Кровь и гром (рабочее название)

Глава 1

“А ведь ублюдок того и гляди луну проглотит”, в ужасе подумал Хофманн.

Соленые брызги горстями летели рулевому в лицо. Вода пропитала его одежду, заливала сапоги. Мокрые волосы облепили шею. Лезли в рот и глаза, когда корабль подбрасывало на волнах. Хофманн плевался, но терпел. Судорога до боли сводила предплечья. Пальцы онемели, что твои деревяшки. На руль приходилось наваливаться всем телом. Кормчий скалился, бранился сквозь сжатые зубы, но держал проклятое весло ровно.

“Ничего, это еще ничего, не впервой”, раз за разом говорил себе Хофманн. “Могло быть хуже, гораздо хуже. Например, корабль мог бы еще и гореть”.

Но когда корабль начал медленно взбираться на огромную приливную волну, уверенности у рулевого поубавилось. Берег приближался и волна росла, заслоняя собой полнеба. Нос корабля вздымался все выше и выше. В какой-то момент их кнорр замер почти вертикально, безвольно раскинув в стороны весла.

“Мы точно маленький жук. Ползем вверх по стеклу и не знаем, когда сорвемся”, думал он.

И именно в это мгновение кому-то из богов взбрело в голову послать молнию. Яркая вспышка осветила весь мир. Всю несущуюся круговерть из бьющих о борт волн, снопов пены и низких, темных туч. Хофманн увидел повисших на веслах гребцов. Те едва держались на своих местах, точно всадники, оседлавшие норовистого, исполинского жеребца. Увидел силуэт Ролло, беззаботно стоящего на одной ноге, на носу корабля. Но хуже всего, он увидел резную фигуру, что крепилась к носу. Огромный, вырезанный из сосны волк, тянут и тянул клыкастую пасть к застывшей в ужасе луне в небе. И в намерениях его Хофманн не сомневался.

“Волк, пожирающий луну. Провалиться мне в ад, если это хороший знак”.

Но зрелище завораживало. Тьма вернулась, но еще несколько мгновений оно стояло у Хофманна перед глазам. Он даже забыл о ноющих мышцах и едкой, морской соли на лице.

Нос корабля, наконец, поднялся над гребнем волны, точно ножем разрезая её надвое. Сколько раз они вот так выходили в шторм? При всем желании, Хофманн не вспомнил бы. Каждый десятый набег? Каждый пятый? Ролло всегда говорил, что буря - это знак богов. Что буря спрячет их от глаз на берегу. Что море забирает только слабых духом.

Ролло много чего говорил. Язык у него всегда был без костей. По правде, Хофманн давно уверился в мысли, что его вождь просто любит дергать смерть за яйца. Ролло всегда стоял на носу их корабля и смеялся навстречу волнам и ветру. Хофманн же, как положено кормчему, старался не отставать.

Но это было давно. Они были моложе. Тогда боль в спине и суставах беспокоила их только наутро после хорошей драки. Тогда они еще не знали, что такое страх. Впрочем, Ролло упорно делал вид, что до сих пор не знает. Хофманн всем сердцем надеялся, что только делал вид.

- Сойди с носа, старый дурак, пока не смыло за борт! - Кричал рулевой во всю мочь, но даже сам себя не слышал. Завывающий ветер вырвал его крик изо рта и унес в небо. Боги, должно быть, услышат и в волю посмеются.

Корабль качнуло, когда тот грузно вскарабкался на гребень. Сами доски посудины протестующе завыли от натуги. Снасти молотили по палубе, точно в барабан. Руль повело, корма оторвалась от поверхности воды. Весло дернулось, свободно повиснув в воздухе, и злорадно заехало кормчему под дых.

Хофманн закашлялся, но не выпустил проклятую деревяшку из рук. Не впервой. Да и руки свело, что твои тиски. Упав на скамью, одну ногу он просунул под нее, а другой уперся в палубу. Восстановил равновесие и снова посмотрел вперед.

И отстраненно подумал: “Ради таких моментов, наверное, мы и живем”.

Казалось, весь мир застыл. Застыл корабль, оседлав волну. Застыла луна, только освещая гребцов, мачту и весла призрачным светом. Застыл Ролло, одной рукой ухватившись за снасть. В другой вождь сжимал топор, не то грозя небесам, не то вознося хвалу. Даже ветер затаил дыхание. С этой высоты, как с горы, открывался отличный вид и Хофманну показалось, что он видит долгожданную сушу прямо по курсу.

А затем древесина корабля вновь зашлась в вопле агонии.

“Ради таких моментов живем, и из-за них умираем”, пронеслось у него в голове, когда нос корабля начал крениться вперед. Исчерпав последние силы, волна пошла на спад, а вместе с ней и они все. Прекрасное мгновение на вершине пронеслось - как не было его. Началось самое страшное: путь вниз.

- Берегись, я иду! - Ветер снова бил в лицо и до Хофманна донесся боевой клич вождя. Клич, точно из далекого прошлого. То кричал молодой воин, идущий в свой первый грабительский набег. Жадный до крови, богатства и женщин.

- Погоди, доберусь до тебя, собака плешивая! Поплаваешь у меня! - Рот Хофманна тут же наполнила соленая вода. Ветер уносил его крик в темноту. Но даже зная, что Ролло его не услышит, кормчий продолжал браниться. Хоть и не гордился этим.

А вот чем Хофманн гордился, так это почти мистическим умением держать корабль ровно при любой погоде, любых волнах, любом шторме.

“И при любом рыбьем говне, возомнившим себя морским конунгом. Это так, к слову!”

Человек всегда знает, в каком положении сейчас его рука, не глядя на нее. Хофманн тоже знал, куда идет корабль и сколько футов под килем, стоило ему только прикоснуться к рулевому веслу. Потому он и позволил себе зажмуриться. Корабль пошел вперед, соскальзывая с гребня волны, а весь мир понесся на них.

Грохот волн оглушал. В добавок ко всему Хофманн теперь лишился и слуха. Но это ничего не значило. Важен был только руль. Весло повело вправо. Палуба под ногами едва заметно накренилась, не все гребцы на корабле заметили бы это. Кормчий подался вперед, навалился грудью на перекладину. Руль встал.

“Вот так. Еще немного. Судя по течению, мы уже почти у берега.”

Корабль подпрыгнул на волнах, руль освободился, на мгновение вынырнул из воды, и Хофманн едва удержался на скамье.

“Ну или несемся прямиком на скалы.”

Корабль трясло. Палуба ходила ходуном. Какая-то незакрепленная снасть раз за разом била Хофманна по лодыжке. Но он чувствовал даже без глаз, что судно в целом стоит на воде полого. Нос и корма сравнялись в линию с горизонтом. Чудовищная волна вконец выдохлась, а это значило только…

- Держитесь! - закричал кормчий, раскрыв глаза в ужасе. В этот раз он даже разобрал собственный голос. И, судя по всему, не он один: несколько гребцов повернули головы на крик. Ну, может кто-то и переживет эту высадку. - Берег!

Точно десятки молотков загрохотали под ногами Хофманна. Киль посудины боязливо коснулся прибрежного дна, точно человек пробует носком ноги холодный ручей. Поднятая со дна галька застрекотала о борта.

Берег приближался. Медленно, но неотвратимо. Рулевой уже видел огни поселения, вдалеке на холме. Люди там, должно быть, готовили еду и готовились ко сну. И не подозревали, что вместе с бурей к ним идет Ролло Мореход со своим отрядом.

“Но скоро они узнают. Если мы все не убьемся о берег.”

А потом мир подпрыгнул и все завертелось.

Глава 2

Хофманн выплюнул кровь и боязливо потрогал зуб пальцем. Ублюдок шатался. Осторожно наклонил зуб внутрь. Затем наружу. Когда почувствовал резкую боль, отдернул руку, решив, пока его не тревожить лишний раз. Если он все еще не покинул десну, есть шанс, что не выпадет. Так уже бывало.

“Каждый чертов раз, когда высаживаемся на берег на полном ходу, будь он не ладен”.

Каждый чертов раз. И почему-то, всегда страдали зубы. Бывало весло ударялось о камни и отскакивало ему Хофману прямо в лицо. Или он падал со скамьи, когда корабль резко врезался в берег. Хорошо, если удавалось упасть на кого-то из гребцов впереди. Парень на веслах, конечно, не был рад такому близкому знакомство с кормчим. Но так хотя бы удавалось смягчить падение. А загладить вину всегда помогала брага.

Но однажды Хофманну не посчастливилось пообниматься с мачтой. При торможении корабль уперся носом в крутой берег, задрав карму, словно течная сучка. Рулевой пролетел половину палубы, пока на пути, откуда ни возьмись, не встала мачта.

С тех пор жевать он мог только правой стороной челюсти.

“Хорошо, что для браги зубы, в сущности, не нужны”.

Перед тем, как встать и посмотреть на корабль, Хофманн снял с пояса мех и хорошенько приложился. То, что надо. Прохладная и одновременно согревающая блага наполнила рот и проскользнула в желудок. Десну с шатающимся зубом стало немного щипать. Впрочем, чувство мягкого онемения, разлившееся по телу, стоило того, чтоб немного потерпеть.

Корабль лежал на берегу, точно мертвый, выбросившийся на берег кит. Глубоко зарывшись в песок и гальку, посудина завалилась на левый борт. Палуба встала почти вертикально и снасти, тюки с товарами и сундучки гребцов сорвались с мест, образовав неопрятную кучу. Часть расписных щитов, закрепленных над уключинами весел, вывалилась на пляж и набегающие волны грозили забрать их с собой.

“Я собирать это не буду. Я был против этой затеи с самого начала” думал Хофманн, глядя на одного из парней, догоняющего тюк с одеждой.

Мачта посудины опасно накренилась, повиснув на последнем не порванном канате. Вот это уже серьезно. Если её в ближайшее время не снять или не закрепить, она и дальше продолжит клониться к берегу. А тогда она может сломать палубу или мачтовый паз. И это разговор еще не шел о попорченном о камни днище, которое которое предстояло по-новой осмолить. И о замене несущих балок. Кормчий боялся думать, во что встанет починка после этого. Во что она станет Ролло, естественно.

Кстати, о нём.

Со стороны носа слышался знакомый смех. Ролло, казалось, даже не заметил, в каком состоянии его корабль. Вождь смеялся, кричал и шутил так, что даже ветер и гром не заглушали его. Хофманн потрогал языком зуб. Все еще болит.

Сплюнув, рулевой двинулся к вождю, то и дело поскальзываясь на мокрой гальке. Ролло стоял в окружении нескольких гребцов, - темные фигуры на фоне залитого лунным светом, пустынного пляжа. Лица парней скрывали тени, но по опущенным плечам и сгорбленный спинам легко читалась досада и боль. Синяки и ссадины ждали из в лучшем случае. Мокрые рубахи облепили тела, но там, где разошлись швы они развевались на ветру, точно парус.

“Ох, получат они от матерей и жен за драную одежду” не без злорадства подумал Хофманн. “Так им и надо”.

Даже в темноте, он без труда узнал вождя. Силуэт Ролло ярко выделялся на фоне остальных: кряжистый и на полголовы ниже. И это если не упоминать лысину, блестящую в темноте, точно вторая луна. И шум. Явно довольный жизнью, Ролло производил непомерное количество шума, говоря и смеясь с каждым из своих слуг и в то же время ни с кем конкретно.

- Ну что, доволен собой, а, вождь? - гаркнул Хофманн, медленно подходя.

Ролло на мгновение замолк, вскинул лысину. Широко раскинув руки, он бросился к кормчему навстречу.

- О-хо-хо-хо, да это же Хоф! - зарокотал он. - Хоф! Я так рад, что ты выжил!

Выбросив вперед руку, Хофманн оттолкнул его. Хорошо иногда иметь длинные руки.

- Смешно тебе, собака?! - зарычал рулевой, нависая над своим вождем, словно рассерженный отец над нерадивым сыночком. - Даром что корабль разрушил, черт с ним. Твоя посудина - можешь хоть живьем на ней себя спалить!..

- О-ой, да хорош, воин! - перебил Ролло, в своей обычной манере, стараясь разрядить обстановку. - Немного водички никого не убьет.

- Где ты здесь увидел “немного” водички?! - Хофманн привык, кто его постоянно перебивают, но сегодня был не тот день. Не та ночь, точнее. Он выкинул руку, указывая на бушующие волны позади себя. - Насколько надо ужраться, чтобы назвать это “немного”?!

- Эй, воин, я сегодня не пил! - запротестовал Ролло, с явной угрозой делая шаг вперед.

Краем глаза Хофманн заметил, что молодые гребцы, до того обступавшие вождя, опасливо подались назад.

- Пара чарок вина - не считается. Я трезв, как стеклышко!

- Да тебя чуть волной не смыло, старый дурак!

- Да что тут старый?! - Ролло подошел совсем вплотную и даже приподнялся на носках, стараясь держаться на одном уровне с кормчим. Впрочем, даже так ему не хватало еще полголовы. - Я могу пробежаться по веслам хоть сейчас!

- А от удара увернешься? - злобно ухмыльнулся Хофманн.

- Что? Да легко…

С сочным чавканьем кулак Хофманна встретился с челюстью Ролло. Запрокинув голову, тот отлетел на несколько шагов и распластался на песке. Возможно, ему бы удалось устоять на ногах, если он не пытался казаться выше.

“А перебивать людей, оказывается, приятно. Не мудрено, что все так делают”.

Гром продолжал греметь. Шипели волны, набегая на берег. Дождь барабанил по корпусу кнорра. Завывал ветер.

“Тогда почему вдруг стало так тихо? Может такое быть, шумно и тихо одновременно? Бред какой-то”.

Ролло медленно поднялся. Грузно сел на песке.

- Хороший удар, - пробормотал он, потирая разбитый рот. В голосе не осталось и следа веселья. Хофманн непроизвольно коснулся больного зуба языком. - Ну, давай поиграем, чертова крыса!

Даже не вставая на ноги, Ролло бросился вперед. За его спиной песок точно взорвался, превратившись в небольшое облако. Хофманн только и успел, что согнуть колени, готовясь к столкновению. А потом Ролло врезался в него.

К своей чести, Хофманн устоял. Зарылся по щиколотку в песок, но устоял. Вождь обхватил его за талию, попытался поднять. Рулевой просто оторвал ноги от земли, навалившись всем весом на противника, пока тот не бросил свою затею.

- Хочешь пообниматься - найди себе шлюху! - прорычал Хофманн. Сцепив руки в замок, он от души размахнулся и приложил Ролло по пояснице. Как раз в том месте, где она была когда-то сорвана.

От удара Ролло взвыл, попытался увернуться от следующего.

Во всяком случае, так подумал Хофманн.

Но противник, не расцепляя рук, просто поднырнул под удар и оказался сзади.

“Ушлый, старый хорёк”, успел подумать кормчий, когда его ноги второй раз оторвались от земли, а сама земля вдруг пропала из видимости.

Он почувствовал столкновение. В этот раз, не такое убийственное, как при высадке. Песок смягчил падение, а в Ролло недоставало роста для хорошего броска. Перекатился на боку, как надеялся, в сторону от противника. Вскочил на ноги и приготовился к следующему раунду.

В лунном свете блеснула лысина. Хофманн ударил. Почувствовал, как под кулаком заскрежетали зубы, но Ролло это не остановило. Тот подскочил ближе, схватил кормчего за рубашку, чтобы тот не мог распрямиться, а свободной рукой стал осыпать его ударами.

- Забыл, кто твой вождь? Забыл, кто тебя кормит? А, скотина неблагодарная?! Так я тебе напомню!

Хофманну не оставалось ничего, кроме как пытаться отмахиваться. Несколько ударов пришлись ему в ухо. В голове разлился звон, а в глазах стало двоиться. Еще пара - под дых. Из легких Хофманна разом вышел весь воздух, а желудок вдруг решил избавиться от последнего обеда. Когда же широкий кулак Ролло пришелся по больному зубу, Хофманн не выдержал.

Со скоростью змея он перехватил летящий кулак за запястье. Теперь уже сам схватил вождя за горловину шелковой рубахи. Не без удовольствия услышал, как трещат дорогие швы.

- О, я помню, кто мой вождь! - процедил он сквозь зубы.

Выгнув спину, Хофманн откинул голову назад. А затем со всей силы впечатал свой лоб в лицо Ролло.

- Мой. Вождь. Самовлюбленный. Тупой. Надутый. - Каждое слово Хофманн подкреплял очередным ударом, с каждым разом разгибаясь со все большим трудом. - Кусок дерьма!

Нос Ролло хрустнул. Хофманн почувствовал теплые капли на лице. Единственное тепло на этом забытом богами пляже. Ну, не считая привычного, согревающего чувства ярости.

- Ублюдок! - Ролло всегда ненавидел ломать нос.

Он бросился на кормчего, не защищаясь, не разбирая, куда бьет. Хофманн ответил тем же. Они сцепились еще сильнее, заламывая друг другу рука, выдирая волосы, осыпая друг друга ударами и пытаясь задушить. Точно два бешеных пса.

Кто-то из гребцов всунулся в драку, пытаясь разнять главарей отряда. Растащить по углам, как детей. Ролло отмахнулся от него покрытым кровью кулаком. Парнишка высоко вскрикнул, отлетев на песок.

- Не лезь, щенок! - крикнул вдогонку вождь.

Еще один попытался схватить Хофманна за плечи. Рулевой не задумываясь ткнул его под ребра локтем. Услышал протяжный выдох, когда из легких гребца с болью вырвался весь воздух, а руки его разжались.

- Я с ним еще не закончил, парень!

После удара в больное колено, Ролло упал. Вцепившись Хофманну в волосы мертвой хваткой, он повалил его за собой. Битва, достойная саги продолжилась на земле. В грязи, сырости, темноте и холоде. Два великих воина едва находили в себе силы, чтобы вяло пинаться. Руки, сомкнутые на шеях едва душили.

Хофманн выдохся. Надсадное дыхание вырывалось изо рта облачками пара.

- Был бы я моложе, ты бы у меня сломанным носом не отделался, - с некоторым трудом проговорил он. Приходилось все время выплевывать песок.

- Ты бы ты моложе, мне бы не пришлось сдерживаться, - Ролло все еще скалился окровавленным зубами.

- Не смеши меня! Все, что тебя сдерживало, это артрит!

Потребовалось много времени, прежде, чем Ролло смог отдышаться.

- Можешь не напоминать…

Сил не осталось. Плавание и без того вымотало их. Хофманн просто лежал на спине, глядя в темное небо, всей спиной ощущая холод, идущий от земли.

“Следующую неделю, похоже, почки не дадут мне уснуть”

Впрочем, он не помнил, когда в последний раз спал дольше четырех часов, с тех пор, как ему стукнул полтинник. Мочевой пузырь уже начинало распирать.

“Вставай, старик, а то постель обмочишь” проговорил про себя Хофманн свое еженочное заклинание.

За исключением пары гребцов, которым досталось от главарей, парни, похоже, отлично проводили время. Натаскав из корабля бочек и сундуков, она с комфортом расположись вокруг места эпического сражения. Кто-то жевал галеты с тонкими ломтями сала. По рукам ходил порядком исхудавший мех с брагой.

- Слышь, кормчий, - бросил Ролло, тоже поднявшись. К лысине его прилипли несколько прядей морских водорослей. - Эти желторотые, оказывается, делали на нас ставки. Можешь себе представить?

Хофманн бросил взгляд на кучку монет и разношерстных украшений собранных на одной из бочек. Драгоценности приятно блестели в свете луны.

- Это очень кстати, - кивнул он.

Без спешки, он сгреб половину в ладонь и отправил в глубокий карман шароваров.

- Кто-то недоволен? - пророкотал рулевой, когда пара гребцов вскочила и начала протестовать. Парни тут же виновато вернулись на места.

- Представление окончено, - объявил Ролло, забирая вторую половину драгоценностей. - Пора домой, а у нас еще полно работы. Хофманн?

- Хм?

- Что это у тебя во рту?

Проведя рукой по губам, кормчий понял, что имел в виду вождь. Больной зуб сместился и теперь торчал изо рта.

- Твою мать!

Дрожащими руками он принялся заталкивать зуб обратно. Потребовалось немало усилий. Проклятый зуб никак не хотел вставать в один ряд с остальными.

- Эй, великие витязи! Вы там закончили?

Все, включая Ролло с Хофманном повернулись на оклик. Один из гребцов, тот, которому рулевой заехал под ребра, указывал вверх по склону. Туда, где на холме располагалось имение Ролло.

- Почему горят огни? Уже давно за полночь.

Хофманн пригляделся, прикрывая ладонью глаза от дождя. Льющаяся с неба вода размывала весь мир вокруг, но что-то там определенно было.

“Не ври себе, дождь тут не причем. Твои глаза уже не те”.

- Хоф.

- А?

Кормчий повернулся на голос вождя. Тот звучал глухо и напряженно.

- Поднимай хирд.

Глава 3

Он всегда умел находить объяснения. Чего бы это ни касалось. Был просто-таки хорош в этом.

С раннего детства Хофманн знал что наплести родителям, когда те были недовольным им. Почему не подстрижены овцы? Так ножницы сломаны, а к кузнецу без дозволения старших он побоялся идти. Почему не прополоты грядки? Так он не успел: огород заполонили сверчки и, если бы он не истреблял их весь день, только бы и видели они свою морковку. Почему собака лает, будто её не кормили? Так она прогнала чужого со двора и всё не успокоится. Можно, кстати, дать ей добавки за старание.

К несчастью, его отец не был дураком и за подобные объяснения награждал сына розгами и лишением ужина. Впрочем, в это маленький Хофманн видел только причину придумывать байки получше. Да и какой был смысл прекращать? Люди упорно спрашивали его: “почему?” Точно ждали увлекательной истории. Хофманн просто не хотел их разочаровывать.

Отцу Хофманна проломили череп в пьяной драке.

“Туда ему и дорога”, усмехнулся своим мыслям кормчий. “Старый хрыч всегда мечтал умереть в бою”.

Но теперь Хофманн считался взрослым и все дела двора свалились на него одной тяжелой, вонючей кучей.

Ему пришлось выступать на тинге. Доказывать, что наследство отца принадлежит ему, а не пяти разным соседям. Тут Хофманна, наконец, разошелся. Он понял, чего не хватает его историям. Выступая перед бондами, он плакал, кричал в ярости, обвиняюще указывал пальцем и заламывал руки в горе. И это сработало. Стало очевидно, что люди не хотят логичного и стройного объяснения. Они хотят сказку, рассказанную с чувством, которая скрасит их серые будни.

Так и повелось. Хофманн продавал чахлых лошадей, рассказывая, как в молодости те выигрывали скачки. И люди, заслушавшись, верили ему, не обращая внимания, что лошади хромают на три ноги. Он торговал с северными охотниками-дикарями, выменивая у них речной янтарь и пушнину на старые серпы и мотыги. Рассказывал им, что те, дескать, заговоренные или сделаты из небесного железа. Дикари охали и платили втридорога.

Он даже устроился рулевым на драккар к молодому вождю, что готовился в свой первый поход как викинг. Парень был так впечатлен рассказом Хофманна о героически погибшем отце, что даже не спросил, умеет ли новый товарищ управлять кораблем. Ролло никогда не отличался большим умом.

Пока Хофманн не научился править кораблем так, чтоб никто не возмущался, дар находить объяснение сослужил ему добрую службу. И впоследствии помогал еще долгие годы.

До сегодняшней ночи.

Хофманн смотрел сквозь темноту на дрожащие огни вдалеке и искал объяснение. Что это могло быть? Свет окон? Нет, не может быть такого. Слишком неровный и яркий огонь. Но это не мог быть и костер во дворе. Все еще лило как из ведра и такой огонь просто не мог гореть под открытым небом. Да и зачем, спрашивается, разводить костер посреди ночи? Да еще такой огромный, что его видно с берега?

Ульф, молодой гребец, заметивший огни первым, предположил, что это сигнал для них. За что тут же получил очередную затрещину от старшего. Хофманн объехал полмира, видел каменные города и башни, которые, казалось, подпирали небо. Но во всех странах одно оставалось неизменно: огни маяка всегда разжигали поближе к берегу. Иногда маяки даже строили на островах. И все для того, чтобы идущий корабль знал, что приближается к суше. Никогда маяки не ставили так далеко от берега.

“Разве что, кто-то хотел, чтобы мы разбились о скалы”, кисло подумал он. Затем невесело усмехнулся. “Впрочем, с Ролло на такие ухищрения идти нет нужны”.

Объяснения он не находил. Даже самого жалкого. Даже самого неприятного. И от того не находил себе места. Медлил от непонимания, точно вслепую пробирался сквозь лес в кромешной темноте.

В отличии от Ролло.

- Идем быстро, но тихо. Огней не зажигаем, - уверенно говорил он, вышагивая перед строем гребцов. Они уже стояли во всеоружии: щиты за плечами, топоры и копья в руках. У Ролло и пары ветеранов на массивных поясах висели мечи. Капли дождя колотили в шлемы воинов, точно в экзотические барабаны. - Местность вы знаете, так что держитесь рядом. Следите за соседями в клине, если кто-то отстал - дождитесь его. Я хочу, чтобы в любой момент вы могли поднять стену щитов.

Хофманн почти не слушал вождя. Он смотрел на луну. Та ехидно глядела на него в ответ.

- Старший.

Повернувшись на голос, Хофманн встретил смущенный взгляд Ульфа. Парнишку немного трясло, но холод тому был причиной или мандраж перед боем, сказать было трудно. Мокрые, неубранные волосы липли к лицу парня.

- Что? - проворчал кормчий.

Ульф неуверенно оглянулся на корабль и повернулся обратно.

- Я щит потерял.

- Что?! - повторил Хофманн со смесью негодования и удивления в голосе.

- Ну… - Ульф замялся, пожал плечами. - Его, похоже, унесло в море.

Теперь все встало на свои места.

“Ну как могло быть иначе, когда твой вождь - не набесившийся ребенок?”

- Понятно, - вздохнув, кормчий оперся на копье, как на посох. - Иди к кораблю и возьми себе копье. Потом встань в конце клина. Не лезь вперед остальных, будешь бить над плечами товарищей. Пошел!

Лицо парня просветлело. Тряхнув головой, он помчался к лежащей на боку посудине.

- И смотри не отстань на марше! - крикнул Хофманн ему вслед.

Ролло закончил наставлять гребцов перед боем. Склонив голову, одну руку он положил на копье, а второй сжал амулет на шее. Хофманн видел, как в свете луны беззвучно двигаются его губы, точно губы утопленника. Вождь молился, заклиная богов на удачу в бою.

Чтобы не стоять без дела, Хофманн решил еще раз осмотреть бойцов. Прошелся за их спинами вдоль всего строя, внимательно оценивая каждого. Со щитов на него взирали оскаленные морды зверей и хищных птиц.

Некоторые гребцы натянули толстые, тяжелые стеганки, которые становились только тяжелее с каждой минутой под дождем. Не кольчуга, конечно, но все же лучше, чем совсем без брони. Не нарушая тишины молитвы, кормчий жестами указал этим бойцам встать вперед строя, на самое острие клина.

Чего здесь хватало, так это оружия. Копья, топоры, мечи, ножи. Парни навесили на себя все, что имели, точно уже само наличие такого количества оружия должно было сделать их сильнее, могущественнее. Сам Хофманн ограничился копьем и щитов. Нож за поясом за оружие он не считал. Шлем оставил на корабле, и без того не видно ни зги. Только завязал волосы в тугую косу на затылке, чтоб не мешались.

“Бой уже начался”, думал он при этом. “Хотя еще не пролилась кровь. Не звенит сталь. В бою некогда раздумывать и решать. Поэтому все решения надо принять до него”.

- Мой хирд готов? - подал, наконец, голос Ролло, закончив молитву.

- Да, мой вождь, - Хофманн отсалютовал копьем. Могло бы выйти и поувереннее.

- Тогда выдвигаемся.

Когда Ролло занял место на острие клина, они начали взбираться на береговой откос, то и дело поскальзываясь на мокрых камнях. Хофманн занял почетное место по правую руку от вождя, в окружении ветеранов дружины.

- Ночной налет, а? Прямо, как в молодости? - пихнул он Ролло локтем, стараясь придать голосу бодрости и уверенности.

- А? - Ролло повернулся к товарищу, посмотрел сквозь него остекленевшими, невидящими глазами.

Похоже, разумом вождя находился не здесь. Где-то очень далеко.

“Главное, чтобы он уже не в чертогах богов”.

- Да… - рассеянно пробормотал он. - Прямо, как в молодости.

Глава 4

Когда до них донесся запах дыма, ни у кого уже не было сил на тревогу. Яростный задор, что сопровождал подготовку к битве, подостыл. Дождь погасил его, точно свечу, когда они добрались до залеска, жидкой полосы деревьев у самого двора Ролло. Осталась только мрачная, каменная решимость.

Над деревьями поднималось зарево. И становилось только ярче, пока они приближались к двору Ролло. Что бы там не горело, света оно, должно быть, давало, как днем. Дождь молодил, не переставая, но дымом пахло все сильнее. Хофманн попытался представить, мог ли дом вождя так пылать под дождем и не смог.

“Возьми боевой драккар, вымажь его в смоле и нафте, так чтобы он стал черным и подожги с обоих концов. Тогда, пожалуй, получишь такое зарево”, продолжал рассуждать он. Сейчас он был готов придумать самые невозможные сказки, лишь бы не впасть в отчаяние.

Они решили, что осторожность никогда не бывает лишней и выбрали долгий, кружной путь. Почти час шли низинами через холмы, по колено утопая в грязи. Бережно прижимали оружие к груди, боясь лишний раз намочить сталь. Поднимали щиты над головой, в тщетной попытке защититься от разящих сверху стрел дождя.

Все для того, чтобы выйти к домам с запада, со стороны залеска. Внезапные атаки обычно удаются, когда тебе есть, где укрыться.

Хофманн слышал, как в темноте гребцы шмыгают носами. Плащи они оставили позади, чтобы идти налегке. И без того несли на себе немало оружия. А холод и сырость сделали свое дело. Завтра, без сомнения, многие слягут с простудой.

“Если кто-то из нас доживет до утра”.

Добравшись, наконец, до заросшей лесом лощины, они пошли медленнее. Строй их разбился еще когда они пробирались по холмам. Сейчас они представляли собой неорганизованную толпу. Хофманн смотрел, как хирд окончательно разбивается на группки по двое-трое человек, чтобы удобнее было искать путь через бурелом в темноте. Хирдсманы двигались почти беззвучно, только сопливое шмыганье доносилось то с одной, то с другой стороны. Один за другим, они скрывались за деревьями.

- За мной, - махнул рукой Ролло кормчему и паре ветеранов, оставшихся с вождем.

Через лесок, по самому дну ущелья тянулась нахоженная тропинка. По ней-то и выбрал идти Ролло, за что Хофманн был ему благодарен. Песок в суставах сегодня казался особенно крупным. От холода и влаги колени плохо гнулись, а пальца еще плохо слушались после весла. Пускай через подлесок прорываются молодые.

Закинув щит за спину, он взял копье обеими руками. Одной удерживать скользкое от воды древко становилось трудно.

Они шли друг за другом, выстроившись цепочкой на узкой тропе. Деревья плотно обступали их двумя стенами, оставляя узкий коридор. Над дорогой ветви смыкались, образуя арку. Хофманн вздохнул спокойнее, деревья хотя бы спасали от дождя. Идти стало легче. Впрочем, теперь сильнее пахло дымом. Почти удушающе. Сердце в груди забилось очень быстро, точно пытаясь пробить грудную клетку.

“Почему какая-нибудь беда случается именно тогда, когда я хочу просто отдохнуть?”, устало думал Хофманн, с каждым шагом все сильнее опираясь на копье. “Не пойди все по пизде, я бы сейчас грелся перед очагом. Ел бы суп из свинины и хлебал теплую брагу. Слушал бы, как поет дочка Ролло. Смеялся бы над тем, как распекает Ролло жена. А вместо этого - вся вот эта срань”.

Лес редел, зарево становилось ярче. Черные как смоль деревья отбрасывали длинные тени, а меж стволов пробивались лучи красноватого света. Удушающе пахло дымом. Как будто стоишь на пороге в ад. Опушка была уже рядом и начался крутой подъем.

Ролло остановился. Поводил взглядом по сторонам, прислушиваясь. Остальные терпеливо ждали, ожидая вождя. Наконец, тот встал на колени и беззвучно пополз вперед и вверх. Хофманн и воины присоединились с небольшой задержкой.

Подъем на вершину холма показался Хофманну настоящей вечностью. Он полз с головы до ног покрытый грязью. Слепо шарил руками в темноте перед собой в поисках торчащих из земли корней, за которые можно ухватиться. Тыкал землю носками сапог в поисках камней или любой другой опоры. И все равно раз за разом он соскальзывал в жидкой грязи по склону, пока его не останавливало очередное дерево. Тогда он упирался в ствол ногами, проглатывал рвущееся из горла проклятье и продолжал взбираться.

“Если честно, я думал, в ад попасть гораздо легче”.

Наконец, они добрались до вершины. Ролло лежал, опираясь на руки, заглядывая за гребень холма. Верхнюю половину его лица освещали красные всполохи. Рот его был открыт в немом крике.

- Твою мать… - только и пробормотал Хофманн, посмотрев на лицо вождя.

Ему стоило огромных усилий, взобраться на холм, лёжа на брюхе. Вдвое больше сил потребовалось, чтобы просто приподняться на руках и посмотреть вниз. И до последнего мгновения он продолжал убеждать себя в том, что все это просто какая-то шутка. Недоразумение.

“Все именно так, как ты видишь, старик”. Разум отказывался верить и теперь Хофманну пришлось убеждать себя уже в обратном.

Его рот открывался и закрывался. Губы извивались, как два червяка на солнце и на какой-то момент растянулись в счастливой, кровожадный улыбке. От старых привычек трудно отказаться, особенно если ты лелеял их всю жизнь, начиная с раннего отрочества.

Не было счета тому, сколько горящих деревень он видел за свою жизнь. Ну или Хофманн просто потерял им счёт. Все пепелища выглядят одинаково. Люди, в сущности, тоже. Одинаково кричат в ужасе. Одинаково умоляют не убивать их. Забрать их ценности, скот, даже детей, только оставить их самих доживать свои жалкие жизни. Одинаково падают лицом в грязь, булькают в предсмертные судорогах, пока их кровь прописывать землю. Ничего нового.

Но то, что видел Хофманн, было новым. Всего лишь еще одна разоренная, разграбленная, горящая деревня, убеждал он себя. И часть его верила в это, кровожадно улыбаясь знакомому зрелищу. Но другая его часть, рациональная, взрослая, усталая, понимала, что ничего знакомого тут нет. Он еще ни разу не видел, чтобы дом его вождя, товарища, друга, в конце-концов, предавали огню.

“Не ври себе, старик. Ты всегда знал, что этим закончится. Не знал только, что успеешь состариться к этому времени”.

Его старые ноги распирала боль. Его старые глаза щипал невидимый песок, пока они привыкали к свету горящих домов, после лесной темноты. Вокруг пылающих домов он видел людей. Пелена дождя мешала сфокусировать взгляд. Хотя вряд ли дело было в дожде. Он видел размытые силуэты, что двигались между домов. По-хозяйски неспешно. Он знаю эту неспешность победителя, празднующего победу на трупах подежденных. Когда-то и сам любил так погреться в свете пожарища.

“Ну, иди, погрейся теперь”.

- Что будем делать, вождь? - прошептал один из воинов. Токи, так, кажется, его звали. Хороший мальчишка. Спокойный. Правда сейчас спокойствия в его голосе не слышалось. Тот дрожал, как натянутая струна. Хорошо, если от ярости. - Нужно атаковать, пока они нас не видят. Выпустим им кишки!..

- Нет, - голос вождя звучал будто издалека, тихо и глухо. Точно голос призрака.

- Что?.. - Токи осекся. Он часто, звучно и надрывисто задышал. Точно рвущийся с цепи пес, захлебывающийся в пене от ярости.

Отстраненно, Хофманн подумал, что и сам должен бы сейчас злиться. Вскочить, размахивать копьем и щитом. Вопить от гнева, призывая на головы врагов божью кару. Он бы волком выл на луну, рычал и кусал щит за край. И все это в восхитительной, согревающей пелене гнева.

Но ничего этого не было. Только бессилие и досада.

“Ты слишком стар для всего этого. Разучился удивляться”, Хофманн по привычке нашелся с объяснением. Но что-то легче не стало.

- Прошу, господин, один ваш приказ, - продолжал канючить Токи.

- Нет.

В сущности, элемент неожиданности пошел коту под хвост, стоило им войти в лес. Хофманн оглядел подлесок, окружавший их. Где-то там пряталась остальная команда. Собрать их вместе в этой темноте уже - не тривиальная задача. И потеря времени. Значит нужно трубить в рог и надеяться, что их неорганизованная атака не захлебнется.

И Токи, к своей чести, это понимал.

- Я пойду один, господин! Они не увидят меня. Я принесу вам голову того, кто повинен в этом! - в голосе воина слышалась мука и истома, пока он цедил слова. Точно вожделение любовника.

- Нет! - рыкнул Ролло, поворачиваясь к гребцу. В пляшущем свете Хофманн видел две полосы, сбегающие от глаз вождя вниз по грязным щекам. Вождь плакал.

- Нет… - повторил он уже медленнее, поднимаясь из грязь на ноги.

- Ролло?.. - недоверчиво протянул рулевой, тоже поднимаясь.

- Мы не будем убивать их, скрываясь в тенях, словно куницы, - неуловимым движением Ролло выудил из-за пояса тяжелый, обитый бронзой рог. - Они должны увидеть лицо своей смерти!

И он затрубил.

Глава 5

Все-таки он упал.

Спускаясь с пригорка, почувствовал, как ноги заскользили. Попытался сохранить равновесие и просто съехать вниз, как с ледяной горки. И у него даже начало получаться. Жизнь, проведенная на корабле не прошла, видать, даром. Даже больные колени, разбухавшие в пасмурную погоду, и от того не гнущиеся, не мешали рулевому удерживать равновесие.

Но в красноватом свете сполохов впереди показался пень, который они так и не выкорчевали с весны. Тогда он пригнулся и прыгнул, надеясь перескочить препятствие. Пень-то он перескочил, а вот приземление таким же удачным не вышло.

Когда-то Хофманн приземлился бы на ноги, смеясь и отпуская остроты, точно кот. Когда-то он даже танцевал на веслах, под радостные крики и улюлюканье команды.

“Ага, когда-то, то-то и оно.”

Сейчас он выплевывал изо рта грязь и радовался, что никогда не любил мечей. Падая, он наткнулся лбом на свое же копье. Будь это клинок, шишкой бы не отделался. Так и остался бы лежать в грязи с разрубленным черепом.

Выбитый зуб снова болел. Теплая струйка струилась по его лбу, норовя затечь в правый глаз.

“Ну, зато ты сможешь сказать, что сегодня первым пролил кровь”, невесело усмехнулся от про себя, поднимаясь с земли. “Вставай, старик, а то постель обделаешь.”

Поднявшись на одно колено, он утер кровь с лица. Струйка сразу же потекла снова, но теперь хотя бы не в глаз, а по правой щеке. Холод пронизывал тело кормчего. Каждое движение давалось с усилием, точно все его члены отчаянно сопротивлялись. Точно он в одиночку греб через холодное море.

Но была в том и хорошая сторона. Он снова мог ясно мыслить.

Опираясь на копье, Хофманн поднялся и огляделся по сторонам.

“А они еще говорят, что в аду должно быть холодно…”, пронеслась в голове дикая мысль.

Огонь. Огонь был везде. Впереди, слева и справа. Вверху и внизу. Стена огня, отец и мать всех погребальных костров, тянулась во все концы имения.

В чудовищном пожарище впереди смутно угадывались очертания амбара. Огонь лизал оголенные балки, провалившуюся крышу. И, похоже, животных, что запирали там на ночь. Хофманн чувствовал удушающе сладкую вонь горелого мяса. Яркое, слепящее пламя поднималось высоко над покатой крышей. Казалось, оно лижет низко висящие облака. Тянет свои многочисленные языки к поблекшей луне.

Волны жара накатывали одна за другой. Хофманн же вздрагивал каждый раз, когда его окутывало тепло. Он продрог до костей, пробираясь сюда через ночь и грязь, а до того - в море. Голод глодал его брюхо изнутри. Болел выбитый зуб. Про все это он забыл. Это было так давно, в другой жизни, а может и не с ним вовсе. Но греться в свете этого огня казалось отвратительным. Кощунственным.

На его голые плечи все еще падали холодные капли. С неба все еще лило, как при потопе. Но огонь и не думал угасать.

“Как такое возможно?..”

Его мысли прервал очередной звук боевого рога, перекрывающий даже рев пожара.

Руки сами сжали древко копья. Вскинули щит. В груди всколыхнулось знакомое, согревающее чувство. Хофманн позволил огню растечься по телу. Разморозить пальцы, разогнать кровь в отекших ногах. Только голова и осталась холодной. Гнев хорош, когда ты отвечаешь только за себя.

Нехотя он побрел в огонь, каждый следующий шаг делая чуть быстрее предыдущего.

Впереди, на фоне адского пламени плясали тени. В чёрных, маслянистых пятнах смутно угадывались фигуры людей. Занесенное для удара копьё, вскинутый в защите щит, резкие и тяжёлые взмахи меча. Дрожащая, размытая клякса боли и смерти.

Или то просто был обман зрения, обугленные бревна стропил в неверном свете пламени? Кормчий давно перестал доверять своим глазам. Все чаще те подводили и он предпочитал сверяться со зрением кого-то из молодых гребцов. Под видом проверки зоркости молокососа, разумеется.

Но спросить было некого. Все, кто был рядом с ним, бросились в пламя, пока он барахтался в грязи.

Он зашагал быстрее, чувствуя, как грязь под ногами сменяется гулким деревом дороги, которую они замостили распиленными брёвнами прошлым летом.

- Хоф!

Обернувшись на голос, кормчий увидел людей. Они бежали, скользили, катились вниз по пригорку, как он сам, всего-то пару мгновений назад. Багрянец играл на лезвиях их копий, на умбонах щитов и браслетах, превращая серебро украшений в золото. Заблудшие в лесу овцы, наконец-то, сбегались на звук пастушьего рожка, мечтая стать волками.

- Поторапливайтесь, сукины дети!

Хофманн вытянулся во весь рост, подняв над головой копье. А ведь они еще надеялись, что сумеют подойти к имению клином, в плотном строю и укрывшись за щитами. С надеждами всегда так, всегда найдутся люди, готовые их испортить.

“Но чаще мы портим все сами”, оскалился ролевой, призывно размвхивая копьем. “Не стоило нам идти через чертов лес. А мне теперь расхлебывать. Как всегда”.

- Стройся! За мной! Вперед не лезть! Встать с боков от меня! Да шевелите же своими тупыми задницами, идиоты!

Он кричал, ругался, но продолжал идти. По одному, бойцы подтягивались. Грязные, запыхавшиеся, вопящие и захлебывающиеся от ярости. Их дом, дом их вождя горел, а чужаки разгуливали по их земле, точно по своей. Готовые идти на смерть, они рвались к огню, точно мотыльки. Быструю, глупую смерть. Хофманн останавливал мальчишек, поднимал брыкающихся щенков на ноги, ставил их в строй, как положено. Словами, которыми он крыл молокососов, что пытались бросить строй и рвануть вперед, наверное, можно было вызывать демонов и изгонять нежить. Но словами кормчий не ограничивался. Закинув щит за спину, он постаринке подкреплял свои аргументы кулаками и тупым концом копья. Щенки огрызались, но, почувствовав рядом плечи товарищей, присмирели.

- Выше щиты, уроды!

Выучка и опыт все-таки взяли верх. Стук щитов о щиты, когда гребцы подняли их в фалангу, звучал почти синхронно. Запоздал только сам Хофманн, запутавшись в ремнях, пока снимал щит со спины. Выругавшись в усы, он мысленно пересчитал бойцов. Шестеро шли по правую руку от него, щит ближайшего прикрывал его руку с копьем. По левую двигались еще пятеро. Не считая Ролло и еще двоих, все были здесь. Хороший бой любит хороший счет. Однако, ближайший к Хофманну боец щита не имел.

- Ульф!?

Парень дернулся, сжимая копье обеими руками, посмотрел на старшего. В свете ревущего пламени его осоловевшее, безумное лицо напоминало лицо мертвеца.

- Здесь, вождь! - выпалил малец без единой мысли на лице. Хофманн знал, что тот сейчас чувствует. Знал слишком хорошо. Пьянящее безумие первого боя.

- Что тебе было сказано?! - прорычал рулевой, ухватив парня за ворот рубашки, точно щенка. - Стой позади и тычь копьем над строем!

Щенок зарычал, оскалился, попытался вырваться, недовольный подобным обращением. Еще не хватало тратить время на усмирение мальчишки.

Хофманн бросил быстрый взгляд на горящие дома. Пляшущая клякса разделилась на две, поменьше. Кажется, кто-то упал. Не разобрать, кто, даже будь у него здоровые глаза. Кажется, кто-то отбирал у кого-то копье. За ревом пламени он начал различать крики. В них не осталось ничего от боевого клича, только бессмысленные, исступленные крики, как рев зверя.

А с двух сторон к Ролло неслись еще тени. Много теней.

- Я сказал: не лезь вперед меня! Подчиняйся!

Изо рта Ульфа донесся сдавленный стон, когда лоб Хофманна встретился с его носом. Парень зажал ладонью разбитый нос. В широко раскрытых глазах плясало пламя. По пальцам стекала кровь. Похоже, мальчишку это отрезвило.

“Молодец. Похоже, честь второй крови тоже на тебе. Продолжай в том же духе и врагам не нужно будет утруждаться”.

Теплая струйка снова скользнула Хофманну по переносице. А он уже и думать забыл о разбитом лбе. Возможно, бить Ульфа была не лучшая идея, но что уж теперь.

- А ну! - гаркнул кормчий, ударяя древком копья о щит, привлекая внимание войцов. - Клином, вперед!

Бойцы с ходу перешли на бег. Две дюжины сапог замолотили по деревянному настилу. Хофманн и сам бросился вперед, изо всех сил стараясь не отставать от остальных. Ульф попытался было обогнать старшего, но тот преградил ему путь древком.

“Давай же, тупая туша, пошевеливайся”, - твердил он себе, пока онемевшие ноги отбивали по дереву барабанную дробь.

С каждым шагом становилось все жарче. Все труднее дышать. Огонь ревел, приближаясь, как приливная волна. Или это просто он настолько запыхался? Впрочем, разницы уже не было.

О труп он чуть не споткнулся. Заметил вовремя блеск металла на земле. Хотел было остановиться, каждая морщина на лице Хофманна требовала этого. Но они неслись в бой, а позади напирал Ульф и Хофманн прыгнул. Даже не обернулся, чтобы посмотреть, свой это был или чужой. На этот раз хоть не упал.

Оседлав поверженного противника, Ролло душил его краем щита. Хофманн сразу же узнал вождя - лысина того сияла только ярче в свете пламени. Человек, лежащий под ним извивался ужом. Одной рукой он вцепился в край щита возле своего горла, другой молотил по земле. Должно быть, искал оружие.

- За мной, щенок! - бросил Хофманн через плечо Ульфу и, не дожидаясь того, бросился к вождю.

Втроем они навалились на щит. Втроем они убивали этого чужака. И, о боги, как же долго он умирал. Казалось, прошли годы, пока чужак перестал бить кулаками в щит и цепляться за одежду своих убийц. Хофманну пришлось зажать его голову у себя между коленей, чтобы тот не мог отвернуться и смотрел вперед, подставив горло под щит.

“Встреть свой конец, как подобает, ублюдок”, позже Хофманн не смог бы ответить, вслух он это говорил или только подумал. “Не отводи взгляд, смотри в глаза своей смерти, если ты мужчина”.

И все равно, на последнем издыхании в ублюдка влилась поистине нечеловеческая сила. Ульф едва справлялся, повиснув на его правой руке, пытаясь прижать её к земле. Второй рукой чужак вцепился кормчему к ногу, раздирая штаны и кожу, точно когтями.

Дело закончил Ролло. Подняв щит над головой, он несколько раз опустистил его на горло ублюдка, ломая хрящи, разрывая мышцы и артерии. Изо рта чужака вырвался последний стон, а за ним хлынул поток черной крови. Только тело продолжало дергаться.

- А ты не торопился, - прохрипел Ролло, глядя на Хофманна поверх края щита. - Стареешь, а, воин?

Кормчему стоило огромного усилия чтобы просто подняться на ноги, разогнуть колени и спину. Еще одного - чтобы поднять свое оружие. Но он сделал это, ни единым движением, ни звуком не выдав всю тяжесть, что навалилась на него.

Тени отступили. Вокруг все еще бушевал огненный ад. Слышались лязг, топот и проклятия. Извечная музыка битвы.

- Потом помечтаешь, - проговорил он, тяжело переводя дыхание. - А теперь вставай, вождь. У нас много дел.

Глава 6

Он видел их тени. Дрожащие силуэты утопленников в воде. Черные, обугленные останки прошлого. Они плясали вокруг в безумном танце, точно волки, пытаясь отбить его от друзей, от его хирда.

Стыдно признаться, пока они убивали ублюдка, им едва не зашли в тыл. Жажда крови одолела его и Хофманн даже не смотрел по сторонам. Бойцы расправились с чужаками, что схлестнулись с их вождем. Но на подмогу тем уже бежали новые. И во всеобщем смятении, их хирд едва не захлестнула новая волна врагов. Страшно было думать, каково это, оказаться одному, не чувствуя плеча товарища. Точно овца, отбившаяся от стада.

Но Ролло спас их. Собрал их вместе, как делал всегда. Сплотил и придал сил. Радуясь смерти и крови, он смеялся и это передавалось остальным бойцам. Завыл, точно волк и они завыли в ответ, а чужаки на мгновение застыли в ужасе.

И этого мгновения хватило.

Он видел их тени.

Гребцы снова встали плечом к плечу. Сомкнули щиты. Ощетинились копьями и отступали, прочь от врагов и огня, пока первое смятение не прошло. Снова протрубил рог. Хофманн едва не оглох, он стоял рядом с вождем, как и полагалось хорошему корчему.

Они кричали, точно орда демонов и шли вперед, на врага. И тени вновь заплясали вокруг них. Столпились перед их строем стаей голодных волков.

Все снова стало просто. Стало понятно и очевидно. Хофманн прикрывался щитом и прикрывал соседа слева. Не глядя работал копьем. С его ростом он мог без усилия бить сверху, над щитами противников. Чувствовал, как уверенно движется рука с оружием. Как разогреваются усталые мышцы. Как при удачном ударе наконечник копья погружается в мягкую, податливую плоть. И шагал вперед.

И в кои-то веки он бился наравне со всеми. В этой темноте и неверном свете равны были все, и слепые, и зрячие. Прямо как в молодости, когда его еще не начали подводить глаза. Хофманн знал, где свои, знал где чужие. Оставалось только бить. Все равно, что работать рулевым веслом.

Только один вопрос мучил его.

“Кто вы, блять, такие, уроды?”

Вражеское копье проскрежетало по его щиту. Хофманн напряг руку, чуть наклонил щит влево, давая острию копья, потерявшему силу, скользнуть на щит соседа. Паршивый удар. По всем признакам, атакующий бил не глядя в этой темноте, по привычке целясь в туловище. Не то, что ты он жаловался, впрочем.

Огонь все еще пылал за их спинами и Хофманн видел их тени. Еще чувствуя, как копье скрежещет по его щиту, он прикинул, какая тень могла нанести удар. Противник застыл прямо напротив него. Широкие плечи и круглый, похожий на горшок шлем, на котором плясали отблески пламени. Хофманн узнал бы эту непропорционально маленькую голову где угодно.

“Пришел за добавкой, скотина!?”, криво оскалившись, он ударил.

Катиль Бобер, тот негодяй, что повадился пасти своих овец на их земле. Перед тем, как вышвырнуть, они неплохо намяли ему бока. Но дураку, очевидно, оказалось мало. Это кое-что объясняло, а объяснение приносило хоть немного успокаивающего порядка во весь этот кошмар наяву.

О да, это был хороший удар. Копье рулевого проскользнуло под щитом в тот самый момент, когда противник приподнял его, выкинув вперед руку с оружием. Хофманн почувствовал, как острие липко и упруго входит тому в брюхо. Как задрожало древко, когда его жертва начала извиваться и бить по древку краем щита, пытаясь освободиться. Точно рыба на крючке.

“Клюет. Пора подсекать”, мрачно подумал он, перехватывая копье двумя руками.

Уперев тупой конец копья в землю, кормчий наступил на него и держал так, чтобы острие смотрело вверх, не давая жертве соскользнуть. В этот раз времени потребовалось меньше. Тень извивалась, насаженная на стальной наконечник, собственными усилиями только сильнее раздирая себе внутренности. Наконец, затихла и Хофманн смог выпрямиться. Увидел, как тень Катиля повалилась на землю. Хорошая все-таки вещь - оружие.

- Дави! Дави их! - ревел Ролло прямо над ухом.

Перешагивая через трупы, они шли вперед. Под сапогом Хофмана, впрочем, одно тело зашевелилось. Послышались сдавленные стоны.

- Ульф!

- Да, вождь! - Не знай он наверняка, подумал бы, что мальчишка пьян, так много необузданной радости звучало в его голосе.

- Ты там прохлаждаешься, недоносок?! - говорить было трудно. Одновременно с этим он копьем толкал щит очередного противника, пытаясь продавить строй. И старался не насадиться на чужое копье. - Займись недобитками позади!

- Да, вождь! - захлебываясь от восторга, прокричал в ответ Ульф.

Горящий сарай медленно, безумно медленно приближался. Вырастал над спинами врагов колоссальным, погребальным костром.

“Погоди-ка, не может этого быть”, Хофманн на какое-то мгновение прекратил колоть, но тут же продолжил, получив удар в самый умбон щита. “Мы же убили Катиля, когда он снова привел своих овец. Повесили на дереве и выпустили кишки. Ролло долго не мог насмеяться. Зажарили под тем же деревом барана. Вкусный был, черт…”

Хирд продолжал давить. Враг огрызался и колол в ответ. Кто-то из парней справа вскрикнул фальцетом и заголосил, перечисляя имена богов, родных и близких оппонента и все те простые, земные радости, которым подвергнет недруга на том свете. Но враг отступал. Медленно, шаг за шагом, но отступал. Хофманн уже видел хлев и баню, выступавших из-за горящего амбара. Они тоже горели.

- Ульф!

- …в рот вашим матерям! А ваших сестер… - из-за грохота оружия и щитов Хоф не расслышал конец фразы. А жаль, он бы послушал, что там щенок придумал.

- Ульф, мать твою! - себя он, впрочем, тоже не слышал. Но надеялся, что у молодого с ушами получше.

- Хофманн Бобыль! - раздался голос парня над самым ухом. Радость и безумие просто переполняли его. - Что теперь? Пора сменить подгузник?

- Смени раненного в строю, щенок! Живо! - не оборачиваясь бросил он.

Выполнил ли парень его приказ, Хофманн не видел. Спереди напирали и он решил больше не оборачиваться. Его-то заменить в строю было уже некому.

“А в парне все-таки есть кровожадность. Похоже, далеко пойдёт. Ну, или рано помрёт.”

Его бесцеремонно толкнули слева, сапоги заскользили по мокрой земле. Хофманн зарычал, пытаясь удержаться на ногахи и, уже поворачивая голову, понял что всё таки совершил глупость. Почувствовал, как тут же по щиту пришлось несколько ударов. По счастью, недостаточно сильных, чтобы выбить его из рук. Но достаточно, чтобы свалить с ног.

“Это начинает утомлять”, отстранённо успел подумать он, падая.

Отпустив копьё, в отчаянной попытке устоять, он выкинул руку вперёд. Почувствовал под пальцами мокрую ткань. Пальцы сами сжались на подоле чьей-то рубахи, но было уже поздно. Он падал и, похоже, не один.

“Вот и всё, старик. Вы проебали строй. Ты проебал строй. Ты так и не умеешь стоя.”

- Твою мать, Хоф! - голос Ролло. Так вот за чью рубаху он схватился.

Хофманн повалился на землю. Зуб снова напомнил о себе гадким укусом боли. Рядом, с рёвом и проклятьями, грузно повалился Ролло. Что-то огромное пронеслось над ними. Что-то длинное, тяжёлое и, если глаза его не подвели в этот раз, сверкающее острым лезвием.

Что-то, похожее на двуручную секиру.

“Похоже, мы опять разминулись со смертью на самый волосок.”

- Вставай! - заорал Ролло над ухо, толкая его в бок эфесом меча.

Хофманн откинул щит, которым в падении укрылся и поднял глаза.

Он всё ещё видел их тени. Их пляшущие тени, ощетинившиеся копьями. Он не смотрел на них. Вернее, не на всех. Огромная тень возвышалась над двумя вождями, заполняя собой брешь в их строе. Грузная, косматая, с широкой секирой во вскинутых над головой руках. Враг ревел, точно медведь-шатун. Точно оборотень, пришедший по их душу из далекого прошлого. Точно…

“Я убил тебя. Тебя не может быть здесь. Мы сожгли твой дом с тобой внутри. Разорили твою пасеку. Забрали твой мед и сварили из него вино. Мы похоронили тебя в твоей же землянке. Засыпали углями от крыши и завалили камнями. Я сам мочился на твой обугленный череп.”

Мощный пинок вывел кормчего из оцепенения. Он увидел, что Ролло просто оттолкнулся ногой от него, чтобы перекатиться вбок. Хофманн успел повторить маневр вождя за какой-то миг, перед тем, как в землю воткнулось лезвие секиры.

Щит он не бросил. Хоть тот и мешал, но больше оружия у него не осталось. Поднявшись на одно колено, он взял щит двумя руками, правую положив на обод.

“А ты не торопился с местью, Грим”, он внутренне усмехнулся. “Но если ты думал, что месть - блюдо, что подают холодным, то ты зазря выбрался из могилы. Я успел пожить и состариться. Что мне терять?”

Грим. Да, он помнил его. Тот полубезумный гигант, поселившийся на границе угодий Хофманна. Идиот, мнивший себя берсерком и оборотнем. Одно его присутствие вызывало беспокойство. Однако, мед у него был хороший.

Грим или его потусторонняя тень, не суть важно. А важно было, что пока он стоит на ногах, от их клина пользы не больше, чем от тупого ножа. С новой порцией животного рева он вырвал секиру из липких объятий грязи. Крутанул над головой.

- Давай, ублюдок! - закричал Хофманн. - Я соскучался по жене и сыну! Отправь меня к ним! Ну!

И Грим услышал. Секира сделала еще один страшный круг над головой берсерка. Кормчий перехватил щит за края, выставил перед собой. Он уже стоял на ногах, присев на деревянных коленях, согнув отнимающуюся спину. Боль только придавала сил. Грим издал протяжный рев, выкрикивая не то слова, не то заклинания.

Момент, когда секира стала опускаться, длился целую вечность. Секира застыла в верхней точке своего вращения так надолго, что можно было рассмотреть каждую шероховатость на блестящем лезвии. Хофманн бросился вперед, выставив щит вперед.

“Да, ради таких моментов мы и живем, должно быть…”

Секира обрушилась на его щит. В лицо брызнули осколки дерева, щепки, искры. Хофманн зажмурился, но не закрыл глаза. Напряг руки, уперев нижний обод щита в живо. Топор разрубил железный обруч обода, прорезал одну за другой доски. Наконец, вонзился в большой, блестящий умбон в центре щита, застыв у самого носа кормчего. И остановился. Казалось, от блестящего лезвия даже немного пахнет остротой. Старый трюк сработал: ты лишаешься щита, но получаешь преимущество. Короткое и небольшое, но лучше, чем ничего.

- Ролло! Я держу его! - истошно завопил старый викинг.

Берсерк дернул, пытаясь высвободить оружие. Щит едва не выскользнул из рук Хофманна. Недолго думая, он повернул его. Наполовину разрубленный умбон сомкнулся на лезвии топора, обхватил его, точно тиски. Кормчий навалился на щит, повис на нем, чтобы хотя своим весом противостоять чудовищной силе гиганта.

- Ролло! Ролло, мать твою! Помоги! - натужно кричал он.

Ответа не было. Вцепившись в щит, Хофманн пытался устоять на ногах, пока его мотало из стороны в сторону. Сдерживая головокружение, он понимал, стоит отпустить хоть на мгновение и ему конец. Не в силах высвободить оружие, берсерк пытался скинуть тупого старика, повиснувшего на нем. И сколько же в нем было сил.

- Ролло, помоги. Пожалуйста, Ролло… - дыхания у кормчего хватало только на едва слышный стон.

Где-то сзади на поясе у него еще висел нож. Всего-то опусти руку, дотянись и вот он. Но это значило разжать руки на щите. Упасть, оказавшись с голыми руками против Грима и его секиры. Нет, до небес, где ждали его покойные сын и жена сейчас было ближе, чем до ножа. Да и что толку? Этой зубочисткой в бою можно разве что зарезаться.

“Давай, старик, брось уже этот щит”, с обреченной решительностью подумал он. “Просто разожми пальцы, отпрыгни, достань нож. Умри, как мужчина. Умри стоя. Сегодня хороший день для этого. Не хуже любого другого.”

Но он не отпустил. Продолжал зачем-то танцевать нелепый и страшный танец, в котором партнером ему выступала тень с того света. Впрочем, он знал, зачем. Понимал в глубине души. Но не признался бы даже себе.

А потом все закончилось. Едва устояв после очередного взмаха берсерка, Хофманн отклонился назад, готовясь противостоять следующему. Но его не последовало. Никто больше не держал топор, застрявший в щите. И Хофманн повалился на землю в который уже раз.

“Сегодня я упаду и уже не встану”, уже лежа на земле и ловя ртом воздух подумал он. Затем принялся в очередной раз подниматься.

- Живой, а, вождь? - Токи с ног до головы покрывала грязь. По щеке стекала кровь из свежей раны на скуле. Но был он весел и доволен. Не бился в безумном восторге, как тот щенок, Ульф, упиваясь кровью. Просто довольный жизнью мужчина, занятый любимым делом. Вырвав из тела поверженного врага копье, он размахнулся и всадил его снова. - Я уж думал, ты решил с ним поиграть, так долго вы танцевали.

Токи отвесил огромному трупу пинка. Труп дернулся в предсмертной конвульсии.

- Где Ролло? - прохрипел Хофманн, подойдя к воину ближе.

- Вперед ушел, с остальным, - пожал плечами тот.

Утерев лицо тыльной стороной ладони, Хофманн огляделся. Строй врагов рассыпался. Гребцы рассыпались на маленькие группки и загоняли врагов, что обступали к центру села. А кто-то и в ужасе бежал. Они всегда бегут, потеряв вождя или своего лучшего бойца. Он бросил взгляд на Токи. Тот улыбался. Молодые воины любят, когда враги бегут. Не понимают еще, что те могут бежать за подкреплением.

Впрочем, оставалось еще одно дело.

- Грим, дружище… - ухмыльнулся Хофманн, наклоняясь к трупу берсерка. - Устал? Прилег отдохнуть? Второй раз уже хороню тебя, собачий ты выблядок…

За волосы он поднял голову трупа. Повернул, внимательно разглядывая. Свет от амбара, конечно, был обманчивый, да и глаза сегодня подводили его больше обычного, но это явно был не Грим.

“Смерть, конечно, смывает грехи, но я не помню, чтобы это касалось и татуировок. А у Грима вся рожа от них синяя была.”

Всего лишь очередная тень.

Кормчий пошарил глазами в танцующих тенях под ногами. Нашел более-менее целые копье и щит на замену своим.

- Догнать всех и убить, - проговорил он и сам испугался своего голоса. Точно голос мертвеца-кровопийцы в безлунную, зимнюю ночь. Токи лениво закинул копье на плечо. - Ну? Что встал? А ну, вперед!

И первый потрусил к ближайшей сваре, где их воины точно охотничьи псы загоняли врагов. Как же он устал. Но он все еще видел тени.

“Счастливый ты, Грим. Или кто ты там есть. Ты теперь можешь отдыхать, сколько захочешь.”

Глава 7

Не осталось сомнений, то был ад. Прорвав строй врага, гребцы погнали выживших чужаков меж горящих зданий. Заставили рассеяться, бежать и спотыкаться. Точно гончие псы, ловили недобитков, кололи в ноги, прижимали к горящим стенам. С воем и улюлюканьем мучили и избивали, растягивая удовольствие.

Говорят, что ад - это холод и мрак. И вечная скорбь, уныние и отчаяние. Мертвецы, навечно вмороженные в замерзшие реки. Повешенные, вынужденные бесконечно переживать свою смерть, пока их тело гниет у них на глазах. Много всего говорят. В дни странствий, Хофманн наслушался достаточно баек. Казалось, у каждого рассказчика была своя версия. Бесконечная пустыня, где вдалеке слышно журчание воды, но как бы долго ты не шел на звук, тебе её не найти. Глубокие подземелья, с тысячью изощренных пыток для каждого. Однажды он даже слышал, что ад - это дом, в котором ты заперт с самыми любимы людьми в своей жизни и не можешь выйти. Но человек, рассказавший ему это был мертвецки пьян и явно безумен. Да и с семьей ему, похоже, не повезло.

Горящий амбар остался позади. Хоффман шел от одного объятого огнем здания, к другому. От одной свары, к другой. Едва ноги плел, если уж быть честным. Двор Ролло был большой, а сейчас казался просто необъятным.

Возле обвалившейся, но продолжающей гореть бани два гребца из его команды смеялись, пока пытали чужака. Тот вопил каждый раз, когда его голову погружали в огонь. Кормчему показалось, что то был Дьярви. Тот кузнец с соседнего хутора, которому Ролло отрубил ногу, за то, что продал… Кривые гвозди, кажется.

“Или отказался работать в долг. Черт его знает, давно это было…”

Впрочем, он видел, как чужак размахивает ногами, пока его лицо поджаривается. И сомневался, что Дьярви потрудился бы отрастить ногу, чтобы прийти мстить обидчикам.

Не различая лиц, он шел дальше. В корчасихся врагах он продолжал видеть призраки прошлого. Убитые враги и погибшие друзья, все были здесь.

Он видел Хальстайна Весло. В окружении мертвых лошадей, его душили у конюшни. Двое держали его за руки, пока один затягивал вожжи у него на шее. Когда-то он был лихим наездником, этот Хальстайн, даже обскакал Хоффмана в скачках.

Он видел Храрека. Утопленника, что однажды по дурости решил помыть ноги в ручье, что протекал по земле Хофманна. В его ручье. Теперь парни переломали ему колени и несли к колодцу. Видимо, Храрек хотел пить.

Он видел Бьярна. Видел Снорри и Олафа. Барди и Кнута. Видел тех, чьих имен уже не помнил. Чьи преступления и обиды давно забыл. Только лица, словно по колдовству, всплывали в памяти.

Не осталось сомнений, то был ад. Ни в одной версии ада, впрочем, не говорилось, что ад может разверзнуться посреди твоего дома. А дом твой наполнят мертвецы из далекого и давнего прошлого. В каждой истории, даже в той, что рассказывал пьянчуга, приходилось умереть, чтобы попасть в преисподнюю. Однако, выбитый зуб все еще болел и это наводило Хофманна на мысль, что он все еще жив. Живы были и остальные в его команде, отводя душу на поверженных чужаках. Он отдал приказ: никто не должен уйти. И хирд выполнил его со страстью, голодного до сучки кобеля.

“Да, может быть, это и ад. Но мы в нем - демоны”, думал Хоффман, ощущая, как к нему постепенно возвращаются силы. Эта мысль успокаивала, давала уверенность. Их дом разрушен, но всегда приятно знать, что ты еще можешь что-то сделать.

- Ролло! Ролло Рагнарсон! - завопил он, но никто не отозвался. Ни один из парней даже не повернул головы, слишком увлеченных своим занятием. Да и чужаки вопили слишком громко, голос кормчего терялся на их фоне.

От досады он пнул покосившийся плетень, ограждавший курятник. Одинокий петух за плетнем всполошился и в панике бросилась в сторону. Сам курятник почернел, объятый пламенем. Остальные его обитатели тлеющими, черными кучками лежали вокруг. Единственный выживший, снова почувствовав себя в безопасности, важно прохаживалась меж трупиков своих наложниц и деловито клевал что-то под ногами.

- Что, тебя тоже не было дома, когда все произошло? - с пониманием спросил Хофманн.

Петух поднял голову и только настороженно уставился на человека одним глазом. Поняв, что кормить его не собираются, он вернулся к поиску крошек на земле.

- Тупой желудок на ножках, - фыркнул Хофманн отворачиваясь.

Пройдя вдоль плетня, он оперся, навалился на копье и обвел взглядом двор. В свете погребальных костров, в которые превратились их дома, угадывались знакомые, родные места. Сколько воспоминаний горели или лежали в руинах вокруг. Сколько трупов обратились прахом и с ветром поднималось к безразличному небу. Здесь он планировал состариться. Выбрать невольницу посимпатичней, умеющую готовить и не сильно голосистую. Чтоб было с кем провести старость и отправиться на тот свет. Или, чем черт не шутит, снова завести детей. Возможно, даже снова жениться и вернуться в свое имение, где он появлялся только чтоб собрать деньги и раздать указания. Жить там ему не хотелось. С той поры, как умерла его жена, имение, даже полное людей и скотины, казалось слишком пустым.

“Похоже, жизнь так тебя ничему и не научила, старик. Все так же веришь в сказки. Впрочем, кое-что изменилось. Раньше ты верил в чужие сказки, а теперь сам их себе рассказываешь”.

Промозглый ветер всколыхнул костры домов и бросил пригоршню брызг в лицо кормчему. Даже не поморщившись, тот утерся. Сейчас двор Ролло заполнzли крики радости и боли, крики ужаса и безнадежные мольбы о пощаде. Но сам двор выглядел таким же опустевшим, как и его собственный. Нет, еще более опустевшим.

Приезжая в свое имение Хофманн то и дело ловил себя на мысли, что ищет глазами жену. Сам себя неоднократно корил за это, но просто ничего не мог поделать с собой. Всегда оставалось чувство, что стоит зайти в хлев и он увидит её, сидящую на скамейке и доющую корову. Или ощипывающую кур на кухне. Или собирающую мед. Она, черт возьми, любила собирать мед. Раз за разом он обходил ее любимые места в имении, но саму её так и не находил.

“Хофманн Бобыль…”. Он вздохнул. “Могли бы уж сразу сказать: Хофманн Трус. Хофманн Малодушный. Хофманн Слишком Крутой Чтобы Отпустить Прошлое и Жить Дальше. Надейся, старик, надейся. Это ведь всегда и всем помогало.”

Хофманн пошатнулся, почувствовал что начинает заваливаться набок. Копье ходило ходуном в дрожащих руках. Просто замерз. Да, просто замерз. Нужно двигаться двигаться дальше, пока предутренний холод не взялся за дело всерьез. Нельзя дать мышцами остыть, как бы сильно ты не устал, как бы сильно не хотелось прилечь на минутку в грязь под ногами. Нельзя даль крови застыть в венах и сердцу остановиться. Продолжай дышать и иди. Да. Да, именно так.

- Ролло! - Каждый вдох отдавался болью в горле, но кормчий продолжал выкрикивать имя вождя. Правда с каждым разом все тише.

Дождь постепенно сходил на нет, только усиливая чувство пустоты. Кашляя и покачиваясь, Хофманн побрел в сторону огромного навеса, под которым на камышовых циновках лежали дрова. Топливо они всей дружиной заготавливали с конца весны и поленья громоздились высокими, ровными рядами. Сейчас на одном из штабелей, том, что пониже, извивался еще живой захватчик. Двое молодых гребцов держали его один за ноги, другой за руки. Третий, выбрав полено по-увесистей, готовился переломать захватчику колени.

- Эй! - крикнул Хофманн, медленно ковыляя к ним, но мальчишки даже голов не повернули. - Дети, где ваш чертов вождь?! Эй, дети!

С диким визгом парень опустил полено на ногу захватчика. Извивающийся враг сначала застонал сквозь зубы, а затем испустил истошный вопль. Нога его выгнулась в обратную сторону, как у кузнечика. Заулюлюкали остальные гребцы, едва удерживая жертву на месте, пока новоиспеченный палач безумно смеялся, пританцовывая и размахивая бревном над головой. Хофманн только поморщился. Уже несколько лет, как такие развлечения перестали его развлекать.

Однако, радость мальчишек немного заполнили окружающую пустоту.

- И еще разок! - воскликнул парень, снова занося полено для удара.

Увидев это, жертва даже перестала орать от боли и сорванным голосом забормотала на незнакомом языке.

“Должно быть, захотел поговорить о погоде. Хотел бы чтоб его отпустили, говорил бы по-человечески”.

- Иии, раз!.. - радостно взвизгнул парень.

Парень так увлекся, что и не заметил, как Хофманн подковылял к нему сзади. Пользуясь моментом, кормчий ухватился за конец занесенного для удара полена и дернул его на себя.

- А ну! Хватит ребячиться! - пролаял он парню прямо в ухо.

- Да, блять!

Парня повело. Он крутанулся на месте, когда бревно перевесило, и с криком боли приземлился на задницу. Опьяненные кровью гребцы зашлись хохотом и даже отпустили жертву, оставив ту корчиться на груде бревен. Ублюдок забавно скулил, баюкая ногу и пытаясь дуть на нее.

- Где ваш вождь, идиоты? - зарычал Хофманн на веселящихся.

Гребцы поочередно пожали плечами, продолжая подбадривать пленника нежными тычками ножей в бока.

- Какой блядской матери ради, Хоф? - весело, хоть и с обидой в голосе протянул неудавшийся палач, сидя у ног кормчего.

За шкирку, точно нагадившего щенка, Хофманн поднял говорившего на ноги.

“Это и есть нагадивший щенок, собственно. Хорошо бы его ткнуть мордой в лужу, но это пока подождет.”

- А, Ульф, уже нашел свою храбрость, я смотрю? - со злой издевкой проговорил кормчий.

Ульф глупо улыбался, глядя на старшего осоловелыми глазами. Он покачивался, пока его взгляд скользил по лицу Хофманна. Челюсть безвольно отвисла, а открытый рот растянулся в глупой улыбке.

- Еще как нашел, сра… - Ульф запнулся, пытаясь распутать тот комок змей, в который превратился его язык. - Ста… Стари… Старшой!

Промокший до нитки, покрытый гарью, кровью и грязью с головы до пят, он выглядел счастливым. Пожалуй, настолько счастливым кормчий видел его впервые. Видно, с метафорами он поторопился, некоторых кровь и правда опьяняет.

- Где твой вождь, мальчишка? - грубо повторил Хофманн, со все большим трудом игнорируя визги искалеченного чужака. - Где Ролло?

Мальчишка неопределенно махнул рукой. Даже не поморщился от криков старшего, а ведь раньше как шелковый ходил. Совсем страх потерял после первой в жизни драки, похоже.

- А ну, подержи.

Хофманн сунул в руки щенку копье и выхватил из-за пояса нож. Гребцы с интересом следили за действиями вожака. Одним точным ударом, точно забивая свинью, он заставил пленника замолкнуть, а затем бросил нож Ульфу. Стало тише и немного легче.

- Смоешь кровь и вернешь, - хрипло пробормотал он. - А пока, пошли к Ролло.

Разочарованные гребцы, качая головами, принялись стаскивать еще дергающийся труп с груды поленьев, одновременно обыскивая тот на предмет ценностей.

- Бросьте его, молокососы. Он уже никуда не сбежит, - буркнул Хофманн, принимая копье из рук понурого Ульфа. - Займитесь живыми. Обработайте раны. Ищите выживших.

Толкнул Ульфа в бок, задавая темп.

- Веди туда, где видел Ролло.

Парень закатил глаза, но побрел вперед, вихляя и покачиваясь. На ходу он вытирал окровавленный нож о край рубахи. Впрочем, грязнее Ульф не стал, его рубашка за последние пару часов и без того пропиталась водой, грязью и кровью сверх всякой меры. Прицокнув языком, Хофманн двинулся следом.

“Рубаха-то ладно” думал кормчий, глядя поверх чадящих кострищ на сереющее, предрассветное небо и устало глядящую вниз луну. “А вот ножи нам еще понадобятся.”

Ульф то дело оборачивался, развязным голосом поторапливая старшего, хотя сам нарезал ногами круги, точно испуганный заяц. Хоф просто медленно ковылял за ним, только довольный, что не приходится снова бежать. Горящие дома давали достаточно тепла, жары даже. Он чувствовал, как на плечах обсыхает одежда, а задеревеневшие конечности постепенно расслабляются. Да, пожалуйста, сейчас ему следовало бы вести себя иначе. Рвать волосы на голове, проклинать богов, да выкрикивать бессвязные прокляться в небо. Что-то в этом духе. Что-то, что положено делать людям, когда дом и семья твоего друга, твои дом и семья, сгорают дотла в одночасье.

Хофманн споткнулся обо что-то. Длинное, влажное и податливое. Не требовался большой ум, чтобы понять, обо что.

Расшитую рубаху на груди слуги крест на крест пересекали две раны. Света теперь хватало, чтобы разглядеть и скрюченные в предсмертной агонии руки, и распахнутый рот. Хофманн знал его. Тот много лет занимался скотиной Ролло и делал вкусную колбасу. По иронии, он погиб, обхватив руками вспоротый живот. Часть кишок вывалилось на землю, темные и лоснящиеся, они сами напоминали кровяные колбаски и Хофманн невпопад отметил, что голод тянет его желудок. Имя убитого вертелось на языке, но никак не хотело вспоминаться.

“Да мне оно уже и ни к чему, пожалуй. Зато имена старых врагов помнишь наизусть, да?. Что за жизнь это такая, если в памяти откладывается только всякая мразь?”

- Отправляйся к богам, старик, они помнят все имена, - пробормотал он, перешагивая безымянный труп.

Затем еще один. И еще. Мощеная дорога стала круче и бревна ее выстилающие образовали лестницу. Но Хофманну приходилось шагать не только по ступеням. Здесь были они все. Родные, домочадцы, слуги и рабы. Даже дети. Кто-то позаботился мымостить подьем еще и их трупами. Дождь смыл кровь со ступеней, очистил лица, но кормчему не составляло труда представить, сколько ее здесь пролилось. И тел становилось только больше, пока они с Ульфом поднимались.

“Только не это. Только не там.”

Следующий шаг дался с усилием. Он занес ногу над ступенью, но все не решался опустить ее. Как будто это что-то изменило бы.

“Значит вот как оно все было, да? Вот где все началось? Никто не станет загонять людей на холм, чтоб убить. И даже последний безумец не захочет таскать трупы вгору.”

Поднявшись на возвышенность, он увидел все своими глазами.

Медовый зал они строили с Ролло вместе. Было это в тот самый год, когда они решили оставить викингский промысел. Богатств они накопили достаточно, чтобы наладить крепкое хозяйство и снимать сливки с торговли, а не кормиться рисковыми, опасными походами. Достаточно, чтобы осесть, вести достойную жизнь и жиреть. Достаточно даже для того, чтобы выстроить отдельное здание для одних только пиров и попоек.

Должно быть, их очень ждали дома. Хофманн старался не смотреть под ноги, но даже его старых глаз хватало, чтобы подсчитать - здесь собрался весь их двор. Должно быть, они готовили пир и варили свежую брагу и мед. Запах горелого мяса витал в воздухе, змеей заползая в ноздри и обвиваясь узлом вокруг желудка. Хофманну оставалось только надеяться, что его нос слышит запах сгоревшего жаркого из быка и только его. Должно быть, домочадцы украсили медовый зал, внутри и снаружи. И как только подгадали к их возвращению? Заплатили лесной ведьме за предсказание? Должно быть.

Так или иначе, все пожрало пламя. Высокое, просторное здание с заостренной крышей и широкими окнами, общитое белыми досками с изящной резьбой, превратилось в погребальный костер. Волны нестерпимого жара накатывали на старого воина, точно он стоял под палящим солнцем далеких, южных земель. Невыносимо, но он не смел отвернуться к спасительной тьме. Стоял и смотрел, как на фоне дрожащего марева огня и дыма сидит, упав на колени его вождь.

И плачет.

“Это ад. И мы в нем демоны. Но кто сказал, что демонам должно быть хорошо?”

Глава 8

На медленно сереющем небе ехидно ухмылялась луна.

“А тебе, я смотрю, все мало. Да, сука?” думал Хофманн, хмуро глядя в ответ. Смотреть по сторонам ему надоело. Не на что там смотреть. Слишком многое кололо глаза. Но и в небе ничего хорошего не нашлось.

Хорошо, наверное, быть бессмертным. Все страдания и ужасы этого проклятого мира для тебя не более, чем развлечение, помогающее скоротать вечность. Просто песни и представления. Драма, что разыгрывается с муравьями у твоих ног. Ох, и как же боги любят драму.

Хофманн снова бросил осторожный взгляд на вождя. Если бы не любовь богов к драме, дождь бы так и продолжал поливать, как пить дать. Грязь бы не высохла на лице Ролло в жаре его горящего дома. И слезы бы не промыли русла в грязи на его щеках. Мудрые люди говорят, что страх начинается, когда видишь знакомую вещь в незнакомом месте. Там, где ее по всем понятиям быть не должно. Ровный круг из грибов глубоко в лесу. Детская игрушка в лавке мясника. Или наоборот, находишь прямо у себя дома то, чего не ожидаешь найти. Например, змею в своей постели. Следы босых ног на потолке. Или ручейки слез на лице сурового воина.

Кормчий поежился. Бросил быстрый взгляд на стоящего чуть в отдалении Ульфа. Даже своими глазами Хофманн видел, как тот побледнел. Уже не опьяненный боем налетчик. Просто застывший в страхе, не понимающий, что происходит мальчик, с едва пробивающимися волосенками на бороде. Белый как мел, дрожащий и едва не валящийся с ног от усталости, он выглядел жалко даже на фоне окружающей их разрухи. Короче, он не выглядел и в половину так плохо, как чувствовал себя кормчий.

Заметив на себе взгляд старшего, парень вопросительно уставился в ответ. Хофманн только покачал головой.

- Старшой, может нам…

- Заткнись, малыш, - тихо рыкнул Хофманн. И сам подивился себе. Не рассчитывал он срываться на ребенка.

Ульф, впрочем, заткнулся. Похоже, вся спесь покинула его от вида разбитого горем вождя. Еще бы не покинула. Хофманн и сам ощущал поступающую панику. Ну, хотя бы понятно, от чего он стал рычать на парня. Все просто, Хофманн не знал что делать.

“А если не знаешь, что делать, лучшее решение - наорать на кого-нибудь. Или ударить, еще лучше. Ни разу в жизни тебя эта стратегия не подводила, да, старик?”

Поморщившись, старый воин закрыл глаза. Как бы много он сейчас отдал, чтобы на него вновь накатило то восхитительное боевое безумие. Когда все так просто. Когда все что угодно можно решить взмахом меча.

- Старшой, они что все…

В этот раз парня даже не потребовалось перебивать. Хофманн разжал веки. Парень озирался, точно видел это место в первый раз. Точно не сам привел сюда своего старшего. Точно чудесным образом прозревший слепец, видящий дневной свет впервые в жизни. Точно пьяница, гадающий на утро, почему дети все в синяках, жена штопает порванную одежду и все вместе они сторонятся его. Медленно и болезненно с ребенка сползали последние осколки всей той брони из бравады, всего того гонора, что делали его воином, героем и защитником своего дома. И вместе с ними с глаз уходила кровавая пелена. Он и правда трезвел.

Хофманн прекрасно знал это чувство. Помнил его и хранил, как самую большую драгоценность. С того самого момента, как укрыл жену белой простыней. С каким-то извращенным удовольствием вспоминал, едва ли не каждый день. Дважды в день, если нечем было заняться. И он знал, что будет дальше.

“Вот сейчас, вот сейчас… Произойдет в любой момент. Уже вот-вот.”

К чести своей, Ульф устоял на ногах. Не распластался в грязи, как Ролло. Природная недалекость послужила тому причиной, наивность, свойственная молодости или чудовищное опустошение, перенесенное в стене щитов, оставалось только гадать. Но так или иначе, взгляд парня больше не плавал. Ульф медленно повернул голову, щурясь посмотрел вправо, туда, откуда они пришли. В сером и унылом свете приближающейся зари увидел, что дорога, ведущая вниз с праздничного холма, выстланная сосновыми бревнами, теперь вымощена трупами. От тела, к телу, взгляд Ульфа скользил по лицам любимых и близких, свободных и невольников, окровавленным, с распахнутыми в немом крике ртами и глазами, слепо глядящими в небо.

Парень поднял одну руку, вцепился пальцами в лохматые, мокрые кудри, облепившие голову. С запозданием проделал то же самое со второй руко. Рот раскрылся, его нижняя челюсть отвисла и затряслась, не способная решить, хочет ли она закрыться обратно или упасть на землю, в перемешанную с кровью грязь.

“А теперь он будет кричать”, нахмурился Хофманн. Меньше всего сейчас хотелось наблюдать еще одну сцену.

Ульф испустил тонкий, короткий, надсадный звук. Не то вой, не то резкий вздох. Грудь парня ходила ходуном, поднимаясь и опадая все чаще и чаще, точно он бежал изо всех сил, а за ним гнались мертвецы с того света. Наконец он набрал в легкие достаточно воздуха и завыл. И был это слабый вой, безвольный и бессмысленный. Вой полный боли и обиды, как воет больной пес, предчувствуя скорую смерть.

“Правильно, не держи в себе. Рано или поздно все равно придется столкнуться с горем. Настанет момент, когда глубокой ночью рядом не будет ни друзей, готовых поддержать, ни врагов, на которых можно спустить злость. И тогда будет куда хуже.” Так рассуждал Хофманн, пока Ульф, подвывая и хватаясь за голову, медленно поворачивался на месте, выхватывая взглядом из предрассветных сумерек все новые и новые куски картины их маленького личного ада.

Столб дыма, поднимающийся к небу над общим домом, мертвая собака, чьи лапы все еще подергивались. Каждый раз, когда прозревший от боевого безумия мальчик видел что-то новое, когда наконец удосуживался обратить внимание на это, он подвывал чуть громче.

“Говорят, вкус первого убийства опьяняет, как бочка меда.” Хофманн усмехнулся. “Что ж, осознание своей смертности отрезвляет не хуже.”

В свете полыхающего медового зала, даже сидя на коленях, Ролло отбрасывал длинную, черную тень. Хофманн побрел к нему, оставив Ульфа убиваться в одиночку. Лучше оставить парня в покое, наедине в разрушенной жизнью и разбитым сердцем. И всепоглощающим чувством вины, разумеется, куда уж без него. И что вообще он мог сделать? Чего старый воин не умел, так это успокаивать и утешать.

Успокаивать и утешать…

Руки вождя почернели от сажи. Не замечая ничего вокруг, он склонился над наполовину обгоревшим трупом. На поднимающемся ветерке колыхались обрывки белого платья, теперь белого только наполовину. Хофманн видел стройную, бледную лодыжку, которую больше не скрывал задранный, рваный подол. Видел левую ладонь, тонкие, изящные пальцы, вцепившиеся в грязь, точно в глаза недругу. И больше ничего. Все выше пояса, кроме руки выглядело, точно головня, вынутая из очага. А ведь Хильди была красивой в свои семнадцать. Всегда была. Из очаровательного, круглолицего ребенка дочка Ролло выросла в высокую и красивую молодую женщину. И все для того, чтобы стать кучкой углей сегодня.

“А еще она хорошо пела”, покачал головой Хофманн. Не так часто что-то в этой проклятой жизни могло заставить его просто закрыть глаза и просто расслабиться. “Должно быть, кричала она страшно, пока умирала. С ее голосом, слышно должно было быть на мили вокруг. Надеюсь, этот крик мне не приснится.” Так говорил он себе, но знал, что уже поздно, воображение уже с ехидной услужливостью рисовало перед его глазами картину смерти девочки. Ее истошный, полный удивления и обиды, чистый крик рвался к небу, пока на фоне раздавался низкий рокот горящих домов.

Позади в очередной раз взвыл Ульф, особенно громко на этот раз. Хофманн скосил глаза на парня, не желая нарушать его уединенности. Едва стоя на подгибающихся ногах, он склонился над очередным трупом. Руки его то тянулись к погибшему, то возвращались к лицу, пальцы отплясывали диковинный танец. Похоже, блюдо утраты пришлось ему не по вкусу. Парень начал захлебываться криком, а спустя мгновение его вырвало.

Осторожно перешагивая через тела и раскинутые, точно в попытке обнять мать-землю, руки, Хофманн подошел ближе к вождю. В какой-то момент засомневался, а жив ли тот вообще, настолько неподвижно сидел Ролло. Грязный с головы до ног и недвижный, точно могильная плита, он напоминал изваяние в честь себя самого.

“А что бы мы написали на твоей могиле, вождь?”, задался вопросом Хофманн. “Что-нибудь вроде, “слишком стар, чтоб умереть в бою”? Не подумай, что желаю тебе смерти, конечно, вождь.”

Что-то поблескивало в его руках, среди гари, и грязи, и пятен засохшей крови. Металлический блеск звезды, упавшей в грязь бренного мира. Только блеск серебряной подвески, что медленно поглаживали грубые, толстые, как свиные колбаски пальцы вождя, и выдавали в том живого человека.

С минуту кормчий переводил взгляд с трупа девушки на украшение, затем на лицо Ролло и снова на тело. Почему-то сложить два и два сегодня оказалось невыносимо трудно. Наконец, до него дошло.

“Не хорошо. Совсем не хорошо…”, вздохнул он, ощущая, как ледяные челюсти утреннего ветра на одном плече и уютный жар от горящего дома на другом. “Ну, теперь ясно, что я напишу на твоем надгробии, вождь. Слишком везуч, чтобы умереть до своих детей”.

Хофманн опустился на корточки, чувствуя, как плохо гнутся и хрустят колени. Прямо перед его лицом оказалась лысина Ролло, отполированная за годы ветром и непогодой, на ней весело плясали блики пламени. Кормчий чуть не прыснул от смеха, но сдержался. Едва-едва.

Ну как так выходит? Обстановка совсем не располагала к веселью. Видя окружающее их разорение, впору было удавиться прямо здесь и сейчас. Выть волком, как этот щенок всего в нескольких шагах от них. Или просто лечь и ждать, пока холод не сделает свое дело и смерть сама не заберет тебя. Как, видимо, решил сделать вождь. Как можно смеяться сейчас?

“Еще одно подтверждение, что человек - самая большая ошибка богов. Ну, или самая лучшая шутка.”

Нужно было что-то сказать. Увести его отсюда. Увести всех их отсюда.

И почему, черт возьми, именно он должен этим заниматься? Всю жизнь Хофманн только и делал, что бежал от ответственности.

“Потому что больше некому, старик. Ты всех пережил. Ну, почти. Подожди еще полчасика и переживешь Ролло.”

- Мы всех пережили, - сказал кто-то.

Хофманн в недоумении покрутил головой. Вокруг неспешно опускались на землю снежинки пепла, танцуя в потоках холодного и жаркого воздуха,. Да тихо убивался Ульф. Некому было это сказать.

- Мы пережили их всех, старый друг, - повторил Хофманн, сдаваясь.

Вот уж точно, словно с надгробием говорить. Ролло не поднял головы, даже не шелохнулся. Он был не здесь, где-то очень далеко. Возможно, душа его и правда уже поднималась с утренним ветром к небу, туда, где живут боги, смеясь над горестями смертных. Ну и что можно сказать ему сейчас? Давай, умник, ты всегда умел все объяснять.

- Послушай, Ролло, - неуверенно начал он. Никогда в жизни он не слышал себя такого, никогда не предполагал, что может говорить так слабо. Не предполагал неуверенности. - Послушай…

“Послушать что? Послушать что, а старик? Давай, старый брехун, скажи ему, что все нормально. Скажи, что жизнь продолжается. Объясни все, как ты умеешь. Ну, чего замолчал?”

- Ролло, мне жаль. - Казалось, пепел ложился на землю громче, чем он это сказал. А в холодном, сером, утреннем свете больше жизни, чем в его словах. - Мне очень, очень жаль.

Нет ответа.

- Поверь, старый друг, я знаю, каково тебе сейчас. - Слова давались нелегко, ох, как нелегко. Их приходилось выдавливать из себя, точно воду из камня. Холодного камня глубоко в груди, зажатого прямо между легкими. И как же этот камень болел. Так и тянул, прижимая к земле, рядом с остальными трупами. - Я не вру. Знаю, такое чувство, что никому сейчас не может быть хуже, чем тебе. И…

Хофманн запнулся, не зная как продолжать. Не желая продолжать. Но больше ничего не оставалось.

- И… И это правда. Нет более поганого чувства, уж я-то знаю. Хочется просто сесть и сдохнуть. И чтоб черви сожрали твои глаза скорее, лишь вы не видеть, - Хофманн мотнул подбородком, указывая вокруг себя, - всего вот этого.

Ролло только продолжал крутить в пальцах украшение. Серебряный кулон дочери, подаренный на совершеннолетие. Похоже, больше она не споет им.

- Цветочек…

Хофманн недоверчиво поднял голову. Он хотел услышать голос вождя, но услышав, не поверил. Возможно, стоило подобрать другие слова. Но слова не шли, как на зло. Застревали в горле.

- Цветочек… - тонкий, сдавленный писк раздался снова. Не этот ли человек каких-то несколько часов назад выкрикивал угрозы богам, призывая бурю? Но он все повторял и повторял. - Цветочек…

“Нет, не этот. Тот человек докричался и боги его услышали.” Хофманн в панике заозирался, словно и правда пытался понять, куда делся тот человек. На самом деле, он просто не мог смотреть на друга. “На ту мышь, на ту мокрую крысу, что заняла его место, это ты хотел сказать, старик?”

- Нет… - прохрипел он, не зная, к кому обращается.

Ответом ему был шелест ветра, треск горящих бревен, да стоны Ульфа, тоже уже скорее мышиные, чем волчьи.

- Когда уже догорят они? - пробормотал Хофманн, глядя на с высоты холма на горящую деревню. Он отчаянно цеплялся за любые детали в окружении, лишь бы не смотреть прямо перед собой, точно боясь упасть в пропасть. И ведь так оно, в сущности, и есть.

- Цветочек…

Но без особого успеха.

- Черт возьми, хватит это повторять! - зарычал Хофманн. Его кулак беспощадно врезался в грязь, разметав вокруг тугие, черные брызги. И сам замер ошарашенный. Стенания Ульфа на мгновения прервались, точно мышь учуяла кошку. Даже огонь и ветер будто притихли, задержав дыхание. Ролло даже не поморщился, пока капли темной жижи стекали по его лицу, заползая в глаза и безвольно распахнутый рот.

- Прости, Ролло, - только и выдохнул рулевой.

В другой раз за такое оскорбление пришлось бы расплачиваться кровью из разбитого носа и выбитыми зубами. При этой мысли больной зуб кольнуло, точно иголкой. Но вождь только долго, без сил выдохнул. С таким звуком опадает парус в мертвый штиль.

- Хочешь посидеть тут, в грязи? Ну ладно, давай посидим в грязи. Место ничем не хуже других. Тут хотя бы не холодно. Да и куда нам теперь спешить, а, вождь?

А действительно, почему бы и не посидеть? Чем ещё заняться на догорающем пепелище? Станцевать? Нет, они уже натанцевались сегодня. Натанцевались до смерти. Действительно, пора бы отдохнуть. Хофманн почти беззаботно хлопнулся на задницу. Почувствовал, как холод проникает в ягодицы, как вода снова пропитывает штаны и как жар от медовой залы давит на затылок и спину, точно полуденное солнце.

- Ну, относительно не холодно, - поправился он, но ничего с этим делать не стал. Какой смысл? - Хорошее ты выбрал место, чтобы отдохнуть, вождь. И компания не плохая: свихнувшийся щенок, замерзший старик и кучка трупов. Живописная пастораль.

Он обросил вершину холма взглядом и снова подивился, что ничего не испытывает от вида бойни вокруг. Неужто он настолько привык к такому за жизнь? К этому можно привыкнуть? Ну, вестимо, не всем. С Ролло они всю жизнь пили одну чашу, а тот вон как убивается.

Стало тихо. Нет, не тихо. Пусто. Пусто той необъяснимой пустотой, что заполняет комнату, мгновение назад полную людей. Той пустотой, что селится в груди на месте разбитого сердца. Даже Ульф затих, замер на, сидя на коленях, глядя в пустоту.

“Ещё одно живое надгробие самому себе, да?”

Нужно что-то говорить. Тишина становилась невыносимой. И слова наконец пришли. Просто стоило вспомнить, как он говорил со своей покойной женой в те редкие визиты к ее могиле.

- Знаешь, вождь, никогда мне это место не нравилось, - задумчиво приговорил Хофманн откинувшись, уперев руки в грязь, разглядывая живописный вид полыхающей деревни. - Сам не знаю, почему. Не смогу тебе ответить на этот вопрос, вождь, не спрашивай.

Ролло и не спрашивал. Только глаза двигались под опущенными веками, да колыхался прилипший к губе пожухлый листок вслед за дыханием.

- Ты скажешь, что я просто с жиру бешусь, да? Ну, может и так, может и так, - Хофманн пожал плечами, почувствовал болезненное жало спазма в шее и с кряхтением опустил плечо. - Ты скажешь, это отличное место, конечно. Ты всегда так говорил. Ну, я не буду с этим спорить. Здесь удобная бухта, есть где разместить корабли, а в водах много рыбы. Земля тут плодородная, а погода мягкая. Рядом лес, материалов и топлива всегда хватает, да и зверь есть. Если смотреть так, да, отличное ты выбрал место, для дома.

В сумраке проступал подернутый дымкой лес на востоке, из которого они вышли, направляя ко двору Ролло, смутно предчувствуя неладное всего несколько часов назад. И не ошиблись. В тот момент, впервые в жизни им хотелось ошибиться.

- Но что-то с этим местом не так все равно. Нет, я не про то, что наши дома превратили в погребальные костры, а наших людей закололи, как свиней, нет. Не перебивай меня и я объясню.

Ролло и не перебивал. Да что уж, казалось, даже ветер не встречал препятствия, проходя сквозь него, как сквозь плетень.

Хофманн задумался, подыскивать слова.

- Вот сколько раз мы оставались зимовать дома с тех пор, как умерла моя Хильди? Можешь вспомнить? - А это оказалось легко. Говорить, с пустотой, не ожидая ответа. Даром, что собеседник и сидит прямо перед тобой. - Четыре раза? Пять? Точно, пять. А вот почему?

Прилипший лист застыл, не тревожимый дыханием ни ветра, ни вождя.

- Молчишь? Ну, давай тогда я тебе скажу, почему. Почему мы чуть-ли не каждое лето уходили в плаванье, чтобы вернуться только весной. Поделюсь, так сказать, праздник наблюдениями. - Кормчий порезал, вынул из под задницы чью-то правую руку, мешавшую удобно сидеть в нагретой теплом тела грязи. - Ты скажешь, это место проклято? Что при всех его достоинствах, нечто все равно гонит тебя отсюда? Не дает сидеть на месте? Это ты думал я скажу?

Хофманн попытался рассмеяться, но смех перешел в надсадный, булькающий кашель. Сплюнув в сторону, он резко отвернулся. Если там была кровь, он не хотел этого знать.

- Не-е-ет, старый друг. Это все ты, - чуть отдышавшись продолжил он. - Проклятье, нависшее над этим двором зовется Ролло Мореход. Забавно, правда?

Крик ярости, вой, переходящий в рыдание, требования заткнуть свою поганую пасть и плевки в лицо. Да даже хороший удар в челюсть. Все что угодно, что доказало бы, что вождь еще жив. Что его, с еще бьющимся сердцем, не пора отнести на корабль, облить дегтем и поджечь. Но ничего этого не последовало. Вообще никакой реакции.

Ну, что ж, у них есть все время этого мира, чтобы попробовать другой подход.

- Знаешь, почему я продолжаю ходить с тобой на корабле? - Здесь, среди холода и разрухи, губ Хофманна внезапно коснулась теплая улыбка. - А потому, что тебя обсчитать - что почесаться. Тебе и снег зимой продадут. Когда ходили в набеги, от тебя был толк в бою. Вот как сегодня. Но спокойно жить ты никогда не умел.

Хофманн грустно усмехнулся своим словам.

- Да, это я себя так успокаиваю. Говорю себе так едва ли не каждый день. Так легче спать. Хорошо быть кому-то нужным. - Откуда-то снизу, со стороны то ли конюшен, то ли колодца, донесся и резко оборвался жалобный вскрик. Похоже, у мальчишек тоже заканчивались развлечения. - Но нужно двигаться дальше. Делать то, что умеешь лучше всего, не стоять на месте. Быть среди тех, кому не наплевать и тех, на кого не наплевать тебе. Только так ты сможешь заставить сердце биться еще один день. И так день за днем, сможешь пережить эту боль.

“Да уж, тебе ли не знать. Ты-то уж точно смог пережить, да, старик?”

Хофманн судорожно оскалился навязчивым, едким мыслям.

- Когда Хильди не стало, я тоже думал, что умру от горя. Да так бы и случилось, не будь у меня друзей, команды и тебя, старый друг. Возможно, не сейчас, не сегодня, но ты поймешь: единственный выход - это жить дальше.

“Вот только без понятия - зачем. В чем смысл? На этот вопрос ты так и не нашел ответа. Всего лишь откладывал момент, когда придется отвечать.”

И момент, похоже, все-таки настал.

- Это просто одна большая, ебаная шутка, - глядя на грязно-серое небо без намека на солнце, проговорил Хофманн. Только луна продолжала ухмыляться в ответ. - Кому-то там, наверху просто скучно, вот и придумывают себе развлечение.

- Хех…

Рулевой медленно поднял голову, не веря своим ушам.

- Да уж, - тихим, но полным злобы голосом проговорил Ролло. - У ублюдков отличное чувство юмора.

Неподвижно, задержав дыхание, боясь спугнуть робкую надежду, Хофманн следил, как его вождь снова поднимается на ноги. Грязный, весь в порезах и ссадинах, в изодранной, вымазанной в саже одежде, он оторвался от земли и встал во весь свой скромный рост. В кулаке он так и продолжал сжимать подвеску дочери, но на лице появилась злая, волчья улыбка. Только лысина все так же продолжала блестеть как ни в чем не бывало. Как всегда. Все как всегда.

- Рад снова видеть тебя, вождь, - проговорил кормчий тоже поднявшись. Далось ему это нелегко, но на это он даже внимания не обратил.

- И я тебя, Хоф, - очень серьезно, совсем не в своей манере ответил Ролло. - Похоже, теперь настала пора мне воспользоваться твоим госте…

Сильный порыв холодного ветра заставил его замолчать. Хофманн схватился за окоченевшие, как у трупа плечи, пытаясь сохранить остатки тепла в теле. Ролло же закрывал ладонью лицо.

- Какого дьявола? - прорычал вождь, когда смог разлепить веки и оглядеться.

- Нашел, кого спросить, - растерянно пробормотал Хоф.

Потоки тепла, гревшие ему спину все это время пропали. А вместе с ними пропал и теплый, желтый свет от медовой залы, объятой пламенем. Отсюда, с их праздничного холма, где они собирались чтобы отметить летнее солнцестояние или рождение нового ребенка в деревне, открывался вид на весь двор, все их хозяйство. И отсюда они видели, как они за другим сами собой гаснуть костры, в которые превратились их дома. Один за другим. Быстро, точно свечки.

- Похоже, представление закончено и пора гасить свет, да? - неуверенно пробормотал Хофманн, глядя другу в глаза.

- Похоже на то, - задумчиво пробормотал тот, разглядывая темные фигурки внизу, двигающиеся в их сторону. Мальчиши, закончив с играми, возвращались к отцу.

Справа раздался удивленный вскрик, а затем слабый смех, наполовину смешанный с рыданиями. Рулевой скосил глаза туда, только чтобы увидеть Ульфа, быстро ползущего на коленях куда-то.

- Мне казалось, дома только вспыхивают быстро, - заметил Хофманн. - Впрочем, я никогда не оставался чтобы посмотреть.

- Не нравится мне это, - согласно кивнул вождь. - Слишком уж…

Радостный крик Ульфа не дал ему договорить.

- Старшой! Старшой!

Не ясно, к кому именно он обращался, но повернулись они оба. Настолько неуместно звучала молодая радость в голосе щенка в этом месте, пропитанном дымом и болью.

- Здесь живой! Кто-то выжил! Ранен, но жив!

Стоя на коленях, мальчишка одной рукой придерживал раненому голову, а второй держал за руку, помогая подняться. Хофманн не разобрал, кто это был. Слишком много грязи, слишком много сажи было на нем, что он казался не отличим, он трупов. Да, пожалуй, и они с Ролло выглядели не лучше.

- Отличная шутка… - пробормотал Ролло позади.

Хофманн уже переступал через очередной труп, шагая к мальчишке с раненым на руках. А внутренний голос продолжал говорить. “Если ты хочешь подшутить над кем-то, что ты сделаешь?”

- Малыш! - Вытянув руку вперед, он громко и четко, как отец непослушному сыну, крикнул Ульфу. - Малыш, отойди от него!

“Правильно: ты подождешь, пока он не будет ничего подозревать.”