Кровоточащие буквы

***

Чешуя трепетавшей на крючке рыбки играла и переливалась на ветру. Рона, замирая от жалости, дотронулась пальцем до её скользкого бока.

– Отпусти, – попросила она почти сквозь слёзы у стоявшего рядом парня. Тот серьёзно посмотрел на неё, кивнул и, грубоватым движением сдёрнув рыбку с крючка, положил её на колени. Рона пристроилась рядом. Сидеть на камнях было неудобно, ветер бесцеремонно пробирался под рубашку, и Рона ёжилась от его холодных прикосновений. Её спутник, словно почувствовав это, оглянулся на неё, и в его светлых глазах мелькнуло превосходство. Рона давно перестала удивляться, как он не мёрзнет – босой, полуодетый, в одних закатанных до колен брюках – этим бессолнечным ветреным днём.

Всё так же молча, парень, склонившись над рыбой, провёл ладонью по её разорванному рту.

– Что ты делаешь? – удивилась Рона. Парень молчал, и сердце отстукивало девушке морзянкой, что разговор становится опасным. В чём его опасность, она не знала, но её переживание за пойманную рыбку было почти родственным.

– Сначала калечишь, а потом лечишь? – прошептала Рона, с дрожью восхищения и ужаса глядя, как под рукой её друга ткани затягиваются так, словно они никогда не знали крючка. – И часто ты так делаешь?

Парень наконец поднял на неё взгляд.

– По мере необходимости, – хрипло ответил он и, выпрямившись, вытянул перед собой ладонь с рыбой. Та, дёрнувшись, соскользнула в море, и Рона, увидев обращённый к ней взгляд парня, сказала себе: «Ну вот, пришёл и мой черёд».

– Тебе, наверное, наплели обо мне невесть что, – пробормотал тот, отворачиваясь. Его волосы были песочного цвета, а глаза напоминали не то морскую воду, не то небо в час перед надвигающимся штормом. Он не был крепко сложен, но в его тонких руках чувствовалась сила – иная, чем та, которую искусственно взращивали в себе приятели Роны, в свободное время занимаясь спортом.

– Не то чтобы… – начала Рона, но пристальный взгляд вытягивал из неё искренность, как рыбу из воды, и девушка, небрежно улыбнувшись, добавила. – Ну, немного.

Парень печально улыбнулся и снова сел на камни. Рона ждала, что он возьмёт её за руку или обнимет за плечи, но он, будто не замечая её присутствия, скользил по поверхности моря отсутствующим взглядом. Рона пыталась угадать, о чём он думает. О пропущенной лекции? Об оставшейся на родине сестре? О ней? О рыбе?

– Тебя, наверное, ждут, – произнёс он, и Рона, встрепенувшись от радости, подумала, что её брат, занимавшийся стрельбой, назвал бы дрогнувший голос парня промахом. «Да ты смущён», – поняла она, и мир внезапно перевернулся. Удочка теперь была у неё в руках и, возвращаясь домой долгой каменистой дорогой, петляющей через сухостой, Рона ни капли не жалела об этом сыром молчаливом вечере.

***

Дома она с трудом дотерпела до конца ужина. Отец не переставая говорил о политике, мама сонно кивала, но Рона видела, что её мысли заняты тем, что приготовить завтра на обед. Из слов отца она уловила немного, но суть их сводилась к одному – между Легардом и Бируссой снова росла напряжённость, и при мысли об этом Рона с досадой вонзила нож в стейк. Отец с удивлением поглядел на неё, и девушка, извинившись, ушла к себе в комнату. Есть ей не хотелось, спать – тоже. Что-то тревожное, радостное и мучительное трепетало у неё внутри, как рыба на ладони у парня с песочными волосами, и Рона спросила себя, не из Бируссы ли он случайно.

Утром перед лекцией, она спросила об этом уже у него самого. Молодой человек поднял на неё растерянный взгляд.

– Вы даже не узнали моё имя, – сказал он, не то упрекая Рону, не то всего лишь констатируя факт. – Моё происхождение вам важнее?

Рона кивнула, отмечая про себя его необычную речь и странный акцент – как будто при каждом слове на его языке перекатывались маленькие камешки.

– Тогда я бируссинец, – нахмурившись, отвечал парень. Он хотел отвернуться от Роны, но девушка, торопливо подсев ближе, взяла его за руку.

– Почему вы позвали меня тогда на берег моря? – спросила она.

– Мне просто не с кем было пойти посмотреть на рыб, – хмуро ответил он, опустив взгляд в пол и, резко тряхнув головой, добавил. – Я Радо… если, конечно, вас всё-таки интересует моё имя.

– Радо? – удивилась Рона. Его имя не было похоже на бирусское. Впрочем, поразмыслив, девушка вспомнила, что население Бируссы состояло из множества разных народностей.

– Мы – горстки разных народов, сбившихся в один, – добавил Радо, словно отвечая на её мысли. – Я – кмари. Даже другие бируссинцы чураются нас. Нас называют колдунами… Ну, вы же видели рыбу?

Рона кивнула. При воспоминании об этом по её спине пробежал холодок. Радо мягко улыбнулся.

– Хотите сегодня опять прогуляться по морскому берегу? – спросил он тихо. Рона кивнула. После занятий ей надо было идти на курсы: родители мечтали, чтобы по окончании института она работала на семейном предприятии, и девушка проводила много времени за изучением экономики и юриспруденции. Роне никогда не приходило в голову противиться этому порядку. Она была способной и схватывала знания на лету, а её собственные желания ограничивались новым платьем в магазинчике «Муш». Всё остальное было давно распределено за неё: как и чему ей учиться, где и до каких лет, чем заниматься после, с кем обручиться и сколькими детьми пополнить почтенную семью Адэн. На руку Роны Адэн претендовал сын старого отцовского компаньона – Кор. Он был высоким и рослым, пах дорогим парфюмом, и, когда обручённый целовал Рону, та вспоминала о своём прадедушке. Его поцелуи в щёку были такими же чинными и отстранёнными, и Рона с печально-умиротворённой иронией думала, что всё в её жизни рано или поздно возвращается на круги своя. «Когда-нибудь меня так будут целовать внуки», – размышляла она, гуляя с Кором под руку по главной улице города. Ей было хорошо, она ощущала себя на месте, всё было так правильно, так чинно и так пристойно.

– Хочу, – прошептала Рона с отчаянием и облегчением, так, словно кто-то чужой вырвал эти четыре звука из её горла, даруя им свободу.

***

– Нас считают бездельниками и колдунами, – повторил Радо. – Нас кем только не считают…

Рона кивнула. Несмотря на принятое решение, они не пошли к морю, а вместо того немного побродили по полузаброшенным улочкам с грязными балконами и оплетавшими их засохшими плющами, похожими на костлявые конечности скелетов. Это был район, заселённый беженцами, в основном из Бируссы, но Радо сказал, что у него в Легарде нет родных.

– Все местные беженцы – не кмари, – с гордостью произнёс он, когда они с Роной после долгих поисков устроились на крыше одного из заброшенных домиков. – Мы будем держаться за свои корни до самого конца. Прямо как эти плющи.

– И так же закончите, – хмуро заметила Рона. Внезапно её охватила злость. Непонятно откуда взявшаяся, она саднила всё сильнее, и девушка, подойдя к краю, с покровительственной нежностью взглянула на лежавший у её ног квартал. Радо за её спиной раскладывал на черепице жестяные чашки и нехитрое угощение – бурый бирусский хлеб и крошечных моллюсков. Они водились только на побережье Бируссы, и местные жители ласково называли их морскими ягодами за сладковатый вкус.

Сев напротив Радо, Рона набрала их в горсть.

– Бедные, – заметила она, охваченная внезапной жалостью.

– А стейки тебе не жаль? – насмешливо спросил Радо и, поймав удивлённый взгляд Роны, пояснил. – Я часто бываю в ресторанах и немного представляю себе легардскую кухню. Ешь, Рона – эти крохи почти ничего не чувствуют. В Бируссе мы в ладу с природой и с обоими её лицами – со смертью и с жизнью.

Рона сжала в ладони горсть ракушек. Вероятнее всего, они давно были мертвы, но при одной мысли о том, что крошечные моллюски найдут последнее пристанище в её желудке, девушку пробрала дрожь. Радо задумчиво смотрел на город, как в их прошлую встречу – на море, и Рона, дотронувшись до его плеча, спросила:

– Ты можешь их оживить?..

Молодой человек улыбнулся, и Рона отметила, что Радо за весь вечер и сам не прикоснулся к еде.

***

За осень, пролетевшую так же стремительно, как камешки, которые они запускали в воду, сидя на каменистом морском берегу, Рона узнала о Радо многое. Он говорил, что дома у него оставалась сестра – Ферида, и Рона пожалела, что не брат. Сестёр она не любила. В этом – и во многом другом – её новый знакомый решительно проигрывал Кору. Рона так и сказала Радо в одну из их встреч. Тот помрачнел. С тех пор он рассказывал ещё больше – о сестре, о её подругах, о просто знакомых девушках, и Рона, переносившая всё это молча, чувствовала, как каждое слово иголочкой вонзается ей под ноготь. Но когда, устав от пикировок, они отдыхали на каменистом берегу, лёжа бок о бок и глядя в безразличное небо, казавшееся почти угрожающим, девушка чувствовала, как почти соприкасаются их пальцы. С тех пор, как Рона рассказала Радо о том, что обручена, тот больше никогда не брал её за руку, и за эту пытку она ненавидела его ещё сильнее. В университете они теперь сидели рядом, вместе отвечали на лекциях, и все считали их очень хорошими друзьями. Но Рона прекрасно знала, что это совсем не дружба. Она часто встречалась с Кором в компании его приятелей и называла друзьями их. Многие из них были близко знакомы с её отцом. Они были приятными собеседниками, и ни к кому из них Рона не чувствовала такой парализующей, нежной ненависти, обволакивающей её мысли, как клейкий, горьковатый мёд, который производили в Бируссе.

Дома её отсутствия не замечали. Рона сказала, что записалась на дополнительные курсы, и родители приняли это, как аксиому. С детства её целью было стать лучшей – лучшей ученицей, лучшей дочерью, лучшей невестой.

Оглядываясь на прошлое, девушка думала о том, что и её учёба, и даже её встречи с Кором были игрой. У этой игры были свои правила – платье с иголочки, беседы об искусстве, вино из тонкого бокала и долгие-долгие молчаливые нежные взгляды, от которых девушку начинало клонить в сон. С Радо она впервые в жизни почти опьянела. Тот приволок какую-то бирусскую настойку из десяти видов ягод, и от пары стаканов у Роны так закружилась голова, что Радо едва доволок её до дома. На прощание он протянул ей какой-то кулёк и, пообещав, что от этого ей будет легче, впервые прошептал «Прости». Рона с удивлением взглянула на него, но парень, отвернувшись, торопливо зашагал прочь. Дома, по счастью, никого не было. Родители ушли в гости, и Рона, не снимая плаща, сидела в гостиной, жуя травяной мармелад, который оказался в кульке. Боль от него проходила медленно, вытекая из головы, будто тонкая струйка крови, и тут же ввинчиваясь снова, но уже в сердце. К тому моменту, как мистер и миссис Адэн позвонили в дверь, Роне стало настолько лучше, что она смогла встретить родителей в дверях и расспросить, что они делали в гостях. Мама говорила о соседской дочке – толстой и глупой вековухе, ничуть не похожей на Рону. Отец, рваными движениями раздеваясь, бормотал что-то о чёртовых бируссинцах, по видимости, вытряхивая на Рону остатки неоконченного разговора, как стряхивают дождевые капли с зонта. Рона продолжала кивать и улыбаться, в то время как в душе у неё нарастал холод, и ей казалось, будто у неё на лбу было выжжено клеймо, что её новый друг из Бируссы.

Кор был единственным, кто заметил неладное.

– У тебя нитка на рукаве, – сказал он во время очередной встречи. Перед этим он долго и молчаливо разглядывал Рону, и девушка ощущала себя так, словно её поджаривали на углях.

– Да? – растерянно пробормотала она. Рона зацепила нитку на платье предыдущим вечером: вместо обычной прогулки по морю, они с Радо засиделись в библиотеке. Им нужно было готовить совместный доклад, но парень и девушка так и не принялись за него, заспорив об истории Легарда и Бируссы. Рону учили, что Бирусса когда-то была одной из их земель, а потом отделилась. Радо утверждал, что они жили отдельно всегда.

– Вы просто одержимы мыслью нас подмять! – воскликнул он, и Рона почувствовала, что их разговор опять превращается в дуэль. – Всего две страны на Земном шаре – отчасти даже я согласен, что это нелепо.

– Нелепо другое, – возразила Рона, забираясь на верхнюю ступень лестницы. – Если вам так хочется свободы, почему вы не поселились где-нибудь подальше? Когда пять из шести континентов пустуют…

– Да потому что мы, чёрт возьми, тоже цепляемся за память крови!.. – ожесточённо перебил её Радо. – Мой дед рыбачил на берегу Серединного моря, мой прадед, и прапрадед и прапрапра… почему бы и мне не делать этого?

– Но вместе выжить проще, – заметила Рона, зацепив пальцем потёртый корешок книги, противно хрустнувший, как зачерствевший хлеб.

– Только не нам с вами, – отрезал Радо. От его слов Рона в очередной раз почувствовала нож, вонзившийся ей под рёбра. Но, когда она спустилась вниз, то увидела, что парень глядит на неё мягко и грустно.

– Правота за вами, – признался он. – За вами доводы рассудка и разум. Вы строите новую цивилизацию на рационализме и науке, а мы держимся за суеверия и традиции, в которых больше нет смысла. Но нам не хочется раствориться в вас… Умереть самим собой – единственный способ не умереть до конца.

«Уж ты-то останешься самим собой, – мысленно ответила ему Рона с внезапной злостью. – Потому что ты думаешь только о себе. О своей сестре, о своих корнях, о своей Бируссе…»

– Рано или поздно ваши попытаются подчинить нас силой, – продолжал Радо. Рона молчала. Внезапно ей захотелось уйти домой, но желание тут же оборвалось при мысли о том, что ждало её дома: отец и Кор, курящие в гостиной, мама за вязанием, чинный семейный быт, в который никак не вписывалась та внутренняя эрозия, которая в последние месяцы медленно разрушала Рону изнутри. Сдавшись, она села рядом с Радо, за длинную полукруглую скамью за столом, уставленном лампами.

– И тогда?.. – спросила она, не глядя на парня.

– Тогда мне не придётся продлевать карту временного проживания, – с улыбкой произнёс тот. Рона вздохнула – но вздох был не до конца, словно что-то внутри продолжало её душить. «Он просто сказал то, что мне захотелось услышать», – догадка кнутом стегнула Рону по рукам, и она промолчала, разом забыв всё то радостное, что вертелось у неё на языке. Но, подыгрывая Радо в его притворстве, она выдавила из себя:

– И ты научишь меня лечить рыб.

***

Через пару недель шутка про лечение обратилась в правду. С севера страны вернулся брат Роны. Он был старше девушки на пятнадцать лет и обычно вспоминал о ней только в открытках, которые присылал на праздники. Первое время Рона так скучала, что мысленно желала Элгиру заболеть и вернуться домой. Потом боль стала привычной, а позже и вовсе сжалась в горошину и закатилась в одну из душевных щёлок. Но теперь, когда Элгир вернулся, боль всколыхнулась с новой силой – это радость, словно крючок, выволокла её наружу, и, обнимая брата, Рона сама не могла понять, отчего плачет. Отец и мать смотрели на неё с удивлением – сильные чувства в семье Адэн не были приняты, и Рона не раз удивлялась, как родители живут, месяцами не получая вестей от сына.

– Выпьем, – коротко сказал мистер Адэн, тряхнув сыну руку. Элгир кивнул. Он выглядел смущённым, и Рона со злорадством подумала, что это ей удалось стряхнуть с него высокомерную адэновскую отрешённость.

– Аксиома больна, – сказал брат, словно извиняясь. Рона встрепенулась. Аксиомой звали собаку Элгира, которую тот много лет назад увёз с собой на север.

– Ей уже сколько лет, – пробормотал отец, не отрываясь от еды. И только Рона с жалостью посмотрела на понурую старую Акси, лежавшую у ног Элгира. Её жёлтая шерсть свалялась, глаза глядели тускло, и она тяжело дышала, время от времени коротко всхрипывая.

– Что говорят врачи? – вечером спросила Рона у брата. В присутствии родителей обсуждать здоровье собаки она не решилась. Отец в последнее время был нервным, угрюмым и много читал газеты, заглядывать в которые Роне не хотелось. Элгир махнул рукой.

– Они говорят, что осталось недолго…

Рона поджала губы. Глядя, как Аксиома подошла к её брату и положила ему голову на колени, девушка почувствовала, как внутри неё зреет решимость. Позднее она не могла признаться себе, была ли собака причиной или поводом, но в полночь, когда все Адэны мирно спали, Рона надела плащ и вышла в темноту, орошаемую мелким дождём. Радо жил в университетском общежитии, куда не пускали посторонних. Девушке пришлось изрядно помокнуть, пока в ответ на её свист одно из окон отворилось, и из него выглянула взъерошенная голова.

– Кто там? Чего надо?

– Радо!

– Рона?..

Окно тут же захлопнулось, и спустя несколько минут девушка услышала стук ботинок по брусчатке.

– Ты что тут? – спросил Радо, разворачивая её к себе за плечи. – Одна?

Рона кивнула, и просьба, с которой она пришла к другу, вдруг показалась ей чистейшим безумием. Радо выслушал её молча.

– Так значит, Аксиома… – пробормотал он с одной из тех печальных улыбок, которые в начале их знакомства казались девушке жёсткими. – Хорошо. Даже если твои родители заметят меня, не думаю, что теперь это имеет значение.

Рона с недоумением поглядела на него, но уточнять не стала. Времени было мало, и девушка, теплее укутавшись в плащ, поспешила за Радо, который шагал так быстро, будто он шёл по воздуху.

Почувствовав чужака, Аксиома, дремавшая у порога, подобралась и приглушённо зарычала, обнажая клыки. Радо наклонился к ней. Их взгляды встретились, и Аксиома испуганно отпрянула. Молодой человек присел перед ней на корточки и протянул руку.

– Всё плохо, – прошептал он после непродолжительного молчания. – Она не больна, она… не хочет жить.

– Что это значит? – спросила Рона. Радо пожал плечами.

– Возможно, она чувствует что-то… приближающееся…

Его рука продолжала грубовато гладить собаку, и Рона заворожённо глядела, как его кожей играют пястные кости. [1]Аксиома, как и девушка, замерла, принимая эту ласку, и Рона не могла отделаться от мысли, что между собакой и человеком заключается безмолвный договор, в суть которого ей не суждено проникнуть.

– Ну вот и… – начал Радо, поднимаясь, но его перебили гулкие шаги, донёсшиеся из гостиной.

– Рона, что там такое? – послышался недовольный голос Элгира. Девушка метнулась в тень, к двери, и только когда в дверях появился заспанный, хмурый брат, подумала, что надо было прятать гостя, а не скрываться самой. Но Радо не собирался прятаться: выпрямившись, он глядел Элгиру прямо в глаза.

– Кто это, Рона? – спросил Элгир, с недоумением глядя на парня. Тот, не дав Роне ответить, шагнул к её брату и протянул ему руку.

– Я врач, – произнёс он тихо.

– Врач? – пробормотал Элгир. – Какой ещё врач среди ночи?

– Мисс Адэн сказала, что дело не терпит отлагательств, – мягко ответил Радо, и, слушая, как вкрадчиво звучал его голос, Рона с нервной усмешкой сказала себе, что он и её брата одурманил, словно собаку. Элгир стоял, не зная, что ответить. В их семье не было принято заботиться о животных. В детстве он успел сменить несколько собак и пару десятков птиц – и только Аксиоме посчастливилось отвоевать себе место в его сердце.

– Мисс Адэн уже заплатила мне, – сказал Радо, заметив, что рука Элгира потянулась к кошельку. Тот нахмурился и сдержанно кивнул. Радо почтительно поклонился им обоим и, на прощение ещё раз пожав мужчине руку, поторопился уйти. Проходя мимо Роны, он ненароком коснулся её плеча – и, оглянувшись на него, Рона увидела, что взгляд у Радо был растерянный и беспомощный.

***

Наутро Рона узнала о причине.

– Мне надо уехать домой, – сказал Радо. На лекции он был рассеян, и Рона, сидевшая рядом, чувствовала волнение, плескавшееся за гранитной стеной его серых глаз. Все полтора часа он что-то писал, отгородившись от неё рукой, и это были не лекции.

– Из-за сестры? – спросила девушка наугад. Она догадывалась, что правды ей не дождаться. Радо вздохнул.

– Моя сестра, – произнёс он тихо, и в этом голосе было до непривычного много человеческой уязвимости, – несчастная больная девочка, живущая в мире снов. Я должен быть рядом с ней, когда…

Рона догадывалась, что тот хочет сказать, и злилась, что ни одному из них не хватало смелости назвать надвигающееся настоящим именем. «Сестра, память предков, Серединное море, рыбы…» – считала про себя Рона, гадая, где её место во всём этом списке.

– Мне надо было подумать об этом раньше, – мягко произнёс Радо, взяв руку Роны в свою – так, словно это она была умирающей рыбой. – Но я мог не думать – и я не думал. В жизни так мало хорошего.

Рона молчала. Трагичная недосказанность его фраз вдруг вызвала в ней смех

– Да что вы всё, – сказала она почти с презрением. – Когда человеком дорожат, то с ним, по крайней мере, говорят честно. Вы не осмеливаетесь смотреть мне в глаза и ищете отговорки, чтобы от меня отделаться.

Радо поднялся, и Рона вскрикнула, когда он прижал её голову руками к своей груди.

– Зачем вам это? – прошептал он. – Вам нужна защита, и она есть у вас: ваша семья и ваш жених. Запомните наши прогулки у моря, наши разговоры, спасение Аксиомы... Нам было хорошо…

Рона вырвалась.

– Спасибо за доброту, – ответила она холодно. – Вот только я вам не больная собака, Радо…

– Милич, – подсказал тот. – Радо Милич. И лучше вам не искать меня под настоящей фамилией – не найдёте.

И, оставляя девушку наедине со стенами лекционного зала, посеревшими от наступавших сумерек, он тихо растворился в коридоре. Рона не смотрела ему вслед, но слышала, как отдаляются от неё его шаги. Мысленно она поклялась себе забыть фамилию Милич.

Но тем же вечером Рона услышала её снова.

– Ты слышала, Рона, об этом ужасном Миличе? – спросил её отец, возмущённо откладывая газету.

– Нет, – покачала головой девушка, отодвигая от себя тарелку. Горло сдавило, есть ей тотчас же расхотелось.

– Глава бирусских повстанцев! – продолжал мистер Аден, возмущённо тряся головой так, что складки на его шее колыхались, как паруса в шторм.

– Хорошо всё-таки, что его казнили, – поддакнул Кор. Рона омертвела.

– Дьяго Милич, – тихо пояснил Элгир. «Милич? Родственник Радо?» – задумалась Рона. Теперь его внезапный отъезд перестал казаться девушке такой уж бесчувственностью.

Но, когда покинутую комнату Радо в общежитии освобождали от брошенных в спешке вещей, Рона рассердилась снова. В ящике письменного стола Милича нашли альбом, в который он бережно вклеивал травы и делал какие-то пометки на бирусском.

«Почему он не оставил его мне?» – мучительно размышляла Рона, возвращаясь домой с альбомом под мышкой. Дома, поразмыслив, она спрятала его под стопкой чулок. Той ночью Роне снилось что-то тревожное – и море.

***

Зимой Кор начал много говорить о свадьбе. Рона заканчивала обучение, которое было нужно ей только для того, чтобы быть образованной женой успешного мужа. В иное время Рона была бы только рада. Но теперь она бессознательно откладывала мысли о будущем. Она даже устроилась на работу машинисткой в редакцию газеты, чтобы пореже появляться дома. Кор всё мрачнел, и при виде его, поджидающего Рону после работы, у девушки падало сердце.

Однажды в обеденный перерыв Рона разговорилась с другой машинисткой. Это была тонкая, бледная девушка с выжженными краской волосами. Единственным ярким штрихом в её облике была небольшая алая подвеска в виде буквы «Н».

– Первая буква вашего имени? – спросила Рона неловко, следом за девушкой закуривая сигарету. Та коротко кивнула.

– Меня зовут Ния, – произнесла она. – Хотите такую же?

Рона промолчала. Подвески-букви казалась ей дурным вкусом, но именно в этой ей виделось что-то притягательное. Она была из почерневшего серебра, и почему-то Роне пришло в голову, что эта вещица, должно быть, побывала во многих руках перед тем, как Ния купила её где-нибудь по дешёвке. От следующих слов девушки у Роны перехватило дыхание.

– Мне подарил её Милич.

Взгляд Нии стал испытующим.

– Я не знала, – пробормотала Рона. «Самое глупое, что я могла ответить», – разозлилась на себя она.

– Вы столько времени проводили вместе, – задумчиво продолжала Ния. – Я думала, он подарил вам такую же. Впрочем, – добавила она, снова усмехнувшись, – вы для него были личным, и он берёг вас.

– Это как-то связано с Бируссой и Дьяго… постойте! – увидев, что Ния уходит, Рона бросилась следом за ней. Девушка обернулась. Её взгляд был полон холодного удивления и скрытой насмешки, так что Рона с трудом проглотила вопрос, что она имела в виду под «личным».

– Вам это ни к чему, – покачала головой Ния. – Я думала, Милич посвятил вас.

– Радо сказал мне не искать его под прежним именем, – ответила Рона. – Скорее всего, он сумеет спастись, в отличие от своего родственника.

Ния улыбнулась.

– В этом весь Радо, – сказала она тихо. – Кружить девчонке голову и ни разу не забыться. Я его недооценила, думала, что как-нибудь ночью он всё-таки сболтнёт вам лишнее. Но вы, похоже, знаете о нём ничуть не больше, чем в начале.

Рона вспыхнула.

– Вы правы, – произнесла она, с трудом справившись с гневом. – Я мало что о нём знаю. Кроме того, что Радо точно не считал меня врагом. Возможно, он не нашёл меня достойной быть его другом, но я могу это исправить!

Ния оценивающе поглядела на неё.

– Рона, – произнесла она, обкатывая «р» языком, как камешек – волной. – Радо. Возможно, я могла бы пожертвовать вам «Р». Последнего её носителя недавно как раз убили.

– А? Что? – встрепенулась Рона, и Ния, засмеявшись, как мужчина, потрепала её по плечу.

– Буквы, которые мы носим, кровоточат, – произнесла она, обдавая девушку терпким дымом. – Подумайте, так ли вам нужен бедный «Р», чтобы менять на него богатого «К».

***

– Мы почти «друзья азбуки»,[2] – как-то пошутила Рона. Ния метнула на неё строгий взгляд, и девушка поняла, что они точно друзьями не будут. За два месяца, прошедшие со времени их последнего разговора, Роне почти ничего не удалось узнать. Её задачей было в определённый час занавешивать окно в своём кабинете. Когда это нужно сделать, обычно сообщала Ния. При встрече она показывала Роне время на своих наручных часах и молча удалялась. От Нии Рона узнала только, что если окно просят завесить в час, то буква «р» будет в слове первой, если же в два часа – то второй, а если в три – то третьей. Что это за послания и кому они назначались, девушка не знала, как и о других «буквах». На просьбу Роны познакомить её с ними, Ния ответила решительным отказом, и девушка решила, что разговаривать с бесстрастной подругой Милича бесполезно. В свободное время она сама гуляла по городу и, глядя в завешенные окошки, пыталась определить, в каких квартирах и домах могут обитать другие «буквы». Ночами она читала газеты. Там не было ни слова о Миличе; ни о ком, в ком можно было бы угадать Милича, но Рона думала, что составляемые ею послания служили делу, за которое он боролся, и на короткое мгновение на сердце у девушки становилось легко.

«Я стала буквой в телеграмме», – думала она, засыпая. Когда Рона ворочалась, стальная ножка «Р» вонзалась ей в кожу, и девушка, вскрикивая, просыпалась. Радо ни разу не снился ей, но Рона часто ощущала на себе похожий взгляд – прохладно-ласковый и замкнутый даже в самые близкие минуты. И, просыпаясь, девушка всё чаще подолгу лежала и плакала, не в силах успокоиться от росшей в её душе глубокой обиды.

Кор замечал, что она осунулась и побледнела.

– Со дня на день начнётся война, – ворчал он, раскуривая трубку у них в гостиной. – Нам надо быть готовыми ко всему, а ты медлишь… Рона! Ты слышишь меня, Рона?

Рона в ответ теряла терпение и говорила что-нибудь резкое. Кор шёл на попятный – он не любил скандалов, и трещины на лаке, которым были покрыты их отношения, искренне его огорчали. Рону они огорчали не меньше. Ей нравилось кататься с женихом по окрестностям на его машине, нравилось вино, которое он дарил её отцу на праздники… нравилось. Просто нравилось.

В середине зимы Роне всё-таки удалось познакомиться с другими «буквами». Из ходивших по городу слухов девушка знала, что легардские войска продвигались к северу Бируссы. Рона предположила, что словом, которое наиболее часто передавалось в зашифрованных сообщениях, было «север». «Значит, – размышляла Рона, – «Е» должен или должна занавешивать окна в два и в четыре часа». Это не сильно облегчало ей задачу, но вскоре девушка нашла выход. Она попросила Кора покатать её по городу. Тот удивился и обрадовался – в последнее время они не так много времени проводили вместе. Для своих планов Рона выбрала субботу, и они с женихом допоздна катались по окрестностям. К вечеру девушка замёрзла и устала, но ей удалось приметить пару окон, в которых мог обитать её товарищ по борьбе за свободу Бируссы.

Спустя ещё несколько дней Рона отважилась навести визит. В первой квартире её встретила древняя старуха. Она приняла Рону за свою племянницу, потом за внучку, и девушке с трудом удалось от неё отвязаться. Во второй жила молодая женщина примерно тех же лет, что и Рона.

– Что вам угодно? – спросила она, и Рона почувствовала, как её сердце заколотилось быстрее при виде того, как новая знакомая торопливо застегнула первую пуговицу, пряча от посторонних глаз что-то серебристое, блеснувшее у неё на груди. Думая о том, что Ния наверняка убила бы её за это, Рона шагнула навстречу новой знакомой и, поколебавшись, вынула из-за пазухи подвеску.

– Я… – начала она, и девушка, отпрянув, пробормотала, покачав головой.

– Мне говорили, что мы не должны знать друг друга, – прошептала она. – Вам кто-то указал на меня? Вам разрешили прийти ко мне?

– Да, – солгала Рона. Недосказанность и ограничения, казавшиеся ей бессмысленными – всё это начинало сердить её, и Рона чувствовала, что единственный способ вырваться из этого замкнутого круга молчания – расположить к себе «Е».

– Вы в курсе последних новостей о сопротивлении? – спросила Рона. За этими словами могло последовать всё что угодно, девушка была вполне готова к тому, что её выставят за порог, но «Е» только вздохнула.

– С нами не делятся лишним, – сказала она хмуро. – После гибели Дьяго Милича и исчезновения его сына, руководители «букв» стали ещё более недоверчивыми и скрытными. Но я получала кое-какие известия от своего друга, до того как…

Девушка замолчала, и по тому, как она зажала рот ладонью, Рона догадалась, что «Е» плачет.

– Он был бируссинец? – спросила она мягко. Девушка кивнула и, отойдя в сторону, принялась возиться с чашками.

– Хотите настойки? – спросила она, вытирая слёзы. Рона кивнула. Девушка поставила перед ней чашку, и, отхлебнув глоток, Рона спустя долгое время наконец ощутила покой.

***

С каждой новой встречей Рона узнавала о «Е» всё больше. Её звали Тэлль. Её родители жили где-то в провинции, и Тэлль говорила о них с ненавистью.

– Чёртовы колонизаторы с кругозором в один градус, – шипела она, стряхивая сигаретный пепел в расколотое блюдечко, и её глаза в такие минуты презрительно суживались. – Они просто не могут представить, что кто-то не хочет жить так, как они. Они думают, что бируссинцы не понимают своего счастья, но стоит только их убедить…

Рона слушала Тэлль с интересом и удивлением. До сих пор «буквы» были для неё просто способом приблизиться к Миличу. Она никогда не вдумывалась в суть борьбы бируссинцев.

После одной из университетских лекций, Рона немного задержалась в библиотеке. До работы оставалась пара часов, и девушка решила немного изучить литературу о Бируссе.

– Но у них же нет ни ресурсов, ни производства! – воскликнула она, когда в следующий раз пришла к Тэлль. – Аграрное общество с сильной церковью, суевериями как основой жизни и обожествлением правительствующей Коллегии. У них же нет будущего без Легарда?

Тэлль посмотрела на неё снисходительно.

– Им и не нужно будущее, – сказала она тихо.

– А что же им нужно? – изумилась Рона.

– Свобода.

Это прозвучало так пафосно и ожидаемо, что девушка рассмеялась. «Вот истинная любовь Радо Милича», – мелькнуло у неё в голове, и смех Роны оборвался, заглушенный вспышкой внезапной боли.

– Значит, они требуют право на смерть? – спросила она глухо. Тэлль коротко кивнула.

– А если Легард и Бирусса договорятся на выгодных условиях? – с отчаянием спросила Рона.

– Ты говоришь, как легардка, – прервала её Тэлль. Рона замолчала. В кухне крепко пахло настойкой и, ненароком взглянув в глаза Тэлль, девушка заметила, что они были мутными, как осадок на дне бокала.

«Гордость и глупость – вот весь ты, Радо Милич! Гордость и глупость! Ты слышишь, Милич: гордость и глупость!» – озлобленно повторяла Рона ночью, ворочаясь без сна. Злость буквально выкручивала ей суставы, и на каждом «Милич» Рона ударяла кулаком по спинке кровати до тех пор, пока костяшки пальцев не загудели. На очередном ударе к ней постучалась мать, и Роне пришлось срочно прикинуться спящей.

«Ты хочешь невежества, боли и смерти, – думала она, засыпая. – Что ж, Радо Милич, раз таково твоё идиотское желание, то я исполню его, хоть я и легардка».

В середине ночи её разбудили грохот двери и шум голосов. Рона заворочалась. Голоса сперва что-то долго обсуждали на повышенных тонах, а позже нестройно затянули гимн. Рона насмешливо фыркнула и, повернувшись на бок, снова заснула. В том сне Радо Милич обнимал её, а потом вдруг, протянув руку к её подвеске, принялся вдавливать её в кожу, пока не показалась кровь.

На следующий день за завтраком отец с мрачной торжественностью объявил, что Легард «наконец» объявил войну Бируссе.

***

Рона выдержала испытание стойко. Она выразила надежду, что война не займёт слишком много времени, с умеренным пафосом произнесла тост о процветании Легарда, но, как только дело дошло до приглашения Кора прогуляться, сбежала от него, на ходу придумав невнятную отговорку. Ей было не до него. Она торопилась к Тэлль. Разум подсказывал Роне, что Тэлль осведомлена не больше неё, но Роне надо было с кем-то разделить нахлынувший на неё страх: за Милича, за себя и за Бируссу.

Едва успев перешагнуть порог, Рона поняла, что поговорить с Тэлль не выйдет.

– Ты понимаешь, что это значит, Рона? – прошептала та с широко раскрытыми от страха глазами. – Легард объявил войну Бируссе!.. Мы действуем против нашего правительства!

– А раньше ты об этом не думала? – равнодушно спросила Рона, снимая шляпу. На самом деле мысль о том, что отец назвал бы её затею с «буквами» изменой родине, посетила девушку только сейчас. Но когда это осознание высветилось в её уме со всей ясностью, Рона не почувствовала ни страха, ни удивления. «Возможно, я ещё успею испугаться позже», – подумала она. Тэлль покачала головой.

– Ты бесстрашная, – прошептала она с уважением. – Но мне больше не ради кого рисковать… и если меня спросят о «буквах» …

Рона замерла. «Мне надо сообщить Ние», – думала она, возвращаясь. Люди на улицах тревожно переговаривались, и Роне казалось, что под ногами у неё горит земля. В каждом газетном заголовке, в каждой вывеске ей чудилось обвинение, но несмотря на это с каждым шагом, приближавшим её к редакции, девушка теряла уверенность в том, что хочет доложить Нии о Тэлль. Но та опередила её.

– Рона? – позвала её Ния и, отведя в сторону, шёпотом спросила. – У тебя нет надёжного знакомого на роль «Е»?

– Раньше ты со мной не советовалась, – уклончиво ответила Рона. «Неужели она уже знает?» – мелькнуло у неё в голове. Ния нахмурилась.

– Жаль, – хмыкнула она. – Дело в том, что прежняя «Е» умерла.

– Когда? – воскликнула Рона, и Ния с печальной усмешкой ответила.

– Сегодня вечером.

Рона украдкой бросила взгляд на часы. Большая стрелка с трудом успела доползти до трёх. С трудом отработав час, Рона сослалась на головную боль и поспешила к Тэлль. Что бы она ни наговорила ей утром, Рона не желала ей смерти. Но знакомое окно, которое Тэлль в условленные часы занавешивала плотной шторой, сегодня было распахнуто настежь, и Рона с трудом сдержала рвущийся из горла крик. Припорошенная снегом земля под окном напоминала причудливую ало-бело-бурую мозаику, и девушка ощутила, как на неё волнами накатывает дурнота. Пятясь, она не в силах была отвести глаз от отвратительного зрелища. Нарастающая внутри дрожь вырывалась наружу сдавленными всхлипами, и Рона почти ощутила облегчение, когда кто-то подкравшийся сзади властно зажал ей рот.

– Тихо-тихо-тихо, – зашелестел за спиной голос Нии – почти такой же баюкающий, как у Радо. – Ты ввязалась в опасную игру, Рона Адэн. Но, если ты не предашь нас, всё будет хорошо. А ты же не предашь нас, Рона?

– Нет, – сдавленно прошептала Рона. – Но я хочу кое-что знать…

Ния вздохнула и отпустила её.

– Я виделась с Радо, – сказала она. – Он взял себе другое имя и говорит, что ты скоро услышишь о нём.

– Я? – удивилась Рона. Ния грустно улыбнулась.

– Да, ты. Он сказал, что, когда ты услышишь его новое имя, тебе станет ясно всё.

***

Настроение у Кора теперь менялось всё чаще: то он чуть ли не силой вытаскивал Рону в театр. В такие вечера он был напыщен и галантен, но иногда сразу после спектакля срывался и напоминал Роне, как многое он для неё сделал за последние несколько лет. Рона молчала, хотя иногда глухая злость, поднимавшаяся из глубин души, подначивала её сказать что-то колкое. Девушка старалась держаться с женихом сдержанно и отстранённо, но однажды вечером, после очередного спектакля, Кор обнял её и, резко прижав к стене, так требовательно и долго целовал её, что Рона едва не заплакала от боли и обиды. В тот вечер они поссорились. Рона наговорила жениху много резкостей, отец, которому тот пришёл жаловаться на неё, встал на сторону будущего зятя, и Рона, собрав вещи, убежала из дома. Она планировала пожить несколько дней в университетском общежитии, пока всё не уляжется. На следующее утро она позвонила домой и, попросив прощения у отца, объяснилась с ним.

– Скоро экзамены, – говорила Рона. – Мне просто нужно немного покоя, всего несколько дней. Передай Кору, чтобы тот не сердился, и поцелуй за меня Элгира и маму.

Отец хмыкнул, но возражать не стал: отговорка про учёбу была священной. Рона тем временем и не думала заниматься. Почти всё свободное время она проводила с Нией. Та, ставшая в последнее время чуть более задумчивой и мягкой, не отталкивала Рону. Она по-прежнему была неразговорчива, но постепенно открывалась девушке, и из её редких обмолвок Рона, как мозаику, составляла для себя картину мира, которому принадлежал Радо Милич.

Рона узнала, что Милич всерьёз увлекался знахарством, что у него было три старших брата, которые погибли в разные годы во время выступлений против давления Легарда. В те годы власти Бируссы подавляли народные протесты. Убедить власти, что конфликта с Легардом не стоит бояться, удалось отцу Радо, Дьяго Миличу, который, как рассказала Ния, был одним из известнейших политических деятелей в стране.

– Значит, Миличи с давних пор были за войну? – с грустью спросила Рона. Ния покачала головой.

– Они были за свободу, – сказала она, ставя перед Роной тарелку с моллюсками. – Радо говорил, что любую боль можно утишить и любые раны исцелить, но совсем обойтись без боли иногда невозможно.

– Хорошее оправдание! – вспылила Рона. – Как Радо исцелил бы Тэлль, которую…

– Он стал бы искать её среди морских рыб, – перебила Ния. – Мы, бируссинцы, верим в перерождение. Сейчас в Бируссе начали забывать старинные верования, но те, кто их помнят, знают, что каждая живая душа наделена бесконечным количеством возможностей и не уйдёт из мира, не испробовав их до конца. Поэтому Радо и отпустил тебя так легко, – добавила Ния, дотронувшись до руки Роны. В её глазах была такая боль, что Рона не решилась язвить.

– Он всегда верил, что начатое однажды всегда бывает исполнено, и что зародившаяся любовь обязательно найдёт возможность дать плоды – не в этой, так в другой жизни. Он знал, что не потеряет тебя, Рона.

– А ты… – начала было девушка, но Ния прервала её.

– Меня он не терял, – сказала она с горькой усмешкой. – И я грущу не из-за Милича, а из-за тебя. Он оберегал тебя, как мог, и всё-таки отравил тебя собой. Мы старые друзья, Рона, но иногда я от всей души ненавижу Радо.

Когда вечером Рона вышла прогуляться, она заметила Кора, сидевшего в коридоре. Сперва Рона ощутила негодование, но оно улеглось, как только жених приблизился к ней.

– Я с ума сходил все эти дни, – произнёс он жёстко, обнимая Рону за плечи. – Говорят, бируссинцы проникли в Легард, возможно, что скоро меня призовут в армию… их новый главарь, Нэда…

– Нэда? – воскликнула Рона. – Это его имя?

Кор удивлённо кивнул, и Рона машинально прижалась к нему. «Нэда, – зажмурившись повторяла она про себя. – Адэн». Кор продолжал что-то говорить, а Рона, обмякнув, лежала на его плече, и мир в её глазах вспыхнул красным.

***

Следующим утром Рона не пошла на работу. Когда Ния зашла к ней, Рона притворилась больной и, спрятавшись под одеялом, долго слушала тишину. Ния сидела на краю её кровати и долго молчаливо гладила Рону по плечу.

– Ты не собираешься выздоравливать, – сказала она, не глядя на Рону. Девушка не ответила. Она с трудом дождалась, когда Ния уйдёт и, выйдя в гостиную, взяла со стола газету. На каждой странице мелькало имя «Нэда», и Рона, истерически засмеявшись, упала в кресло. Лёжа в нём и до пестроты в глазах глядя на люстру, Рона чувствовала, как её сердце медленно жарится на углях.

– Не переживай, – коротко бросил отец, проходя мимо неё. – Элгир и Кор – сильные и крепкие мужчины. Жалкие бирусские травники им не чета. Они ещё десять раз пожалеют, что развязали войну.

– Но ведь это мы… – начала Рона, но отец бросил на неё такой взгляд, что девушка тотчас поправилась. – Ты прав, они пожалеют.

Обед был торжественным, как похороны. Мать плакала, обнимая Элгира, а тот долго смотрел на Рону, и за его привычной отстранённостью теплилось нечто такое, что, извлечённое из-под завалов условностей и предрассудков, можно было назвать любовью. Кор сидел рядом, и Рона держала его за руку. Слова «вы ввязались в опасную игру» непрестанно звучали у неё в голове, и Рона со стыдом ловила себя на мысли, что пытается как можно лучше играть роль примерной дочери и невесты.

– На свадьбу теперь нет времени, – мрачно сказал Кор, прощаясь.

– Мы обручимся, когда ты вернёшься, – заверила его Рона, жестом жены поправляя ему пиджак. Тот нахмурился.

– Я не дурак, Рона, – пробормотал он. – Скажи мне, почему ты тянула так долго? Есть причины?.. А!.. – Кор с досадой махнул рукой и, когда он заговорил снова, Рона с изумлением обнаружила, что его голос дрожит. – Ты меня ещё оценишь.

– Конечно, оценю, – ответила та почти растрогано. – Только пожалуйста, возвращайся живым.

Вечером того же дня Рона уволилась из редакции. Отец теперь не только читал газеты, но и слушал радио, и Рона закладывала в уши по маленькому комочку ваты, чтобы не слышать бесконечное «Нэда», «Нэда», «Нэда», крючком вытягивавшее из её памяти истерзанные воспоминания. Ния приходила ещё три раза, но Рона не спускалась к ней. На четвёртый она передала через мать короткую записку: «Правильный выбор. Береги себя». Рона вложила её в альбом Милича, чувствуя, как постепенно Ния становится с ним рядом…

…туда же, где уже стояли её отец и Элгир.

Известие, что отец тоже собирается на войну, подкосило Рону. Она, как во сне, сдала экзамены, и после этого целыми днями сидела в гостиной с Аксиомой. Собака лежала, положив голову ей на колени, и в полусне Роне часто виделось, что это Милич

«Какая глупость, – подумалось ей в один из таких дней. – Он уже, должно быть, и имени моего не помнит».

Подвеска теперь казалась Роне тяжёлой. Девушка то снимала её, то надевала снова, и ей часто представлялось, с каким презрением поглядел бы на неё Милич, стань он свидетелем её нерешительности. С матерью было скучно: в свободное время она плакала и вязала, и Рона с тоской вспоминала уже даже не совместные прогулки с Радо, а короткие, сдержанные разговоры с Нией, которые, как оказалось теперь, значили для неё так много. Рона то злилась на них и Радо, думая, что по их вине её отец и брат могут погибнуть, то, наоборот, сердилась на семью и на их глухое равнодушие к судьбе бируссинцев. Два разодранных края души никак не удавалось сшить, и Рона металась, как пойманный в сачок мотылёк. Девушка даже вступила в союз помощи бируссинским детям. Мать Роны разразилась гневной тирадой, но Рона ответила ей заготовленной фразой: «Дети и старики вне политики». Союз занимался поставками гуманитарной помощи, и Рона целыми днями разбирала ворохи ветоши от сердобольных горожан. Делала она это равнодушно, с горечью понимая, что и бируссинские дети, и Бирусса в какой-то миг стали для неё невозвратимо далёкими. В один из таких дней, когда Рона сидела в окружении корзин с тряпьём, другая девушка-волонтёр вбежала к ней с криком:

– Мисс Адэн, мисс Адэн!.. Там… там…

Рона встрепенулась. На мгновение ей представился стоящий в дверях Милич. Но, поднявшись, она увидела перед собой Кора. Он выглядел усталым, и на мгновение девушку кольнула жалость. В ответ на немой вопрос, застывший в её глазах, Кор шагнул ближе и протянул девушке левую руку. Вместо второй руки болтался пустой рукав. Рона ахнула. Кор взял её за плечо рукой.

– Рона, милая, – пробормотал он, тяжело дыша. – Прошу тебя, не откладывай больше. Такая жизнь: сегодня мы есть, а завтра нас нет. Давай поженимся завтра же, Рона.

Девушка молчала. Милич и рыбы, Тэлль и настойка, Ния и кровоточащие буквы – всё это медленно умирало в её душе, и Рона сама не почувствовала, как её губы произнесли: «Да». Кор с благодарностью кивнул, и Рона поторопилась отвернуться от него, чувствуя навалившуюся ей на плечи усталость.

Свадьба была тихой и малолюдной. До самого последнего дня Рона пыталась подсознательно оттянуть её. Она всё надеялась, что случится нечто, что нарушит их с Кором договорённость. Рона всё чаще видела во снах Радо: то он обращался к своим товарищам, то рыбачил, то лежал на каменистом берегу. Он никогда не замечал её, и Рона, чувствуя, как холодеют остатки надежды в её душе, наблюдала за ним со стороны.

За два дня до свадьбы Рона даже заглянула в «Бюро спасения». Там предоставляли сведения о пленниках, но, когда девушку спросили об имени, она замялась, понимая, что не может сказать ни «Радо Милич», ни «Нэда».

– Он… худой и русоволосый, – запинаясь, говорила Рона. – Просто одетый и… возможно… возможно у него есть подвеска в виде буквы…

Девушка из бюро закатила глаза.

– Вы знаете, сколько худых и русоволосых бируссинцев было взято в плен за последние дни? – спросила она. – А сколько из них умерло в плену?

Рона поникла.

– Его зовут Радо, – прошептала она. – Фамилии не помню… мы просто учились вместе…

Девушка недоверчиво поглядела на неё и, не сказав ни слова, удалилась в картотеку. Её не было несколько минут.

– Недавно в плену умерли три Радо, – сказала она равнодушно. – У одного из них было в кармане письмо. Посмотрите, быть может, это ваш.

Рона с надеждой взяла у девушки помятый конверт. Она понимала, что, вероятнее всего, это не её Радо, но, пока Рона добиралась домой, её сердце колотилось так сильно, что разболелось. Распечатав конверт, Рона тяжело вздохнула, выругав себя за то, что позволила надежде запустить коготок в её сердце: этот Радо был каким-то мелким чиновником и писал своей жене. Он часто повторял, как боится войны, как мечтает снова обнять сыновей, и на одной из строчек Рона заплакала, не в силах справиться с болью за себя и за незнакомую жену чужого Радо, которого она потеряла так же, как Рона – своего.

Утром в день свадьбы Рона проснулась с ощущением странной пустоты внутри. Платье было подготовлено с вечера, приглашения родственникам, которых Рона никогда не знала, разосланы, и ощущение предрешённости, не оставлявшее девушку с последней встречи с Кором, стало таким сильным, что, когда мать поцеловала её у дверей городского совета – по-адэновски сдержанно и чинно – Роне пришло в голову, что та словно прощается с покойником.

Гости шептались, но Рона чувствовала, что в центре их внимания не она и не Кор, хотя они оба были одеты с иголочки и, как всегда, являли собой образец хорошего вкуса. Прислушиваясь к голосам, Рона пыталась разобрать, о чём они говорят, но разрозненные звуки никак не сплетались для неё в слова.

– О чём они говорят? – не вытерпев, спросила Рона у мужа. Тот замялся.

– Не знаю, стоит ли говорить о политике в такой день…

– О чём. Они. Говорят? – прошипела Рона, сжимая ему запястье. Кор сморщился.

– Сегодня нашим военным удалось обезвредить нового главаря бирусского ополчения, – сказал он. – Тот самый, Нэда… Наши хотели взять его живым и допросить, но тот сопротивлялся, как чёрт, и они озверели. Запытали его до смерти. Вот дурни! – добавил Кор почти с жалостью. – А ведь ему было не больше лет, чем тебе.

– Где его похоронят? – спросила Рона отрешённо. Кор пожал плечами.

– Где-нибудь да похоронят. Какая, собственно, разница?

– Никакой, – прошептала Рона.

Больше она не произнесла ни слова. Подписывая документы, целуя Кора, вежливо отвечая на поздравления, Рона сохраняла молчание, и ей казалось, что она больше не заговорит никогда. Склоняясь над бумагами, чтобы поставить подпись, Рона заметила, что под ними лежал свежий номер газеты. Чуть отодвинув документ, девушка застыла: на первой же странице чернела фотография Радо Милича, по всей видимости, уже мёртвого. Он лежал, положив руку на грудь – выловленный из родной стихии, растерзанный, как та рыбка, которую они поймали во время первой морской прогулки.

– Боже, – поморщился Кор. – Кто это положил сюда?

Рона молчала. До сих пор она сдерживала слёзы, стоявшие у неё в глазах, но теперь девушка разрешила одной из них скатиться по щеке и упасть на газету, расплываясь по фотографии маленьким мокрым пятном.

«Всё, что мне осталось от тебя – фотография, – думала она, возвращаясь домой. – Всё, что тебе осталось от меня – это имя».

Свадебное застолье продлилось недолго: Кор быстро опьянел, и Рона, лёжа рядом с ним без сна, представляла себе, что вместо одеяла её укрывает земля.

«Сегодня мы оба умерли, Радо Милич», – подумала она, засыпая.

Следующей была мысль: «Завтра надо будет купить побольше люпи́на[3] на ужин».

2023

[1] Пять коротких трубчатых костей кисти, лучами отходящих от запястья

[2]Вымышленная французская революционная организация; персонажи романа Виктора Гюго «Отверженные». По сюжету романа, участвовали в парижском республиканском восстании и погибли в баррикадном бою 6 июня 1832.

[3] Люпи́н, или волчий боб (лат. Lupinus) — род растений из семейства Бобовые (Fabaceae). Представлен однолетними и многолетними травянистыми растениями, полукустарничками, полукустарниками, кустарниками.

ничками, полукустарниками, кустарниками.