Крохотные сказки

Колокол

В церкви уже много лет царила тишина. Тонкое деревце проросло в стене и теперь медленно крошило кирпич.

Икон не осталось. Лишь один образ Богородицы, выцветший от солнца и поеденный дождём, с тихим укором смотрел на заброшенную обитель. Звонарь пробежал по Её лику шустрыми лапками. Он готовился к службе.

Лестница полуразрушенной колокольни покосилась и подгнила, готовая обвалиться, но тело звонаря было легче пера: он ловко добрался до вершины, где уже ждал парящий над миром тяжёлый литой колокол.

Верёвка, когда-то державшая голос церкви, давно рассыпалась в труху. И теперь колокол висел на тонкой паутине, заботливо сплетённой звонарём.

Звонарь дёрнул за прозрачную нить, и колокол оповестил округу о начале утренней службы.

Возможно, сегодня кто-то придёт. Возможно, этот кто-то встанет у иконы, смахнув с неё пыльную паутину – колыбель звонаря, – и лампада согреет озябшие образы матери и дитя.

Колокол звонил, опасно раскачиваясь на волоске. И всё же паутина пока отказывалась обрываться, чтобы вечером раздался ещё один звон.

Пугало

Безголовое пугало растопырило кривые руки над одинокой грядкой. Ветер играл опавшими листьями, то закидывая их в складки пиджака, то щедро задувая их за ворот. Пугало недовольно встряхнулось, сбрасывая с себя осенний сор.

Под ним оранжевыми солнцами горели тыквы: круглые, яркие, полные семечек и жизни. Вороны возбуждённо прыгали между ними, выискивая, чем бы поживиться.

Пугало потянулось к ближайшей тыкве, но шест, на котором оно висело, упрямо скрипнул. Попыталось соскочить с него – безуспешно. Вороны забили крыльями и насмешливо закаркали.

«Хсссссс,» – недовольно зашипело пугало сквозь солому, торчавшую из ворота: оно совсем недавно научилось дышать.

"Кар, кар, кар!" – продолжали хохотать вороны, пока пугало отчаянно прыгало и дёргалось на шесте. Ну что за злой рок!

Наконец сухое дерево треснуло, и пугало повалилось на землю, распугав птиц.

Оно тут же ухватило самую большую и спелую тыкву. Соломенные руки с трудом оторвали её от стебля и, немного повозившись, водрузили на палку-шею с триумфальным "чпок!".

У пугала в голове сразу же появились мысли: про горький кофе с утра, утренник дочери и очень важный документ из бухгалтерии, который не терпел отлагательств.

Его наручные часы блестели рядом на посиневшем запястье. Остальное тело мужчины, обклёванное воронами, скрывали пышные тыквенные листья.

Ах, который час! Пугало совершенно опаздывало на работу.

Оно неловко поднялось и, поправив пиджак, на шатких ногах пошло прочь от грядки, где вовсю пировали вороны.

Маяк

Тьма обволакивала его, мягко давя на тело. Она была настолько абсолютна и бесконечна, что пространство теряло смысл – непонятно, то ли он направлялся куда-то, то ли беспомощно парил на месте. Верх, низ, право, лево – всё сливалось в одно.

Изредка до него доходили чужие волны. Иногда это оказывалось едой – тогда он проглатывал её целиком, – а иногда так и не узнавал, кто или что это было.

Во тьме царила тишина. Но главнее неё – одиночество.

Он двигался сквозь пространство бесцельно, как зомби. И так к этому привык, что не сразу понял, когда увидел свет.

Маленькая точка маячила ярким ориентиром. Теперь он точно знал, что мир имеет расстояние, и что усердные рывки не напрасны.

Свет приближался, становился больше, пока не стало понятно, что тоже плывёт – навстречу.

Её присутствие ошеломило.

Фонарь мерно покачивался, освещая части огромного тела: блеклые глаза, бугристую кожу и ряд острых иглоподобных зубов. Так близко.

Он издал беззвучный крик.

И вгрызся ей в плоть.

Быстро, жадно, чтоб не отпускать.

Больше никакого одиночества. Лишь её пульсирующая жизнь вокруг, размягчавшая его голову. Одно тело, один кровоток. Сознание не желало выныривать из сладкого тумана.

Его свет, его ориентир – теперь навеки с ним.

Интим

Молчим за столом, у изящных гардин

Сижу я с тобой, я – не один.

Атласное платье, под ним – сапоги,

В них – тонкие косточки длинной ноги,

А в чашке дымится неначатый чай.

Касаюсь руки твоей я невзначай:

Хрупкие пальцы в перчатке из кожи –

Под ней мы с тобой друг на друга похожи.

Толстая плоть на плечах у скелета,

И ты свой скелет стянула корсетом.

Доносится скрежет из шкафа в углу:

Будь там целое кладбище, я не уйду.

Глазами щупаю каждую кость:

Хоть с одеждой, хоть без – тебя вижу насквозь.

Грабли

– Бедненькая... – вздохнул мальчик, наблюдая, как его отец устанавливает в амбаре ловушку – глубокую банку с угощением внутри.

– "Бедненькая"? Это крысы, сынок. Если от них не избавиться, они всё тут пожрут.

Отец, конечно, был прав. И всё же ночью, когда он крепко уснул, мальчик на цыпочках вышел из своей комнаты и направился к двери массивного амбара.

Там стояла тишина, прерываемая лишь шорохом соломы по углам и звуком сыплющегося из дырки зерна. Мальчик включил фонарик. Даже с ним темнота немного пугала.

Наконец, свет выловил банку-ловушку. В ней сидела одна очень толстая и печальная крыса с белым пятнышком на ухе.

«Опять ты попалась! – воскликнул мальчик, опускаясь перед ловушкой на колени. – Сколько раз я тебе говорил, Белушка, не наступай на одни и те же грабли. Ничему ты не учишься!»

Только он её освободил, как крыса тут же бросилась бежать и скрылась во тьме.

Мальчик тихо вернулся в свою комнату.

А когда утром никто не позвал его к завтраку, пошёл проведать отца. Тот лежал, обглоданный, на кровати, весь усеянный крысами. Белушка сидела на его голове и с довольным видом дожёвывала ухо.

«Ты съела папу! А в прошлом месяце – маму! А до этого – сестру! Каждый раз я тебя отпускаю, а ты продолжаешь так делать!» – зарыдал мальчик. Белушка лишь дёрнула усиками.

«Ну сколько можно наступать на одни и те же грабли!..» – думал мальчик, глядя на обступивших его крыс.

Потеря

Она всегда была со мной, носил её везде: в магазин, в гости, на работу, на свадьбу друга, в постель и даже в туалет. Интересная такая, весёлая, особенно в ярких огнях дискотеки или на тёплом берегу моря. Друзьям она нравилась, так что часто ей делился.

Так к ней привык, что иногда про неё забывал, а временами наоборот: плечи ныли от тяжести. Тогда поправлял её и шёл дальше.

Любил искать в ней смысл. Иногда она казалась важной и значительной, и тем сильнее разочаровывался, если попадал с ней впросак.

И вот однажды я её потерял: была – удар – и нет.

Я и он – последние, кто видел её в переулке между красной лужей и молотком. Он отнял её и убежал. И кошелёк прихватил.

А я лежал, умирая, и думал: мне новую не обрести.

Жизнь.

Картина

На улице горела осень, обдавая жаром бабьего лета.

Несколькими умелыми мазками художник зажёг верхушки деревьев багряным. Его кисть плавно скользила по холсту, рождая листопад.

Палитра собрала все краски сезона: красный, жёлтый, коричневый, оранжевый. Уверенными линиями художник начертил тёмные стволы. Смешав синий с белилами, пустил у корней сгущавшийся туман. Затем туман расширился, пряча за собой землю, ветви и листья. Последним художник изобразил солнце, поставив ярко-красную точку на небе.

Картина была готова.

Художник потянулся – тело затекло от долгого сидения на месте. Перепачканными маслом руками он открыл окно, глубоко вдыхая гарь. Дым тут же проник в комнату. Деревья трещали.

За окном полыхал осенний лес.

Союз

Принц Олдрик напряжённо всматривался в окно своих богато убранных покоев, ожидая прибытия процессии. В сказочном королевстве светило солнце и щебетали птицы, а в его душе сгустились мрачные тучи. Камердинер хлопотал рядом, проверяя готовность свадебного наряда для завтрашней церемонии.

– Как думаешь, какая она, моя невеста? – спросил принц. – Не съест ли она меня?

– Что вы, принц. Она не посмеет нарушить брачный договор, – камердинер говорил мягко, успокаивающе, расправляя складки на вышитой золотом ткани.

– Откуда же знать? Я никогда не видел монстров, лишь читал о них в книгах и слышал жуткие истории о том, как они проглатывают жертв целиком.

– Слухи склонны преувеличивать, мой принц. Этот брак – залог мира между нашими народами.

Принц кивнул. Он с детства готовился к союзу без любви, и всё же сейчас его сердце сковывал страх. «Умеет ли моя будущая супруга мыслить? – думал Олдрик. – Говорить? Чувствовать? Или же ей движет только жажда крови?»

Он представил, как страшное чудовище откусывает его бедную белокурую голову...

Душевные тучи грозились пролиться слезами, но он держался: не пристало королевской особе плакать над своей судьбой. Олдрик выпил холодной воды из хрустального бокала, чтобы унять дрожь.

С улицы донёсся стук копыт.

– Едут! – Олдрик вновь кинулся к окну, но камердинер быстро задёрнул тяжёлые шторы.

– Вам не следует видеть невесту до свадьбы, Ваше Высочество. Так велел ваш отец.

– Почему? Я хочу знать ту, с кем проведу остаток жизни. Это лучше, чем кот в мешке.

– Потому что король боится, что вы сбежите.

– Неужели отец считает, что я трус? – Олдрик сжал кулаки.

– Я лишь исполняю приказ, Ваше Высочество. Прошу вас, успокойтесь. Всё равно ваша невеста не выйдет до наступления ночи – её народ боится дневного света.

– Хорошо, – выдохнул принц, усаживаясь в кресло и сжимая подлокотники. – Пусть шторы останутся закрытыми. Но скажи моему отцу: между жизнью и долгом я всегда выберу долг.

Однако с наступлением сумерек Олдрик тайно выскользнул в сад.

«Будет ужасно, если от страха я упаду в обморок на своей же свадьбе, – размышлял принц. – Мне нужно заранее увидеть то, с чем предстоит делить постель и трон.»

В полутьме вовсю благоухали розы, а с ветки дерева раздавалась трель соловья. Идеальное время для свидания с прекрасной дамой – и поистине пугающее для встречи со зверем.

Огромный сгусток тьмы зашевелился возле фонтана, и Олдрик метнулся к кустам, прячась среди листьев. Его тело похолодело. Перед ним колыхалось нечто, похожее на перебродившее тесто с уродливыми щупальцами. Принцесса перекатывалась с боку на бок, и принц не мог понять, где среди наростов у неё лицо, а где спина. Голова? Шея? Он не видел ни того, ни другого — только шевелящийся ужас с десятками выпученных глаз.

На несколько долгих мгновений Олдрик забыл, как дышать. Если бы он открыл рот, его крик услышало бы всё королевство.

– Тут кто-то есть? – пробулькала принцесса. – Чую человечину.

Она ждала, и принц Олдрик вышел, раздвинув листву. Его колени слегка тряслись.

– Прошу прощения, – вежливо сказал он. – Я не должен был следить за вами.

– Кто вы? – её многочисленные глаза разом устремились к нему, и Олдрик почувствовал себя птицей под пристальным взглядом кошки. Только вот он не мог вспорхнуть и улететь.

– Я принц Олдрик, – он поклонился. – Тот, кому вы обещаны.

Принцесса помолчала, затем издала печальный булькающий звук:

– Так и знала. Вы уродливы.

– Уродлив? – опешил Олдрик, невольно дотронувшись до своего идеально чистого и нежного лица.

– Да. Ни одного щупальца. Всего два глаза. И – о ужас! – внутри вас скелет.

– Это правда, – растерянно вымолвил принц. – Но уверяю вас, мой скелет глубоко спрятан. А у вас, получается, его нет?

Принцесса не ответила, однако её бесформенная туша говорила сама за себя. Принц кашлянул в кулак:

– Вы очень прямолинейны, Ваше Высочество. Должен признать, это приятно после многих лет придворного этикета. Скажите, значит ли это, что я вам не нравлюсь?

По поверхности принцессы прошла волна. Она вздохнула – и чуть не сбила принца сильным потоком тёплого, дурно пахнущего воздуха.

– Это вынужденный брак, – призналась принцесса. – Тут для меня всё чужое. Я привыкла к мраку и норам. Здесь же – простор и свет. Мои глаза всё время болят. В своём королевстве я – первая красавица, а теперь вынуждена породниться с едой. Поймите меня, принц, я уверена: вы замечательный. Только вот выйти за вас замуж – это как вам жениться на хлебе.

– А мне предстоит жить с людоедом, – слабо улыбнулся Олдрик. – Видимо, нам обоим не повезло.

Они вновь помолчали. Только соловей продолжал петь на фоне.

– Что ж, – нарушил тишину принц, глядя в беспорядочную россыпь слезящихся глаз перед собой. – По крайней мере, теперь мы знаем о наших недостатках.

Она плакала. Он тоже.

– Простите, принц. Мне не стоило обращаться к Вам так грубо.

– Всё в порядке, – Олдрик подал ей слегка дрожащую руку. – Если ваши глаза болят от света, может быть, нам стоит найти место потемнее, где нет садовых фонарей? А я попрошу вас не есть меня хотя бы до свадьбы. Обещаю, я хороший собеседник.

Принцесса немного поколебалась, а затем протянула ему одно из своих щупалец.

Так они медленно ушли из сада, оставляя позади вечернее спокойствие, сладкие соловьиные трели и приторные ароматы роз.

Мелки

Дорисовав кота на асфальте, я стряхнул с рук остатки мела. Белый кот тут же слизал упавшие на шерсть крошки.

«Ого, – подумал я, – а кот-то ожил!»

Кот потянулся и презрительно посмотрел на меня скошенным глазом – я не очень умел рисовать. Затем он спрыгнул с асфальта на гараж и убежал.

«Даже спасибо не сказал, – обиделся я. – Нарисую-ка лучше человека.»

Круг, два глаза, нос, рот и уши – вот и лицо. «Палка, палка, огуречик – вот и вышел человечек,» – напевал я, раскрашивая картинку цветными мелками: синяя футболка, красные шорты, зелёные кеды. Дорисовав, стал ждать, но человечек не ожил.

«Ах так! – разозлился я. – Тогда я тебя сотру!»

Стереть полностью у меня не получилось – только размазать.

Так что я пошёл домой ужинать и спать. После этого ещё долго я видел на улице белого кота с кривым глазом и горько плачущего мальчика со смазанным лицом.

А потом прошёл дождь, и они исчезли.