Кровь за кровь

Глава 1

Лес полнился криками и проблесками огней. Тихомир бежал от них, ведомый одним лишь страхом, в непроглядную ночь, в самую глубину чащи. Еловые лапы царапали ему лицо, с хрустом лопались ветки под сапогами, но преследователи не отставали: уж больно остер был их зуб на односельчанина. Тихомир петлял, замирал, прислушиваясь, но тут же голоса вновь настигали его и вновь приходилось нестись обезумевшим зайцем среди косматых елей.

Под ногу попалась коряга, ухватила Тихомира за щиколотку, как мертвец костлявой рукой, да так дернула, что он ничком в сухие иглы свалился. Огни факелов мерцали за деревьями, уже слепили усталые глаза. Тихомир поднялся, но на ногу ступить не смог – боль вилась по жилам жарким пламенем, только что стон удалось сдержать.

«Вот и расплата моя пришла», – успел подумать он, дожидаясь гибели, прежде чем куст впереди затрясся, и из него вывалился человек, величиной с медведя.

Человек был Тихомиру незнаком, а уж в своем-то селе он каждое лицо помнил. Выходит, чужак. Нешто поживиться задумал? Изловить беглеца да сдать на расправу за червонец-другой? Ежели так, то напрасно старался: за Тихомира и гривенника бы не дали. Но человек, видно, другой расчет имел и потому подхватил изумленного беглеца, перекинул через плечо, как мешок с крупой, да и потащил прочь от гибельных огней.

– Стой, не уйдешь! – отчетливо донеслось ему в спину, и раздался свист, с которым стрела срывается с тетивы.

Тихомиров спаситель обрел голос: зарычал, кляня всех, кто во мраке целился не хуже, чем при белом свете, но только быстрее припустил сквозь чащу. Тихомир, болтаясь вниз головой, не различал уж боле дороги, но отчего-то сердце его согрелось робкой надеждой, что незнакомец ему не враг, а даже напротив. Тут и выскочили на берег реки, прямиком к броду. «Такое место знать надо, – понял Тихомир. – Выходит, искал он меня что ли?»

Едва перебрались на другую сторону, крики начали стихать, и огни уже едва мерещились. Так далеко сельчане не пойдут, побоятся с чудовищем столкнуться, что старосты дочь искалечило. Однако ж спаситель Тихомиров не то знать не ведал о звере, не то вовсе его не страшился и вскоре опустил беглеца беспутного на замшелый валун, а сам к камню плечом привалился, переводя дух.

Тихомир разглядывал его с пристрастием: космат, могуч, зол, как черт. Лицо в поту. Рукой за ребро держится, а сквозь пальцы черное течет. Даром луна из-за туч краем подразнила, и того света хватило, чтобы понять: плохо дело. Стрела глубоко ушла, а кровь напитала край рубахи, хоть отжимай. Да, дело было скверное и тем Тихомира воодушевило до крайности.

– Позволь помочь? – спросил он, хотя и без дозволения рану бы осмотрел.

Незнакомец кивнул, сцепил зубы покрепче. А с Тихомиром тем временем сделалось то, что обычно случалось при виде ранений: застучало в ушах, дыхание сперло и сердце забилось во всю грудь, будто в прорубь нырнул. Единственное, что он сберёг, спасаясь от погони, – сумку со склянками и инструментом. И теперь дернул пуговицу на ней так, что чуть не выдрал с нитками, выгреб две горсти пузырьков, инструмент подточенный да кипяченые тряпицы, разложил перед собой и засучил рукава.

О боли в ноге не вспоминал – словно и не было ее. Время для него застыло. Тихомир не заметил, как руки по локоть покрылись кровью, а лицо – холодным потом, но ясно запомнил одно: человек перед ним только изредка порыкивал, оставаясь недвижим, как скала. А когда Тихомир кончил свою работу, мужик взглянул на него признательно:

– Да, недаром о тебе слух по весям ходит, что лучше лекаря не сыщешь.

Тихомир блаженно улыбнулся. Он устал и опустел, но пустота эта ничего не просила. Инструмент вернулся в мешок, время вновь забурлило, напомнив о себе криками птиц и шепотом бурной реки. Мужик ощупал повязку на боку, медленно поднялся, протянув лекарю мозолистую ладонь. Худая рука Тихомира смотрелась в этой длани куриной лапой.

– Выходит, квиты мы, – заметил мужик. – Скверно.

– Что – скверно? – не понял Тихомир.

– Скверно, что попрекнуть тебя нечем, чтоб ты со мной пошел.

Тихомир распрямился, наступил на вывихнутую ногу – далеко на такой не убежишь, но покуда не гонятся за тобой, для передвижения вполне сгодится. Только вот куда идти, если хату твою сожгли, а сунешь нос в родное село – повесят без суда?

– Чего тебе от меня надобно? – спросил Тихомир, не стараясь скрыть любопытства.

– Уменье твоё.

– Захворал кто?

– Захворал, – признал мужик. – Все испробовали, без прока. На тебя только надежда и есть.

Тихомир недолго раздумывал: одна дорога ему – на вилы, другая пока не изведана. Небогатый выбор, как ни взгляни.

– Как звать тебя? – спросил он мужика.

– Добраном кличут.

– Ну Добран, – Тихомир приосанился и закинул сумку за плечо. – Веди.

***

Они шли по тропе, густо покрытой валежником, а на просвет и намека не было. Добран дышал тяжело, с хрипом, и плелся едва-едва. Стрела хоть и прошла по счастливому стечению мимо сердца, но крови изрядно натекло, да и теперь она сочилась сквозь повязку.

– Далеко ли? – спросил Тихомир, понимая, что на своем горбу да хромоногий никак мужика не дотащит.

– Да уж, кажется, нет, – пробормотал Добран. – Как на просеку выйдем, так и рукой подать…

Тихомир помедлил. В светлеющей мгле почудилось ему движение нечеловечье. То зверь крался средь сосен, ступая мягкими лапами по игольчатому ковру. Вдруг замер, прислушиваясь. Тихомир не шевелился. Уйдет? Говорили, чудовище только на дев юных глядит, а до других ему дела нет, ежели его самого не тронуть.

– Постой, – шепотом велел он Добрану. – Видишь?

Зверь тенью промелькнул меж стволов и исчез, только глаза блеснули лунным серебром.

– Вон, – хрипло ответил мужик. – Просека.

За просекой и впрямь примостилась деревушка, домов – по пальцам пересчитать. В предутренних сумерках распевались петухи. Учуяв чужака, зашлись в истошном визге сторожевые псы, даром привязь их удержала. Добран совсем уж занемог, но проводил Тихомира к большой избе с красными наличниками. Замолотил кулаком по двери, взревел:

– Открывай, Яролык! Я спасителя Злате привел!

Дверь распахнулась, явив мужика, одетого в одно исподнее. Курчавая борода растрепалась, пламя свечи в его руках выхватывало из мрака запавшие глаза: темно-болотные, холодные, строгие. Этот человек много знал о печали – о яде, которым она отравляет твою кровь, но сталь в нем еще держалась, не давая согнуться.

– Нешто не врешь? – изумился мужик, оглядывая Тихомира с головы до пят. – И вправду лекарь?

Тихомир пожал плечами:

– Не в полной мере. Экзамена в Аптекарском приказе не держал, да и не смог бы, если б велели.

– Однако ж в своем селе ты до недавней поры врачевал?

– Было дело, – согласился Тихомир.

Мужик протянул ему тонкую, какую-то зыбкую ладонь и представился:

– Яролык, старостой здесь служу. А ты, стало быть, Тихомир? И учился ты у самого Пересвета-Травника?

– Недолго, – признал Тихомир.

– Отчего так?

Тихомир промолчал: никакой легенды на подобный случай он не запас, а врать никогда не умел. Да к тому же по всему было ясно, знает Яролык, почем расстались ученик с мастером.

– Зависть его одолела? – подтвердил догадку Тихомира староста.

– Не зависть, – неохотно возразил Тихомир. – Трусость.

– Ну вот, что, – Яролык хлопнул гостя по плечу. – Я дам тебе кров и не стану говорить с тобой о том, за что тебя погнали из села. Но с условием: ты для моей дочери сделаешь все, чтобы из тисков смертных ее освободить.

– Что за хворь с ней приключилась? – полюбопытствовал Тихомир.

– Идем, взглянешь.

– Сперва Добрана надобно уложить, – Тихомир помедлил, взглянул на бледную тень своего спасителя. – Он много крови лишился, ему покой нужен и отвар, чтобы боль унять.

Яролык недовольно взглянул сперва на гостя, затем на односельчанина. Ясно было, что не до раненого ему, когда родная кровиночка при смерти. Но видно, что-то в голосе Тихомира его убедило: спор долгий выйдет, а времени и без того слишком потрачено.

– Будь по-твоему, – согласился Яролык, а Тихомир понял: староста лишь одно слово верным признает – свое собственное.

И все ж позволил проводить Добрана в избу напротив и уложить там, опоив снадобьем целебным. Уж глаза у него закатывались, а он вцепился в руку Тихомира и зашептал отчаянно:

– Ты на меня время не расходуй, к Злате иди, ей нужней. Я уж выкарабкаюсь, здоровехоньким народился, так запросто хвори не дамся.

Пришлось Тихомиру его оставить, хоть и щекотало внутри любопытство: хорошо ли новое снадобье? Быстро ли боль уймет и заразу в крови остановит? Но Яролык черной тенью стоял за плечом и уж больше его томить нельзя было.

Вдвоем вернулись они в старостину избу. У дальней стены на застланной лавке лежала девушка и так дрожала, что пятки ее дробью стучали. В изголовье у нее стояла на коленях дородная баба и тряпицей утирала страдалице пот со лба.

Тихомир вновь ощутил жажду и внутренний трепет предвкушения. Ни тяжелый солоноватый дух, полнивший воздух, ни ужас, который сковал бы любого при виде мечущегося в агонии тела, его не тронул. Только внутри все будто чесалось, и хотелось как можно скорее утолить раздражающий зуд.

Спешно Тихомир приблизился к больной и присел на край скамьи. У девушки закатились глаза, она рвано дышала, в груди у неё булькало и хрипело. На ощупь лоб был как раскочегаренная печь, пот стекал по вискам, оставляя на подушке мокрое серое пятно.

– Давно она так? – спросил Тихомир бабу с тряпицей.

– Да уж третьи сутки мучится, не ест, не пьёт, на имя не откликается. Мы уж думали, не дождёмся вашего приходу.

Тихомир тяжело вздохнул. Знал Добран, за что его из села погнали. Знал, потому к нему и пришел, а не из-за славы лекаря. Только вот нешто он несчастной девушке гибели желает, раз вся правда ему известна? «Не желает, – понял Тихомир. – Выхода у него другого нет».

– Как в малинник пошла, – причитала нянька из-под руки лекаря, – так и вернулась… Сарафан алый до пят, а уходила-то в голубом… Вы уж посмотрите ножку ее...

Тихомир, чувствуя на себе взгляд Яролыка, застывшего в дверях немым изваянием, задрал на больной сорочку и увидел неопрятную повязку, темную от крови. От прикосновения к ноге девушка сильней заметалась по лавке, вцепилась пальцами до бела в простыни, застонала.

– Тихо, тихо, – пробормотал Тихомир, снимая тряпицу, напитанную алым.

Прерывистая дуга укуса уже запеклась, но все еще ясно читалась на коже. Тихомир оттер со лба влагу, тяжело присел на край лавки и подумал: «Что же ты, зверь лютый, на барышень заришься? Уж не волчицу ли ищешь среди человечьего рода? Нет, не видать тебе новой жертвы! Из кожи вон вылезу, а не отдам тебе еще одну душу невинную!»

– Ну? – спросил Яролык, заметив, что лекарь не смотрит на его дочь. – Поможешь ты ей или нет?

Тихомир, чья ладонь покоилась на неподвижной руке девушки, вздрогнул.

– Помогу, – кивнул Тихомир. – Подайте сумку.

***

Когда дело было кончено, Тихомир подошёл к Яролыку и жестом показал выйти в сени.

– Кто ещё о хвори знает? – спросил Тихомир, отирая со лба пот.

– Да почитай все село, – ответил Яролык. – Она ведь как из лесу явилась вся в крови, перепугала баб до седых волос…

– Ясно, – перебил Тихомир. – Ну теперь будет ей полегче, а завтра сызнова начну. Вот только спросить хочу.

– Спрашивай.

– Коли знаете, за что меня из деревни погнали, почему к дочери привели? Уж не думали, что с ней иначе сладится?

– Ты один на все окрестные селения хворь эту изучил уже, – развёл руками Яролык. – Ежели ты не сумеешь помочь, так никто не сумеет. Терять-то нечего, без тебя у ней, известно, одна дорога.

– Вот что, – сказал Тихомир. – Через два дня приведите мне кабана. Я попробую снова излечение, но коли не выйдет, не обессудьте, все, что смогу – сделаю, но и я – не Господь наш всемогущий.

Яролык, к счастью, вопросов задавать не стал и поспешил к деревенским охотникам.

Тихомир вышел из избы в ясный полдень и к своему изумлению нашел на скамье у крыльца Добрана. Тот выглядел скверно и упрямо.

– Ежели поправиться хочешь, надобно лежать в покое, – укорил мужика Тихомир, подсаживаясь к нему с левого бока.

– Нет мне покоя, покуда не узнаю, есть ли для Златы надежда?

– Только она и есть, – признал Тихомир.

– Ты вот что знай, – сказал Добран, – ежели спасёшь Златку, будешь у нас на свадьбе подле меня сидеть, как мой брат названный.

– Она твоя невеста? – без особливого интереса спросил Тихомир.

– Яролык с неделю назад согласие дал, – похвастал Добран, но и сник тут же: – А через два дня Златка в малинник пошла, хоть и отговаривал ее. Известное дело, кто там обретается, да только сбежала она из-под моего присмотру. А как вернулась, я чуть разума не лишился… Яролык-то меня не винит, да только по глазам видно, что жалеет о своем дозволении и свадьбы нашей не хочет. А мне и дела уж нет до него, ты только скажи, что с невестой моей теперь станется?

– Я все уменья свои ей во благо пущу, – пообещал Тихомир. – Да только сам знаешь, чем в моем селе дело кончилось.

– Но ведь ежели ты не сдюжишь… – Добран взглянул вопрошающе. – Она же сможет… В лесу приютиться?..

Тихомир промолчал. Мало одного зверя их лесу. Но на то и звериный расчет – чтоб волчица к нему прибилась, а там уж и щенки пойдут. Мало одного зверя их лесу – со стаей уж точно никто не сладит.

– А правда, что учитель твой до того осерчал на твоё умение, что руки на себя наложил от тщеславия? – спросил Добран, перебив мысли Тихомира.

– Ерунда, – дёрнул плечами тот. – Не было в нем тщеславия, только страх. Послушай, мне бы переодеться, да руки умыть...

– Идём, – Добран тяжело поднялся и указал следовать за ним.

По лицу его было заметно, что он до сих боялся, что лекарь откажет невесту его врачевать.

Тихомира подселили в избу на краю селения. Хозяевами его были старик со старухой, оба глухие, так что орали они друг на дружку – аж стены тряслись. Впрочем, он на соседство не жаловался, всяко лучше, чем по лесам скитаться. К тому же Добран похлопотал, чтобы согрели воды, и Тихомир смог вымыть и руки, и лицо.

Перед сном он достал из сумки порошок, натер им дёсны и до утра спал сном праведника.

***

А на утро снова явился к Злате.

Теперь света в комнате стало побольше, и он смог разглядеть несчастную. А разглядев, подумал, что лучше бы солнце вовек в окно над лавкой не заглядывало. Уж на что видал Тихомир красивых девиц, но эта на них походила, как ажурная шаль на кованую решетку. Больше всего запомнились отчего-то длинные пальцы с розовыми ногтями и сложенные лодочкой губы, бледные и тем притягательные. Недаром Добран так о ней печётся. Уж если суждено им детей народить, один краше другого выйдет.

Неожиданно закрытые веки дрогнули и явили глаза крапчатые, карие с прозеленью. Разглядев незнакомца, девушка испуганно спросила:

– Кто вы?

– Ты не бойся, – поспешил утешить ее Тихомир. – Я лекарь, меня жених твой с отцом привели, чтобы помочь.

– А величать вас как?

– Тихомир.

Он ощупал ей лоб, дал выпить отвару. Со вчерашней ночи здоровье ее заметно улучшилось, впрочем, то был плохой знак. Значит, хворь укрепилась в теле, дух перестал с ней бороться.

– Я постараюсь излечить тебя, – сказал Тихомир.

– Спасибо, – смутилась она. – Но мне ничем не помочь. Видела я зверя, знаю, кем стану…

– Я уже лечил одного человека от твоей хвори, – возразил Тихомир. – И кое-что знаю о ней. Есть одно средство. Лихо тебе придётся, но коли отыщутся силы...

– И что тот человек? – перебила Злата взволнованно. – Излечился?

Тихомир помялся, но сил для вранья не нашел:

– Нет, почил. Однако ж с тобой иначе будет. Прежний способ я не до конца изучил, а теперь знаю, где его изъян.

Они замолчали. Тихомир смотрел на больную, и сердце его тревожно сжималось, а живот крутило от страха. Боялся он загубить такую юную, такую нежную и беззащитную душу в теле, от вида которого по чреслам его разливалось тепло.

– У вас душа чистая, – откликнулась Злата сердечно. – По глазам вижу. Берите мою судьбу и поступайте с ней, как вам угодно. Я любому вашему слову доверюсь, любой приказ исполню.

«Вот уж истинно – златая», – подумал Тихомир и понял, что пропал.

***

Следующим днём больная поднялась с постели и вышла на воздух. Тихомир смотрел на неё с отчаянием: он-то знал, что хворь никуда не делась. Однако ж сельчане ликовали: Добранова невеста цела и невредима! Сдюжил лекарь! Скоро быть свадьбе!

Тихомир украдкой приблизился к Яролыку и зашептал ему на ухо:

– На ночь заприте двери в горницу.

– Но ведь она излечилась! – горячо возразил Яролык. – Ты излечил ее!

– Нет, не излечил. Но излечу, если вы меня послушаете.

– Занимайся своим делом, – Яролык положил ладонь Тихомиру на плечо. – А я займусь своим.

Тихомир поглядел ему вслед и понял: не убедишь Яролыка, хоть слюной брызгай, хоть руки заламывай. Но зато после обеда случилось сразу два дела, утешившие Тихомира сполна.

Сперва явился Добран и сказал, что кабана для лечебных целей изловили, хотя и неясно, зачем теперь, когда Злата от хвори избавилась. Тихомир уговорил его, что кабан по-прежнему нужен и наказал привести его в сараюшку стариков за домом и там же так обустроить, чтобы было где присесть и на чем запись сделать.

– Спать ты с ним что ли будешь? – усмехнулся Добран. – Ты гляди, он тварь дикая, упрямая, да к тому ж дюже сильная. Кабы не насадил тебя на клыки, ты вон какой, хилый.

– Справлюсь, – убедил его Тихомир.

А следом за Добраном, но прежде кабана, явилась Злата в расшитом сарафане. Обежала глазами бедное убранство, покрестилась в красном углу перед иконами и остановилась подле Тихомира.

– Говорят, отпустила меня хворь, – сказала, усаживаясь к столу. – Да только неспокойно мне, муторно.

– Излечение ещё не кончено, – ответил Тихомир. – Завтра я к тебе наведаюсь, чтобы дать новое снадобье.

– Вы сказали, тот, другой, почил, – заговорила Злата, потупив взгляд в сплетенные пальцы. – Скажите, сильно ли он мучился перед смертью?

Тихомира передернуло.

– Нет, – ответил он. – Я облегчил его участь.

Она смиренно кивнула. Затем поднялась и приблизилась к лекарю опасно.

– Сколько мне осталось прежней быть, коли снадобье ваше не подействует? – спросила Злата, глядя в самую искалеченную душу Тихомира.

– Никто не знает, – ответил он, шумно вдохнув сухого воздуха с еловым привкусом.

– Тогда вот, что, слушайте! – длинные пальцы крепко сдавили обмякшую ладонь Тихомира. – Не хотела я за Добрана выходить, это батюшка меня сосватал. Нет, он мужик неплохой, но не люблю я его. И коли была бы здорова, то и может и прожила бы с ним без любви окаянной до самой смерти. Но коли гибель у меня за спиной маячит, не хочу притворствовать!

Тихомир ждал, что она продолжит, но губы ее сжались в упрямую дугу, а глаза повлажнели. На Тихомира вдруг напал страшный озноб, в голове затуманилось, будто и сам он подхватил лихорадку. Пальцы на руке его разжались. Злата выпорхнула из комнаты, закрыв дверь.

Долго ещё дрожали у Тихомира поджилки и сердце трепыхалось в судороге. Он вновь втер в дёсны порошок из склянки. Сделалось спокойнее. Вспомнил дочь своего старосты, страдавшую от той же хвори, что и Злата. Мучилась ли она перед смертью? Ежели и так, то разум ее того не ведал. А как полезла шерсть белая, да клыки острые, так Тихомир и взялся за нож.

Утром староста заглянул в дочерину почивальню, а у той горло прирезано. И ни шерсти, ни клыков, что могли бы Тихомира оправдать. Нет, убил он девушку безвинную, душегуб проклятый. Так и схватились всем селом за вилы, да погнали проклятого лекаря в лес, как зверя. Он все бежал, а в голове стучало: «Почему не сработало излеченье? Что я не так сделал?»

И если б не Добран, так и сгинул бы в чаще. Но видно воистину велико Господа сердце, получил Тихомир свой второй шанс. И теперь готовился к долгой ночи. Он должен все сделать по уму. Он должен спасти Злату.

***

На колоде в сараюшке теснились пустые склянки, чистые тряпки, бутыль самогона, сложенный вчетверо лист бумаги, чернильница с пером, жгут, жареные говяжьи почки и – венец предстоящей ночи – аптекарский шприц с толстой притупленной иглой. Шприц был выкраден у Пересвета-Травника, за что учитель возненавидел ученика ещё пуще, но вернуть краденое не успел.

Кабан повизгивал в углу, лёжа на боку со связанными ногами. Он был устрашающе огромным, щетинистым, с окропленными кровью клыками по бокам от серого пяточка. Тихомир печально разглядывал животину. А если снова не выйдет? Если он ошибся и будет ещё хуже? Хотя куда уж.

И зачем Злата приходила? Зачем сказала то, что сказала? Не для того ли, чтобы он лечил ее с большим усердием? Кто знает, на что человек способен ради спасения души своей. А сам Тихомир – почему согласился на рисковое дело? Ведь если не выйдет уберечь Злату, его уж живым не отпустят, довольно однажды в глаза Яролыку заглянуть. Так почему он не поберегся? Из-за того ль, что, глядя на Злату, не мог сдержать дрожи, иль интереса научного ради? Пересвет-Травник увещевал его: «Не может лекарь мнить себя достойным, покуда не принесёт жертвы». Может настало время и для Тихомира?

Он взял шприц и вновь взглянул на кабана – тот даже притих в страшном ожидании.

«Ну что ж, – подумал Тихомир и вновь ощутил любопытство, заглушившее страх. – Будь, что будет».

Он придвинул к себе бумагу и сделал запись пером:

«Начинаю новое излечение вливанием крови хворой женщине двадцати лет отроду за отсутствием иных средств. Осознаю опасность, на которую иду, но прочее показало, что перемена подхода потребна».

Когда спустя два часа Тихомир вышел из комнаты и отправился к Злате, бумагу сквозняком сдуло с колоды. Косой рассветный луч упал на ее обратную сторону и выхватил ровные, мастерски выведенные буквы:

«Предлагал излечение хвори учителя моего Пересвета-Травника доверить мне за неимением других лекарей, получил отказ. Если б было согласие, требовал бы разреза брюшины и иссечения почки, поскольку от нее, известное дело, кровь испорчена непоправимо. Учитель гневался, обвинял в злом умысле. Умысла нет никакого, кроме излечения. Ежели не удастся склонить Пересвета, жить ему с неделю и помереть в муках из-за трусости».

***

С рассветом Тихомир постучался в горницу Златы. Чуть скрипнули половицы, и дверь распахнулась, явив дрожащую хозяйку в ночной сорочке до пят. Глаза ее испуганно метались, руки она прибрала за спину, будто показать боялась. Но перед Тихомиром отступила, позволив тому расположить свои склянки и сумку на столе в углу.

– Садись, – велел Тихомир, указав на лавку, и запер дверь.

Злата молча таращилась на него, но исполнила приказ. Лишь покуда Тихомир разворачивал необходимые инструменты на столе, спросила изумленно, косясь на банки:

– Чья это кровь?

– Кабанья, – ответил он, невольно поморщившись.

Пока Злата завороженно смотрела на склянки, Тихомир наскоро приготовил шприц, отрез ткани и самогон, затем выдохнул и кивнул самому себе.

– Как? – спросила Злата, когда он приблизился к ней. – Как это поможет?

– Разбавит хворь, – ответил Тихомир. – Твою кровь мы выпустим, а кабанью – вмешаем. Трёх раз должно хватить.

Злата оторопело взглянула на лекаря. Даже ей, в излечении не смыслившей, было ясно, что Тихомир затеял истинный опыт с малой возможностью успеха. Однако ж не знала она другого: кровь ее, новая, хворью разбавленная, была уже не та, что прежде, не человеческая отныне. Только это и давало Тихомиру надежду, что тело ее со вмешательством справится.

– Я в вас верую, как в Господа, – вдруг призналась Злата, когда Тихомир подсел к ней сбоку и принялся затягивать жгут на тонюсенькой руке.

– Не нужно, – возразил он раздраженно.

Тихомир действовал обстоятельно, не торопясь. Злата морщила гладкий лобик, украдкой смахивалась слёзы – вряд ли от боли, больше со страху. А в остальное время все глаз не сводила с Тихомира и головкой припадала к его плечу. Он не противился, хоть и тяжко было от утробного урчания в груди, будто кот там свернулся и выпускал когти в ноющее сердце.

Покончив с операцией, Тихомир убрал склянки с кровью Златы в мешок. Опустошительная слабость наполняла его тело, в голове стоял комариный писк. Злата обессилила и прилегла на лавку.

– Отдыхай, – наказал Тихомир и собрался уходить, когда она зашептала:

– Страшно мне, – голос ее дрожал. – Я нынче проснулась, а на руках кровь. И чья – не помню. Ужель я?..

Тихомир застыл в дверях. Стало быть, не справился Яролык со своим делом.

«Хоть бы скотина какая», – подумал Тихомир, но сам себе не поверил.

И верно: едва оказался на дороге, как увидел скопище сельчан. Голосила баба в цветастой косынке, на коленях заходился рыданиями мальчик годков семи отроду. За ними Тихомир различил плашмя положенного человека, но вот что в нем было дико: голова лежала отдельно от шеи. Потом уже стало ясно – голова-то к телу крепилась, но горло кто-то истерзал с такой яростью, что на чёрной земле кровавые лоскуты было не различить.

«Но ведь не сбежала, – подумал Тихомир. – Стало быть, есть еще надежда, не кончено превращение. Покуда человеческий разум в ней не оглох и может она в обе стороны перекидываться, поборюсь с хворью проклятой. Не быть ей волчьей невестой, не терзать невинных под еловой кроной!»

Яролык стоял тут же, задумчивый и отрешенный. Тихомир без страху подошёл к нему и не сдержал упрека:

– Я же предупреждал: дверь надобно запереть!

– Это волки из чащи, – покачал головой Яролык. – Они и раньше, бывало, приходили, да мы вытравили их с полгода назад. Видно, потомство вернулось.

«Потомство! – воскликнул про себя Тихомир. – Известное дело – потомство. Только не волчье, Яролык, а твоё собственное. Хотя где теперь уж разберёшь».

***

Три дня ходил Тихомир к Злате с кровью и всякий раз трепетал всем существом. И чего страшился сильней сам не знал: не то найти ее мертвой, не то обнаружить светлицу пустой. Ни того, ни иного не случилось: и на четвёртый день Злата открыла ему, да к тому же с улыбкой.

– Лучше мне, Тихомир! – воскликнула она и беззастенчиво прижалась к его груди, будто он ей был жених, а не Добран. – Всю ночь не спала и каждый миг запомнила! Отступает хворь!

Тихомир дотронулся до ее мягких локонов, провёл ладонью по кушаку расшитому. Вон оно как, радуется она, а про убитого ей уже и не помнит. А может и не знает? Или знать не хочет? У ней самой Тихомир испросить не решился, пришёл к Яролыку вечером того дня, когда нашли мужика с растерзанным горлом.

– Это волки, – повторил Яролык. – И все о том знают.

– Дочь ваша с кровью на руках проснулась, – припомнил Тихомир. – Как ей с этим быть?

– Привиделось, – упрямо отрезал Яролык. – Ты мне лучше поведай, как излечение проходит?

– Почти кончено, – ответил Тихомир. – Этой ночью я с ней останусь и вызнаю точно.

– А коли окажется, что не вышло у тебя?

Тихомир помолчал, подыскивая слова и вспоминая дочь старосты, покойную.

– Лихом не поминайте, – наконец, произнёс он. – И схороните по-божески.

***

За час до полуночи Тихомир явился к Злате, припрятав за поясом нож. На столе для него оставили плошку с похлёбкой и ломоть хлеба, а в дальнем углу застелили одеяло. Добран, услыхав о готовящемся деле, перекосился в лице, но спорить с Яролыком не стал – ещё чего доброго отнимет дозволение на Злате жениться. Да и что из себя этот Тихомир? Тощий, бледный, молчаливый, к тому же беглый. Уж за такого Злата точно не пойдёт.

Измышление это он озвучил Яролыку, когда Тихомир стоял за дверью, готовясь попрощаться. Прощаться не стал, ушёл, а в дороге думал – прав ведь Добран. За такого, как Тихомир, только сирая пойдёт, да и то уговорить придётся. Впрочем, разве ж в женитьбе счастье? Довольно, если любят и коли сам влюблен.

– Сыграем в карты? – предложила Злата несмело.

– Не на что мне, – ответил Тихомир, больше всего желая сыграть или что угодно ещё, лишь бы с ней вместе.

– А мы на желание, – лукаво улыбнулась Злата.

Пришлось согласиться. Злата достала игральную колоду, изрядно затасканную, с гнутыми уголками и потёртой рубашкой. Тихомир прежде играл всего раз или два, не до того ему было, дни напролёт с Пересветом в погребе просиживал. Так что Злате он сдался сразу же, без боя.

– Выходит, мое желание, – обрадовалась она.

– Все, что прикажешь, выполню, – пообещал Тихомир.

Злата поднялась из-за стола, порхнула к Тихомиру почти неслышно, обвила руками его шею. Он не шевелился, боясь, что от движения она рассыплется, будто пепел от сожжённого письма. Но она не рассыпалась, а напротив – объяла его пламенем, просочилась под кожу и осталась там навечно.

– Ты спас меня, – шептала Злата, покрывая его лицо поцелуями, словно лепестки бархатцев падали сверху. – Ты спас меня дважды: от хвори и от жития с нелюбимым. Возьми меня в жены, Тихомир, сбежим от отца моего, он ведь со мной все равно что со скотиной: туда не ходи, его одного слушай, замуж за Добрана, хороша партия. А я не могу за Добрана! Я тебя люблю!

Тихомир молча принимал ее подношения и думал лишь о том, что будет на утро.

А на утро она лежала рядом с ним, совершенно не изменившаяся, и Тихомир понял – хворь и впрямь ушла.

И ему тоже пора было уходить.

***

В лесу пели соловьи.

Тихомир добрел до ручья и остановился передохнуть. Тело его пылало, злой озноб кусал так, что ладони в горсть не соберёшь. Сознание было переменчивым: то видел все ясно, а то погружался в морок. Неожиданно обострилось чутьё – любой запах он теперь отличал лучше охотничьего пса.

Под раскидистой сосной Тихомир устроил себе лежанку на ближайшую ночь. Он подозревал, что не помрет, даже если продолжит голодать. А к ночи перевоплощение закончится. И он сделает то, что должен.

Лихорадка сморила его мертвым сном. Сквозь морок он слышал вороний грай и далекий волчий вой. Ему казалось, что кости у него разбухли и пылают, как обугленные головешки в костре, пот выступил по всему телу, веки зудели, будто искусанные муравьями. Хотелось провалиться в сон поглубже, но кто-то звал его издалека, громко и протяжно повторяя:

– Тихоми-и-ир, Тихоми-и-ир!

Он поднял голову и прислушался. Нет, не почудилось, и впрямь зовут его по имени. Неужто Добран пустился в погоню, чтобы проучить бесстыдника, посмевшего полюбить его невесту? Тихомир и готов был с ним объясниться, но только не сейчас, когда сумерки уже пролили чёрный кисель на верхушки сосен.

– Тихоми-и-ир! – продолжал звать знакомый голос.

Тихомир похолодел. Он узнал этот мелодичный перелив колокольного звона. Хотел бежать, да ноги не слушались. Прижался к земле – Бог даст, мимо пройдёт – но Злата уже вышла на берег ручья и увидела лекаря, съёжившегося на земле.

– Тихомир! – воскликнула она.

Он вскочил, намереваясь собрать все силы и броситься прочь, но смятение на лице Златы остановило его.

– Я знаю, что ты сделал! – воскликнула она.

– Уходи, – ответил ей Тихомир, не желая говорить о решённом деле. – Уходи сейчас же!

– То не кабанья кровь была, – она безутешно отирала слёзы с подбородка. – То твоя собственная!


Он глаз не сводил с густого малинника за спиной Златы. Сумерки твердели, луна, скинув платье из сизых облаков, обнажилась над лесом.

– Что же ты наделал! – причитала Злата, прижав руки к сердцу. – Ты ведь себя самого погубил!

– Не было иного лечения, – злобно бросил ей Тихомир. – Кабанья кровь хвори не препятствует, человечья нужна. А коли б я всю свою тебе отдал, некому б было излечение кончить. Да к тому же кто-то должон зверя лютого остановить…

Он отступил, прижался спиной к колючему стволу и запрокинул голову. Лицо его горело огнём и страшно зудело, тело колотилось, и вдруг он услышал хруст собственных костей. Череп его сплющился с боков, нос выдвинулся вперёд, зубы удлинились и перевалили за нижнюю губу. Сквозь кожу начал пробиваться белый мех. Ногти стремительно загибались вниз, большой палец втянулся, остальные – укоротились, и ладони стали жесткими, как лён. Тихомир согнулся от боли в спине и обнаружил, что руки сравнялись по длине с ногами. Теперь он мог твёрдо стоять на четырёх лапах и щерить клыкастую пасть.

– Ты что же?.. – прошептала Злата, не двигаясь с места. – Ты специально сюда пришел? За меня отомстить?

Тихомир мотнул головой. За нее, за покойную, которой не смог сберечь. Уж сколько гоняли зверя по лесу, да скрывался он искусно, на рожон не лез. Все, видно, ждал, когда же волчица откликнется, когда же щенки пойдут. Любому зверю нужна пара. А человеку, выходит, не всегда…

– Но ежели даже одолеешь его, – сквозь слезы выдохнула Злата, – куда дальше отправишься? Милый, милый мой, забери меня с собой! Ведь я полюбила тебя сильней жизни! Я для тебя хоть человеком, хоть волчицей буду, только не оставляй меня тут одну…

Тихомир зарычал на нее, чтобы прекратила. Какое ей дело, куда он дальше? У нее жизнь иная, долгая, счастливая.

– Злата! – вдруг раздался голос позади, и Добран вышел на берег ручья. Тетиву в луке он так натянул, что того и гляди лопнет.

Злата обернулась, всплеснула руками, да поздно: едва завидев зверя, жених ее спустил тетиву, не раздумывая, спасая невесту. Тихомир бросился в сторону, но стрела вошла ему прямо в живот и взорвалась там огненным фонтаном.

Злата бросилась к зверю, и даже Добран не сумел ее сдержать. Вцепилась пальцами в белый мех на холке, упала лицом в мягкую шкуру.

– Прости меня, – завыла она по-волчьи. – Прости меня!

Тихомир увидел Добрана: тот стоял прямо, вытянувшись, и глядел жестко. «Слышал, – понял Тихомир. – Слышал он Златину мольбу».

И стрелял знающи.

Тихомир поднялся на дрожащие лапы. Шерсть на животе слиплась, но силы еще не покинули его. Сухим языком коснулся он Златиной ладони, впитав ее вкус на прощание.

«Не может лекарь мнить себя достойным, покуда не принесёт жертвы», – сказал ему Пересвет-Травник. Но теперь Тихомир вспомнил, что слова его звучали иначе: «Не может лекарь мнить себя достойным, покуда не принесёт в жертву себя самого».

Он медленно затрусил в малинник, оставляя клочья шерсти на колючих ветках. Как можно дальше от селений. Как можно дальше от самого себя.