Кроваво-красное

Камень

Я проснулся от мягких шагов когтистых лапок. На пару мяо* я успел заметить тонкий клюв, а затем крылатый мерзавец улетел, оставив после себя дыру в крыше. Ещё одна дыра — это плохо. Ещё чуть меньше места для меня на время дождя.

Я сел и привычно стряхнул с одежды остатки старой соломы. Рёбра пока побаливали, но это ничего. По крайней мере, я могу двигаться. Могу достать себе еду. От одного воспоминания о голоде, терзавшим меня, когда я валялся здесь после столкновения с гружёной повозкой, боясь пошевелиться, живот мучительно скрутило. Кажется, я успел прийти к выводу, что возница успел бы меня объехать. Просто не захотел...

Неважно, всё неважно! Если бы я дни напролёт занимался жалобами пустоте на несправедливый мир, я бы не смог продержаться так долго. Может, сегодня мне тоже удастся поймать крысу. Вчерашняя была уж очень хороша, молодая, но жирненькая. Её задние лапки на вкус были даже похожи на настоящее мясо. Жаль, не было специй, чтобы её приправить. Впрочем, это пустые мечты. Специи дороги, за ними следят внимательнее, чем за овощами и фруктами.

Привычно выбравшись сквозь дыру в стене — дверь горожане давно заколотили — я медленно побрёл в сторону рынка, не хотел понапрасну бередить подживающие раны. Да и незачем было торопиться — сейчас торговцы только раскладывают свой товар, они бдительны. А утро сегодня слишком ясное, и туман не будет моим союзником. Дождусь, когда они забудутся в азарте торга с покупателями, и вот тогда что-нибудь стащу. Может, даже немного локвы — в это время года она особенно вкусная...

— Эй, ты!

Внутри меня всё сжалось, но я продолжал идти, молясь, чтобы этот голос обращался не ко мне.

— Ты глухой что ли, беспризорник?

Я боялся городских детей. Дети бывают куда более жестокими, чем взрослые. Взрослые всего-то могут пнуть или отвесить подзатыльник, толкнуть, уронить на землю. Но дети будут издеваться до последнего, пока не захлебнёшься в собственных слезах и соплях.

В плечо врезался первый камень. Мальчика в расшитом ханьфу наклонился, чтобы подобрать следующий. Толстый, напыщенный, того гляди лопнет от жира, который наел на родительских харчах. Чтобы унять терзающий страх, я прикинул: сколько времени я буду сытым, если сумею его съесть? Не смог сдержать нервного смешка, рвущегося из груди. Ответ и ещё один камень настигли меня незамедлительно. Мелкий, зато попал прямо в лоб, уколов короткой, но злой болью.

— Чего ржёшь? Я сказал что-то смешное?

Видимо, всё-таки сказал, потому что его приятели поддержали вожака подхалимским смехом.

— Думаешь, я не знаю, что ты вчера жарил в своём сарае крысу? И при этом тебе много раз говорено, не разводить огня! Устроишь пожар, кто будет тушить? Ты?

— Я просто хотел есть...

— Да кого это волнует! Я всё расскажу отцу! На этот раз тебя вышвырнут, как пить дать вышвырнут!

— Я прошу, пожалуйста, не надо...

— Нет, беспризорник. Просят не так! — богатенький ублюдок упивался мгновениями своего торжества. И самое паршивое я ничего, совсем ничего не мог сделать в ответ. — Начнём с того, что к вышестоящим нужно обращаться «господин». Попробуй!

— Я прошу вас, господин, не говорите никому.

— Уже лучше, но пока неубедительно, — он вознаградил мои страдания очередным камнем, на этот раз лишь слегка задевшим край штанов. — На колени!

Что-то внутри меня противилось этому, я замер, я остался стоять, пока камень не попал в колено, заставив его инстинктивно согнуться. Падая, я распорол ладонь об острую поверхность, инстинктивно сжал кулак. Камень.

— Я прошу вас, господин, не говорите никому.

— Какой ты жалкий, беспризорник, — его слова почему-то били сильнее, чем самые крупные камни, — такие как ты — как паразиты на теле общества. У тебя ничего нет, тебе нечего терять, а всё равно цепляешься за жизнь, как приблудная собака. Тебе стоило давно помереть и сделать наш прекрасный город чуточку чище...

Он продолжал укорять меня в вещах, которые я бы хотел, но не мог изменить, но... в тот момент я услышал то, что должен был сам сказать себе давно. У меня ничего нет. Мне нечего терять. А значит, нет ни единой причины трястись над своей жалкой жизнью. Нет ни единой причины, по которой я должен следовать установленным кем-то правилам.

Когда я поднялся с колен, на меня обрушился град камней, но это уже было неважно. Я смотрел на них, впервые в жизни — в глаза, и видел там страх. Три шага — у щенков уже тряслись руки, и я шутя уклонился от новых бросков. Камень в кулаке ободряюще обжигал.

Я схватил жирного заводилу за воротник, притянул к себе — и ударил. Ударил неумело, но ярость придала мне сил.

Медленно-медленно с его губ потекла кровь.

Какая красивая.

С сегодняшнего дня кроваво-красный будет моим любимым цветом.

-----------------------------------------

*Мяо — 0,2 секунды. Примерно.

Сладкая жизнь

Демонический клинок вонзился в живую плоть, окрасился алой кровью, заблестел в сытом экстазе.

Ян отбросил его в остервенении, чтобы подхватить падающую девушку. Бережно уложил на паркет, сорвал с лица повязку, собираясь перевязать злую рану...

Сузуми перехватила его руку.

— А-Ян... я сбилась с пути... я больше... не совершу ошибок…

Лицо её побелело, словно из него вмиг высосали жизнь и краски.

— Сузуми!!!

По его рукам заструились энергетические потоки. Бусины гасли одна за другой — плевать. Сжечь их все, столько, сколько понадобиться, чтобы не позволить ещё одной чистой душе сбежать от него на другой берег Реки Забвения…

Ян чувствовал, как её тело отзывается на его магию — но не поддаётся. Почему не поддаётся? Доктор Фу сумел залатать ему сердце, а здесь… Слишком лёгкая рана, чтобы умирать — даже нанесённая “огнём и мраком”.

“Она не хочет жить”.

— Сузуми... не смей! я не разрешал! Я не разрешал!

Крик разорвал ночную тишину, будто бы эти слова могли что-либо изменить…

…и они действительно оказались действеннейшим из заклинаний.

Рана медленно затянулась, дыхание стало глубоким и ровным.

Из спальни выбежала Эмилия, в одной ночной сорочке, босая растрепанная. На ладони принцессы сиял яркий огненный шар.

— Это... синоби? — с тревогой спросила она, замерев в дверном проёме. — Ты убил его?

— Нет... — Ян, как дорогой трофей, погладил Сузуми по спутанным волосам. — Моя пташка просто спит.

Глубокие тёмные глаза, похожие на плоды спелой вишни, медленно открылись, свет бумажного фонаря отразился в расширенных зрачках.

— Доброе утро, Сузуми-чан.

— Сузуми-чан? — тревожно, недоверчиво повторила девушка, словно пробуя на вкус, — это моё имя?

Ян растерялся на мгновение, но быстро понял, что так даже лучше. Для них обоих. Он мягко улыбнулся:

— Ты не помнишь? Может быть, ты помнишь меня?

— Нет, — призналась она, но потом в смущении прикрыла глаза и добавила, — но, кажется, ты милый.

Ян наклонился и пока осторожно, чтобы не напугать, поцеловал её в лоб:

— Для тебя я действительно самое милое существо во всём Лондоне.

Её навыки остались столь же безупречны, она двигалась с грацией горной кошки, а сюрикены неизменно находили цель.

Но Сузуми всё забыла: революцию, ненависть к королевской семье, паршивые лозунги, забивавшие голову, мешая впустить туда немножко радости от жизни для себя. В руки Яна будто бы попал восхитительно чистый белый лист, на котором теперь можно нарисовать своё подобие.

Лишь то, что один человек был до сих пор был жив, тревожило Яна. Капитан Луи Шеро, корчащий из себя борца за справедливость, на самом деле был тем ещё эгоистичным засранцем. И обязательно придёт, чтобы попытаться вернуть, что считает своим — Яну было знакомо это чувство, а оттого видно невооруженным глазом.

Этот негодяй действительно заявился в клуб, как и подобает невоспитанным людям, рано утром, для безопасности захватив с собой десяток бойцов.

— Где Сузуми? Что ты с ней сделал, мерзавец! — с порога бросил капитан Шеро, забыв о приветствии.

Девушка выглянула-было из дверей клуба, но от этого возгласа вздрогнула и спряталась Яну за спину.

— Что я сделал? — Ян театрально выгнул брови. — Что вы сделали, мистер Шеро! Заставляли бедную Сузуми-чан делать грязную работу, постоянно бросали одну, изменяли ей с портовыми девками в каждом городе, где швартовался ваш дирижабль…

— Как ты смеешь, — на глазах своих людей капитану удалось сохранить выдержку и ледяной тон, — глядя в глаза произносить эту возмутительную клевету?

— Как вы смеете заявляться в мой дом и что-то требовать, когда из-за вас меня чуть не повесили? — столь же холодно парировал Ян. Он нарочито медленно вытащил из-за пояса пистолет и направил его Луи в лоб. — Убирайтесь. Иначе моим ребятам придётся убирать вас с крыльца.

Капитан Шеро остался стоять, и Ян всё же выстрелил — не в голову, в плечо. Бойцы за его спиной тут же выхватили оружие, собираясь поквитаться за своего главаря, но капитан поднял здоровую руку, приказывая остановиться.

— Я этого так не оставлю… мистер Цзяо.

— Сэр, с вашего позволения, — высокомерно поправил Ян. — Вам следует называть меня “сэр”.

Гневно фыркнув, зажимая ладонью рану, Шеро приказал уходить.

— Этот… ужасный человек правда так со мной обращался? — с тревогой спросила Сузуми.

— Конечно, милая пташка, — Ян осторожно приподнял её подбородок и мимолётно поцеловал в губы, — разве я хоть раз тебя обманывал?

— Неудивительно, что я захотела всё забыть.

— У тебя началась другая жизнь, дорогая. Твоя новая сладкая жизнь.

Запестрела череда дней, полных балов и погонь. Закончился ремонт на третьем этаже, и Сузуми лично повесила на окно спальни вышитую занавеску с драконом. Ян с удовольствием любовался её гибкой, стройной фигурой, а когда она закончила, спросил, картинно насупив нос:

— Вчера на балу у герцога ты танцевала с лордом Баскервилем чаще, чем со мной. Ты что, меня больше не любишь?

— А-Ян, не дуйся, — она со смехом спрыгнула с табурета и обняла его за шею, — ты же прекрасно знаешь, что ты у меня самый-самый лучший.

— Глава! — как это обычно бывает, голос слуги испортил романтический момент. — Там доктор Крюгер пришёл!

— Гони его в шею, — приказал Ян, ещё не успевший забыть, как этот самый доктор едва не разнёс ему весь квартал своими экспериментальными ракетами.

— Ах ты ж Ян-интриган, — Крюгер ничуть не смутившись холодным приёмом, бесцеремонно протиснулся прямо в спальню, — мы же тут, на дне, не негодные-высокородные, чтобы обидки копить-лелеять. Неужто денежки-бусинки для тебя лишние?

— Ладно, чего тебе? — сколько бы Ян ни отрицал важность презренных материальных благ, волшебное слово “деньги” на него всё же действовало.

— Помнишь, я тебе говорил, что однажды мы вместе пойдём уму-разуму учить Робина-жлобину? Так вот, настал этот часик-моментик! Он когда от тебя взятки-подарки получать перестал, на меня взъелся, пол улочки отжал. Неужто не хочешь этому рыжему-бесстыжему его место-местечко указать?

— А знаешь, это хорошая мысль, — совсем оттаял Ян. — Я в деле!

— Вот и славненько-хорошо! — обрадовался Крюгер. — А чтобы закрепить мои намерения честные-прелестные, я тебе подарочек притащил! Бесполезная игрушка-безделушка, зато кровь-любовь, всё как ты любишь.

В руках изобретателя медленно билось механическое сердце. Блестящие шестерни исправно отсчитывали ритм — учащённый, но ровный. Так бьётся сердце человека, который абсолютно счастлив.

***

— Глава! — слуга беспечно распахнул дверь, испуганно зажал рот руками и поспешил спрятаться за крепкий деревянный косяк, пока в него не прилетел стул или хуже того — нож. Глава Цзяо терпеть не мог, когда его будили.

Но в этот раз Ян даже не пошевелился. На его лице застыла загадочная улыбка.

— Это странно, — поделился слуга со стоящим рядом доктором Фу. — Глава обычно просыпается от малейшего шороха.

Старик положил руку ему на плечо:

— Пусть спит. Чтобы отпустить прошлое, каждому из нас иногда нужно прожить другую жизнь…

Рыцарь

В недрах бесконечных запутанных коридоров клуба, самого сердца китайского квартала в столичном Лондоне, закинув ноги на кушетку зелёного бархата, Цзяо Ди, растрёпанная девочка лет восьми, вслух читала книжку о благородных рыцарях. В комнате витал приторно-сладкий аромат благовоний, из распахнутых настежь окон тянуло промозглой городской сыростью, но увлечённую девочку не смущали ни запахи, ни слуги, привычно занятые уборкой после того, как опьянённые и одурманенные гости расползлись по домам отсыпаться.

— Папа, — сказала Ди, захлопнув книгу с таким видом, как будто вот-вот откроет величайшую тайну вселенной, — почему ты никогда не совершаешь подвиги?

Цзяо Ян, успевший задремать под переливы восторженного детского голоска, встрепенулся и с некоторым удивлением уставился на дочь:

— Подвиги? Ну почему же не совершал... я разве не рассказывал тебе, как обезвредил Инсмаутского маньяка или...

— Это не считается! — перебила Ди, махнув для убедительности рукой. — За это тебе хорошо заплатили! Настоящий подвиг — это когда ты делаешь что-то доброе просто так, без ожидания награды. Как в книгах.

Цзяо Яну, признаться, такая идея была совершенно чужда. Зачем тратить свои силы и время на то, что не принесёт ни удовольствия, ни выгоды? Он посмотрел на дочь, которая с упрямством ожидала его ответа, и вдруг почувствовал, что сдаётся под её взглядом. Не было на свете ничего сложнее, чем устоять перед вызовом, брошенным собственным ребёнком.

— Ладно, я понял, — Ян зашёл с другой стороны. — Помнишь дядю Джека? Однажды я совершенно бесплатно отдал ему очень дорогой перстень. Ну, потому что он мне пред этим сильно помог, и надо было тоже...

Цзяо Ди тяжело вздохнула, как бы говоря, что папа вновь всё неправильно понял.

— Настоящий подвиг, папа, — сказала она, глядя на него с мягкой укоризной, — не имеет цены. Так что обмен услугами тоже совсем не то! Рыцарь действует по зову сердца, он просто знает, что доброе дело стоит того, чтобы быть совершённым... Мда, не дотягиваешь ты до рыцаря...

— А вот и дотягиваю! — до глубины души возмутился Ян. — Вот сейчас же пойду и сделаю доброе дело! Не дотягиваю я.… тоже мне... Это мы ещё посмотрим!

На ходу накидывая плащ, он вышел на улицы Лондона — города, который давно уже привык к его цинизму.

Первым, кто попался на пути Яна в его поисках, кому бы причинить добро, был мужчина, пытавшийся достать застрявшую в щели мостовой трость. Ян, решив, что это отличная возможность сделать доброе дело, подошёл к нему и, в полной уверенности, что поступает как настоящий рыцарь, окликнул страдальца:

— Эй, давай помогу!

— Не надо, я сам... — проблеял мужчина, глядя на него испуганным взглядом. Похоже, узнал.

Цзяо Ян заслужил себе в Лондоне не сказать что добрую славу. Ему всегда казалось, что это весело — кто же знал, что теперь с таким трудом выстроенная репутация помешает исполнить детскую прихоть?

— Да не трясись ты так, убивать не буду!

С этими словами, вместо того чтобы осторожно освободить трость, Ян резко дёрнул её на себя. Трость, конечно, освободилась, но выскользнула из рук Яна и со свистом отправилась прямо в лужу.

Уже совсем ничего не понимая, мужчина проводил свою трость растерянным взглядом.

— Ну вот, помог! Доброта — это не всегда просто, — сам себя похвалил Цзяо Ян и пошёл дальше.

Следующей мишенью он избрал старушку, которая медленно передвигалась по скользкому тротуару, старательно удерживая корзину с продуктами. Ян рванул к ней:

— Давайте, я помогу вам донести корзину! — и не дождавшись ответа начал вырывать корзину из рук.

Старушка, в отличие от предыдущего облагодетельствованного, его не узнала. И, несмотря на дорогую одежду, приняла за уличного вора:

— Полиция! Полиция! Грабят среди бела дня!

Под истошные вопли Ян поспешил ретироваться, скрывшись в ближайшем переулке. Он не собирался сдаваться, ведь главное в рыцарском деле — это упорство!

Впрочем, этого самого упорства хватило ненадолго. Всё-таки рыцарство — совсем не его стезя. И вообще глупость. Ди это тоже поймёт, когда вырастет...

— Прекратите! Прекратите пожалуйста, ему же больно!

Ян навострил уши и пошёл на голос. В тёмном тупике двое мальчишек бросали камнями в жалобно мяукающего кота, отмахиваясь от девчонки в драной шали, которая безуспешно пыталась их оттащить.

Детское воспоминание нахлынуло внезапно и вроде бы невовремя — однажды Ян сам был на месте этого кота. Тогда он взял камень и хорошенько двинул обидчику в рожу...

Казалось, он всего лишь моргнул, а мальчишки уже убегали прочь. У одного на спине остался след от сапога, второй, постанывая, прижимал руку к опухшей челюсти.

Ян поймал кота за шкирку и сунул в руки девочке.

— На вот. Промой раны крепким виски, чтобы не загноились.

— Спасибо, господин.

Она низко поклонилась, а глаза светились таким искренним незамутнённым счастьем, что даже чёрствое сердце Цзяо Яна смогло понять — это и есть тот самый настоящий подвиг, который он так долго искал. И это чувство почему-то даже показалось немного приятным...

Вернувшись домой, Ян обнаружил, что Ди уже ждёт его на пороге.

— Ну как? — с нетерпением спросила она.

— Спас священного зверя от приспешников тёмного лорда и вернул принцессе, — иронично рассказал Ян, но дочь приняла за чистую монету и просияла:

— Значит, папа, ты всё-таки рыцарь?

— Рыцарь, рыцарь, — пробормотал Ян, вздохнув. — Но чтоб ещё раз я попался на твои уловки...

Безлимитчик

Дверь в обветшалый бар на обочине распахнулась от мощного пинка, промозглый осенний ветер ворвался в зал, играя тонкими листками оставленных без присмотра меню.

Официантка вжалась в стену, инстинктивно прикрывая грудь жестяным подносом. С него посыпались грязные пивные кружки, разбиваясь или с грохотом катясь по липкому полу.

Я привычно просканировал взглядом помещение, выбрал место в углу, далёкое от дверей и окон и медленно наставил на потянувшегося под стойку бармена лазган. Тот поспешил поднять руки вверх.

Даже не будь у меня импланта, позволяющего видеть сквозь предметы, я бы и так знал, что там у него старомодный дробовик времён Последней Войны.

— Ну-ка плесни мне виски.

Бармен, боясь отвести от меня взгляд, стал медленно поворачиваться к полке с напитками.

— Пошустрее. Ты жив только пока делаешь, что я говорю.

Дрожащими от страха потными ладонями он поставил передо мной стакан, отскочил и вытянулся по струнке, сцепив руки в замок пониже пупка. Я залпом выпил жгучий напиток, не опуская лазгана на случай, если он что-нибудь учудит.

Голоэкран над барной стойкой как раз сменил изображение, и там появилась моя рожа с ярко-красной подписью: «Разыскивается живым или мёртвым». А рядом баснословная сумма в республиканских авалонах, которая росла с каждым прожитым мной днём. Так лестно. Сейчас на неё уже можно купить остров на тридцать гектар и населить его не менее чем пятью тысячами андроидов... Мечта. Жаль, мне даже одного андроида не положено — им в программу закладывается сразу убивать таких, как я. Безлимитчиков. Жаль, в своё время я пренебрёг навыками хакера... Теперь уже поздно учиться.

— Что, долго уже меня ловят? — с усмешкой спросил я, и бармен, помедлив, осторожно кивнул.

— Уже почти год.

— Я хорош, не правда ли? Кажется, предыдущий рекордсмен продержался сорок три дня...

Бармен замешкался с ответом, и я нетерпеливо тряхнул лазганом.

— Да сэр, вы чертовски хороши, сэр!

— То-то же.

Говорят, раньше этот мир был другим. Они пытались построить его таким, где любая жизнь священна, где можно самому жить в спокойствии и довольстве и давать жить другим. Всё изменилось, когда на нас напали пришельцы из далёкого космоса. Они спали на голой земле, они учились драться раньше, чем ходить, и мы для них были не более, чем вкусным мясом. Изнеженное человечество оказалось неготовым к этой войне. Пока бывший банковский клерк раздумывал, стрелять или не стрелять, пришелец уже вцеплялся ему в горло. И всё-таки природа взяла своё, мы победили, но какой ценой...

Тогда-то правительство объединённой Республики и придумало Лицензии. Когда тебе исполнится двадцать лет, к тебе придут и потребуют называть число. Стольких ты сможешь убить безнаказанно. Это право нельзя купить или передать. Двадцать лет. Одно число. Они думали, что когда ты знаешь, что у каждого может быть оружие, каждый может тебя убить, то уже никогда не позволишь себе быть слабым.

Говорят, сначала это даже работало. Прошло не больше полувека, а человечество как будто всё забыло! Опять звучит скулёж о неприкосновенности жизни, глупые идеалисты выбирают ноль, не оставляя себе даже шанса на месть или защиту... В детстве я читал много исторических книг, я хорошо понимал, что бывает, когда история ничему не учит!

Привычно посмотрел на id-браслет, где кроваво-красными огоньками светился знак бесконечности. Когда мне исполнилось двадцать, я решил, что стану напоминанием о Последней Войне, духом отмщения за слабость. Удел безлимитчика — пятнадцать лет вседозволенности, а после — невыносимо привлекательная награда за голову. Тому, кто меня убьёт, не спишут смертельный кредит. Тот, кто меня убьёт, станет героем.

— Чего пялишься? — прикрикнул я, и бармен поспешно опустил глаза, — думаешь, я не вижу, как в твоих зрачках светится по значку авалона? Знаешь, сколько таких я уже грохнул?

— М-м-много, сэр.

— Много, — благодушно подтвердил я и жестом приказал наполнить стакан.

— Каково это — вечно жить в бегах? — спросила официантка, внезапно обретая дар речи. Теперь она держала поднос одной рукой, а второй обняла себя за поясницу. Эк она дрожит...

— Охрененно, — я саркастически улыбнулся. — Не надо беспокоиться о сохранности своего барахла.

— Вам, наверное, так одиноко, — продолжала она. — С вами ведь даже никто не заговорит кроме как под дулом лазгана...

— Заткнись!

В сердце что-то ёкнуло, и луч всего лишь прожёг дыру в стене над её правым плечом. Некстати вспомнил Юно. Огромные чистые глаза, волна волос, которые она всегда красила в розовый цвет... На её id-браслете, когда мы познакомились, светился ноль. Врала, что всё уже потратила. Поверил, даже восхищался — такая молодая, а уже знает, кому не место в этом мире. Уже потом, после того как воткнул в шею её собственный нож, которым она пыталась меня заколоть, я нашёл у неё в столе брошюрки «Церкви Пречистого Нуля», этих проклятых пацифистов, которые мечтали вновь сделать нас всех слабыми... Дура. Дура! Дура!!! Я ведь её любил...

Я отвлёкся лишь на миг, чтобы смахнуть предательскую слезу, что скатилась из биологического глаза, затуманивая обзор... как в голове стало очень-очень пусто. Последнее, что я увидел, был крохотный плазма-пистолет, который девчонка всё это время прятала под подносом...

***

Цзяо Ян поднял голову от книги, уткнувшись в которую лежал без сознания... сколько? Он взглянул на часы. Шестнадцать минут.

— Ты обещал, что мне понравится, — он с вызовом посмотрел в глаза Йог-Сототу, развалившемуся в кресле напротив, — так вот: мне не понравилось! Твоя Полка Историй ещё хуже, чем та паскудная RPG...

— И что же тебе не понравилось? — совершенно невозмутимо поинтересовался красноволосый бог, с непередаваемой элегантностью делая маленький глоток из тонкой фарфоровой чашечки.

— То, что меня в конце убили, разумеется! — не подумав, брякнул Ян. Йог-Сотот в картинном удивлении приподнял брови:

— Неужели? Тебя в твоей жизни убивали десятки раз. Ты давно перестал считать эти инциденты стоящими внимания.

— Да, но не когда я расклеился, как сопливая размазня! Ты сказал, что у героя будет моя личность, мой характер? Настоящий я ни за что бы не пал так низко! Сознайся, что-то не так настроил в своём артефакте?!

— Я — бог, бестолковое ты создание. У меня всё работает, как атомные часы.

Ян осёкся, не придумав сходу, что на это можно возразить. Помолчали.

— Рискнул предположить, что не понравилось ощущать себя одиноким. Когда никто не поговорит с тобой, если не направить на него оружие, никто не поможет и даже, о ужас, не восхитится твоим выдающимися злодейскими талантами, — первым нарушил тишину Йог-Сотот.

— Вздор! — фыркнул Ян. — Я так прожил всю мою молодость! Да в каждой провинции, где я побывал хоть раз, меня разыскивали с целью публично казнить! Это потом уже я встретил Юэ, Милу, Эми и...

— И что?

— ... и мне пришлась по душе такая жизнь.

— Выходит, ты подсознательно надеялся, что чужая пуля вернёт тебя в мир, где не нужно выживать в одиночку? Да ты оптимист, я посмотрю.

— Мозгоправ хренов!

Они посидели в молчании ещё немного.

— Ладно, — Йог-Сотот задумчиво перелистнул пару страниц волшебной книги левым нижним щупальцем. — Признаю, прошлое приключение должно было развлечь меня, а не тебя. В качестве компенсации я предложу другое. Как тебе: Людивик XVI, король, который был за всё хорошее, против всего плохого. Ему отрубили голову собственные подданые... Возьмёшься переписать историю?

— Они казнили доброго короля, — на лице Яна расцвела зловещая улыбка, — значит, чтобы выжить, нужно побыть злым? Я в деле!

***

Три с половиной минуты спустя...

— Эй какого чёрта?! Я почти захватил Италию! Меня что, отравили?

— Нет, просто то мясо, которое ты съел на ужин, было слишком несвежим для нежного королевского желудка. Но, братья мои древние, зачем вообще тебе понадобилась Италия?

— Низачем. Просто вино, которое делали в моей стране, мне не понравилось...

— Ты неисправим.

— За это ты меня и любишь, божественный ты манипулятор, не так ли?

Кнопка (The Box)

рисовка Софии Серебрянской

Обнажённый Лотос

... раздвинув тонкие побеги бамбука, Чень По узрел деву Фа на берегу пруда ...

Скручиваясь в причудливые спирали, белый дымок поднимался от наполненной пиалы, наполняя комнату дивным ароматом высокогорного чая. Пальцы гэцзи легко касались струн гуциня, мелодичный напев струн заставлял почувствовать и шелест бамбука, и дуновение ветра, и мелкие волны на прозрачной водной глади. Мастер Инь чуть пригубил чай и вернулся к чтению.

... обнажённый бутон лотоса коснулся воды, дева Фа вздрогнула, как орхидея под дождём, и, смиряясь с прохладой, потянула за ленты верхних одежд ...

Невесть откуда взявшийся ветер всколыхнул защитные талисманы, и они затрепетали со зловещим шорохом. Гэцзи слишком резко дёрнула за струну, будто заставив гуцинь издать испуганный стон, и тут же поклонилась, прося простить за неуместную ноту. Мастер Инь кивнул, принимая извинение.

... яркий шёлк соскользнул на землю, и Чень По был удостоен чести созерцать великолепие фарфоровой вазы, расписанной лучшим из мастеров, и всё его существо наполнилось восторгом и благоговением ...

Леденящий душу рёв заполнил пространство, внёс в нежное звучание музыки безобразную какофонию. Чёрные тени заметались за стеной, и даже сквозь барьер можно было ощутить, как колеблются потоки тёмной ци, управляя нечестивыми отродьями. Иссохшие до костей руки с длинными когтями заскребли по шёлковой ширме не в силах, пока не в силах, прорваться сквозь защиту. Контуры чёрных ладоней проступили сквозь ткань, многочисленные, алчные, безжалостные...

— Мне остановиться, господин? — спросила гэцзи, не в силах скрыть свой страх.

Мастер Инь покачал головой. Руки девушки всё так же ловко скользили над гуцинем, заставляя его петь, но что-то изменилось. Трепет хозяйки передался инструменту — в романтичном и игривом переборе теперь отчётливо слышалось роковое предзнаменование. И с этим ничего нельзя было поделать — оставалось лишь смириться и не обращать внимания. В тщетной попытке вернуть свою счастливую меланхолию, мастер Инь допил остывший чай и попытался вновь погрузиться в книгу.

... Чень По коснулся своего нефритового жезла, представляя ...

Пробив дверь, оторванная рука, что продолжала отчаянно жестикулировать, будто пыталась объясниться без слов, с невообразимой скоростью влетела в комнату, словно что-то зловещее гнало её вперёд. Пальцы судорожно сжались и разжались, как в агонии. Рука врезалась в струны гуциня, и они лопнули от этого удара. Инструмент издал стонущий и жалобный последний «дзынь». Звук быстро затих, но в гнетущей тишине казалось, что он всё ещё гудит протяжным эхом. Гэцзи пронзительно закричала, последнее самообладание оставило её.

— Нет, это просто невыносимо! — мастер Инь сердито хлопнул книгой по столу и поднялся на ноги. Он с брезгливым недовольством поднял руку, посмевшую прервать его уединение, как будто она была всего лишь надоедливым насекомым, и вышел в коридор. Снаружи было тихо. След тёмной ци тянулся в сторону Незримого Зала, самого роскошного и большого в замке, который должен был поражать гостей и просителей своим гнетущим великолепием. Светильники на стенах не горели, их тёмные очертания во мраке напоминали пустые глазницы черепов.

Сделав ещё один шаг, мастер Инь вдруг почувствовал, как нога наткнулась на что-то мягкое. Глаза немного притерпелись к темноте, и он увидел тело — бледное, искажённое. Но прежде чем он успел, перешагнуть через него, труп вдруг дёрнулся в судороге, дрожащие пальцы вцепилась в подол ханьфу:

— Господин, господин!.. спасите нас… там такое…

— Хватит скулить! — отчитал его мастер Инь, когда понял, что перед ним не мертвец, а обычный слуга, потерявший сознание от страха. Брезгливо вырвавшись из панической хватки, он продолжил свой путь. Неприятное, зудящее, тревожное предчувствие зародилось в груди, оплетая разум, как невидимая липкая сеть.

По стене, вызолоченной дорогой краской, тянулась уродливая красная полоса, похожая на огромную кровоточащую рану. Она обрывалась у баррикады, которую кто-то соорудил из мебели. Последний отчаянный жест воли тех, кто пытался здесь выжить? Поблизости не было ни слуг, ни охраны. Только безмолвные останки лютого мертвеца бессмысленно пялились в потолок побелевшими глазами. Чёрные сетки вен складывались в знакомый с детства узор, будто сам мрак вплёлся в плоть... этот уже не представлял угрозы. Но где остальные?

Что-то рухнуло. Что-то огромное и тяжёлое, казалось, грохот сотряс замок до основания.

По спине мастера Иня пробежал тревожный холодок, он нутром почувствовал, что случилось самое страшное, чего он превыше всего боялся эти годы.

Уже не думая о своём величии и гордости, он бегом бросился к Незримому Залу. Когда мастер Инь распахнул двери, сердце его упало с очень большой высоты и разбилось — примерно как фамильный светильник, свидетель тысячи лет человеческой истории, который теперь, изуродованный и сломанный, валялся в центре зала, придавив собой десяток лютых мертвецов.

— Отец… — хотя лицо мастера оставалось безупречно спокойным, молодая госпожа Инь побледнела, а её голос задрожал. Она почувствовала ярость, исходившую от родителя, что была подобна огню небесных драконов. — Я... я подняла этих, чтобы просто поиграть! Я не хотела ничего плохого! А потом…

Мастер Инь растянул губы в улыбке. Жуткой получилась та улыбка, как будто за ней скрывалось что-то древнее и невыразимое. Демонстративно хлопнул рукой мертвеца по свободной ладони.

Молодая госпожа вскрикнула и поспешно прикрыла место пониже спины, которое уже горело в предчувствии наказания.

Она уже знала, что нормально сидеть не сможет очень, очень долго...

Меньшее зло

Дыхание человека, лежащего на постели, было прерывистым, жадным, на лбу выступили бисеринки пота. Семьдесят лет для лондонских трущоб — это много. Очень много. И сердечный разрыв в таком возрасте для большинства здешних жителей был неотвратимым приговором. Но если точечно и регулярно вливать немного ци, то через несколько дней образуется рубец, а после и он исчезнет.

Доктор Фу Хэпин коснулся крышки шкатулки с эссенцией, чтобы подпитать мистические силы своего золотого ядра перед обычной вечерней процедурой. Но так и не открыл её. Он будто провалился в воспоминание вековой давности, которое не беспокоило его уже долгое время.

Фу Хэпину шестнадцать. Вместе с учителем он стоит посреди огромной спальни в окружении множества роскошно одетых людей с выражением подобающей скорби на лицах. Тишина оглушает разум сильнее крика. Наконец первый министр собирается с духом, чтобы исполнить положенную горькую обязанность:

— Император мёртв!

В тот миг Фу Хэпин не проронил ни слова. Он мечтал провалиться сквозь землю под взглядом великого генерала. Если бы в разгар войны не был на счету каждый целитель, их с учителем казнили бы немедленно. И лишь когда им было дозволено уйти, уступив пост мастерам, должным подготовить государя к погребению, лишь когда закрылась дверь чертога врачевателей, он позволил себе пылкий вопрос:

— Мастер Хуа! Почему император умер? Вы же могли его вылечить!.. Я мог его вылечить!

Учитель улыбнулся горькой улыбкой:

—А-Пин, мой мальчик, долг целителя в том, чтобы спасать жизни, а не поддерживать политические дрязги. Гранбретания победит. Она уже побеждает. Медленно, неумолимо, занимая город за городом, перекрывая источники ци один за другим. Пока император жив — люди будут сражаться. И умирать напрасно.

И несмотря на то, что учитель заслуживал уважения, как старший, несмотря на то, что почти заменил отца, научил всему, что знал, с губ сорвалось:

— Предатель!

Но в ответном взгляде не было ни укора, ни раскаяния:

— Я пожертвовал одной жизнью, чтобы спасти многие. Когда-нибудь ты это поймёшь...

Глава Чжэн, предводитель лондонской диаспоры, его нынешний пациент, сделал жизнь выходцев из бывшей Поднебесной в сердце проклятой Гранбретании... стабильной. Но Фу Хэпин не назвал бы её хорошей. Их клан застрял на дне негласной иерархии лондонского преступного мира, они договорились со всеми — и платили каждой жадной гранбретанской морде просто за то, чтобы не трогали. Контрабанда с родины приносила баснословные доходы — но по улицам квартала ходили люди в обносках, голодные дети, истощённые женщины...

Был и иной выход: выбрать нового главу. Молодого, сильного, дерзкого. Мага — мастера искусства, обучиться которому простолюдину стало практически невозможно. Того, кто уверен, что заслуживает места у самой вершины пищевой цепи. Того, кому достаточно взглянуть в глаза, чтобы понять: очень скоро он там окажется. Того... кто не будет ждать, когда пост главы освободится, и легко найдёт себе других союзников.

Покидая учителя, Фу Хэпин не мог понять: как можно променять достоинство и свободу на жизнь в оковах? Как можно поступиться одной жизнью в твоих руках, которую ты точно можешь сохранить, ради мимолётного шанса для многих? И если первое он не понимал до сих пор, то второе, кажется, понял.

Он провёл пальцами по узорам шкатулки — и убрал руку. Вместо этого вытер чистой тряпицей лоб главы Чжэна, смазал губы успокаивающим бальзамом. Дыхание больного стало ровнее — это плохо для сердца, но зато дарует умиротворение и покой.

— Доброй ночи, Чжэн-сюн. Постарайся увидеть хорошие сны, — прошептал Фу Хэпин, словно прощаясь.

А после закрыл дверь с другой стороны.

World is mine

Эмилия проснулась ещё до рассвета. Тихо, чтобы не разбудить бдительно дремлющую за дверью служанку, она соскользнула с кровати и распахнула окно.

Внизу во дворе уже суетился пожилой магистр, разгоняя над дворцом вечный промышленный смог, лежавший на улицах Лондона подобно тяжёлому удушливому одеялу. Ужасно дорогое удовольствие — даже королевская семья не позволяла его себе слишком часто.

Но это был совершенно особенный день.

Старый кафедральный собор возвели как молитву об удаче в боях, а после забросили до запустения на почти сотню лет бесконечной войны. И теперь его высочество принц Эдмунд должен был вновь открыть отреставрированный собор для людей — как символ победы великой Гранбретании, завладевшей почти что целым миром. А после, разумеется, будет праздничный бал и салют.

Эмилия безмолвно смотрела, как красное-красное солнце поднимается из-за горизонта. Сердце трепетало в груди от сладкого предвкушения, и ничто на свете не могло сравниться этим упоительным чувством.

Её не разозлил приторно-сладкий утренний кофе, куда по небрежности положили две ложечки сахара вместо одной, не утомил часовой ритуал примерки бального платья и новых украшений, тугой корсет на талии почти не мешал дышать. Даже улыбки лордов и леди, безупречно вежливые и столь же фальшивые, не вызывали обычной неприязни.

В назначенный час Эмилия, ускользнув от всех телохранителей и придворных, вновь оказалась возле открытого окна. Старый собор был слишком далеко от дворца, но принцесса знала — этот взрыв она услышит. В тревожном свисте ветра, в шуме большого города, в бое башенных часов.

Сегодня она станет наследницей престола.

Магистр

Из личного журнала Хранителя Печатей Ордена Белой Ленты Й. Паддингтона. 1937 год.

30 октября сего года по просьбе мэра Уэсли вместе с Магистром мы прибыли в Драйвел. Провинциальный городок встретил нас приятной тишиной, яркими украшениями для празднования Хэллоуина и атмосферой в меру благовоспитанной. Автомобиль остановился возле ратуши, и Магистр, по прилипчивой привычке, неспеша закурил сигару. Я взглянул на карманные часы ― мы опаздывали на 20 минут. И Магистр знал это. Нарочно пренебрегал всякими приличиями, что неизменно причиняло мне моральные страдания. Господин наш Йог-Сотот, ниспошли мне терпение.

Мэр Уэсли, тощий нервный человек средних лет, ждал, тяжело нависнув над столом и выстукивая на дубовой поверхности замысловатый ритм узловатыми пальцами.

― Спасибо, что прибыли, мистер Цзяо, ― произнёс он, когда Магистр вальяжно развалился в кресле для посетителей, ― мне порекомендовали вас, как выдающегося знатока деструктивных культов...

― Ликвидатора, ― Магистр, без сомнений, правильно расшифровал мой короткий смешок, что я безуспешно пытался скрыть за кашлем, ― я не имею ни малейшего желания разбираться в сортах фанатиков.

― Да, конечно, ― покладисто кивнул Уэсли, путь на его лице и мелькнула тень растерянности.

― Знаток у нас Паддингтон, ― как ни в чём не бывало продолжил Магистр. ― Собаку съел на том, кто, что и зачем. Жаль, что в бою от него толку никакого, даже магией по неподвижной мишени попадает через раз...

― Магистр! ― взмолился я, в очередной раз задаваясь вопросом, как господин доверил руководство Орденом этому самовлюблённому ████████

Прости меня, господин, не человеческого ума дело подвергать сомнению Пути Твои...

― О, прошу прощения, я слишком много болтаю, ― тем временем без малейшего раскаяния продолжил Магистр, ― так о чём вы хотели поговорить?

Мэр Уэсли резко поднялся, обошёл кабинет по часовой стрелке, прислушался к каждой стене и задёрнул шторы. Вернулся за стол и сцепил руки в замок, покусывая губу.

― Мне трудно это объяснить. Они везде... у них нет ни глаз ни ушей, но они всё слышат... возможно, даже здесь.

― Хотите поговорить в другом месте?

― Нет-нет, так будет ещё хуже.

― Паддингтон! ― резкий оклик Магистра заставил меня вздрогнуть. ― Будьте любезны, наложите «Полог тишины».

Мэр Уэсли переехал в Драйвел из Чикаго три года назад, получив назначение.

Борюсь с желанием записать тот разговор, вопреки запрету Магистра. Неприятно признавать ― он прав. Если те, кого нас попросили ██████████ раскроют меня и найдут путевой журнал, пострадаю не только я.

Каждый год во время празднования Хэллоуина пропадают дети, преимущественно сироты или из бедных многодетных семей. Мэр опасается, что их ████████

Как же это сложно! Меня пугает, что если я не доверю слова бумаге, они сотрутся из памяти, рассыплются мелким морским песком... Господин, благослови меня твёрдостью...

В Драйвеле царила ничем не омрачённая праздничная суета. Уютные огоньки свечей трепетали внутри тыквенных фонариков с грубо вырезанными физиономиями, создавая настроение мистическое и медитативное. Дети в самодельных костюмах призраков и ведьм перебегали от дома к дому, беспечно смеясь.

Обычный Хэллоуин. Обычная пародия на древний и глубоко символичный обряд.

Те люди сразу привлекли моё внимание ― коричневые шляпы, длинные сетчатые плащи и белые, костюмы под ними. Столь же непритязательные, как у остальных горожан, но странно одинаковые. Они стояли у входа в городской парк и угощали детей пирогами. Их поведение укладывалось в традицию, а потому не вызывало ни у кого беспокойства.

Пахло печёными яблоками и горячим сидром. С каждой секундой всё сильнее.

Магистр положил руку мне на плечо, не отрываясь от большой деревянной кружки, от которой поднимался, сливаясь с осенним воздухом, ароматный пар.

Опять этот █████████ пьёт на службе!

― Нашёл что-нибудь? ― спросил Магистр, не ведая, а может, напротив, наслаждаясь моим раздражением. ― Кстати, хочешь?

Я с негодованием отвернулся от его подачки и молча указал на вызывающую подозрение группу.

― Подожди вон в том переулке, ― Магистр сунул мне в руки пустую кружку и зашагал ко входу в парк.

Бывают моменты, когда вести записи опасно ― они болезненны, но терпимы. Гораздо хуже те, когда я сам не хочу что-то записывать или запоминать.

Глаза фанатика были мутными, белёсыми ― словно затянутыми тонкими прозрачными нитями грибницы. Но не они страшили меня ― служа господину, я повидал множество мутаций, восхитительных и безобразных.

Меня по-настоящему пугал Магистр. Убийца, инквизитор, палач ― все эти слова не передавали и сотой доли того трепета, который сковывал меня, если приходилось смотреть, как он вытягивает из кого-то информацию. «Нет такой тайны, которая сможет избежать всевидящего взгляда слепых глаз» ― гласит девиз нашего Ордена. В такие дни я страстно мечтал быть слепым.

― Надевай, ― приказал Магистр, бросая в меня снятую с потерявшего сознание фанатика одежду. ― Прикинешься одним из них.

Всего несколько капель крови на пуговицах ― в этот раз он был до странного аккуратен, заботясь о будущем маскараде.

Я порезал палец об острый край и поскорее полез в карманную аптечку за спиртовым раствором. Надеюсь, он не был болен чем-то серьёзным ― даже благословлённые Йог-Сототом целители не способны избавить от всех неудобств глубокого лечения.

Я почти совладал с собой, шпионаж ― то, что получалось у меня лучше всего.

Не вызвав подозрений, я присоединился к группе фанатиков, что уводили детей в сторону леса за городом. Шествие было пугающе безмолвным. Дети не бежали и не смеялись, они шли ровным строем, словно под гипнозом. У меня начало невыносимо чесаться левое запястье. Закатав рукав, я увидел бледный, едва проступивший узор, напоминающий кружево мицелия. Чем дальше мы удалялись от Драйвела, тем громче в голове звучал странный шёпот ― я не мог разобрать ни слова. Это было даже не шёпотом в привычном смысле, а ритмом, вибрацией, образами.

Я попытался заземлиться, вернуться в «здесь и сейчас», чему ещё в начале пути учат каждого оккультиста. Группа из семи детей в возрасте от восьми до двенадцати лет... Направление – северо-восток, старая осиновая роща... Но реальность не поддавалась. Ускользала. Как я боялся. Как я предвидел. Шёпот в голове нарастал, превращаясь в навязчивый гул.

Они говорили. Обменивались мыслями. Даже шутили.

Скоро меня раскроют. Чужая магия. Чужая телепатическая связь – я не знал её, не мог подделать...

Страж у входа в рощу посмотрел на меня своими мутными белыми глазами.

Это конец.

«Я свой!» – я ухватился за эту мысль, она одна была моим спасением.

Фанатик посторонился, пропуская меня.

Сказочная красота. Не тленная сущность, не божество, что-то иное, возвышенное, живой гобелен из света и тишины. Она оплетала своими нитями поляну, мой разум, весь мир.

Дама Под Вуалью. Милосердная мать.

Она не говорила — Она вплетала смыслы прямо в душу между ударами сердца.

Я чувствовал, как её споры прорастают во мне.

Зачем гоняться за искривлёнными истинами по острым граням миров? Зачем жаждать, зачем охотиться за тайным знанием?

Всё проще. Всё здесь. Истина — это не знание. Это — покой.

Нет! Я... я верен Тебе, господи. Я Хранитель Печатей. Моя душа — пергамент, испещрённый Твоими знаками...

Но Ты... Ты где-то там. В глубоком космосе. Не слышишь молитв. И я тону в Её сиянии... просто... перестаю быть.

Становлюсь частью.

Становлюсь нитью.

Становлюсь светом.

Становлюсь тишиной.

Господин Йог-Сотот не оставь меня, господи, не оставь меня, господинеоставьменя, господинеоставьменягосподинеоставьменягосподинеоставьменя...

— Я пришёл договориться...

— Великий Гриб не будет договариваться с теми, кто вечно спешит.

— ...ты просто отпускаешь детишек и ползёшь своими отростками в какое-нибудь другое место. А я за это не буду тебя убивать. Подумай, это хорошая сделка!

— Жалкий сорняк из мяса и костей, тебе здесь не рады. Мы не ведём торгов, ибо мы — процесс. Прими благодать спор или примешь смерть.

— Йог-Сотот, мой работодатель, какие же вы, чудища, упрямые! А мне ведь за полсотни перевалило, я старый больной человек...

Магистр, спасите меня...

Лес за Драйвелом горел три дня.

Сегодня утром Магистр вошёл в мою палату с кожаным портфелем, набитым банкнотами.

Молча поставил на стол два гранёных стакана и налил в них виски. Жидкость была цвета тёмного янтаря, в аромате угадывались ноты ванили, дубовой бочки и дымного торфа, с лёгким оттенком карамели.

Мне пора в отпуск.