Кромешник

Глава 1

Летний вечер был на удивление томным. Солнце не уходило, оно таяло, разливаясь по горизонту густым медовым сиропом, и воздух стал тягучим, как варенье, что стояло на столе. Я лежал на ветке старой яблони, обхватив шершавую кору пальцами, которых у меня, впрочем, не было, но привычка осталась. С этой ветки мне была видна вся беседка, вся их игра. Мешок, полный снов( не только кошмарных, обижаете вы меня своими мыслями), я привязал к сучку, потому что с этими волшебницами он мне точно не понадобится сегодня.

Они пили чай. Две женщины, такие живые, что даже мне, привыкшему к полутонам, стало тепло. Одна — с огненными волосами, я слышал, Сказочница называла её Илэри. Другая, та, что куталась в шаль даже в июле, будто носила в себе зиму. Они смеялись, макали оладушки в розетки с медом( и это на ночь глядя, нет, этих никакими снами не напугать), и их голоса разлетались по саду, как искры.

Я смотрел на их руки. На то, как они берут кисти, чтобы разрисовать бумажные фонарики. Как Илэри заправляет за ухо рыжий локон. Как Сказочница пододвигает к ней вазочку с конфетами. И в этот миг, в самый сладкий, когда ночь уже почти коснулась крыши беседки, свет в доме и в садовых фонариках моргнул, всхлипнул и погас.

Тьма навалилась резко, как одеяло, которое накинули на фонарь.

Я услышал их голоса из беседки. Сказочница сказала:

— Ну вот. Фонарики нам нужны позарез. Но не волнуйся, мы сейчас что-нибудь придумаем.

Она вышла на крыльцо, оглядела две тропинки. Лунный свет падал на одну — она вилась к дому злого соседа, который вечно ворчал. Вторая была перекрыта упавшим деревом — моим деревом, тем самым, под которым когда-то… впрочем, неважно.

— Мы не пойдём туда, — сказала Сказочница, возвращаясь. — Не обязательно идти по неизвестным тёмным дорожкам, когда у нас есть свечи и зеркала.

Илэри понимающе кивнула. Она вышла из беседки и через минуту вернулась с охапкой толстых восковых свечей и тремя небольшими зеркалами в резных рамках. Она расставила их по углам стола, словно выстраивая защитный круг, и зажгла фитили свечей. Пламя дрогнуло, отразилось в зеркалах, и в тот же миг мне показалось, что нас стало больше. Их двое, а огней шесть, а теней и вовсе не счесть.

Илэри села, поправила платье, и из кармана передника достала что-то тонкое, костяное. Иглу. Крючок. Я передернул плечами. Она взяла моток суровой нити, серой, как предрассветный туман, и начала плести. Пальцы её двигались быстро, почти бездумно, но я знал: это колдовство и ее губы наверняка шепчут считалочку:

(Раз — вода, два — вода, Утекла моя беда. Три — огонь, четыре — дым, Все тревоги сгинут в нём. Пять — на север, шесть — на юг, Замыкаю прочный круг. Семь и восемь — тишина, Сила мне моя дана. Девять — выдох, десять — вдох, Я спокоен, я готов.)

Ловец снов. Я чувствовал это своей шкурой, которая веками ранилась о такие вещички. Я бесшумно спрыгнул с ветки и подошел ближе.

— Для кого ты плетёшь? — спросила Сказочница, зажигая последнюю свечу и глядя на подругу поверх пламени.

Илэри не ответила. Она только улыбнулась краешком губ и покосилась на тёмный проём беседки. Туда, где стоял я.

Она знала. Она всегда знала.

Я сделал шаг вперёд, бесшумно, как умеют только тени. Я вошёл в беседку, и свечи дрогнули от моего плаща. Сказочница вздрогнула и поежилась от холода( ну что ж, не моя вина, что от меня ползет холод того мира). Она прищурилась и сказала:

— Мы не одни.

Илэри подняла голову, не останавливая плетения. Она посмотрела прямо на меня, сквозь меня, в ту точку, где я когда-то был человеком.

— Садись, — сказала она тихо. — Ты ведь пришёл не пугать. Ты пришёл рассказать. А мы тут выслушиваем всех.

Я опустился на скамью напротив них. В зеркалах я увидел себя — серого, прозрачного, с опущенными плечами, такими, какими я и был много лет. Пахло от меня увядающей листвой и далёкими дождями. И туманом. Да, туманом, тем, что в августе приносит запах осени и летающие паутинки.

— Я был не всегда таким, — начал я. — Я был ветром. Свободным. Я носил над полями запахи, кружил девичьи юбки, смеялся вместе с колосьями. Я любил одну девушку, она жила в доме у леса. Каждое утро я обращался в юношу и приносил ей капли росы на ладонях и сладкий воздух с пасеки. Но она поверила разговорам, что я приношу лишь холод и зло. Она захлопнула окно и задернула шторы — навсегда. Я стучался, я звал её, я выл в трубу, но она не слышала. И тогда я ушёл. Я брёл по миру так долго, что забыл свой голос.

Я сделал паузу. Свечи дрогнули, и в зеркалах я увидел, как мои пальцы, прозрачные и почти невесомые, сжались в кулаки. Илэри отложила крючок. Сказочница замерла с чашкой у губ. Они ждали.

— Я вернулся, — продолжил я, и голос мой стал тише, словно я боялся разбудить ту самую боль, что спала во мне долгие годы. — Я вернулся в тот дом. Солнце садилось, и всё было таким же, как прежде: те же ставни, тот же крыльцо, та же яблоня у калитки. Только дерево, наше дерево, лежало поперёк тропинки, вырванное с корнем, словно сама земля решила преградить мне путь.

Я постучал. Сначала вежливо, потом громче, потом — кулаком, которого у меня уже почти не было. Дверь открылась. На пороге стоял он — тот самый сосед, что теперь живёт в этом доме. Толстый, краснолицый, с маленькими глазками, которые смотрели на меня с подозрением. Он держал в руке кружку с чаем и жевал что-то.

— Чего тебе? — буркнул он.

Я смотрел на него. Я пытался быть вежливым, хотя внутри меня всё кипело. Я спросил:

— Где она? Где девушка, что жила здесь? Та, что любила розы и утренний туман?

Он усмехнулся. От его усмешки мне стало холодно, хотя я и сам был холодом.

— Ах, эта? — сказал он, небрежно махнув рукой куда-то в сторону леса. — Ушла. Давно. Говорила, что ждёт кого-то, кто никогда не придёт. Глупая. Всё сидела у окна, смотрела на ветер. А потом заболела и ушла. В лес.

Я хотел спросить ещё. Я хотел спросить, куда именно, как её найти, можно ли её ещё вернуть. Но он посмотрел на меня.

Он посмотрел мне прямо в душу.

И я понял — он знал. Он знал, кто я. И он не просто знал, он забрал у меня что-то. Он заглянул в ту самую глубину, где у меня ещё оставалось хоть немного тепла, где я хранил воспоминания о её смехе, о её руках, о том, как она смотрела на закат. И он выпил это тепло. Одним взглядом. Как чай из своей кружки.

Я почувствовал, как пустота внутри меня разрастается, становится огромной, бездонной. Я потерял не только её. Я потерял ту часть себя, которая умела верить.

Дверь захлопнулась. Я остался стоять на крыльце, а вокруг меня кружилась пыль, поднятая моим собственным унынием. Я смотрел на упавшее дерево, на его корни, что торчали из земли, как скрюченные пальцы, и понимал: я опоздал. Навсегда.

С тех пор я хожу по мирам, по городам и деревням, по лесам и пустошам. За моей спиной мешок. Он не тяжёлый на вид, но внутри него есть очень тяжелые сны. Я собираю их. Чужие сны, обрывки надежд, кусочки радости, что люди теряют во сне. Я собираю их, потому что сам не умею спать. Потому что если я лягу и закрою глаза — я увижу только захлопнутое окно и пустой стул у печи.

Я подхожу к окнам тихих домов, где спят дети, и забираю те сны, что уже не нужны. А взамен оставляю тишину — чтобы им снилось спокойствие. Но бывает, я отдаю сны тем, кто в них нуждается. Я отдаю их старикам, потерявшим память. Я отдаю их птицам, которые боятся летать. Я отдаю их тем, кто разучился улыбаться.

Но я всё ещё ищу один сон. Тот самый. В котором она открывает окно и говорит: «Я знала, что ты вернёшься».

Илэри подняла на меня глаза. Её пальцы замерли над ловцом, нить повисла, и в зеркалах я увидел блеснувшую каплю на щеке. Сказочница молча кивнула и вынув из кармана горсть какой-то пыльцы, посыпала меня. Я зажмурился смиренно, думал, что вот и закончился я и на том и на этом свете... Но внутри пропало это мечущееся беспокойство, а вместо него разлилось тепло, наполняя меня всего.

— Ты не потерял её, — сказала Илэри. — Ты просто не знаешь, что её сон уже есть в твоём мешке. Он всё это время был с тобой.

Она протянула руку и дотронулась до мешка, который висел у меня за спиной, невидимого для них, но вдруг ставшего ощутимым. Мешок дрогнул, и из него полился свет: тёплый, золотистый, пахнущий мёдом и розами.( летним вечером все запахи сильнее в стократ).

Свечи мигнули. Зеркала потемнели. А я, Кромешник, впервые за много веков почувствовал, как в груди — там, где была пустота, забилось что-то тёплое.

— Оставайся, — сказала Сказочница. — Хотя бы до утра. Выпей с нами чаю. Расскажи, какие сны ты сегодня собрал. А мы послушаем.

Я кивнул. Я сел обратно за стол, и свет свечей отразился в моих глазах, впервые за долгие-долгие годы.

А ловец снов, который плела Илэри, покачался над входом в беседку, поймал звёздный луч и направил его на нас.. Теперь он будет ловить не только сны, но и тех, кто потерял свою дорогу, чтобы привести их к чаю, к разговору, к теплу.

Сказочница улыбнулась и пододвинула ко мне чашку с чаем, и я увидел, как на дне блестит отражение звёзд, это их пыльцой наполнены ее карманы.

Мы сидели втроём у зеркал, у свечей. Я рассказывал им о том, как пахнет утро, когда никто не ждёт, и как сладко быть ветром в волосах любимой. Я рассказывал, а они слушали. И в каждом отражении мы видели теперь не только их двоих, но и меня, улыбающегося и почти живого.

А под утро, когда свечи догорели, я встал. Ловец остался висеть над входом в беседку. А я ушёл туда, где вставало солнце. Теперь я знал: я могу возвращаться к ним, чтобы рассказывать свои истории, а они будут заваривать чай с малиной и смеяться, глядя, как я путаюсь в их зеркалах.

Потому что добро, однажды поселив внутри тебя тепло, притягивает снова и снова. Даже если ты — Кромешник.