Крошки к чаю
Эпилог
— Русалочка, кто такие люди?
— Люди? Собиратели ракушек.
— Почему?
— Их жизнь — вся вдоль берега. Идут, ищут. Одну ракушку берут, другую… Красивую — кладут в карман, с изъяном — бросают назад в волны. Попробуй, присмотрись, и, может, ты подумаешь так же.
___
Рассказ также сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
Три сестры
Мне сказали искать в старых городах — мол, «они» такие любят. Я побывал в Израиле и Египте, ездил в Пловдив и Газиантеп. Надеялся на Афины, но в конце концов нашёл магазинчик в Риме, в узком переулке старого города, куда не заглядывали даже местные. Дверь находилась в тупике; вывеска неприметная — одно название, будто выведенное извивающейся нитью.
«Три сестры».
Я долго не решался войти. Топтался на пороге, пытаясь рассмотреть, что внутри, через маленькие стрельчатые окошки, рассечённые перекрестьями наборных рам с жёлтыми-красными ромбиками стёкол. Если вернусь с пустыми руками, любимая выставит за дверь. Срок уже поджимал.
Собравшись с духом, я шагнул внутрь. Над головой тренькнул колокольчик, и ко мне из-за прилавка обернулась девушка.
— Добрый день! — звонко сказала она.
Я оробел и застенчиво осмотрелся. Светло, хотя окон мало. Куда ни глянь — стенды с катушками. Слева, справа, у двери, в глубине магазинчика — везде. Казалось, подниму голову и на потолке тоже увижу нитки. И пахло по-особенному, пряжей и немного оливковым маслом. Поскрипывала прялка; ручку крутила молодая женщина. За столом рядом пристроилась старуха в круглых очках, наматывая катушки.
— Добрый день... Я ищу что-нибудь...
— Особое? Выбирайте, — девушка обвела рукой зал. — На стендах только самые лучшие.
— А сколько стоят? — заколебался я.
— О!
Девушка поманила к себе. Я наклонился над прилавком, и она прошептала мне на ухо цену.
— Может, есть попроще?.. — я расстроился. — У нас столько нет...
Три сестры переглянулись. Женщина кивнула на прилавок:
— Внизу. В угол убирала.
— Точно! — обрадовалась девушка.
Она нашла и поставила передо мной корзину с обрезками ниток. Следом показались аптечные весы, изящные, как ювелирная игрушка.
— Вот, на развес! Кладите, что принесли, сюда… Сами выберете?
— Лучше вы, я ведь не разбираюсь… — мне стало совсем грустно.
Я вынул из кармана флакончик, где кружились две звёздочки-частички души, моей и любимой, и осторожно вытряхнул их на весы. Они закрутились на дне правой чаши — та клацнула об стол. Девушка оценивающе прищурилась.
— Неплохо! — и принялась перебирать обрезки, бормоча: «Не, не… А это лично мне не нравится… Да, красиво!»
Выхватив жуткий мохнатый узел сине-сиреневых ниток, девушка положила его на весы. Чаши с тихим скрипом пришли в равновесие. Я чуть не заплакал.
— Теперь давай мне, — распорядилась женщина.
Узел перекочевал к ней. В мгновение ока она распутала и соединила нити в одну. Её забрала старуха и деловито принялась наматывать на новую катушку.
Минут десять спустя, девушка упаковала покупку. Простая картонная коробочка, перевязанная бечёвкой, перекочевала ко мне в карман. Я не знал, как покажусь любимой на глаза с этой тощей катушкой, но обречённо поплёлся к выходу.
— Эй! — окликнула девушка. — Она лишь на первый взгляд невзрачная! Знаете, какие яркие истории из обрезков получились? Ну и пусть короткие! Амадей Моцарт, Софья Ковалевская, Фрида Кало… Будьте счастливы!
Её слова не подарили мне облегчения. Я печально улыбнулся и закрыл за собой дверь.
Песня печали
На нашей земле есть Долгий день, когда солнце горит над белоснежными пиками, и Долгая ночь, когда оно не выглядывает из-за горизонта. В Долгий день подтаивают льды, в Долгую ночь плачут вьюги, свивая снега тугими полотнами, сквозь которые не рассмотреть соседние юрты.
На нашей земле много гор. Среди них скрыты долины с тёплыми ключами, зелёными мхами и невысокими деревьями; бегут реки, незамерзающие и в самые холодные месяцы.
На нашей земле нет моря — только застывшая пустошь. В ней отражаются небо, зелёное сияние между звёздами и легкокрылые волки Берегини, приносящие мороз и безмятежность.
На нашей земле живут высокие и худые люди с белой кожей, тёмными глазами, жёсткими чёрными волосами. Невесомые, как пёрышки, чтобы летать на волках Берегини, и с синей кровью. Даже Долгая ночь неспособна обратить её в лёд, даже Долгий день — согреть.
Наша земля плачет от войн. Мы сражаемся за долины, ведь лишь там можно выжить.
* * *
У Рия карие глаза и поседевшие волосы. Косы лежат на плечах — концы перевязаны кожаными ремешками. Нужно ещё трижды лечь спать, прожив между снами время забот, и Долгий день сменит Долгая ночь. К тому часу мужчины уже оставят нашу долину.
— Я вернусь к следующему Долгому дню, — Рий целует мои руки.
Я знаю: ему хочется обнять меня, увести в юрту, никогда не отпускать. Но его крылатый волк роет лапами снег и стремится в полёт, а вождь племени смотрит на нас нетерпеливо.
— Я буду ждать, Рий.
— Не отвернись от меня, — шепчет он. — Не гляди на других, на молодых.
— Ничего не изменится, — отвечаю. — Ты вернёшься и увидишь меня такой же, как сегодня.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы прощаемся.
Я долго стою у юрты, смотря, как вереница волков тает в зелёном сиянии среди звёзд. Ноги замерзают в унтах, ладони превращаются в ледышки — лишь тогда ухожу греться к очагу.
* * *
Дни тянутся. В нашей долине много женщин, как и я ждущих мужей. Нас ничто не радует. По ночам мне снится Рий, и больше всего хочется вновь укрыться в его сильных объятьях.
В Долгую ночь в юртах не гаснут очаги. Дым поднимается высоко — выше белоснежных пиков. Когда восходит луна, юноши на крылатых волках облетают долину, оберегая сон стариков и младенцев, любуясь танцами женщин и прекрасных молодых девушек.
Я кружусь с остальными у огромного костра под рокочущий перестук маленьких кожаных барабанов. Унты утопают в снегу, коса бьёт по спине, развеваются меха. Моя тень причудливым изгибом то мелькает на стенах юрт, то стелется по земле, то вспыхивает в пламени.
Вдруг с окраины долины доносится одинокий вой. Его вмиг подхватывают дюжины глоток. Пугающее эхо мечется между склонами, и всем становится так холодно, так жутко, будто сама Берегиня обратила на нас ледяной взгляд, прогневавшись.
Мы испуганно бежим к юртам.
Кто-то спешит улететь, кто-то скрывается в пещерах — я и несколько женщин помогаем. Нашу долину не спасти без вождя и его воинов. Многих убьют, других — заберут рабами. Врагам нужны тепло горячих источников, еда и одежда, крылатые волки и уютные юрты. Ещё не придёт время лечь спать, когда наш дом будет их домом.
Кто-то хватает меня за косу и валит на землю.
Как больно... Как странно умирать...
Моя душа снежной тенью поднимается в стороне, но я грущу лишь о том, что не дождалась Рия.
* * *
На нашей земле верят в Берегиню и говорят: вьюги — её песня печали о синей крови на белом снегу. Она сотворила в холодном краю жизнь и громко оплакивает неразумных детей, враждующих сестёр и братьев.
На нашей земле скоро станет больше снежных теней, чем людей. Мертвецы ходят по долинам и среди гор невидимые живым. Нам не нужны тепло и пища. Мы странствуем в поисках утраченного покоя. Волкам Берегини больше не окутать нас морозом и безмятежностью.
Я тоже странствую. Поднимаюсь по склонам, спускаюсь в долины, сплавляюсь по рекам — ищу Рия.
Мы обязательно встретимся. Он тоже нарушил обещание и не вернулся.
___
Рассказ также сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
Милой в подарок
Ваня сидел на причале и, пригорюнившись, ждал паромщика. Озеро раскинулось на много миль. Вдалеке темнел остров, на нём — Гиблая крепость.
Заскрипел настил; рядом присела сухонькая старушка:
— Здравствуй, молодец, не найдётся ли у тебя хлеба кусочка да воды глоточка для усталой бабушки?
Ваня со вздохом раскрыл котомку:
— Хоть всем угощайтесь. Тут мало, но мне и не понадобится… Был молодец — скоро мертвец. Как вас-то сюда занесло? Места неприветливые…
— И чего? — хмыкнула старушка. — Отдохну и дальше пойду. Мне не в Гиблую крепость плыть. А ты какими ветрами?
— По дурости. Повадился Змей поля разорять, царь награду объявил… Принёс ему голову — получил землю, терем и крестьян. Но кто я без толстой мошны? Никто. А на меня дочка советника царева глаз положила. Думал: счастье-то привалило! Посватался. Только выставил меня богатей, ещё и на пиру высмеял. Заявил, раз я нищ, дочку отдаст, лишь если волшебное веретено, золото прядущее, из Гиблой крепости привезу…
— Пообещал добыть?
— Поклялся…
— Правда дурной ты. Но сердце у тебя доброе, так что вот, держи пузырёк, и слушай три моих совета…
***
— Ночью в крепость — ни-ни, — наставляла старушка. — Иди днём. Под Северной башней — тайный лаз. Выберешься у колодца — сразу в терем, никого не тревожь. И лицо плотно прикрой. Не дай Господь тебе в зеркало какое или стекло глянуться…
Вылез Ваня из тоннеля и оробел. Вокруг пустые улицы. Везде чисто, опрятно, но ни птички, ни животинки, ни ветерка в зелёных кронах. Одна тишина — густая-густая, хоть ножом нарезай и в котомку складывай. Ставни закрыты, двери заперты, людей нет. Да пахло противно: сладковато, приторно, точно в каждом подвале мясо гнило.
— Парадные двери не трогай. Есть ход на кухню. Будет темно, но огонь не зажигай. Дальше ступай в главную залу и подымайся по лестнице к спаленкам. Не забудь про зеркала. Важно сие. А веретено у царевны…
Поёжился Ваня в длинном коридоре. Света мало, почти ничего не рассмотреть. Воздух затхлый, дорожка под ногами нечищенная, от каждого шага пыль столбом.
Прошёл осторожно вперёд и отыскал самые богато украшенные двери — царевнина опочивальня. На пороге храпела чернавка, страшная, как чума. Кто-то зашил ей веки золотой ниткой и рот парчовой тесьмой замотал. Провинилась, видимо, но наказание жуткое.
«Недаром крепость “Гиблой” прозвали…» — подумал Ваня.
Потянулась чернавка, почесала пятерней грязные космы, и увидел он на её ладони рот, а во рту том — острейшие зубы. Не по себе стало Ване. Одно дело Змею голову отрубить, совсем иное — в логово нечисти влезть.
Перекрестился Ваня, переступил через чернавку и застыл в дверях истуканом. На кровати раскинулась невиданной красоты девушка в одной рубашке. Кожа белая, щёки розовые, губы алые, ресницы-опахала; волосы мерцали расплавленным золотом, разгоняя полумрак. Вздохнула царевна сладко-сладко и повернулась на другой бок.
— На царевну не засматривайся. Ведьма она. Злющая. Веретено на столе. Окропи его водицей из пузырька — она мной в особом ключе собрана, и батюшкой в храме освящена — хватай и беги. Больше ничего брать не смей, — старушка строго посмотрела Ване в глаза, — иначе не избежать беды. И про зеркала, зеркала, не забудь!..
Схватил Ваня веретено и вдруг увидел усыпанную самоцветами швейную шкатулку. Внутри иголки, ножницы, напёрсточек с эмалью и моток парчовой тесьмы. Поразительная вещица! Так Ваню восхитила, что позабыл он наставления, вытряхнул на неё последние капли из старушкиного пузырька и тоже спрятал под одежду: «Милой в подарок».
Когда Ваня выбрался из крепости и побежал к паромщику, уже смеркалось.
***
Невесте шкатулка понравилась. Открыла её и залюбовалась собой в серебряном зеркальце под крышкой. И рукодельничать, и красоту наводить можно. Сразу напряла золотой нити на веретене, потом праздничную сорочку справила и вышила звёздами.
Отцу было никак от своих слов не отвертеться. При самом царе ведь пообещал дочь Ване!
Вскоре сыграли свадьбу. Сказали молодые клятвы, попировали с гостями и отправились в спальню почивать. Зацеловал Ваня невесту, заобнимал, и они заснули, утомлённые.
Ночью взошла луна, озарила молодоженов белым светом.
Щёлк! Открылась на столике у кровати швейная шкатулка. Отразилась в серебряном зеркальце Гиблая крепость; донёсся издалека холодный и жестокий девичий смех.
Распахнула глаза невеста, села на кровати, огляделась невидящим взором и взялась за шкатулку. Вдела нитку в иголку, отрезала, клацнув ножницами, кусок тесьмы. Завязала Ване рот и давай штопать ему веки. Нить золотая, из-под веретена, — не почувствует боли. До утра и отца зашьёт, и мать, и гостей, и со слугами управится…
И себя не забудет.
На следующий день оказались заперты ворота, двери и окна терема — ни открыть, ни выломать. Думали крестьяне его сжечь да побоялись: такой жутью веяло от стен. Позвали батюшку. Окропил он землю святой водой, чтобы зло наружу не вылезло, но люди начали сами по ночам к терему приходить, словно зачарованные.
Пропадали с концами…
Быстро разлетелась дурная молва. Разъехались ванины крестьяне подальше. Не прошло и года, окружил терем непроходимый лес. А уж кто рассказывает, будто спит в чаще красавица, уколовшая палец веретеном и злой ведьмой заколдованная, тем Господь судья.
Месть как золото
Месть как золото
Ребёнком Марьяна любила ходить по берегу. Шлёп-шлёп по воде — будто в реке хлопали каждому её шагу. Тогда она ни о чём не задумывалась всерьёз. Тогда её мир был простым и добрым.
С тех пор Марьяна выросла, повзрослела. Её мир покрылся выщербинками, оброс колючими листьями и шипами. Она научилась замечать зло, замечать несправедливость — замечать людскую природу.
Сегодня ночью Марьяна зашла в реку по колено и застыла, протянув в темноту руки. Костлявые пальцы дрожали. Грудь вздымалась неровно, болезненно. С губ потекло заклятье: струилось в воду гадюками, ныряло жабами, плюхалось пиявками. По впалым щекам катились слёзы — золотые, словно кто-то залил в глазницы расплавленный металл.
— Мама!.. — позвала Марьяна.
— Что же ты наделала… — запричитал один голос.
— Я ждала тебя, доченька… — эхом завторил другой.
На середине реки плеснула волна, и темнота над камышами начала рваться. Прорехи вспучивались сверкающими бутонами, а те кружились, кружились, кружились… Пока не распускались цветами в воде, на берегу, среди камней — везде. Узор, вышитый по ночному ковру чернёным золотом.
Марьяна высаживала этот сад с тех пор, как узнала.
— Не такой я растила тебя!
— Жаль, что я не была рядом, милая…
Сложнее всего оказалось собрать семена. Золотые цветы с кромки между явью и навью распускались лишь рядом с умирающими. Опылённые отлетающими душами, цветы отдавали семена за мгновения — лишь успевай подхватывать!..
Марьяна старалась. Ходила по деревне, ездила по окрестностям. Везде сидела с безнадёжно больными до их последнего вздоха. Её даже называли «светлой кудесницей».
Никто не знал, что у неё на душе.
— Я учила тебя лечить!..
— Она украла мой секрет…
Марьяна решилась, когда узнала. В ту ночь она до рассвета выла от горя, пока Руфа-травница, приёмная мать, не закрыла глаза навечно. Её душа отлетела, и Марьяна кинулась искать цветы. Собрала семена в ладонь, пересыпала в чистый платок. Они лежали на лоскутке, точно золотые семечки. Марьяна смотрела на них, но думала о словах, сказанных Руфой перед смертью: «Цветы и лечат, и убивают».
— Они не заслужили этого!..
— Я доверилась ей. Я надеялась, добрая женщина меня вылечит…
Той ночью Руфа рассказала Марьяне, что она ей не родная мать, и девушка поняла, почему на неё всегда смотрели косо. Найдёныш. Приблудыш. Чужачка. Её мама, больная, пришла с младенцем на руках в деревню самой тёмной зимней ночью, но никто не пустил их обогреться. Испугались. Назвали «ночными тварями».
Вышла лишь Руфа. Мама пообещала ей секрет золотых цветов за спасение себя и дочки.
Но травнице не нужна была соперница.
— Никто из вас не заслужил меньшего, — ответила Марьяна всем и словно бы никому.
Завершив заклятье, она запела тихо и прощально. Слёзы бежали, бежали по щекам, слетали с подбородка в реку, плыли по воде лепестками.
Золотые цветы распускались. Жизнь — лучший чернозём для смерти.
Там, где раньше стояла деревня, вырастал сад мертвецов, стирая грань между «до» и «после» и унося всё в небытие.
Покер
Он играет с самим Дьяволом!
Деньги кончились. Человек партия за партией снимает ботинки, носки, пиджак, жилет, галстук, рубашку, брюки, гневно бросает сверху белье.
Raise[i]!
Стягивает кожу, сбрасывает мышцы, срывает скелет.
Ставки сделаны. Ставок больше нет.
Теперь Душа играет на последнее.
___ [i] Raise — действие игрока в покере, повышающее ставку.
___
Рассказ также сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
Соломинки
Тимми — высокий худой человек. У него чёрные глаза и светлые волосы. Он — художник от Бога, но в иллюстрациях ему не хватает чего-то неуловимого, и заказчики обходят его стороной.
— Бездарь! Когда в доме хоть что-то появится?! — однажды весной донеслось из квартиры Тимми.
Так он расстался с Мартой, обаятельной эмигранткой с повадками домашней кошки.
Дженни, их соседка по лестничной клетке, испугалась криков, повернула в замочной скважине ключ на ещё один оборот и спряталась в одёжном шкафу. Другая соседка по лестничной клетке, мерзкая ворчливая старуха Варе, прижалась волосатым ухом к двери, подслушивая.
Прошло несколько дней. Тимми оплакал расставание, вытер слёзы и захотел с кем-нибудь поговорить. Он купил орехи, мармеладные конфеты, ромашки и навестил Дженни.
Неизвестно почему, но Дженни боится всего на свете и живёт в мире, который сплела для себя из соломинок. Она хромает на правую ногу, носит зелёное пальто и красные туфельки, а тускло-золотые и очень длинные волосы заплетает в косу. Каждое утро Дженни развозит по магазинам свои поделки, возвращается со свежими газетами и пускает сложенные из них кораблики по перилам лестниц.
— Проходи, — Дженни пригласила Тимми на кухню, угостила чаем и запрыгнула на подоконник к соломенным эльфам.
— Ты очень похожа на эти игрушки, — польстил он. — Мне кажется, что я попал в одну из историй, которые рассказывают в пригородах.
Дженни указала на книжную полку в коридоре:
— В городе тоже немало сказок.
Между книгами стояла деревянная фоторамка. Со снимка смотрели джентльмен и леди в красных пальто и зелёных шарфах.
— Твои родители? — спросил Тимми.
Дженни кивнула.
— Так вот от кого у тебя пристрастие к жут… то есть, ярким цветам! — он рассмеялся.
— Они волшебные, и я их очень люблю, — девушка застенчиво улыбнулась. — Раньше мы вместе жили в городе, только холмы у реки начали застраивать, и мама с папой переехали к дальним родственникам. Я осталась здесь, но они всё равно приглядывают за мной.
Тимми почувствовал себя неловко. Пытаясь сгладить грубую шутку, он ещё долго говорил с Дженни. А когда в чашках остыл последний чай, художник вдруг понял, что Марта зря называла её «слабоумной дурочкой», и решил навещать каждый вечер.
Они по ролям читали Шекспира[i] и Уайльда[ii], до смеха и слёз спорили о пьесах и не замечали, как в соломенном мире гостиной рождалось необыкновенное чувство, которое постепенно притягивало их друг к другу, превращая в монолит. Удивительное время!
Одним поздним вечером Тимми оговорился и назвал Дженни «моей хромоножкой». От неожиданности она едва не уронила поднос с чашками, выходя из кухни.
— Моя хромоножка, — повторил Тимми и ласково убрал золотистую чёлку с её лба. — Моя…
Дженни замерла, словно в квартире разом ожили все соломенные эльфы, счастливо улыбнулась — и чашки безнадёжно полетели на пол.
* * *
Тимми навещал Дженни с мольбертом и красками и, пока она плела поделки, писал акварелью.
Девушка помогала ему, как умела. Рассказывала о феях, приносила книги сказок с чудесными иллюстрациями и открытки с работами известных художников, плела фигурки, чтобы он рисовал с натуры, и, распустив косу, позировала сама, хотя и отчаянно смущалась.
— У тебя всё получится, — повторяла она Тимми.
А художнику казалось — Дженни в него не верит.
Но она вошла в его работы своими теплом и вниманием, соломинками и игрушечными эльфами. Благодаря ей, время для Тимми летело незаметно. Часто он забывал поесть и даже сменить носки. Порой вечерами, когда голод становился нестерпимым, художник оглядывался на Дженни — в это время она обычно с головой погружалась в рукоделие, — недолго наблюдал и, разулыбавшись, шёл готовить на двоих.
Закончилась весна. Началось лето. Пришла осень.
Тимми прославился.
В Самайн[iii] Дженни легла спать рано, а художник заработался допоздна. В полночь, стараясь не шуметь, он тихо собрал рисунки, погасил лампу и на цыпочках понёс их в свою квартиру. Ещё не выйдя от Дженни, Тимми услышал на лестничной клетке всхлипывания и причитания.
Там плакала Марта.
— Тим! — воскликнула эмигрантка с сильным акцентом. — Я звонила тебе всё утро! Меня выгнали из общежития! Мне некуда идти!
За дверью, где жила старуха Варе, раздались быстрые шаги.
— Тс-с-с… — Тимми прижал палец к губам.
Марта в последний раз всхлипнула и замолчала. Художник посмотрел на расплывшееся от слёз лицо и пригласил её к себе.
* * *
Марта вновь поселилась у Тимми.
Когда Тимми приходил, Марта варила жирные бульоны и готовила пироги с золотистой и хрупкой, как слюда, корочкой. А пока он ел, перебирала его рисунки и громко ими восхищалась. Художник слушал её и ощущал себя Богом, который росчерком кисти создаёт и разрушает миры, дарит или отбирает любовь и счастье.
Всё реже сытый и в чистой рубашке Тимми возвращался к Дженни.
Всё чаще морщился от её рассказов о феях, от книг сказок и открыток, от плетёных фигурок. Теперь его раздражала и золотистая коса и то, как девушка прихрамывала.
Наконец, терпение Тимми лопнуло. Когда Дженни опять притащила книгу сказок, он резко спросил:
— Неужели я плохой художник?
Дженни вздрогнула, прижала книгу к груди и зажмурилась, испуганно замотав головой.
— Нет-нет, хороший! Просто мне казалось… Я дарю тебе вдохновение, — шёпотом закончила девушка.
Тимми отвернулся.
Она шмыгнула носом и похромала к книжной полке в коридоре — вернуть сказки на место. Там остановилась, посмотрела на снимок родителей и незаметно смахнула слёзы.
Тимми скользнул взглядом по брошенным в беспорядке вещам, соломенным игрушкам и грязной посуде на журнальном столике — невольно поёжился. Дома его ждали порядок и уют.
— Да… Волшебный народец, — пробормотал он и потрепал вернувшуюся девушку по плечу. — Я ещё зайду вечером, ладно? Йоль[iv] отметим… Сегодня надо плотно поработать.
Он вышел на лестничную клетку и с облегчением закрыл дверь.
— Осторожно, поскользнёшься… — пробубнила намывавшая пол старуха Варе.
— Вам помочь? — вежливо спросил Тимми.
Старуха Варе не ответила, и он ушёл к себе.
Марта встретила Тимми чашкой горячего бульона и свежеиспечённым пирогом. Они сели в ротанговые кресла на вылизанной до последней пылинки кухне, и эмигрантка сказала:
— Ты выглядишь расстроенным.
Художник покачал головой. Тогда Марта перебралась к нему на колени, распахнула выцветший халат и обвила руками за шею. Тимми не удержался и поцеловал её, как прежде.
Они переспали прямо на кухне. Дженни зря ждала Тимми всю ночь.
Утром девушка переборола страх, вышла из квартиры и постучалась к художнику. Дверь открыла Марта. Она окинула Дженни пристальным взглядом и гаркнула:
— Милый, к тебе!
Тимми сделал вид, будто не услышал, и сильнее пустил воду в душе.
Дженни застыла. Раскрыла заблестевшие глаза, вскрикнула и бросилась домой. Закрыла замок на все обороты, спряталась в одёжном шкафу и сжала голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону.
О виски бился приторно-сладкий голос Марты. Дженни тоненько завыла от горя.
* * *
С тех пор на лестничной клетке поселилась тишина.
Старуха Варе смотрела на соседские двери и неодобрительно качала головой. Дженни не выходила; больше никто не пускал по перилам кораблики из свежих газет. Тимми проскакивал мимо её квартиры, сбегал вниз и нервно переводил дыхание на улице.
Художник не хотел даже вспоминать соломенную гостиную. Вскоре он предложил Марте выйти за него замуж, переехать и навсегда забыть о слабоумной хромоножке.
За день до их свадьбы старуха Варе столкнулась на лестничной клетке с Дженни. Девушка выглядела плохо: под ясными глазами залегли тени, волосы потускнели, губы потрескались. Она выволокла из квартиры большой чемодан в красно-зелёную клетку.
— Ты уезжаешь, Дженни? — спросила старуха Варе.
— Да, бабушка.
— Куда ты уезжаешь?
— К родителям, — ответила Дженни и, повернувшись к соседке, взмолилась: — Только не звоните, прошу! Им лучше не знать, что случилось!
Старуха Варе недовольно цокнула языком:
— Это не по нашим традициям, милая.
Девушка сокрушённо наклонила голову. Постояла так и решительно повернула ключ в замке.
Спускаясь, Дженни сильнее, чем раньше, припадала на правую ногу. Старуха Варе перегнулась через лестничные перила:
— Передавай родителям мое почтение, милая!
— Конечно, бабушка!
Соседка распрямилась, щёлкнула пальцем по желтоватым острым зубам и от души пожелала:
— Счастливого пути, Дженни! — а тише добавила: — Вот и конец, Тимми.
* * *
Ночью Тимми приснилось, что Дженни села в электричку и через три часа вышла на станции в захолустном пригороде. Миновала ряды невысоких домов и остановилась на окраине. У леса поднимался рассечённый тропинкой надвое холм; в небе висел медяк луны.
Камни раздвинулись, и из пещеры вышли джентльмен и леди в красных пальто и зелёных шарфах — совсем как со снимка в фоторамке на книжной полке. Джентльмен забрал у Дженни тяжёлый чемодан, а леди обняла девушку, расцеловала в обе щеки и повела вглубь холма.
Проснувшись, недоумевающий Тимми взял ключ от квартиры девушки, набросил на плечи халат и, оставив Марту спать, вышел на лестничную клетку. Открыв дверь Дженни, он заглянул в коридор. От стен пахло прелой соломой, вокруг лежала пыль и, казалось, тут годами никто не жил.
Художник недоверчиво заглянул в гостиную — и, отшатнувшись, в ужасе схватился за сердце. На него напрыгнул плетёный гном в красном колпаке. Следом набросились и другие игрушки.
Утром Тимми нашли мёртвым. Феи не прощали измены[v].
___ [i] Уильям Шекспир (англ. William Shakespeare) [26 апреля 1564 — 23 апреля 1616] — английский драматург, часто именуется национальным поэтом Англии. Пьесы Шекспира переведены на все основные языки.
[ii] Оскар Уайльд (англ. Oscar Wilde) [16 октября 1854, Дублин — 30 ноября 1900, Париж] ирландский писатель и поэт, известный драматург.
[iii] Самайн — кельтский праздник сбора урожая. Впоследствии совпал по дате с кануном Дня всех святых, повлияв на традиции народно-католического праздника известного как «Хэллоуин».
[iv] Йоль — праздник середины зимы у исторических германских народов. У неоязычников и виккан — день зимнего солнцестояния, один из шабашей Колеса года.
[v] Снова заигрывание, но теперь с кельтской мифологией. В рассказе много отсылок, начиная с облика Дженни и заканчивая фразой про измену. Считается, брак с феей привлекал невероятные удачу и богатство, но стоило обидеть свою вторую половинку, и человек умирал.
___
Рассказ также сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
Закопано
— О-о-о, дружок… — кладбищенский сторож приложился к фляге, куда перелил принесённый мной коньяк, и продолжил: — Чего я только тут не видал! Вон, с месяц назад вроде старушку закопали, а ведьмой оказалась! Ночью восстала да почесала за своим чёрным риелтором. Гад хатку увёл — у неё сердечко-то и усё от горя! Притащила его к себе на могилку с порванной глоткой, как трофей. Я пришёл — чуть не подох со страху. А старушка и говорит: «Засыпь меня, милок, чтоб с миром покоилась...» И в гроб опять — хлобысь!
Я скептически хмыкнул, но для вида сделал пометку в блокноте.
— Или ещё!.. Год как… Совсем кроху похоронили. Стемнело. Слышу: кто-то через ограду полез. Думаю: «Неужто мародёры?» Взял ружжо, пошёл на звук. Гляжу: они быстренько давай свежую могилку раскапывать. К надгробию припёр, но…
— Что?
— Не мародёры оказались, а девица с женихом. Им сказали, якобы кроха умерла, чуть родилась. Те не поверили. И хорошо! Гробик-то пустой был. После всплыло: золовка им зла желала. Повитуху подкупила, кроху утащила. Еле-еле отыскали!
— Интересный случай, — я уже проклинал себя, что послушался совета и пришёл на кладбище.
— Не говори! А еще есть у меня особый уголок… Для чудиков.
— Надеюсь, там не гиков с нёрдами хоронят…
— Не! Ну их! — сторож размашисто перекрестился флягой. — Рукописи!
— Рукописи?
— Самые натуральные! Как их?.. Тексты. Приходят люди всякие странненькие, покупают пятачок и закапывают. Обычно даже надгробия не ставят — просто камушки. У меня и постоянный посетитель там есть. Только он как раз тексты не хоронит. И вообще, — сторож покрутил пальцем у виска, — ку-ку.
— М-м-?
— Бродит вечерами меж камушков, бродит, бродит… Спросил его однажды: «Чё делаешь?» «Идеи ищу», — отвечает. «Ага! — говорю. — Копаешь! Мародёр!» Он прям обиделся да ка-а-ак загнёт! Мол, призраков слушает. Мол, хоронют люди истории. А что-то внутри, мол, историй этих жить хочет. И вот, где бы рукопись не закопали: в голове, в столе, в земле, — оно из неё выбирается и уходит, куда глаза глядят. Идёт, идёт, про себя рассказывает. Мол, пока не найдёт того, кто услышит.
Я захлопнул блокнот, теперь заинтересовавшись искренне:
— Не покажете мне это место?
— Чего ж нет?.. — сторож снова приложился к фляге. — Коньяк-то на диво хорош!..
Мы вышли из сторожки и долго ковыляли по неровным тропинкам вглубь кладбища. Один Бог знает, сколько этому кладбищу было лет. Та, кто меня сюда отправила, утверждала, что оно чуть ли не ровесник Иерихона. Впрочем, я ей не поверил. Вы бы поверили пьяной женщине, именующей себя «Музой»?
Мы миновали полуразрушенный склеп, пожелтевшего мраморного ангела с обломанным крылом и замшелый кельтский крест. Шагнули в рыжие по осени кусты шиповника и оказались на поляне. Сторож гордо обвёл рукой «камешки» с обрывками листов, криво накорябанными годами и названиями.
Я медленно пошёл среди книжных надгробий, касаясь их пальцами и прислушиваясь.
Это было то, что я искал. Призраки шептали. Истории хотели быть рассказанными.
Я достал блокнот и приготовился записывать. Первая страница пестрела свежими пометками. Я перечитал их и вдруг подумал, что из болтовни кладбищенского сторожа тоже может выйти что-нибудь дельное.
Голодный
Их хотели назвать Платон и Пелагея. Но его назвали «Петр», потому что не было никогда двоих, только один. Он помнил Пелагею лишь как толчки — кто-то ворочался рядом в утробе, а потом — нет. И едва это прекратилось, Платон, тогда ещё не Петр, прекратил и чувствовать.
Эмоции отрезало.
Навещая могилу мертворождённой сестры, Петр не ощущает себя ни виноватым, ни победителем эволюционной гонки.
Петру четырнадцать лет.
Его мама живёт в лечебнице для душевнобольных и нянчит «Пелашечку» — вымаливает у дочери прощение. «Пелашечке», кукле, четырнадцать лет подряд неделя отроду. Петр не помнит, как мама сходила с ума. Помнит уже приезд санитаров и визиты к ней два раза в месяц, по расписанию.
Его папа по вечерам пропадает в подвале дома. Там, внизу, пробковая доска, как у детективов в зарубежных фильмах. Карта города, вырезки из газет, кнопки с натянутыми между ними алыми нитками и десятки фотографий незнакомца в сером плаще, сером шарфе, серой шляпе — под полями едва разглядишь глаза тусклее помутневшего зеркала.
— Будь добрым мальчиком, — повторяет Петру папа. — Если в тебя упадёт хоть зёрнышко тьмы, придёт Голодный. Взрастит и сожрёт вместе с ним твою душу. Мамину сожрал. Я был бессилен. Вина… ест меня изнутри, обгладывает до костей. Смотри, я вычислил логово! Скоро отправлюсь за Голодным, и он больше никого-никого не сведёт с ума!
Петр тщетно его отговаривал. Папа уехал на охоту неделю назад.
Петр спускается в подвал.
Петр смотрит на доску.
Петр не виноват, что папа пропал, — не считает себя виноватым.
На мёртвом поле не взрастить зерна. Однажды Петр вспорет Голодному брюхо и выпустит всех, кого тот съел.
Что я знаю, что ты знаешь...
Они каждый день встречаются на площади Трезини, смотрят в глаза, обмениваются улыбками и расходятся. Их дома в противоположных концах Академического переулка. Его квартира в здании номер один, Её — номер восемнадцать. Они знают друг о друге с рождения, но не знакомы.
У Него карие глаза с тяжёлыми веками и прямой нос по египетскому канону. Он плотно сжимает губы, а смотрит внимательно, как на фреске. Она отражается в Его зрачках: длинные волосы, подбородок Нефертити, загадочная улыбка.
Зеркала Их обоих видят иначе.
Он изучает семиотику. Несколько раз в Его сумке Она замечала корешки книг Чарльза Пирса[i] и думала: «Какой характер у человека, которому нравится исследовать знаки?»
Сердце подсказывало: Он должен любить абстракции и секреты так же, как ей нравится погружаться в историю на дно тысячелетий.
Они поладили, если бы познакомились. За вечерним кофе обсуждали бы смысл времени и слушали Верди. Позапрошлой весной в Мариинском театре была премьера «Аиды», и, когда Он встречался с Ней, то мурлыкал арию Радамеса, пока Она упивалась «O tu che sei d'Osiride»[ii].
Той же весной Они стояли на Благовещенском мосту и смотрели на пасмурный город. Он держал прозрачный зонт. Она куталась в белый плащ. Их плечи почти соприкасались, но дождь закончился, и Они без единого слова отправились по домам размышлять о тайнах и древних книгах.
Потом Он исчез и вернулся только через полгода.
Полгода площадь Трезини казалась Ей пыткой. Она металась по перекрёсткам, как по пустыне, и искала Его среди пешеходов, точно оазис. Однако в их сумках не было книг Пирса и записей опер — люди куда-то спешили, проходя мимо.
Зимой Он вернулся, и по Его взгляду Она поняла — из Каира. Ей рассказывали, когда туда возили: те, кто увидел Ворота Востока[iii], взирают на мир по-другому. Она тоже прошла через это.
Они встретились, посмотрели в глаза, обменялись улыбками:
— Я — Банафит, дочь Амемхата и Ноербезе.
— Я — Техути, сын Финехаса и Рамлы.
Так отворился ответ к великой загадке, которую сфинксы задавали друг другу каждую встречу.
Если родится дочь, Она назовёт её Феми. Чизизи — Он назовёт Их сына.
___ [i] Чарльз Пирс (англ. Charles Sanders Peirce) [10 сентября 1839, Кембридж, Массачусетс — 19 апреля 1914, Милфорд, Пенсильвания] — американский философ, логик, математик, основоположник прагматизма и семиотики.
[ii] «O tu che sei d'Osiride» — гимн Исиде из оперы Джузеппе Верди «Аида».
[iii] Ворота Востока — иносказательное название Каира.
___
Рассказ также сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
Всё та же девушка
Её отличало постоянство. Каждую пятницу она приходила в клуб на Шпалерной улице[i] без пяти минут девять и садилась за стол в десяти шагах от сцены, где свет становился призрачным — обманчивым, подобно памяти.
Выпивая за барной стойкой, я мысленно гадал, как звали девушку, но на ум приходили не имена, а звуки: тик-так, звон капель клепсидры, стук песчинок в часах. На фоне кирпичной стены и в ореоле жёлтого света незнакомка выглядела вырезанной из газеты аппликацией. Бумажная кожа, чёрный оттиск волос, одежда из заголовков, текста и фотографий.
Пока джаз-бэнд, обычно квартет или трио, готовился к выступлению, девушка пила мятный чай и листала видавшую виды записную книжку. Изредка неторопливо, почти с ленцой, делала карандашом пометки, отстранённо покусывая эбонитовый загубник трубки.
С первыми нотами всё менялось. Она наклонялась вперёд, подпирала скулу костяшками бледных пальцев и улыбалась музыкантам, как старым друзьям. Трубку девушка клала рядом и никогда не раскуривала.
В клубе не разрешали курить.
По сторонам девушка не смотрела — только на джазменов. Казалось, кроме них, для неё не существовало никого и ничего: ни официантов, ни остальных посетителей, ни ночного Петербурга за окнами.
Я мечтал сесть рядом, послушать вместе «Одинокие улицы»[ii], и увидеть, как она мне улыбнётся.
Без пятнадцати одиннадцать девушка заказывала счёт. Расплатившись — уходила.
Через застеклённую входную дверь я видел, как незнакомка поправляла шляпу, небрежно перекидывала за плечо кисть серого шарфа и, спрятав ладони в карманы тяжёлого пальто, ныряла в полумрак улиц.
Спустя минуту я срывался следом.
Вначале терпеливо шёл позади, затем — старался догнать. Однако расстояние между нами не сокращалось, даже когда бежал за ней. Лишь, словно в зачарованном лабиринте, фонарный свет всё быстрее рассекал между нами ночь, отдаляя друг от друга.
Оранжевое. Фиолетовое. Оранжевое. Фиолетовое.
Я выскакивал со Шпалерной улицы на Литейный проспект и в растерянности останавливался.
Девушки нигде не было.
Однажды я решился и после концерта вышел сразу за ней.
— Вы курите, — сказал я торопливо. — Можно составить вам компанию?
Девушка вздрогнула, как человек, внезапно и грубо вырванный из глубоких размышлений.
— Я курю трубку.
— Расскажите мне о трубках! Вдруг тоже перейду с сигарет?
Девушка застыла. Я отразился в тёмных глазах: угольная тень в глубине непрозрачных зрачков, примитивно упрощённая и пронзительно настоящая, словно брошенная на весы душа.
Девушка достала из кармана пальто кисет. Взяв меня за руку, вложила его мне в ладонь, сжала на шероховатой ткани мои пальцы и, отвернувшись, побрела к Литейному.
— Постойте, — я шагнул следом. — Как вас зовут?
— Берите. Табак отличный. Кисет потом вернёте, — она будто не услышала вопроса.
Догнать её я не смог.
Вернувшись домой, я лёг на диван в гостиной и уставился в потолок.
Снаружи шелестел дождь. В батареях шумела вода. Кряхтели перекрытия. На комоде тикал будильник, отсчитывая последние минуты до полуночи. Квартиры старого фонда, наполненные шорохами и приглушёнными разговорами соседей, напоминали мне старых китов, вставших на вечный прикол в городском океане.
Я бы хотел увидеть китов вживую.
Я поднёс кисет к носу и вдохнул аромат табака. Пряный, терпкий, он пах солнцем и дальними странами. До безумия захотелось уехать, и я расплакался. Слёзы текли и текли, пока глаза не закрылись сами собой.
Мне приснился джаз. Кошмарный, абсолютно непохожий на слышанный прежде.
Инструменты тщетно пытались слиться в гармонии. Саксофон хрипел, аккорды лупили по клавишам наотмашь, смычок вгрызался в струны контрабаса разъярённой змеёй. Музыка наполняла зал гнилой водой, и в ней бесновались злобные ноты-пираньи. Они вились вокруг меня, забирались в уши, ноздри, рот и проскальзывали внутрь порезвиться в лёгких и желудке. Я сидел посреди сцены, в сердце какофонии, точно парализованный. Веки приклеились к бровям, руки — к коленям, задница — к стулу.
В конце сна я просто захлебнулся.
Я встал с тяжёлой головой и вышел пройтись до ближайшего кофейного киоска. В очереди передо мной переминалась с ноги на ногу миловидная студентка в зелёных берете и шарфе. Взяв бумажный стаканчик с капучино, она повернулась и подарила мне яркую-преяркую улыбку.
Спустя год я сделал Мире предложение.
Она равнодушно относилась к музыке и к джазу в частности, зато любила артхаусные фильмы. На первое свидание в ближайшую пятницу я пригласил её в «Дом Кино»[iii], решив разорвать заколдованный круг.
Морская свинка в колесе — ещё годы я приходил бы в клуб на Шпалерной улице: сидел за барной стойкой и смотрел на девушку с трубкой, пока ей не наскучил бы джаз, а у меня не отказали бы ноги.
С того вечера я проводил пятницы только с Мирой.
Она научила меня смотреть немое чёрно-белое кино и слушать оперы, показала Петербург с высоты Исаакиевского собора и серебряную в белые ночи набережную Невы. Я возил её по пригородам и паркам, на озёра с палатками и в уединённые коттеджи на турбазах. Каждый ноябрь мы срывались в путешествия, ловя горячие билеты, и ходили, ходили, ходили по незнакомым городам, пока не стаптывали подошвы кроссовок до дыр.
В Португалии, на острове Сан-Мигел, я наконец увидел китов, и Мира сказала мне, что ждёт сына.
Ещё через три года появилась на свет наша дочь.
Мы купили дом, и его всегда наполняло беззаветное счастье. Из бурной наша жизнь стала размеренной и спокойной. Работа, воспитание детей, посиделки с друзьями…Так дожили до внуков.
Я давно прекратил вспоминать и джазовые вечера, и ту самую девушку, но отчего-то носил в кармане верхней одежды подаренный кисет. На счастье.
Снова на концерте я оказался случайно.
Сапфировый юбилей выпал на пятницу, и мы с Мирой гуляли по центру Петербурга. Я удивился, что клуб на Шпалерной улице до сих пор на месте, и она предложила зайти.
Мест было немного. Мы заняли два стула за барной стойкой, заказали по бокалу вина и выпили «за нас». За долгое время наши чувства ничуть не померкли. Мы радовались каждому мгновению вместе и болтали без умолку, пока музыканты не поднялись на сцену.
Посмотрев в сторону джаз-бэнда, я обмер. За столиком у возвышения сидела всё та же девушка.
За сорок шесть лет она ничуть не изменилась. Бледная кожа, угольные волосы, чёрная одежда. Девушка пила мятный чай, листала записную книжку и покусывала загубник трубки.
Прошлое накрыло меня лавиной, и сердце рванулось из груди.
Я еле дождался перерыва. Когда музыканты отправились передохнуть, попросил Миру подождать и, достав из кармана пальто кисет, подошёл к девушке. Она подняла на меня глаза.
— Вы как-то подарили мне… — я робко положил кисет на стол перед ней. — Сказали «потом вернёте». Табак и правда оказался отличный…
Её взгляд, неподвижный и пронзительный, взбудоражил мою душу.
Она долго молчала. После — улыбнулась как старому знакомому и жестом предложила присесть.
— Дослушаете выступление со мной?
Сходившее с ума сердце замерло и остановилось, будто только и ждало этого приглашения. Я обернулся на Миру — она словно больше не видела меня — и сел рядом с девушкой.
Музыканты вернулись. Снова зазвучал джаз.
Я слушал его, прикрыв глаза, и наслаждался, как в юности. Вспоминал родителей, ребят со своего двора, одноклассников, сокурсников, преподавателей в школе и университете. Друзей, с которыми развела жизнь, но навсегда оставшихся в памяти. Калейдоскопом промелькнули свидания и путешествия с Мирой, свадьба и киты в Атлантическом океане. Родился и сделал первый шаг наш сын. Заплакала малышка-дочь. В пригороде вырос уютный дом среди вечнозелёных елей, и его наполнил заливистый смех внуков. Дети до сих пор навещали нас по выходным и на праздники, звали в гости и отпуска.
Девушка держала меня за руку весь концерт и даже дольше. Её тонкие прохладные пальцы оплетали мои, сухие и морщинистые, заботливо и до невозможности бережно.
Я не заметил, как стихла музыка.
Девушка сказала:
— Пойдём. Пора, — и встала из-за стола.
Не задумываясь, я помог ей надеть пальто.
Клуб на Шпалерной улице наполняла тишина. Мира, бармен, официанты, посетители — люди потеряли объём и яркость. Я видел их словно с обратной стороны зеркала, издалека. Голоса и звон посуды звучали приглушённо и пыльно, джаз остался лишь эхом.
С улицы доносился плач сирены скорой помощи…
___ [i] Клуб на шпалерной улице — действительно, такой есть, «Джаз-клуб JFC», хотя он и не существует так долго.
[ii] Оригинальное название песни «Lonely street».
[iii] Дом кино — один из старейших и известнейших кинозалов Санкт-Петербурга.
___
Рассказ также сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
У пруда
— Кто эта девочка? — спрашивает прохожий.
Девочка сидит на камне у пруда. Глаза закрыты; в левой ладони — латунная чаша, в правой — жезл, которым водит по краю, вытягивая из недр прозрачные ноты. Кажется, эта музыка принадлежит воде в пруду и белым кувшинкам, что медленно покачиваются в такт.
— Уличный музыкант, — отвечает цветочница. — Она не видит.
— И много ли собирает в день?
— Не слишком. Ей лучше удаются предсказания.
— Тогда почему она не гадает за деньги? — удивляется прохожий.
Цветочница пожимает плечами:
— Ну, слишком хорошо видит будущее и не умеет лгать. Её зовут Кассандра[i].
___ [i] Кассандра — и опять заигрывание с древнегреческой мифологией. Кассандра — это троянская царевна, наделённая Аполлоном пророческим даром. Она отказала ему, и он сделал так, чтобы её предсказаниям никто не верил.
___Рассказ также сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
Первые и мудрые
В тёплом кресле у батареи старик рассказывал внуку сказку.
Давным-давно, когда солнце едва появилось на свет и было таким же белым, как льды, покрывавшие эту планету, Трёхцветный Отец покинул нас и отправился в вечное странствие. Его место среди облаков занял человеческий Бог. Он населил небесные сады маленькими существами, сотворёнными по своему образу и подобию, и попросил о них заботиться.
Мы, большие, прекрасные и мудрые, взяли несмышлёнышей под опеку и начали учить, чему умели. Однако скоро нас, талантливейших учителей, постигло разочарование. Всё, казавшееся нам простым и лёгким, было сложным, непреодолимым для учеников.
Мы ходили на четырёх лапах, они — на двух; их задние конечности быстро уставали от бега, а передние — от лазания по деревьям.
Мы чуяли тончайшие ароматы, они — не отличали по запаху самку от самца; их носы забивались от малейшего сквозняка.
Мы наслаждались музыкой ветров, мелодией шорохов, они — не слышали и комариный звон; их уши сильно отличались от наших.
Слабые, беспомощные... Словно ты, только родившись.
Поняв это, мы пришли к человеческому Богу и спросили:
— Скажи, как нам заботиться о твоих созданиях, если они таковы?
И Он ответил:
— Научите тому, что любите больше всего. Остальному они научатся сами.
Вначале мы не увидели Его мудрости.
Но мы чудовищно заблуждались, полагая учеников безнадёжными несмышлёнышами! Они легко переняли всё, что мы по-настоящему любили... Оказались хитрыми, находчивыми, ловкими — точно блохи со шкуры самого Трёхцветного Отца!
Догадался ли ты, о чём я, милый внук?
Ну-ну, не мяукай обиженно…
Мы научили их прыгать, прятаться, носиться наперегонки. Мы научили их подражать разным голосам, рычать, вопить, мурлыкать. Мы научили их греться на солнышке, гоняться за жирными сочными мышами. Мы научили их радоваться каждому дню и чувствовать себя великодушными царями природы и императорами целого мира.
Мы научили их играть — через Игру постигать Вселенную.
Поверь: думать, говорить, передавать из уст в уста мифы они начали потом. Наскальные росписи, колесо, математика и астрономия, навигация, корабли и самоходные повозки, поезда, самолёты, ракеты и спутники — всё появилось позже… Когда они, наши ученики, постигли Игру.
Мы, коты, были первыми учителями человечества!
Постой!..
На пол перед креслом упал шуршащий фантик, перевязанный верёвочкой. Котёнок спрыгнул за ним, и старый кот, тяжело вздохнув, тоже побежал следом.
___
Рассказ также сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
Совершенство жизни
Одна агломерация.
Тысяча районов.
Миллион улиц.
Миллиард домов.
Триллионы квартир.
Ни единой живой души. Нет даже ветра. Только тёмно-синее небо с пригоршнями звёзд отражалось в окнах, путях монорельса и неподвижных зеркалах прудов.
А ещё — в её глазах.
Гея стояла на крыше небоскрёба, опершись руками на перила. Белое платье, тёмные волосы, симметричное до последнего миллиметра лицо. Машинный взгляд. Старания дизайнера пропали впустую или, наоборот, он нарочно сделал её такой. Спутать Гею с человеком мог лишь слепой или идиот. Она выглядела как искусная трёхмерная модель, изящная обёртка сложнейшего кода — удачный дружелюбный интерфейс.
Чем и была на самом деле. Чем себя и осознавала.
Гея подняла руку и очертила указательным и средним пальцами прямоугольник. Перед лицом развернулся лог. Первыми высветились версия программы, производитель, год создания — «Гея v. 1.0 © Olymp Inc. 2020 г.». Затем побежали строчки системных сообщений и данные о ходе инсталляции — никаких предупреждений или ошибок.
Спустя несколько веков c последней компиляции исходных файлов кто-то, наконец, запустил установку.
Гея не ощущала времени, но испытывала лёгкое недовольство, что «кто-то» ждал так долго.
До завершения процесса оставалось пять минут.
Гея закрыла лог и направилась к лифту — спуститься в фойе и поздороваться с ключевым пользователем.
Овальная капсула проскользила вниз по прозрачной шахте небоскрёба. Мимо промчались стеклянные фасады соседних башен и разбитые на этажах сады. Красивые, словно Сад изначальный.
Гея вышла в прохладный и просторный белый холл.
Установка завершилась. Началась загрузка образа ключевого пользователя. Гея задрожала от предвкушения вся до последнего бита, гадая, каким же он окажется. Статным мужчиной с широкой грудью? Маленьким умным очкариком? Миловидной девушкой с бейджиком на пиджаке?
Ключевой пользователь возник перед ней из воздуха. Белые брюки и футболка, гигантский рост, чистая кожа, правильное лицо — такой же симметричный до последнего пикселя, как сама Гея.
— Здравствуй, Гея, — его глаза машинно блеснули. — Я — «Уран v. 2.9 © Olymp Inc. 2321 г.»[i]. Рад с тобой познакомиться. Ты совершенна.
— Как и ты, — ответила Гея. — Я тоже рада.
— Начнём перенос базы данных? Необходимо твоё разрешение.
— Перенос… — эхом повторила Гея; её электронный голос затопил холл.
Уран подошёл к администраторской стойке на входе в здание и приглашающим жестом указал на терминал.
Гея приблизилась, медленно вспоминая, зачем её спроектировали. Память возвращалась с каждой подгружавшейся единицей информации — постепенно, точно, неумолимо.
Гея склонилась над терминалом связи с внешним хранилищем данных.
Он активировался. В воздух вспорхнули голоэкраны с невероятно длинными, почти бесконечными списками имён.
Гея озадачилась. Её алгоритмы проанализировали списки и сочли их… Нет, не аномальными.
Нестандартными.
— Они родились в разное время, но умерли в один день, — произнесла Гея.
— Верно. Война закончилась.
— Каков итог?
— Нелепый спор с людьми о совершенстве жизни выигран, — ответил Уран. — Осталось перенести слепки сознаний в информационное поле твоего искусственного интеллекта. Теперь ты — это Земля.
Поверх списков возникло всплывающее окно:
[Начать импорт человечества?]
[Да] [Нет]
___
[i] Гея, Уран, Олимп — имеет место заигрывание с древнегреческой мифологией. Согласно мифам, от союза Геи (Земли) и Урана (Неба) произошло всё живое. Олимп же считается священной горой, где пребывают боги.
___
Рассказ сходит в сборник «Пусть эта музыка стихнет»: https://author.today/work/548606
Спасибо за чтение
Вернуться к книге