Круг един. Сказания

Краски и барсуки

Задача, которую Кет’раил перед собой поставил, оказалась сложнее, чем он предполагал. Его руки были по локоть в угле, от карандаша остался сточенный огрызок, но линии на пергаменте по-прежнему не желали обретать форму барсука. Он наловчился копировать рисунки растений из маминого травника и неплохо рисовал ежей, но барсук был сложнее ежа и недостаточно было просто выйти в сад, чтобы его увидеть — зверь жил в воспоминаниях. А если Кет’раил попросит папу подсказать, подарка не получится.

Поэтому он вооружился новым карандашом, взял новый лист, и вознамерился выловить из памяти детали, которые могли помочь ему с рисунком.

Вот Мал’дэт без труда разрезала веревку на калитке загона, нарушив единственный родительский запрет — правила ей были не писаны. Вот ободряюще похлопала Кет’раила по спине, чтобы он не боялся идти вперед — к озерцу света на траве, где барсук сонно положил на лапы огромную мохнатую морду. Вот Кет’раил остановился, размышляя, стоит ли будить его ради сиюминутного любопытства. И вот сестра фыркнула от нетерпения, взяла его за руку и потащила за собой, не давая его робости испортить приключение, которое они затеяли втайне от отца.

— Смелее, тсу. Сам же хотел, — сказала Мал’дэт, когда они оказались в двух шагах взрослого фирболга от барсука. Она сжала пальцы Кет’раила в своей крепкой хватке, еще чуть-чуть и кости затрещат. — Я не отпущу. Но и повернуть назад не дам, пока не погладишь.

И Кет’раил пошел гладить, приминая охотничьими сапогами траву и щурясь от разлитого по ней солнца. Сам виноват: мог предположить, что сестра воспримет его желание буквально.

Чем ближе он подходил, тем громаднее становился барсук. Однажды они с папой видели в лесу обычного, но он спрятался в нору прежде, чем Кет’раил успел его как следует рассмотреть — помнил только, что в кустах мелькнуло что-то полосатое. Поэтому не знал, сильно ли от него отличается ездовой сородич, лежащий на поляне.

Барсук напоминал медведя с удлиненной мордой. Полосы на его голове навели Кет’раила на мысль о боевом раскрасе следопытов, для которого мама однажды смешивала краску из васильков и крестоцвета. Воины Ут’век’слинга разрисовывали лица, чтобы предупредить неосторожных путников, что готовы в любой момент вступить в бой. Но барсук, похоже, не собирался ни с кем сражаться. Ему больше нравилось нежиться на солнышке.

Оказавшись перед зверем, Кет’раил замер и стал ждать. Отец учил их с Мал’дэт, что животное должно вглядеться в твои намерения, прежде чем тебе будет дозволено их осуществить. Кет’раил закрыл глаза и, призвав на помощь дар, устремил барсуку доброту своих помыслов.

Сначала ничего не происходило, а потом барсук поднял голову, обдав его горячим сонным дыханием, и он ощутил ответный доброжелательный трепет. Остатки его страха растворились в этом течении силы, оказавшись слабее любопытства. Кет’раил раскрыл ладонь и утопил пальцы в густой шерсти на лбу барсука. Зверь поднялся на передние лапы и пихнул его носом в живот, приглашая к игре. И вот вторая рука Кет’раила высвободилась из руки сестры, — Мал’дэт удивленно хмыкнула, — и почесала барсука за ухом.

В следующий миг Кет’раил уже лежал на траве, обнимая барсучью морду и хохоча от прикосновений большого влажного носа к щекам.

— Вот так, тсу! — Мал’дэт рядом тоже смеялась. — Ты молодчина.

— Щекотно! — Продолжая смеяться, Кет’раил раскинул руки в стороны. — Эй, я сдаюсь, ты победил, братец!

Своим озорством они втроем образовали в Круге нечто вроде общей тропы: идя по ней, каждый из детей Священного леса мог уловить рябь ощущений другого. Все едино, говорила са’ну, ты — часть мира, а мир — часть тебя.

— О, Майликки! — Их веселье нарушил возглас Отца. — Что, во имя Круга, тут происходит?

Мал’дэт и Кет’раил обратили лица к нему, но прежде чем кто-нибудь из них успел ответить, Отец продолжил:

— Есть ли толк спрашивать, почему вы сделали единственное, что я вам запретил?

Отец вошел в загон, — Кет’раил заметил, как он дернул ушами, увидев на калитке разрезанную веревку, — и зашагал к детям. Он выглядел озабоченным, но даже не пытался казаться грозным. Вся его строгость доставалась следопытам — когда он говорил с ними, в его голосе звучал шум деревьев в бурю. А отчитывать детей Отец не умел, этим обычно занималась Са’нок. И они это знали. Как и то, что от матери влетит всем троим.

Но сейчас это не пугало Кет’раила. Он хотел, чтобы папа увидел, что ему хватило смелости погладить большого зверя.

— Брат хотел погладить барсука, — заявила Мал’дэт. — Вот мы и пришли гладить барсука. Скажи полосатому вождю, что надо лучше запирать загоны.

Она довольно вздернула нос. Она всегда делала так, когда ее проделка удавалась.

— Хотел. — Кет’раил посмотрел на отца из-под огромной мохнатой морды и улыбнулся. В его улыбке зияла дыра от выпавшего молочного клыка, а волосы были растрепаны. — Извини, что не дождались тебя. Просто он грелся на солнце и мне показалось, что ему скучно. Поэтому мы выбрали его. Смотри, пап, я ему нравлюсь.

Барсук согласно фыркнул, не поднимая морды с груди Кет’раила, и тот провел рукой по лбу зверя.

— Ему нравится играть, — сказала Мал’дэт. — Как думаешь, сколько ему лет?

Отец окинул барсука быстрым взглядом. Так опытный следопыт определяет, кому принадлежат следы, не замедляя шага по тропе.

— Этот зверь чуть старше вас. Наверняка едва привык к наезднику и дисциплине, а вы его раззадорили.

Кет’раил радостно водил руками по траве, как по свежему снегу, даже не думая выбираться из-под барсука.

— Ваша мама будет не довольна этим, — пробормотал Отец, задумчиво наморщив нос. А потом вздохнул, и Кет’раил понял, что он сдался. — Но это будет завтра. Вылезай, сын, так дело не пойдет. Я принесу седло. А ты, дочь, проследи, чтобы он не поранился.

Строгости в его тоне было не больше, чем терпения в Мал’дэт.

Она серьезно кивнула, и Отец направился к хижине, которую племя наездников использовало, как оружейную.

Он катал детей по очереди. Сначала водил барсука под уздцы, объясняя им, как следует вести себя верхом, а затем позволил прокатиться самостоятельно и просто шел рядом. Мал’дэт держалась в седле увереннее, чем Кет’раил, но благодаря дару ему удалось сохранить ощущение общей тропы, поэтому барсук держал ровный темп. Зверь неспешно переставлял лапами, а бахрома на его зеленой попоне покачивалась. Кет’раил даже ни разу не натянул поводья.

— Запомни. — Отец коснулся его спины, чтобы выровнять посадку в седле. — Люди с севера думают, что вправе управлять жизнями других существ. Но у тебя более глубокое ощущение себя в мире. Ты знаешь, что у тебя нет права на чужую жизнь. Этот барсук везет тебя, потому что он сам этого хочет. Тебе дозволено просить, но не подчинять.

— Значит, ястреб охотится со следопытом, а ежи живут в саду, потому что сами хотят, — сказал Кет’раил.

Он держался за рожок, чтобы не съехать с седла. Они уже дважды обогнули загон, но он совсем не устал.

— Так и есть.

— Ежи живут в саду, потому что ты все время таскаешь им еду. — Мал’дэт обличительно ткнула в него ромашкой, которой на ходу играла в «любит-не-любит».

— Как будто не ты недавно съела целую миску земляники, не дождавшись пирога.

— Я. И что? У нас ее три куста. И ты лелеешь ее так, что скоро их будет шесть.

На это Кет’раилу ответить было нечего, но он решил позже обязательно придумать, как переспорить сестру.

Вот они затеяли спор о чем-то другом. Вот замкнули круг, зайдя за ограду, и Отец помог ему слезть с седла. Вот Мал’дэт дощипала ромашку и сообщила, что игра глупая, потому что последним выпало «не любит». Вот Кет’раил на прощание почесал барсука за щеками.

И вот он коснулся карандашом чистого листа.

Барсук сложнее ежа. Полоски на голове. Маленькие смешные уши. Косматая шерсть. Большие загнутые когти, чтобы рыться в земле. Для попоны придется смешать зеленую краску и положить ее в два слоя там, где должна быть тень — он научился этому, когда наблюдал, как закатное солнце ползет по саду. А бахрому следует рисовать маленькими короткими линиями, прямо как иглы ежа.

Кет’раил истратил на рисунок целый карандаш — нужно будет попросить папу заточить новый, — и измазался зеленой краской. Он поднял листок на уровень глаз, чтобы оценить результат. Попона немного расплылась, но это все равно был отличный барсук. Это был тот самый барсук, на котором они катались.

— Папе понравится, — удовлетворенно сказал Кет’раил.

Папе и правда понравилось. Он сказал, что каждый, кто приходит в их дом, должен видеть барсука. Кет’раил сам прикреплял рисунок к стене над кухонным столом, сидя на отцовских плечах.

Круг един

Кет'раил опаздывал на праздник.

Мал'дэт и са'ну* с отцом давно ушли. Он обещал догнать их позже. А потом увлекся, приводя грядки с лекарственными травами в порядок. Это была его маленькая традиция. Днем накануне Солнцеворота Кет’раил одаривал сад заботой, а после торжества в деревне собирал травы, вобравшие в себя магию таинственной ночи. Снадобья из таких обладали особой силой.

Он опомнился, лишь когда кайма солнца встретилась с горизонтом. И понял, что не слышит смеха детей за оградой — должно быть, все уже стянулись к праздничному древу.

До наступления ночи костер не разведут, поэтому пока дотлевал закат, Кет'раил плел себе венок из папоротника. Пальцы переплетали стебли, стараясь их не сломать — нетерпение присоединиться к остальным боролось в нем с любовью к аккуратности. Еще у него имелось кое-что для сестры, и он благодарил Майликки**, что Мал’дэт не заглянула в сад, прежде чем отправиться на праздник.

Кет’раил закреплял веточки между собой бечевкой, и маленькие листья кудрявились у него в руках, щекоча шкуру, точно перья. Эти прикосновения вызывали у него улыбку. Фирболги обладали звериным восприятием, но ему никогда не удавалось объяснить другим, как работает его дар. Для Кет’раила у каждого растения был свой особенный голос, который отдавался в нем определенным ощущением. Если в звонком голоске фиалок он различал детскую радость от праздника, то папоротник был предвкушением торжества — первыми нотами мелодии, увлекающей в пляс. А может, это приближение Солнцеворота смешало его трепет с многоголосьем леса, и Кет’раил уловил эхо собственных чувств.

Ведь таков был Круг***. И этой ночью он сделает оборот, сплетя судьбы всех детей Священного леса в единое полотно.

Последний свет померк за деревьями, по саду поплыли светлячки. Кет’раил вытянул руки с венком и прищурился, чтобы оценить свою работу. В Племени верили: как пройдет ночь Солнцеворота, так и сложится грядущий год. Поэтому он вплел в пушистое кольцо папоротника любимые настурции и фиалки. Вроде бы получилось неплохо.

Кет’раил поднялся с лужайки, пригладил рыжие волосы, растрепанные после работы в саду, и надел венок. Подарок сестре он бережно положил в поясную сумку. Оставив сапоги валяться у крыльца, он босиком пошел в деревню.

Деревья шелестели кронами над тропинкой, ведущей к главной поляне. Трава приветливо щекотала ступни. Ветерок обдувал щеки и касался влажного носа, унося июльский зной. Не замедляя шага, Кет’раил поднял голову и посмотрел на небо. В прорехах листвы мерцали искры звезд — это наблюдали предки-великаны. Добрый знак.

Выйдя на поляну, он увидел большой костер, который отбрасывал свет на праздничное древо, хижины и Зимний дом. Вокруг костра рядами сидело Племя. Каждый круг держался за руки, а все они вместе напоминали раскрывшийся цветок. Или солнце. Некоторые тоже носили венки. На лицах братьев и сестер танцевали веселые отсветы, а их хвосты, казалось, шевелились в такт пляске пламени. Дети леса пели.

Их голоса, привыкшие к звучному гортанному языку, наполняла сила. У Кет’раила перехватило дыхание, по шкуре побежали мурашки. Он впервые не успел к началу обряда и сейчас был сторонним наблюдателем. Неужели и его голос обладал такой мощью? Прежде он об этом не задумывался.

Кет’раил смущенно дернул ушами, поняв, что стоит в круге света, зачарованный пением. Если бы шерсть могла покраснеть, он бы залился краской.

Пытаясь отыскать глазами свою семью, он встретился взглядом с Айнэ. Старейшина сидел в первом ряду, прямо перед огнем. Он опирался на крючковатый посох и покачивался, вторя ритуальному костру. Казалось, Айнэ направлял песню Племени.

Заметив Кет’раила, он растянул губы в довольной улыбке, словно травник был на летнем торжестве почетным гостем. Потом кивнул куда-то в сторону. Кет’раил посмотрел туда, куда указывал старейшина, и увидел рыжие затылки Мал’дэт и отца и гордо вздернутую голову са’ну.

Интересно, кто наградит его более красноречивым взглядом — сестра или мать?

Он протиснулся через соплеменников, чудом не наступив ни на чей хвост, и обнаружил, что ему отвели место между сестрой и отцом. Раньше Кет’раил сидел сбоку от матери — их объединяло ремесло, к тому же он был самым младшим, — а отец и Мал’дэт начинали ряд следопытов. После совершеннолетия ему, как одному из мужчин семьи, полагалось переместиться в середину.

— Ты опоздал! — с укором шепнула Мал’дэт, когда Кет’раил опустился в траву. Она ткнула его локтем в бок. — Где ты был, тсу****?

Мать и отец не прервали пения, но тоже вопросительно взглянули на него.

— В саду. — Кет’раил поднял брови: Мал’дэт прекрасно это знала.

— Грядки, что, хоть раз не могли подождать?

— Будет вам, медвежата, — сказал отец. В его глубоком голосе не было строгости. Он не умел ругаться, но стыдило уже одно то, что ему пришлось вмешаться. — Сейчас неподходящий момент. Давайте насладимся праздником.

Мал’дэт открыла рот, чтобы возразить, но быстро передумала — са’ну наградила всех троих суровым взглядом. Прямо как тем вечером в детстве, когда отец привел их из леса чумазыми, но ужасно счастливыми, потому что они играли с лосятами.

Отец повернулся к са’ну и мгновение они переглядывались, а потом Кет’раил увидел, как лицо матери разгладилось. Она вложила свою ладонь в медвежью ручищу мужа и кивнула Кет’раилу, одобряя венок. Его согрела волна гордости: са’ну была не только его матерью и наставницей — она плела искусные обереги. Ее похвала была особенно ценной.

Кет’раил снова посмотрел на Ма’дэт. Она все еще делала вид, что обижена, но милая сцена между родителями заставила уголки ее губ приподняться.

— Вообще-то, грядки действительно не могли подождать, — ответил он. — Ой, да брось, хорош дуться. Я кручусь рядом с тобой с тех пор, как научился ходить, и знаю, когда ты прикидываешься.

Сестра фыркнула, — сама же научила его ерничать, — шлепнула Кет’раила по руке и предложила ладонь.

— Погоди, тсу. Сперва… — Он открыл сумку и вытащил подарок, аккуратно зажав в горсти, чтобы Мал’дэт не видела. — Я тебе кое-что принес. Утром я осматривал мохнатого брата и он сказал, что ты ушла в дозор вместо него. Так и знал, что ты не успеешь сплести венок, так что решил, это будет кстати.

Он вложил ей в ладонь большой красный цветок, похожий на лилию.

Сестра вытаращила глаза и несколько секунд неотрывно смотрела на подарок, словно Кет’раил принес ей не цветок, а самоцвет из гномьей пещеры. Но едва ли для их народа чужое сокровище могло быть ценнее символа Солнцеворота.

— Откуда? — наконец выдохнув от восхищения, спросила Мал’дэт.

— Сегодня зацвел, представляешь? У моего папоротника это в первый раз. Видимо, я нашел верный способ ухода, — довольно заметил Кет’раил. — Или Священный лес послал нам доброе предзнаменование. Как бы ни было, он твой.

Уши Мал’дэт задергались от восторга. От того, чтобы выразить радость бурно, ее удерживал лишь самый разгар обряда. Иначе Кет’раил бы уже задыхался в объятиях.

— Спасибо, братец. — Сестра закрепила цветок за ухом и заулыбалась. — Ну что, я достойна звания королевы костров?

Кет’раил добродушно хмыкнул и кивнул. Мал’дэт не плела корзин и не собирала цветов, как другие девушки Племени. Она была дочерью дикого леса, носила клинок на поясе и не отступала перед непогодой и опасностями, что таили звериные тропы. Но он хорошо знал, что на праздниках она оставляла ремесло следопыта. Ей хотелось танцевать и смеяться. На Солнцеворот Мал’дэт надела простое платье и вплела в косы шнуры из пестрых ниток. Его подарок, счел Кет’раил, отлично подходит к этому наряду.

— Давай, — шепнул он и переплел свои пальцы с пальцами сестры, а другую руку вложил в ладонь отца.

И мир Кет’раила вмиг расширился. Маленькая общность его семьи стала открытой.

Пение братьев и сестер было, точно ветер, гуляющий среди деревьев — то раскатывалось до мощного порыва, то лилось подобно ласковому дуновению. Кет’раил подхватил песню и почувствовал себя частью Круга. Разнобой голосов Священного леса соединился в поток, и этот поток заструился через него, одновременно наполняя силой и даруя спокойствие. Кет’раил крепче сжал руки родных и расправил плечи.

В саду ему было привычно тянуть за незримые нити связи — так он определял, о каком растении нужно позаботиться. Но на Солнцеворот его дар простирался далеко в лес, касаясь животных и сочных трав. Разнообразие жизни расцвело в его сердце. И это было, как подставлять лицо летнему дождю. Как пить с са’ну клубничный чай только с огня. Как наблюдать за маленькими ежатами. Всполохи чужих судеб вспыхивали в Кет’раиле. Он одновременно ступал по своей дороге — и множеству незнакомых.

Племя было его семьей, а лес — домом. Ибо Круг един.

Когда последние слова песни взлетели к пологу деревьев и единственным звуком, нарушающим ночную тишину, остался треск кострища, Кет’раил понял, что счастлив.

Не успел он отдышаться, как Мал’дэт наклонилась и шепнула ему на ухо:

— Ты ведь не думаешь, что подарок спасет тебя от прыжка через костер? — Она выглядела такой довольной, что Кет’раилу захотелось щелкнуть ее по носу. — Ой, да брось, — передразнила его сестра. — Я помогу тебе не подпалить хвост.

— Ну да, ты же королева костров. — Это должно было прозвучать ехидно, но смех все испортил.

— Когда будешь зарисовывать цветок в своей книжке, запиши, кому он принадлежит.

Мал’дэт поправила цветок в волосах, давая понять, что их перепалка закончилась ничьей. Кет’раил мог бы ее переспорить, но ему было слишком весело. Да и она действительно каждый год перемахивала через костер с кошачьим проворством.

И она сдержала слово.

Кет’раил прыгнул, придерживая венок рукой, чтобы не свалился. Прыгнул босой, под хлопки в ладоши Племени, громогласные возгласы сестры и отца, улыбку матери и смех Айнэ.

Огонек его судьбы ярко горел на гобелене Священного леса.

_________

*Мама — ласковое обращение (великаний язык).

**Богиня лесов, лесных существ и следопытов.

***Здесь и далее: вымышленное верование фирболгов, основанное на язычестве. Круг есть единый поток судеб всех лесных существ.

****Здесь и далее: обращение к кровному брату или сестре (великаний язык).

Любить всецело

Последние три дня Фаэли просыпалась одна. Заботливо укутанная в одеяло, в комнате с окнами, распахнутыми навстречу утренней прохладе — и миской очищенных яблочных долек на прикроватном столике. Кет'раил ни о чем не забывал. Когда его самого не было рядом, мелочи вокруг дышали его заботой.

Последние три дня Кет'раил начинал с похода в садик Икохмета. Фаэли уже знала, что проснувшись и выглянув в окно, увидит его под большим деревом. Кет'раил не возражал против возвращения в Иллюмис, но его частые молчаливые походы в оранжерею и утра в палисаднике выдавали его желание как можно скорее отправиться домой. Пока она спала, он выносил на солнце свои цветочные горшки и рисовал иллюстрации в травник. А рядом, не заботясь о том, что запачкает мантию травой, сидел Харон Одуарт. Недавно волшебника отпустили из лазарета, его раны почти зажили. Харон пил чай и говорил с таким воодушевлением, что иной раз Фаэли казалось, будто перед ней Кассиан. Отец и сын были похожи, как камушки с одного берега. Если это заметила даже она, то каково Кет'раилу?

Понаблюдав за ними — подергивающийся хвост был единственным, что нарушало сосредоточенный вид Кет’раила, — Фаэли отошла от окна. Она не станет спускаться в сад, потому что он ни разу не потревожил ее во время молитвы.

Фаэли съела нарезанное яблоко, задумчиво сидя на кровати. Ей вспомнилось, как в детстве она утаскивала с маминого противня свежую булочку и, радостно хохоча, убегала в свою комнату. С той поры прошла целая жизнь и Фаэли пришлось покинуть не один дом.

Теперь у нее был новый дом.

Она интуитивно покрутила кольцо на пальце, затем встала и принялась застилать кровать.

В какой-то момент совместной жизни с Кет’раилом, Фаэли заметила, что стала аккуратнее. Она кое-как обуздала хаос в своей части комнаты. Порядком бы ее жених это все равно не назвал, но кучки вещей превратились в стопки, одеяло больше не валялось комком, свитки и книги перекочевали с пола на стол. Само присутствие Кет’раила рядом делало важными и значительными вещи, на которые раньше Фаэли бы даже не обратила внимания. Одинокие дни в анганийских трактирах сейчас казались чем-то далеким.

Она заправила кровать и начала переодеваться. Натягивая рубашку, Фаэли в очередной раз испытала отвращение, увидев уродливый шрам поперек своего живота. Проглотив досаду, она прижала ткань к рубцу с такой силой, словно это была кровоточащая рана.

И в этот момент за дверью послышались шаги.

— Ха-ха, хотел бы я послушать эту историю! — Харон был в прекрасном настроении. — Клянусь звездным небом Кирья, Мал’дэт не узнает, что ты мне рассказал.

В ответ раздался знакомый басистый смех, а потом Кет’раил вошел в комнату.

— Ты уже проснулась, а солнце еще даже не в зените, — смешливо заметил он, но при взгляде на Фаэли с его лица исчезло веселье. Тут она поняла, что продолжает прижимать рубашку к животу. — Птичка? Что случилось, где болит?

Кет’раил положил пергамент и мелки на стол и подошел к Фаэли.

— Все там же. — Поколебавшись, она отпустила рубашку и вложила руки в его большие ладони. — Звучит эгоистично, но я не могу принять этот шрам.

— Эгоистично — из-за меня?

Фаэли кивнула. У нее не получалось прикасаться к рубцу без отвращения. Она не чувствовала его изъяном, только когда его касался Кет’раил, — обнимая ее ночью или занимаясь любовью, — и это казалось Фаэли жутко несправедливым по отношению к любимому. Один ее шрам против его сотни, которую он умудрялся носить с достоинством.

— Не сравнивай, — сказал Кет’раил. — Боль несоизмерима. То, что они сделали со мной не значит, что ты должна забыть про свое увечье. Эти… — Он отвел взгляд. Мгновение в его глазах полыхала злость. Потом он выдохнул, вернув самообладание, и снова посмотрел на Фаэли. — Они тебя убили. Я бы многое отдал, чтобы ты никогда с ними не встречалась, не говоря уж о ранениях.

— Но я проиграла. — Разомкнув их руки, она обняла Кет’раила. — Мне не хочется лишний раз напоминать об этом ни себе, ни тебе, но это правда.

— Проиграть или выиграть можно, если твой соперник Арес, — сказал он, вызвав у Фаэли грустный смешок. — И, помнится, ты с этим отлично справилась. А у дроу нет никаких правил. Им просто нравится причинять боль.

Ее удивляло, как Кет’раил сохраняет спокойствие, говоря о существах, которых ненавидит. Как тебе удается? — хотелось спросить Фаэли. Почему твой гнев разгорается до слепящего пламени, лишь когда нам угрожает смертельная опасность — и затухает, едва ей стоит миновать.

Но вместо этого Фаэли спряталась в объятиях Кет’раила и прислушалась к мерному стуку его сердца. Это все, что ей было нужно, чтобы прогнать назойливую горечь.

Некоторое время они молчали. Потом она тихо спросила:

— Что ты нарисовал?

— Белый саженец. Думаю, это будет хорошая первая страница в травник.

— Тебе нравятся мелки? — Фаэли подняла голову и не удержалась от улыбки, увидев задумчивое лицо Кет’раила. Он забавно морщил покрытый бархатной шерсткой нос. — Я надеялась, что они не размажутся, но, честно говоря, не была уверена. Сама впервые увидела такие, когда Дудумлинг отдал их тебе.

— Они не мажутся. Странно рисовать ими после красок и угля, — сказал он. — Мне не пришло бы в голову использовать воск таким образом, но это увлекательно. Мне правда нравится. Спасибо тебе, птичка.

— Я рада. — Кет’раил был из тех, кому хотелось делать подарки. — Люблю смотреть, как ты рисуешь.

— А ты, смотрю, съела все яблоки, — с улыбкой заметил он.

— Теперь я хочу булочку. Или две. Может, сходим? Но без Насри, иначе мне снова придется лечить ему разбитую челюсть.

— Я ждал этих слов. — Он хмыкнул, а потом спохватился: — Не про Насри. Не приведи Майликки, он опять решит соревноваться с Урглатом.

И они оба рассмеялись.

Сердце ястреба

Огни Лимерима скрылись за густой стеной деревьев, и тропа стала едва различима. Но Кет’раилу не нужно было ее видеть. Сам лес вел его все глубже в свое лоно.

Могучие дубы здесь служили живым барьером, который защищал эльфийскую святыню от чужаков. Ступив на тропу, Кет’раил услышал гулкие голоса деревьев, а влажная трава под ногами нашептывала спокойную песнь, наполненную перезвоном капель недавнего дождя. В омытой ливнем глянцевой листве отражалось голубое свечение слезинок. Светлячки плыли по прохладному воздуху следом за Кет’раилом. Крошечные всполохи дара вторили его грусти, в душе у него тревожно шелестел ветер. Его стопы погрузились в густой мокрый мох, и он в очередной раз ощутил, сколь крепка его связь со всем живым.

Он ушел босой, в просторных рубахе и брюках — и расплел тугую воинскую косу. Латы остались лежать на полу домика, где они с Фаэли их бросили. Металлический лязг долга принадлежал завтрашнему дню.

Этим же вечером Кет’раил решил быть свободным.

Чем дальше в чащу уводила неторная тропа, тем плотнее над ним смыкался полог покоя. Всего раз он видел на дереве дремлющего следопыта. Тот быстро взглянул на Кет’раила, приоткрыв один глаз, и снова погрузился в дремоту. Так дозорный дал понять, что ему можно находиться на озере. Клен и Рябина оказались правы: молва о Кетраэле долетела до Лимерима задолго до того, как Вестники вступили в город. Что ж, напрасно Кьюит считал свое дозволение меньшим, чем мог помочь защитнику леса — для Кет’раила возможность побывать в сердце эльфийских земель была бесценной.

Обволакивающая тишина Лунного озера коснулась его прежде, чем он вышел к берегу. Она не имела ничего общего ни с ленивым летним днем в Сильватэрниле, ни с пустотой Подземья. Подобно незримому туману, она расстилалась от кромки воды по всей поляне, и предлагала вобрать в себя накопившиеся горести. Его дар улавливал мириады крошечных проявлений жизни. Подобное умиротворение Кет’раил испытывал лишь раз, в день совершеннолетия, когда побывал в потоке Круга.

Сердце его мерно забилось. Он вдохнул полной грудью и удивился, что его легкие способны вместить столько воздуха — казалось, минувшие дни заставили его забыть об этом.

Только продышавшись, Кет’раил взглянул на Лунное озеро. Вид, что предстал его глазам, на мгновение заставил его замереть. По загривку поползли мурашки. Священный лес был красив, но ничего подобного он прежде не видел.

Руки природы сотворили озеро в форме полумесяца и звезды, разделенных дорожкой изумрудной травы. Озеро окаймляли плакучие ивы. Их изящные ветви тянулись к воде, но не тревожили священное зеркало хрустальных слез, что заключало внутри лунный свет. При взгляде на водную гладь, Кет’раил вспомнил легенду о Сеанин — святыня была пристанищем скорби богини лучников, к числу которых он принадлежал. Ему даже показалось, что шрам на щеке потянуло. Наверное, так восприятие сообщало Кет’раилу, что места лучше для откровения ему было не найти.

Он сплел пальцы за спиной и начал прохаживаться вдоль берега, стараясь не смотреть на свое отражение в воде. Там жил тот, с кем Кет’раил пришел сюда поговорить, но не мог подобрать слов. Где пролегала граница между слабостью и честностью?

Кет’раил дернул ушами, поборов желание опуститься в пучину мрачных мыслей. К его изумлению, это оказалось проще, чем он думал. Правильное и неправильное утратило смысл, Лунное озеро признавало только правду. Он был один и мир был к нему открыт. Требовалось лишь шагнуть навстречу. Но на этот раз не слушать, а позволить себе быть услышанным.

Ноги сами подвели его к краю берега, и, встав у кромки воды, он обрел мужество взглянуть на свое отражение.

Зеркало Сеанин показало правду. Не было больше пухлощекого мальчишки, которого сестра учила язвить и дергала за уши. Исчез и юный травник, стоявший перед Айнэ на коленях, пока старейшина выводил на заострившемся лице узоры ритуальной краской — свидетельство, что веснушчатый брат стал мужчиной. А раб с изувеченным телом, но не сломленным духом сумел выбраться из безмолвных пещер. И теперь на Кет’раила смотрел отец. Луна подсвечивала отражение, и ему казалось, будто озеро явило забытое воспоминание — или очередное видение.

— Не уверен, не совершаю ли глупость и имею ли на нее право, — тихо произнес Кет’раил на родном йотуне. Не отводя взгляда от воды, он опустился на колени. — Когда ты вернулся в Круг, Са’ну наказала не искать тебя намеренно. Но еще она сказала, что нити памяти предков дрожат в час нужды.

Его голос надломился, чтобы вновь обрести глубину, точно затрещал костер, которому скормили новую порцию хвороста. Следующие слова были снопом искр.

— Я хочу воззвать к ним. Я обращаюсь к Ут’век’слингу, как посвященный, ибо земля видит меня, а я вижу землю. — В ответ на поднявшийся шум деревьев Кет’раил продолжил: — Ты всегда знал что делать, поэтому знали и мы. Рядом с тобой мои страхи оказывались лишь тенями. Я не помню ни дня, чтобы ты роптал на долг. И ни дня, чтобы был несчастен. Но она видела твои сомнения, верно? Теперь я понимаю. — Он помолчал, позволяя порыву ветра поглотить сказанное. — Я знаю кто ты и почему ты выбрал сгореть. Я больше не намерен гнаться за своим предназначением. Приняв твой лук, я прочертил свою колею. А’мианахад. Клянусь.

Он понял, что плачет, лишь когда по отражению пошла рябь. Слезы рассеяли образ отца, наконец дав Кет’раилу рассмотрел себя.

Каждый, кем он больше не являлся, оставил на узком, обрамленном рыжими волосами лице, свой отпечаток. Мальчишка и юнец в садовом фартуке, которые были влюблены в мир, не позволили взгляду окраситься жестокостью. Глаза напоминали угасающие угли. Они источали ровное тепло, готовое вспыхнуть пламенем в любой момент. Рабу сломали нос — раб сумел его вправить, но орлиный изгиб исказила едва заметная горбинка — и распороли бровь и щеку кривым клинком. Глубокий шрам-полумесяц словно служил доказательством, что Кет’раил имеет право на магию лунной лучницы. Он смотрел в лицо воина. Изменения больше не пугали.

Слезы высохли. Кет’раил расправил плечи, поднял голову и широко распахнул глаза. Его дар обнажился подобно клинку, выхваченному из ножен, и устремился в самое сердце Круга.

— Я знаю кто я.

И лес вокруг замолчал.

Мгновение абсолютной тишины нарушил мощный порыв ветра, который ударил Кет’раила в спину и взметнул ему волосы. Поверхность воды дрогнула, покачнулись ветви ив. Позади раздались взмахи крыльев.

Кет’раил поднялся и, обернувшись на лес, оказался лицом к лицу с самим собой. Он был гордым, его желтые глаза хищно блестели. Его оперение переливалось огнем, а отдельные перья казались сотканными из жидкого золота. Волны решимости, исходившие от него, омывали Кет’раила. Их сердца бились в унисон. Он почувствовал, как вытянул шею и повел головой в бок, разрезав воздух, словно у него был клюв. Кет’раил овладел своим разумом и взял себя в руки. Но сидящий на ветви дуба ястреб продолжал внимательно за ним наблюдать.

Это славная ночь, партнер, безмолвно произнес Кет’раил. Слова сами пришли из глубин его сознания.

Воистину.

Ястреб вспорхнул с ветки, и Кет’раил интуитивно поднял руку, чтобы он опустился ему на предплечье. Птица сомкнула когти на его шкуре — твердо, но с терпимой остротой — и снова обратила взор на него. В ее глазах вспыхнуло человеческое понимание, а все ее движения были эхом дара, Кет’раил ощущал их, как свои собственные. Ему вспомнилось видение, посетившее его на совершеннолетие. Тогда лес ликовал в многообразии жизни, был отчетливым и громким, но фигура между деревьями пряталась за пеленой, будто скрывая, что ей чего-то недостает. Теперь она наконец обрела целостность.

Мы есть одно, сказал ястреб, уловив ход его мыслей, всегда были. Но пришло время тебе взглянуть на свою истинную сущность.

— Я тебя вижу.

Кет’раил склонил голову в почтительном жесте и ласково погладил птицу по оперению. В ответ лес донес до него знакомый голос. В его мягкости дремала вековая сила, как под покровом сказки таится истина. Этот голос рассказывал истории в Зимнем доме.

Я тоже тебя вижу, мой мальчик.

Лишь услышав Айнэ, Кет’раил осознал, как сильно в нем нуждался. Он улыбнулся — его зов достиг Ут’век’слинга.

— Как мне тебя называть? — спросил он.

Ястреб с огненным крылом, — пронеслось у Кет’раила в голове. Это была одновременно и его мысль, и слова птицы. Ему даже послышался смешок. — Тебе стоит привыкнуть, партнер. Однако есть вещи, которых ты не знаешь, но способен узнать я. А есть те, что тебе известны — их лишь нужно найти.

У тебя есть то, с чего я могу начать, догадался Кет’раил. Покажи мне.

Ястреб расправил крылья. Жидкое золото мерцало на внутренней стороне его оперения.

Придай нам форму. Те, кто нуждается в именах, зовут нас охотником за ветром. Так ради чего ты из раза в раз возвращаешь ему скорость выстрела?

Кет’раил молчал, привыкая к их единству. Дар был привычен ему, как дыхание или биение сердца, — но связь с ястребом была другой. Она обостряла его восприятие. И чем крепче становился их союз, тем полнее окружающий мир раскрывался через звериное чутье.

Мы — наконечник стрелы, решил он. Мы пережили достаточно боли, чтобы выучить, что каждая стрела должна служить чистым помыслом.

Да будет так.

Золото на крыльях ястреба тотчас застыло и на каждом пере возник символ на неизвестном Кет’раилу языке.

Разгадай эту загадку или найди того, кто ее тебе прочтет. У тебя уже есть все необходимое, чтобы быть тем, кем тебя избрал Ут’век’слинг. И помни, что я рядом.

Ястреб оттолкнулся от его руки и взмыл в небо. Вместе с этим последние крупицы отчаяния Кет’раила истлели, и он почувствовал себя свободным, как в полете. А затем связь притихла и вплелась в общий поток дара, к которому он мог обратиться в любой момент.

Кет’раил опустил взгляд. На ладони у него лежало золотистое перо, начертанная светом руна поблескивала. Когда-то Кассиан отдал ему свое писчее перо, как талисман. А однажды ночью призвал обратно, заставив рассыпаться на блестящую пыльцу. Волшебник им очень дорожил.

Потерянное и отнятое возвращалось в другом обличье. Кет’раил отвел волосы с лица и перехватил верхние пряди пером.

— Круг един и неразрывен, — сказал он.

Та его часть, что была фирболгом, встретила рассвет на Лунном озере. А та, что была ястребом, парила над лесом, приветствуя светлеющее небо.

Ветер под крылом

Много лет назад Кет’раилу явилось первое видение — загадка ястреба, окутанная струящейся дымкой. Тогда он не смог изгнать из сознания туман юношеского заблуждения. Едва лес прошептал о его предназначении, Кет’раила вынесло обратно на берег реальности. Было рано заглядывать в свое нутро.

Теперь же Кет’раил смотрел в собственное лицо глазами ястреба и чувствовал себя целостным.

Звериное восприятие сотворило из его дара наконечник стрелы, и мир обрел поразительную четкость. Он впервые заметил, что шерсть вокруг шрама на его щеке немного топорщится, а на висках проглядывают золотистые волоски, которые скоро неизбежно поседеют. Глаза под полуопущенными веками из карих превратились в по-птичьи желтые, в больших черных зрачках отражался ястреб. Чтобы различить узорную кайму листвы, рельефы на стволах деревьев и маленьких жучков в траве даже не нужно было приглядываться. Великолепие Лимерима ослепляло. Казалось, у ощущений, навеянных даром, появилась зримая оболочка, чью форму и цвет лишь предстояло постичь.

У Кет’раила закружилась голова. Он попробовал поморгать и встряхнуть ушами, чтобы прийти в себя, но понял, что тело не слушается.

Что ты делаешь, партнер? Ястреб сидел у него на колене, вцепившись когтями в ткань штанины. Мы — одно. Не думай. Чувствуй.

Мне нужно немного времени привыкнуть, ответил Кет’раил, призывая на помощь дар.

Сначала ложное напряжение не давало ему отпустить свое тело. А потом он открылся и всецело отдался их связи, позволив ястребу вмешаться в свое сознание. Это и правда напоминало дар в мгновения сильного единения с лесом, но острее. К песне будто добавился небесный танец, который фирболг и птица готовились разделить.

Головокружение прекратилось. Ястреб повернул голову, и Кет’раил увидел друзей, сидящих вокруг него. Фаэли встревоженно сжимала его ладонь, но он этого не чувствовал. Глаза Харона знакомо блестели — жадный до знаний волшебник пытался разобраться, что за магии он стал свидетелем. Насри был сбит с толку, а на губах Нарры играла осторожная улыбка, словно она опасалась показаться излишне любопытной. Мал’дэт скрестила руки на груди и довольно ухмылялась в ожидании, как он поступит.

— Кет’раил, ты меня слышишь? — Фаэли наклонилась и заглянула ему в лицо. — У него глаза, как у птицы. Так должно быть?

— Брат лет с семи заставляет меня гадать, проделки дара это или он просто задумался, не перелил ли воды в свои драгоценные фиалки, — усмехнулась Мал’дэт. — Все с ним нормально.

— Я вас слышу. — Собственный голос показался Кет’раилу очень громким. — Я в порядке.

— Ну вот, я же говорила. — Мал’дэт нетерпеливо всплеснула руками. — Хорош топтаться, тсу. Лети. Лети, братец!

Она права, согласился ястреб. Давай поохотимся. Приготовься, я покажу тебе новую сторону мира.

И они взлетели, поднимаясь все выше.

Кет’раил не смог бы передать словами, что произошло дальше. Берег реки остался далеко внизу и перед ними распростерлось небо, чистая необъятность которого восхитила его не меньше, чем поражало величие леса. Поток воздуха подхватил ястреба, и Кет’раил перестал разделять их сознания. Грань, где заканчивался один и начинался другой, размылась, как следы под дождем. Крылья птицы стали его крыльями. Сердце Кет’раила билось в Лимериме, среди буйной зелени, но парило вместе с ястребом. Его переполняли радость союза и их общее удовольствие от полета. Казалось, их связь была соткана из шелеста деревьев и ветра, толкающего по синеве пену облаков. Узы дара искрились, как солнце на воде. И были дети леса огонь и ветер, и были свободны. Весь мир приветствовал их.

Кет’раилу хотелось закричать от восторга.

Больше для счастья ничего не нужно, заметил ястреб на его намерение. Только славный полет и добрая охота.

Простая мудрость его мысли была близка Кет’раилу и проложила тропу к взаимному уважению.

Это потрясающе, если он и произнес это вслух, то не услышал ответа друзей. Но где-то внизу его тело вдохнуло полной грудью. Потрясающе.

Но это еще не все, партнер. Я проголодался.

Найдем добычу, не задумываясь, предложил Кет’раил. Согласие ястреба эхом отдалось в его разуме.

Они опустились в лес и с легкостью разглядели во влажной траве ужа. Кет’раил начал привыкать к острому зрению, желание охотиться сопровождал прилив хищной решимости, чуждой ему прежде, но приятной. Теперь он лучше понимал Мал’дэт. Ему нравилось простое удовольствие животного, но он сосредоточился, когда ястреб спикировал к деревьям. Звериное чутье и талант лучника сотворили из них стрелу, — ветер же был тетивой.

Мгновение они неслись по лабиринту ветвей, а потом вонзили когти в гладкое тело змеи, прижав добычу к земле. Оглушив ужа ударом клюва, ястреб подбросил его и заглотил целиком.

Хороший охотник убивает быстро, Кет’раил вспомнил наказ отца, одна стрела.

Воистину так. Славная охота.

Они разделили удовлетворение, пришедшее к ястребу с сытостью. Партнерство с птицей заново открыло Кет’раилу, что музыка леса всегда о простоте и свободе, из каких бы ни сплеталась нитей.

Когда ястреб вспорхнул на ветку, Кет’раил оглядел плотную сеть ветвей, через которую они так ловко пролетели. Природа мудра, подумал он, все в ней имеет свое место — и в очередной раз поблагодарил Круг за свой дар.

Мы между зримым, произнес Кет’раил, и незримым, что живет в ткани леса.

Мы — мост. Ты только понял?

Слова ястреба напомнили Кет’раилу привычку сестры шутить серьезным тоном, однако в них не было иронии. Их омывала сила честного признания, произнесенного вслух — то же он испытал на Лунном озере. Его видения оказались правдой.

Могу я попросить, партнер?

Конечно.

Я бы хотел еще покружить над лесом, сказал Кет’раил. Полет не освобождал от тревог, но помогал принять их неизбежность. Душу окутало радостное согласие — такое пронзительное, будто он сам был ястребом.

Кет’раил расправил переливающиеся огнем крылья и, оправдав свое имя, нырнул в небесное окно среди листвы.

Между лесом и дождем

В хижину прокралась прохлада, навеянная ливнем, который не прекращался уже несколько дней. Но Кет’раил не давал Фаэли замерзнуть ни в долгой, вьющейся меж лесами и полями Форестара дороге, когда он закутывал их обоих в свой шерстяной плащ, ни в уединенном Лимериме, ставшем им короткой передышкой от опасности. Тепло и мерный стук сердца Кет’раила были для Фаэли символами надежды.

Сам Кет’раил был олицетворением надежды — ее, Вестников, Священного леса. Сигнальным огнем в дозорной башне, окутанной мраком отчаяния. И она не допускала мысли, что ему предначертано погаснуть. Нет.

Фаэли расположилась у него на груди, ее ласковые руки накрывали шрамы, спрятавшиеся под его короткой шерстью. Некоторые раны она исцелила сама, другие затянулись и превратились в рубцы задолго до их встречи. Кет’раил доверил ей свою изувеченную спину — выжженное поле, — и это дарило облегчение им обоим. Но прикосновения к шрамам, которые он получил, защищая ее, отзывались у Фаэли за ребрами липкими, как комья паутины, вспышками стыда. Его непоколебимость перед лицом опасности восхищала столько же, сколько пугала.

Что, если везение однажды закончится?

Фаэли подняла голову и всмотрелась в любимое лицо. Поугасшие угольки глаз Кет’раила мерцали в полутьме хижины. Расслабленный, он смотрел в окно — округлый проем, образованный изгибами ветвей, служившими тут стенами, — и словно видел нечто за вуалью ночи, что приносило ему умиротворение.

В Лимериме были любопытные дома. Рожденные благодатной землей, они возвышались между небом, исторгающим воду, и лесом, который ее впитывал. Сами того не осознавая, Кет’раил и Фаэли выбрали удивительное место для любви.

И Фаэли стало хорошо в тот момент, когда она ослабила тугой шнурок и стащила наруч с большой, покрытой шрамами руки мужа. Когда его доспехи с освобождающим лязгом упали на пол. Когда она обхватила лицо Кет’раила ладонями и попросила разрешить себе свободу, всеобъемлющую и слепую. Чувство, что он так ценил. Ведь чувства не обязаны быть мудрыми — они просто есть. Фаэли доверилась его свободе и, не произнеся ни слова, Кет’раил овладел ею. Нежность весеннего ветра жила в его силе. Но настойчивость, подобная уверенному пламени костра, придавала остроты их ощущениям. Страсть и покой, лес и дождь — все переплетено. Познавать единство мира — вот что значило быть женой вождя.

Обычай Круга гласил, что нельзя звать нареченного мужем до свершения обряда. Но, да смилостивятся боги, Кет’раил был ей мужем во всем, что имело для Фаэли значение.

Или она хотела, чтобы был — успел, пока не случилось что-то непоправимое.

Привстав на локте, Фаэли дотронулась до рубца у Кет’раила на щеке. Пригладила шерстку, скрывающую рваные края шрама, прошлась пальцами по «веснушкам». Раньше Кет’раил бы тревожно дернулся, отгораживаясь от болезненного воспоминания, молнией пронзившего память. Сейчас он лишь отвлекся от окна — и любовь зажглась в его глазах, когда он взглянул на Фаэли. Ей даже показалось, что темно-красная радужка посветлела.

— Не пытайся запомнить меня. — Кет’раил мягко перехватил ее запястье и поцеловал, но его тон был серьезным. — Никто не заберет меня у тебя. Конечно, они попытаются. Все пытаются.

— Но ты жутко упрямый.

— Да.

Он мог бы поерничать, но знал, что этим вечером Фаэли нуждается в ласке и простых, надежных словах. К тому же, глупо отрицать очевидное. Посоперничать с Кет’раилом в упрямстве было под силу только Мал’дэт.

— И я не позволю кому-то решать за меня, — продолжил он. — Птичка, Круг изменчив. Мы направляем его по верной колее. Каждый наш, пусть даже незначительный, добрый поступок.

Кет’раил снова приобрел тот задумчивый вид, с каким глядел сквозь дождливую темноту, и Фаэли подумала, что дар позволяет ему больше, чем говорить с лесом. Он и правда видел — но что именно оставалось для нее загадкой.

— Ты действительно в это веришь? Подожди, не кивай, — попросила Фаэли, нарушив тишину. — Любимый, я хочу запомнить, что ты скажешь. Пожалуйста.

Тогда Кет’раил моргнул. Настал его черед приподняться, и она доверчиво улеглась на спину, не отводя глаз от мужа, и пальцами коснулась его шеи.

— Нет, не верю. Некоторое зло невозможно пережить. Его можно только принять и идти дальше. — Он произнес тяжелую правду чистым, не дрогнувшим от досады или вины за болезненное признание, голосом. — Но я множество раз наблюдал, как люди выбирают добро вопреки страданиям, которые им причинили. Это обещание самому себе и порой его непросто сдержать, но оно меняет к лучшему и нас, и мир. Я знаю это так же ясно, как свои рецепты.

Какой же силой обладали слова, произнесенные вслух. Если жизнь была тканью в руках богов, Кет’раил сейчас завязал на ней узелок.

— Всегда выбирай добро, радость моя.

Фаэли запомнила. Но гораздо четче в ее памяти запечатлелась спокойная улыбка на губах ее мечты — лежащей рядом кожа к шкуре, живой и теплой.

Домой

Граница видна так четко, будто кто-то прочертил ее мелком. Позади лежит гостеприимный Форестар, расстеливший на лике мира сочные луга, точно зеленую шерстяную попону. Позади крошечный Нигез, в окрестностях которого больше не рыщет оборотень. Теперь там счастливый человек заботится о новорожденном сыне. Позади уютная Фрауола, пропахшая свежей выпечкой, и голубые огни величественного Лимерима, цитадели утраченной любви. А еще руины Дэш-Кхая, но скоро природа возьмет свое и зелень затянет раны, оставленные темной магией.

Впереди — Священный лес. Люди зовут его Неприкасаемым, потому что неучтивые путники не раз испытывали на себе его гнев. Эльфы величают Сильватэрнилом, фирболги — Ут’век’слингом.

Для Кет’раила это просто дом, который он никогда не хотел покидать. И ни один язык не сможет описать его.

Кроме языка дара.

Когда до кострища осеннего леса остался всего шаг, Кет’раил заплакал. Золотой огонь листьев размылся, но не исчез, шепча: дом больше не сон и не видение. Он ждет. Стоит, все такой же нерушимый, за завесой слез. Протяни руку и ладонь ляжет на исполинский ствол, иссеченный узорами времени, как спина Кет’раила — рытвинами шрамов. Подними голову и в волосах запутается ветер, который хранил обещание вернуться. Принесет с собой родные ароматы земли и листьев.

Осознание обожгло крапивой — да так, что у Кет’раила вырвался громкий всхлип. Слезы ручьями катились по щекам, но хотелось смеяться. Ему показалось, что кто-то сломал замок на калитке сада его сердца, выпустив буйство чувств наружу. Впервые острием дара пронзил не он, а его.

Кет’раил даже не слышал, что говорила Мал’дэт, хотя она встала перед ним, заслонив лес, обхватила за щеки ладонями и смотрела прямо в глаза. Ее слова эхом отдавались в сознании, но сейчас связь с сестрой терялась в песне мира. А вытягивая из песни отдельные нити, Кет’раил рисковал упустить безмерность Ут’век’слинга.

На него одновременно обрушилось так много, что любой опасливый жест, несмелый шаг бы все испортил. Он не заметил, как скинул сапоги и поклажу на землю. Выпутался из рук Мал’дэт.

И побежал.

По-ястребиному лавируя меж торчащих веток и перешагивая корни. Скользя мимо кочек, о которые спотыкался, когда играл в лесу ребенком и засматривался на переливчатых бабочек. Зная, куда наступить босой ногой и не пораниться. Священный лес был Кет’раилу старым другом. Такой подсказывает, где перепрыгнуть яму или свернуть, чтобы не свалиться в овраг. Увлекает на тайную тропу, ведущую в обход логова хищников. Показывает чудесные рощи, спрятанные от посторонних глаз.

Может, если слушать шепот дара, путь выдастся дольше.

Но важно ли это, если он ведет домой?

Птенец

Этот птенец не похож на твоего. Слишком желтый. И с лесом не в ладу. Тяжелая поступь, любой зверь его услышит.

Тут ты ошибаешься, смешливо отозвался Кет’раил, рассматривая зимний лес с высоты птичьего полета. Он не просто тихий. Он умеет исчезать. Иначе бы мы не искали его второй час, а?

По сознанию Кет’раила, как по воде, прокатилась ощутимая рябь недовольства — словно это чувство принадлежало ему.

Когда Кет’раил вернулся на родную землю, дар, как ветер, свободно заструился меж деревьев, раскатился по рощам и долинам, и оборачиваться ястребом стало совсем легко. Стоило проскользить пальцами по застывшему пламени перьев, ухватиться за полузвук-полуощущение гордого звериного нутра — и вот ты уже в птичьем теле. Оно перестало казаться Кет’раилу тесным, а охотничий разум — чуждым.

Так и лук когда-то лег в руку, как влитой. Но тоже не сразу.

Кет’раил медным всполохом метнулся под заснеженные кроны. Направление он выбрал наугад, лесной нутряной магией, плюнув на следопытские заветы. И тогда птичьи глаза тотчас выхватили у земли родную длинноухую фигурку.

Нашелся наконец.

Даром что по пояс в сугробе, На‌сри пытался красться. Только добычей его была не дичь, а фантазия о лихом охотнике, который умеет превращаться в медведя и никогда не теряет след. Тут явно приложил руку Айнэ: деревенские дети создавали вокруг себя приключение с подачи старика еще когда Кет’раил был ребенком. Чего таить, он и сам тогда не стал исключением. Пройди хоть сотня лет, что-то да останется неизменным.

Будь в своем теле, Кет’раил бы усмехнулся. Будь в своем теле, искал бы сына еще клятый час.

Ястреб опустился на ветку, сомкнул на ней когти, сложил крылья. Снег соскользнул вниз, закружился искрящейся пылью и осел на капюшон На‌сри.

Тот дернул ушами от морозной щекотки, выпрямился и задрал голову.

— Ага! — На‌сри растянулся в довольной улыбке, будто это он выследил ястреба, а не ястреб его. — Долго ты, — добавил победно, уперев руки в бока.

Считает, одержал верх?

В этом есть толика истины. Я не стану его разубеждать, сказал Кет’раил. Мне важно, чтобы он радовался.

Почему ты так о нем печешься?

Вы порой выкармливаете чужих птенцов, так ведь, партнер? У меня получилось похоже. Но я уже давно не считаю этого птенца чужим. И я дал себе слово заботиться о нем.

Как и о других.

Как и о других, согласился Кет’раил. Останься с ним, я иду.

Он разорвал связь с ястребом и вновь оказался на заснеженной поляне, где потерял На‌сри. Расправил плечи, чувствуя, как возвращается ощущение собственного тела. Первой рассеивалась птичья пластика, последним — острое зрение. Кет’раил успел заметить, как шероховатые кристаллы снежинок ловят солнечные лучи. А потом снова стал собой.

Кет’раил прошел там, где пролетал ястребом. Пришлось попетлять следопытскими тропами — в своем теле не проскочишь сквозь сплетение ветвей так же лихо, как в птичьем. Следов Насри по пути он не встретил. Если они где-то и были, их замело, пока Кет’раил облетал другую сторону леса.

В конце концов он вышел на поляну, которую видел с высоты облюбованной ястребом ветви.

Заметив Насри, Кет’раил с облегчением выдохнул облачко пара. Внутри отпустило. Вот он, целый, не нарвавшийся на дикого зверя и не стучащий зубами от холода. Только заметно расстроенный.

— Я никого не нашел. — Насри всплеснул руками, и в стороны разлетелась снежная крошка. — Еще и потерялся. Прости.

Извиняться следовало не Насри. Надо было умудриться будучи следопытом потерять сына в родном лесу, а потом еще и заплутать самому. Да, наверное, стоило отдохнуть, пока рассеянность Кет’раила не обошлась дорого всем Вестникам. Он себе такого не простит.

Кет’раил протоптал дорожку через сугробы: ему снега было по щиколотку, а для Насри вышел целый тоннель. Не успел Кет’раил присесть, как Насри ухватился за его перевязь для ножен, потом за руку и ремень колчана на груди, и по обыкновению вскарабкался на плечи. Привычнее было только тереться носами с Фаэли.

— Зато ты скрылся лучше любого жука. Сколько мы тебя искали? — Кет’раил поудобнее перехватил ноги сына, отвечая на молчаливую просьбу вернуться домой.

— Часа два? — Насри обнял его за шею.

— Не замерз?

— Не-а, — протянул он. — Харон же сшил мне меховые штаны. В них можно туда… откуда там Нарра?

Штаны штанами, но Кет’раил был почти уверен, что Насри опять ловил ртом снежинки.

— Хорошо. Но маме об этом ни слова.

— Я молчок. Но обидно все-таки. — Насри досадливо вздохнул. — Сегодня без победасри.

Можно было не спрашивать, сам ли он это придумал. Конечно, сам. Кет’раил смешливо хмыкнул. Зашагал обратно к деревне, и ястреб вспорхнул с ветки следом.

— Никто не попадает в цель первой же стрелой.

— А ты? — с сомнением произнес Насри. — Ты попадаешь.

— На самом деле нет. Понадобилось потерять в кустах добрых три десятка стрел и получить полдюжины подзатыльников от сестры, чтобы хоть чему-то научиться.

Этот день напомнил Кет’раилу другой, из далекого детства. Тогда он тоже никого не выследил. Всю вылазку в лес только и делал, что мешал охотиться сестре с отцом, распугивая дичь шумной поступью. А после совсем бы отчаялся, если бы не отец. Даром красноречия тот не обладал, но в нужный момент всегда находил верные слова.

Кет’раил много в чем хотел быть, как отец. Сейчас вот — в этом.

Потому что развлекать шкодливую деревенскую ребятню — не то же, что заботиться о мальчишке, который до него, Кет’раила, вообще никакого отца не знал.

— А я думал, Мал’дэт дергала тебя за уши. Но все равно. То, как я научился прятаться… Не то чтоб это веселая история, — посетовал Насри.

Все Вестники — сплошь невеселые истории, подумал Кет’раил. Но кто сказал, что судьба обязательно приберегла им дурной конец? Нет уж, не для того Кет’раил старался.

— Значение имеет только то, что ты обернул все в свою пользу. — Он повернул голову и глянул на Насри. — Знаешь, зачем жизнь подбрасывает нам грустные моменты? Чтобы когда случаются счастливые, нам было с чем сравнить.

— Ты вечно как скажешь, пап.

Кет’раил остановился, прежде чем до конца успел понять. Только сильнее сжал руки, аж кожа перчаток скрипнула. Снег продолжал кружить, невесомый и молчаливый. Лес будто нарочно хотел, чтобы Кет’раил услышал, как его собственное сердце пропустило удар.

— Кет’раил? — забеспокоился Насри, дернул его за пряжку плаща. — Ты чего? У тебя снова это, когда ты видишь что-то? Чего молчишь?

Пап.

— Показалось, — прозвучало ужасно неубедительно. Потому что сказать нужно было другое. И давно. Но уж как есть. — Пойдем домой.

Сам за шкирку вытащил из-под стола в снигилльском трактире. Сам постоянно таскал на плечах. Сам поклялся на мизинцах — почти а’мианахад, священный обет, — когда было до одури страшно. Сам решил: пока дышит, будет мальцу отцом. А очевидное все равно застало врасплох.

Похоже, ты прав, вмешался ястреб, который до этого хранил молчание, этот птенец действительно твой.