Кривые пути устремления

Пролог. Владыка сада

«Они не станут сражаться с вами вместе, разве что в укрепленных селениях или из-за стен. Меж собой у них жестокая вражда. Ты полагаешь, что они едины, но сердца их разобщены. Это потому, что они — люди неразумные».

Эта война орала на тысячу голосов, но были среди них и приятные. Тихий шелест — вот как сейчас. Не однотонный, резкий и все усиливающийся вой, с которым падают с небес «божьи слезы» и «искры» имперцев. Не мерный, с пробирающей до костей однотонностью скрежет «ока» и не противный свист, с которым уходят в небеса храмовые, зачарованные знаком восьмерых демоны. И уж тем более не хохот, с которым они падают вниз — сухой и отрывистый звук, резкий, похожий на кашель. Просто шелест и тихий звон падающей воды. Дождь. Капли падали вниз, шипели, скользя по доспеху, испаряясь на прокаленных за день вороненых пластинах шлема.

Вальтер Райф любил этот звук. Черный рыцарь, воин, защитник герцогства, мира и восьмеричного пути. А также людей, как говорили храмовники на площадях. Его оруженосец Вольфхарт «а-на-фамилию-всем-наплевать» над этим ржал. Всегда, как слышал, так, чтобы не придрались, тихо, в кулак, но отчетливо — со всем умением своего южного, теплого и виноградного края.

— Поехали, что ль... мокнуть. А город ждет.

Вот он, подал голос как раз. Верный оруженосец и впрямь под дождем был похож на мокрую курицу. Плащ с капюшоном он снял, закутав — от влаги подальше — замки шести рыцарских, притороченных к седлу, пистолетов. А сам остался в рубашке, когда-то белой, а теперь серой, пропитанной водой насквозь. Длинные волосы его разметались, легли на лицо прядями, подобно змеям. На мгновение Вальтеру даже стало жалко его. Но, все равно...

— Подожди, — бросил рыцарь, слушая, как шипит вода, стекая по зеркалу черной, прокаленной солнцем кирасы.

Потом они поехали. В ворота, мимо бастионов, преграждающих имперцам путь в город. Они стояли в два ряда, вначале новые, украшенные ликами демонов восьмеричного пути — при виде их рыцарь с оруженосцем кривились на пару. Один морщился, глядя на страшные рожи, улыбался и по южной привычке шутил, гадая, кого из высших, предписанных народу для поклонения богов зодчие ваяли, вдохновляясь лицом госпожи губернаторской тещи. По настроению пресловутая теща у Вольфхарда походила то на Царицу Постелей, то на Владыку сада чудес. Другой хмурился лишь и молчал, отмечая про себя дешевый вид поставленных храмами кирпичей и новой, наспех положенной кладки. Вторым рядом шли старые, еще времен единения — эти были серого камня, мощные, и стрела Единого проступала над бойницами еще кое-где. Забитая щитами или закрашенная кое-как - дешёвой, облезающей кривыми лохмами по углам краской.

Потом были ворота, город и улицы — узкие, белая черемуха цвела на них и акации тянули над крышами старых, прохудившейся домов свои ветви. Крыши из соломы, но крашеной, а стены — белый, кое-где тоже расцвеченный в веселые цвета фахверк.

Дождь кончился, оруженосец подобрался в седле. Подбоченился, поправил волосы — лихо, уже глядя орлом. Девушки в серых юбках махали то ли Вальтеру, то ли оруженосцу и улыбались, посылая воздушные поцелуи с балконов. Одна извернулась, накинув на шлем Вальтера венок из белых цветов, пахнувших остро и тонко. Он тут же скользнул на глаза — и вид у рыцаря с этим венком, должно быть, был смешной и потешный. Вальтер поправил его. Оруженосец весело улыбнулся.

— Нас здесь любят.

— Не все, — ответил Вальтер, показывая за спину бронированным пальцем.

На подворотню, с буквами, выведенными на белой стене. Наспех, таясь, алой дешевой краской. Смер... де... но... м... Стрелу единого уже закрасили, а буквы — пока не все.

— Смерть демонопоклонникам, — прочитал оруженосец. — То есть нам... Кто-то храбрый.

— Кто-то глупый, — ответил Вальтер, глядя, как патруль храмовников пробирается сквозь толпу с трех сторон.

Щегольские белые плащи висели на их плечах, светя на восемь сторон иглами золотом расшитого знака.

Толпа шарахнулась, на балконах ставни захлопнулись, улыбчивые девушки в серых юбках растворились, словно по волшебству. Приветствовать рыцаря было весело, но не настолько, чтобы рискнуть оказаться подозрительным в глазах арколитов и стражников из патруля. Подозрительно похожим на ортодокса, сторонника единого бога и старого, прямого пути. И империи, что уже битый год ведет армии во славу Его по земле — выкорчёвывать и искоренять новую, восьмеричную ересь. Пока только ересь, а не людей. Вальтер был уверен, что терпение у имперцев кончится еще год назад.

Улица расширилась, ветер плеснул в лицо дымом. Сизым, с запахом благовоний, копоти и лукового прогорклого супа.

— Похоже, тут что-то взорвали без нас...

— Кого-то, — ответил Вальтер, косясь на небо — на радугу, плескавшуюся пониже туч.

Она была бледна и тонка, с изломами — вся в лохмах, как размотанный котенком клубок. Впрочем, и впрямь клубок нитей защитной сети, свитой надо городом великими демонами восьмерки. Радуга под облаками и шпили храмов — красиво... Было, пока имперская «Слеза бога» не пробила ее насквозь. Радуга скрутилась, храмовых шпилей над городом осталось всего только шесть. По два на каждый — Вальтер невольно обернулся, пересчитывая их. Два пика — владыке сада, еще двойка острых, похожих на клинки шпаг — мастеру лезвий. Потом суровая зубчатая башня кастеллума, а рядом —округлые, томные, похожие на женскую грудь купола над храмом царицы постелей. Левее должны были торчать витые башни короля перекрестков, но там вместо храма имперцы оставили дырку в земле. В ряду зданий — черный, глухой проем...

Капля звездного света, скрученная имперской магией в стрелу огня — сошла с небес, упала, насквозь пробив дырявую городскую, а потом и храмовую защиту. Прошла свинцовую, украшенную ликами демонов крышу насквозь и вспыхнула в мгновение ока, испарив стены и балки, нефы, колонны и заклинательный зал. Арколиты и рабочие, все в белых когда-то, а теперь прочно испачканных копотью плащах окружили пожарище. Они суетились, раскапывая священный алтарь. И — эхом, Вальтер принял его сперва за тихий, наведенный магией звук — по площади перекрестков плыл плач. Многоголосый человеческий плач. Раздачу продовольствия в храмах восьмерки устроили сразу после начала войны. И не прекратили даже сейчас. «Слеза бога» накрыла храм точно в момент обеда.

— Бесплатный луковый суп... Сиськами царицы клянусь — ну что за дурацкий запах, — говорил Вольфхарт, оруженосец.

Маленький южанин бодрился, хотя видно — картина пробрала даже его. Толпа рыдала, но тихо, вполголоса — таились, чтобы не привлечь внимания белых плащей. Вальтер молча послал коня вперед, сквозь толпу. Оруженосец ехал за ним. Люди расступались и смыкались снова за их спиной. От развалин долетел нестройный, но торжественный крик. Нашли, мол... Вальтер так и не сумел заметить, что конкретно арколиты нашли. Что-то мелкое, наверно, одну из своих священных реликвий — ритуальный нож или что-то вроде.

— Эй, мы закончили здесь! — крикнул старший из них, заметив, как черный рыцарский конь преградил ему путь из развалин.

Оглянулся по-змеиному ловко, ухитрившись посмотреть разом на три стороны.

На небо — не летит ли снова огненная капля. С имперцев сталось бы запустить еще одну «слезу» вдогон, чтобы точно спалить все ритуальные ножи, алтари и прочие ненавистные ортодоксам вещи.

За спину, на своих людей, как раз заканчивающих паковать спасенные из развалин находки. Бережно заматывая каждую в белую, украшенную золотыми пиками ткань.

И вперед, на темную фигуру рыцаря, преграждающую путь наверх, подальше от темных развалин.

— Эй, дай дорогу. Мы закончили здесь.

— Еще нет.

Стук из подвала донесся, подтверждая его слова. Слабый, но явственный, кто-то бился там, пытаясь поднять уцелевшую подвальную дверь. Бестолку, если не сдвинуть с этой стороны тяжелые, насквозь прокопченные пламенем балки. За спиной у начальника прочие арколиты сгрудились, тихо гудя. Тот недоуменно встряхнул головой, пробормотав тихое:

— Там нет ничего. Просто...

И осёкся, сообразив... Насущное «просто бродяги, из милости пущенные переночевать» — говорить вслух, при толпе сейчас явно не стоило. Арколит замер в нерешительности, косясь то на небо, то на темную, ожидающую чего-то толпу. Вальтер ткнул в него пальцем. Рявкнул командным голосом:

— Выполнять!

Словно в подтверждение — стукнули сурово курки. Два медных, украшенных молниями курка тяжелых рыцарских пистолетов. Вольфхарт, оруженосец — улыбнулся арколиту из-за спины. Ласково, поверх черных точек прицела.

Вальтер рявкнул опять:

— Выполнять!

Вообще-то он был простой рыцарь и права приказывать арколитам восьми путей не имел. Но вспомнили об этом только тогда, когда балки были отброшены прочь, и первые люди — закопченной, кашляющей и осыпанной пылью толпой — вышли из подвальной глубины к свету.

Вздрогнули, услышав над головой громкий, скрежещущий звук. Замерли, застыли тихо, лишь девочка заплакала. Истошно, вцепившись в рваную материнскую юбку. Вольфхарт засмеялся, по-заговорщицки подмигнув ей с седла:

— Это от нас. Не робей, красивая.

Вальтер поднял голову — летело и впрямь от них. Серия из шести огненных, ярких шаров — каждая на свой цвет, каждая с рычавшим, замурованным внутри демоном — взлетела от храмовых пиков ввысь, уходя по крутой дуге куда-то вдаль, на север, на имперскую территорию. Люди замерли, провожая взглядами их полет. Вальтер поежился вдруг — просто так, солнце выглянуло опять, раскаляя вороненый метал доспехов.

— Поехали, да... Теперь тут и впрямь все закончилось, — буркнул рыцарь, посылая коня вперед. До кастеллума было уже недалеко. Надо доложить, а потом...

А потом только что отмахавший недельный патруль в поле рыцарь хотел снять броню, вымыться и заснуть. И желательно все сразу, а не по отдельности.

До кастеллума было и впрямь недалеко. А там...

— Хоть что-то хорошее есть в этой войне, — ворчал рыцарь, быстро, почти бегом поднимаясь по лестницам старого замка.

И вправду есть — чтобы пройти по лестницам Кастеллума, резиденции городского владыки, в мирное время Вальтеру потребовалось бы часа три, не меньше: вначале доложиться стражнику, потом — господину старшему мажордому. Потом прокрутиться, ожидая, на лестницах — присесть невежливо, ждать надо было непременно стоя, бродя из угла в угол и ведя любезный, но абсолютно пустой разговор с такими же, ожидающими приема бедолагами. Дождаться ладного, несомненно отмеченного милостями царицы постелей адъютанта с тихим: «Вас ждут». Но это раньше. А сейчас... Сейчас охреневшего от ведомостей, справок и счетов на продовольствие, размещения беженцев и обозов мажордома лучше было не трогать. Стражи у ворот, узнав знакомого рыцаря в добром здравии, явно обрадовались и махнули рукой, а отмеченный милостями адъютант уже полгода как вызвался на линию добровольцем. Так что ни в воротах, ни на лестницах Вальтер не задержался и в заваленный по потолок бумагами кабинет вошел сходу и доклад свой начал прямо, по сути, без лишних слов:

— Камни сожгли.

— Какие?

— Большие. Те, что возле болота, — уточнил Вальтер,

Потом понял, что издевается: деревень под именем Камень — больших и маленьких, старых и новых — под городом было не менее десятка штук. То есть девять уже, от десятой остались обгорелые бревна и черные дыры в земле. Порог без дома, безумная бабка, которую все одно пришлось застрелить, и вороны... Черные, они лениво перебирали лапами, косясь и не уступая дорогу даже рыцарским, боевым коням. Каркали, кружились, косясь на людей насмешливо, пока Вальтер не разрядил пистолеты в них — просто поймав на пустом месте амок, достойный адепта мастера лезвий. Перья — вихрем, черная густая метель...

Рыцарь встряхнулся, прогоняя морок из головы. Подошёл и ткнул пальцем в разложенный на столе лист прежде, чем горбоносый, усталый и потому скорый на гнев кастеллан сам не поймал амок, достойный мастера лезвий.

— Вот здесь, — показал рыцарь пальцем на карте.

— Погоди, это же тыл наш был, и глубокий.

— И пока еще есть. Но не такой глубокий уже. Имперцы у бродов, наших за рекой больше нет. Вот здесь деревня, там гарнизон был. Три рыцаря — орден многолапого зверя, арколиты и стражи храмовой полсотни штук. Его имперцы неделю «искрами» засыпали. А третьего дня на «слезу» расщедрились, алтарь защитный спалили, своему Единому в пасть. И той же ночью в атаку пошли. После заката дозорных демонов срезали, и лавой, под волчий вой... Храмовые как вой тот услышали — сразу на коней и бежать. Представь, эти, — тут Вальтер осекся на миг, переводя вертящееся на языке имперское «петушары немытые» на язык приличный для последователей восьмеричного пути. — Эти благородные и равно отмеченные милостями всех богов господа даже амулеты боевые не запалили...

— Откуда знаешь?

— Так там еще ополчения нашего сотня была. Все местные, деды да молодняк, опытных — раз, два и обчелся, из оружия — пики, половина без жал. Дреколье. Но успели построится, знамя выставили, да так и простояли всю ночь. Волки выли вокруг, постреливали, но в мечи не пошли — боги и то, наверное, не знают, почему. Волчары — они такие. То мечи наголо и десятком рвут рыцарский клин, то как сейчас — пацанов с дрекольем до бродов почтительно провожают. А там уже я подъехал, парней на переправе прикрыл. От них потом и услышал про амулеты.

— Дальше.

— Дальше — по реке вверх и вниз, вывел всех, кто там еще был с того берега. Под мое слово, все одно — после потери бродов сидеть нашим там незачем. Да и было там — два поста, полсотни лесовиков с луками, две — пехоты, пяток самопалов, а из магии — лишь амулеты... Три штуки всего — один греется, другой жужжит и поскуливает, а третий я даже проверять не рискнул — на глаз видно, что печати прокисли. Так что — тот берег теперь весь их. На наш пока не суются.

— А сунутся?

— Обязательно, но не прямо сейчас. Ставят часовни — полевые, здесь и вот здесь. Намолят, мага подтянут, пойдут «искрами» по нашему берегу насыпать... Недельку так отработают — и через броды. Наступление — это перенос действия магии вперед, — добавил Вальтер, заканчивая.

Потом замер, вспоминая, на миг. Последняя фраза была цитатой — древней, услышанной в схолуме, только рыцарь не помнил сейчас, чья она. Нашего мудреца или имперского? Не важно, конечно, его собеседник слишком небрит и измучен, чтобы цепляться и искать крамолу в случайных словах. Ему было проще хмыкнуть тихо, тоже вспомнив цитату.

— Да... Выходит, нас бьют нашей же книгой, — проговорил задумчиво кастеллан.

Чиркнул пальцем по карте, медленно возвращаясь к текущим делам. Обвел черную кляксу города, потом — в двух пядях — синюю полоску реки.

— Вот только Камни — они же на нашем, как ты говоришь, берегу?

— Ага. Вот смотри, эти достославные и отмеченные милостями всех богов господа бежали отсюда, от бродов. А я — пока людей с того берега вывел, пока проверил засеки, пока обоз с магами в ту сторону развернул — вашим, господин кастеллан, именем, подтвердите потом, если что, но перехватил я их только здесь. Проверил, амулеты у господ уже были разряжены... И Камни эти несчастные как раз на пути у них были.

— Полагаешь?..

— Ничего не полагаю, спать хочу. Может, солнце не так светило или бабка сказала чего не то, глядя, как отмеченные милостями господа во весь опор по ее улице драпают. А может проще, в храме тоже не дураки сидят, а отступление с неотработанными амулетами даже в их глазах совсем нехорошо выглядит. Тридцать дворов, людей уж не знаю сколько по нынешним временам, но много — из-под развалин воняло так, что и владыка в своем саду учуял, наверное. А рыцарей тех — вот бы их на недельку, да мне. И пацанов, на броде выживших — сзади да с пиками. Если еще и храмы поддержат, демонов куда надо пошлют — имперцев я тебе под шумок слегка, но подвину.

Кастеллан было загорелся — было видно, как вспыхнули у старого вояки глаза. Потом глянул на карту, потом на храмовые башни за окном, подсчитал — и вздохнул разочарованно, тихо:

— Вот бы... тут... Слушай, имперским я порой просто завидую — там все просто, как ихняя стрела. Или лом. Один бог, один император, то есть, прости боги, Ай-Кайзерин. И так далее... а тут... богов четыре, путей восемь, храмов шестнадцать, орденов рыцарских при них тридцать два — а как до дела, так на линии ты да я. И пацаны с дрекольем... Нет уж, к богам все, лучше я буду в городе сидеть. Тебя на западные, дальние ворота поставлю, чтобы точно никто из храмовых господ не сбежал. Но до этого — две недели минимум. Пока.

Две недели так две недели...

Вальтер, услышав, махнул рукой тяжело, словно прогоняя из головы мысль, мимолетную, хоть и полюбившуюся было. Помотал усталой, почему-то звенящей в тишине головой. Протянул:

— Выспимся...

И повернулся было, чтобы уйти. Внезапно звон в ушах усилился, разбиваясь на четкие такты, мелодичные, ровные. Как по мрамору — сапоги. Не солдатские явно, звук угрозы не нес, наоборот, звенел в ушах тихой, радостной словно музыкой. Кастеллан словно услышал тоже — остановил его коротким взмахом руки. Заговорил — быстро:

— Надеюсь... слушай, Вальтер, что бы тебе ни сказали сейчас — отказывайся. Вежливо. От всего. Не прямо, но... конь там захромал или оруженосец запил — пистолеты зарядить некому — выкручивайся, короче, ври, как король перекрестков. Это приказ.

— Что такое?

— Давно в городе не был. Неприятности тут у нас...

За их спинами хлопнула незапертая по военному случаю дверь. У кастеллановых «неприятностей» была веселая черная челка, короткие волосы и яркие, смотрящие прямо глаза. Простой, но плотный жакет, небрежно наброшенный на точеные плечи, юбка и изящные черные сапоги на каблуках, звенящих по мрамору подобно музыке.

— Добрый вечер, господа. Я не помешала?

— Вы уже неделю только это и делаете, мадмуазель, — пробурчал кастеллан, делая вид, что сильно занят, изучая карту. Выученную и так наизусть.

Вальтер сморгнул снова — дважды, внимательно изучая вошедшую «мадмуазель». Жакет — скорее куртка зеленых с лиловым тонов — похож на форменный, но без так любимых орденами нашивок. Только неясная золотая капля на правом, плохо видном отсюда плече. Вроде бы... Вальтер сморгнул в третий раз, внезапно поняв, как он обидится сейчас на судьбу, если увидит у незнакомки на плече розу царицы постелей. Впрочем, глупости — так же внезапно обругал он сам себя почти вслух. Своим адепткам царица сперва режет юбки — по пояс и выше, а не по колено, вот как сейчас. Потом наращивает до невообразимых размеров губы и прочие, не называемые в приличном разговоре места. И уж подавно, взгляд у них не такой. Серьезный, но полный радости и тихого, по-юношески наивного энтузиазма. Так уж...

— Я слышала, как вы вернулись, сэр рыцарь, и пришла, как только смогла. Кастеллан хотел спрятать вас, как сокровище, но...

— Словно вам кто-то подсказал.

— Конечно.

Она повернулась, и Вальтер сумел разглядеть знак на ее плече. Золотой с синим герб — змея, недреманное око бога наук, магии и измены.

— Господин перекрестков?

— Надеюсь, не лично, но его лапа в нашей встрече все-таки есть. Здесь и сейчас. Я Кайла, схолум адептус майор. По поручению...

Лист бумаги, мятый и затертый на сгибах от долгого предъявления. Стандартная формула «оказывать содействие в деле государственной важности». Потом подпись. Печать. Даже две. Око столичного храма и... Вальтер вновь сморгнул два раза, для верности, проверяя, не врут ли ему глаза. Не врали.

Чуть ниже ока и перекрывая его шел золотой треугольник с короной.

— Их светлость? Лично?

— Да... Изволит поручить вам. И мне. Миссию государственной и божественной важности.

— Чем могу служить?

— Недавно, у нас на... в столичном схолуме совместно с лучшими магами храмов разработали новый тип заклинаний. Принципиально новый, могущественный — результат пока чисто теоретический, но даже по самым пессимистичным прогнозам... враги удивятся. Но для этого нужно провести ритуал.

— И?

— Ритуал демонического призыва, модернизированный, но почти стандартный. Мощь, правда, будет такая, что, возможно даже, это будет не демон, а бог. И в любом случае, мы решим исход войны, представляете?!

Алая вспышка, на лица — накрест, расчерченные черной тенью оконного косяка, легли багровые, жаркие отблески. Пол толкнулся в ноги и задрожал, тихо прошелестели бумаги, сброшенные толчком со стола. И желтые, ломкие листья из кадки в углу. Последние, с давно засохшего фикуса. Как давно бедолагу не поливали? Похоже, с начала войны. Кайла встряхнулась, прогоняя из пальцев короткую, явно неуместную сейчас дрожь. Показала пальцем в окно, сказала - четко, решительно:

— Закончить вот это все. Только...

— Только — что?

— Ритуалы вызова — все они требуют четкой привязки к месту. И та часть, что поручили мне... Магия — это наука, она требует четкости и точных расчетов, господа. Вначале мы... то есть специалисты схолума, связываются и определяют энергетические параметры, потом просчитывают места, где ритуалы дадут нужный выход энергии. Потом привязываем эти места к карте. В это раз нужная точка оказалась здесь...

Кайла сделала два шага вперед, привычно — явно не в первый раз — ткнула пальцем на разложенный на столе лист.

Кастеллан вспыхнул, жила на его лбу налилась алым, забилась.

— А посмотреть на карту прежде, чем считать? — рявкнул он. — И за окно. Хочу вас разочаровать — у нас война и точка, нужная вам — уже полгода как вражеская территория.

Вальтер кашлянул, аккуратно — прервав кастеллана на полуслове. Уж больно яростно, алым налились щеки его. И — в тон — поникли, подернулись пеплом глаза Кайлы.

— Вообще-то не совсем, — сказал он, аккуратно отодвигая своим палец кастеллана на карте. — Серая зона, имперцы подвинули нас, но сами занимать не стали. Там нет ничего, кроме, может быть, патрулей. Может, и удастся проскочить скрытно. Место ритуала как-то обозначено?

Кайла пожала плечами — лишь глаза ее замерцали и вспыхнули вдруг. Ритуал, магия, способная решить исход этой проклятой войны. Звучало глупо, но видно, как от этого глаза Кайлы вспыхивали, загорались огнем. Скрытым под пеплом огнем, пламенем — робким — надежды.

— Не знаю, — медленно проговорила она. — Возможно, там будет могила или куча камней. Боги подскажут — но, к сожалению, только на месте. Но вы не волнуйтесь, у меня есть знак. Волшебный — смотрите, его вручила мне сама герцогиня.

На волшебный этот знак совсем не походил. Простой прямоугольник, палочка трех или четырех дюймов в длину, раскрашенная цветными и белыми полосами. Вроде бы герб наверху, но в целом — ничего особенного. Если не считать огня, вспыхнувшего еще раз в глазах Кайлы.

— Вражеская территория, волшебный столбик, могила или куча камней... Может, я проведу вас. Только, мадмуазель, разрешите мне еще раз взглянуть на вашу бумагу?

**

— Вальтер, ты что, охренел? Забыл, что я тебе приказывал? — заорал кастеллан. Сходу, вставая, лишь проследив, что дверь уже захлопнулась за столичной гостьей.

— Во-первых, не орите, господин кастеллан. Сейчас война и на поединок я вас вызывать не буду, но все же. Во-вторых — вы бумагу ее читали внимательно?

— Ну да... «Для их светлости удовольствия и пользы, из него вытекающей». Какая-нибудь ерунда.

— Настоящую причину писать нельзя, вот и ляпнули стандартную формулировку. Но вот то, что ниже... Нам с тобой она содействие оказывать рекомендует. А вот храмовым — приказывает. То есть пошлем сейчас — пойдет в храм. И даже не в свой — король перекрестков бездомный у нас, имперские «слезы» ему удачно за шиворот капнули. А все прочие...

Сам понимаешь же, храмовые довезут ее до первого болота, а там зарежут, а в столицу напишут, что очень старались. И потом, когда она говорила о ритуале — видел, как у нее горели глаза? Может, и впрямь... три дня туда, три обратно — как раз успею к веселухе на бродах. А там... а там чем только наши боги не шутят, может и впрямь сдвинем куда-нибудь эту войну. Только, не в службу, а в дружбу — придержи этот ходячий энтузиазм в замке еще на денек? Мне бы вымыться.

Кастеллан сумел продержаться два дня. За это время Вальтер успел скинуть кирасу, заснуть и вымыться. Он не помнил, в каком порядке, но это было хорошо. Потом они с Вольфхартом завалились в бани. Там рыцарь дремал в полусне, отмокая в душистой и восхитительно горячей ванне, а оруженосец за бумажной стеной смеялся, скаля белые зубы. Бренчал на струнах, много шутил, играя с адептками царицы постелей в карты на раздевание. Потом они встали — оба — набить морду арколиту владыки, вздумавшему вломиться, минуя баню, в украшенный цветами девичий зал. Пока ходили — девчонки успели подменить карты, напихав себе шестерок, а веселому оруженосцу — тузов. Потом Вальтер заснул. А поутру напялил кирасу опять. Оседлал — лично, не доверяя эту честь даже обиженно сопящему Вольфхарту — обоих своих коней. Черного как ночь боевого и серую ездовую. Проверил шлем и клинки в притороченных к седлу ножнах — черный широкий райтшверт и очень длинный трехгранный эсток, умеющий проламывать броню не хуже рыцарского, освященного в храме мастера клинков пистолета. Вольфхарт нацепил на бок кривую саблю, надел шляпу со щегольским павлиньим пером. Потянулся к перевязи у седла, проверил пороховницу и — еще раз — висящие в ряд пистолеты.

Они проехали через город, пустой поутру и тихий, сжавшийся в ожидании привычно-недобрых вестей. Пустые балконы и улицы, в переулке — куча щебня и дыра на месте стены. Той, с надписью. Вальтер с трудом, но вспомнил позавчерашнее утро. Вольфхарт подъехал, на куче мусора подобрал забытый храмовниками лом. Повертел его в руках и, издеваясь, воткнул вертикально в землю.

Кайла поджидала их у ворот. На серой кобыле, прикрыв голову шляпой — простой, без пера. По военному времени на ней был прочный солдатский колет. Без гербов, лишь на плече золотой нитью вышитый глаз короля перекрестков.

День один. Царица постелей

«Не приближайтесь к аниме, ибо оно суть мерзость и скверный путь».

Первый день их пути начался у городских ворот. Серый камень и красный кирпич, ветер и небо — бессолнечное, тусклое перед рассветом. Тучи собрались над головой — темнели понизу, наливались, обещая дождь. На Вальтере — скорлупа брони, тоже вороненая, тусклая — в тон, лишь знак восьми путей на плече щерится лучами во тьму, сверкает недобро. А лицо под поднятым забралом шлема — наоборот. Хотя выражения его Кайла сперва не поняла.

И начавшийся с места в карьер разговор — тоже.

— Как зовут? — бросил рыцарь сходу, коротко, подъезжая к ней. Процедил вместо приветствия, смотря мимо глаз.

— Кайла, слышали же, — огрызнулась девушка, машинально обидевшись, вздернув к небу упрямый нос.

Небо как небо, серое — к дождю, наверно. А улыбка у рыцаря добрая. Он подъехал ближе, аккуратно толкнув пятками своего черного, страшного как ночь коня. Кайла сморгнула, поняв, что огрызается зря. Ладонь в черной перчатке поднялась и опустилась, ласково трепля гриву ее смирно стоящей кобылы.

— Это я слышал. Кобылу вашу как зовут?

— Ласточка...

— Обучена?

— Школа выездки при...

— Неважно. За ведущим ходить умеет? Смотреть? Видеть?

— Кого? — пробурчала Кайла под нос.

Вальтер рубил фразы коротко, будто ему гирю подвесили на язык. Раздражало. Кайла фыркнула, рыцарь улыбнулся лишь. В ответ пояснил — тихо, как уставшая мама — ребенку:

— Тернии, кайенскую лозу и так далее. Раз спрашиваете — значит, не умеет. Слезайте, мадмуазель, придется вам на моей ездовой тащиться. Мышка не так красива, но... — бросил он.

Одним движением — спрыгивая с своего громадного, заросшего густой черной шерстью коня. Жест бронированной ладонью — короткий, повторяйте, мол. Дождался, когда и Кайла слезет, потянулся, оглядел внимательно ее платье и серый, наброшенный на плечи колет. Кивнул — почему-то довольно. И бесцеремонно дернул за воротник, срывая нашивку схолума с молнией. Порылся в сумке — и мгновенно, тут Кайла так удивилась, что забыла даже и возразить — приколол другую на место ее. Армейского чекана, медную, с двумя скрещенными поварешками на гнутом боку. Разжаловав ее тем самым из боевых — пусть и ускоренного полевого выпуска — магов прямиком в кашевары. Кайла возмутилась, вздернула было нос. Хотела было что-то сказать. Но не успела.

Рыцарь поднял глаза на нее. Усмехнулся в усы. И бросил невыразительным тоном короткое:

— Раздевайтесь.

За секунду — мир перед глазами смялся и поплыл вскачь, но мысли у Кайлы в голове стали резкими и быстрыми, как заклинание — она ещё успела подумать, что лупить голой рукой по броне глупо, а самое быстрая магия в ее арсенале требует не меньше пяти минут «на разворот». И бежать с визгом — тоже не вариант. Так что она просто фыркнула и ответила. Четко, подняв нос, со всей высоты вбитого в столичной школе спокойствия:

— Если приспичило, ближайший алтарь царицы как раз за воротами, направо и за углом... Вам жаль потерять пять минут? Или, благородный сэр Вальтер, вы совсем потеряли ее милости?

А у «благородного сэра» Вальтера под глазами мешки — и лицо спокойное, даже усталое, несмотря на утро. И улыбка по тонким губам — опять, усталая, как у мамы.

— Только что оттуда, — ответил он, просто, для верности — делая шаг назад, — но мы едем за линию. И имперцы вас точно разденут, если попадетесь им в плен. Обнаружат на теле бубон или розу азура...

— Я похожа на ту, что носит татуировку розы азура?

— Пахните всяко лучше, чем носитель бубона, мадмуазель. Но роза азура вполне может быть. И лучше сейчас взять кирпич и свести ее к бесам, чем потом гореть.

— Гореть? Имперцы клялись и божились, что у них в войске порядок.

— Да, порядок. Именно такой. Не обидят, но, если увидят бубон или розу азура, сожгут. Одних для предотвращения чумы, других — из гуманности, присущей при обращении с существом женского пола. А мне тогда придется на это смотреть.

— Что, жалеть будете?

— Пахнет отвратно. Но, тем не менее, мадам, пока все это можно вывести куском кирпича из стены. Ну, с куском кожи, конечно.

— Вот звери... Ладно, давайте я просто поклянусь, что ничего нет... Только змеюка на предплечье, вот здесь. Ничего, просто — знак нашего... моего бывшего факультета.

— Столица, схолум адептус майор. Знаю. Там еще должен быть год выпуска. Какой?

— Этот... ускоренный полевой курс. Сводить? Кирпичом — выйдет некрасиво.

— Если это все, то не надо — на такое все насмотрелись уже. Скорей уж будут ловить тех, кто вас из схолума выпускал... И, жаль, не дотянутся. Ладно, если это все — поехали. Рассвет.

Сказал он тихо, улыбнувшись солнцу, пусть шло оно и с восточной, имперской стороны. Солнце подмигнуло в ответ — и спряталось в тот же миг, закатилось за низкие, беременные дождем тучи.

Серая Мышка фыркнула, принимая Кайлу в седло. Та фыркнула тоже, кобыле в тон, получилось похоже, да так, что Вольфхарт с рыцарем не удержались, переглянулись оба, пряча улыбки. Кайла не заметила — задумалась, прокручивая в голове разговор. Спросила тихо:

— Только — пол у носящих розу азура — они там, в империи, с ума сошли. Как они его определяют, интересно?

Рыцарь не услышал, он уже выехал вперед. Зато Вольфхарт, оруженосец — оскалился, словно шутку поймал. Заржал, потом пояснил, по-лошадиному скаля зубы:

— А они ребята простые — раз похоже, значит баба.

— Вот сейчас обидно было, — сказала Кайла, отвернувшись и шмыгнув носиком для убедительности. Но было поздно уже.

Они поехали.

Они ехали под серыми небесами, проселками, аккуратно, иногда по лесу, иногда по краю полей — одни были зеленые, другие — черные, выжженные, или рыжие, заросшие несжатой за лето травой. Мимо лесов, зеленых, живых или черных — сгоревших, обугленных магией. Мимо деревень. Вальтер называл их имена — Кайла скоро сбилась, запоминая. Камни, Камни-просто, Камни большие и малые, Болота — эти тоже — просто, зеленые и у камышей. Иные стояли пустые, иные были живые ещё — эти щерились обугленными дырами на месте домов, но смыкали фасады упорно, как солдаты — щиты в сраженье. На околицах забор повален, видно, как скрюченная старая бабка поливает цветы. В платке, повязанном лентами на восемь сторон. Она выпрямилась, устало помахала вслед. На соседней улице Кайле разбили нос — случайно, когда она наклонилась к окну. Тяжелой ставней, наотмашь.

— Да я ж только воды попросить хотела, — ойкнула та, осторожно вытирая кровь, выбитую из щеки дубовой, под носом захлопнутой ставней.

— Дикие люди. Они просто испугались вас, госпожа, — сказал, успокаивая ее, Вальтер. Потянулся, доставая из седельной сумки платок.

За их спинами Вольфхарт вздыбил коня. Выхватил кривую саблю и — наотмашь, под тонкий свист — полоснул ставню трижды, крест-накрест.

— Это научит их вежливости, — улыбнулся он.

Кайла вспомнила, на ставне уже была линия вертикально: имперское «бог един», тень или просто трещина. Кривая сабля добавила еще три черты — поперек и две наискось, так, что даже самый бдительный храмовый секурист нашел бы правильный знак восьмерых в этих зарубках.

Потом было бревно и речка — или неглубокий, заросший зелеными камышами овраг. Кони прошли его — шагом, с нахрапа, разбрасывая по сторонам потоки черной воды. Вальтер ткнул пальцем в воду, под ноги коню. Сказал просто:

— Линия...

Кайла закрутила головой — разом по всем сторонам, ища признаки проклятых имперцев или своих. Ни тех, ни других не нашла, сморгнула в недоумении. Кони шли бодро, тучи все так же низко бродили над головой. Поля и лес — что на имперской, что на их стороне — все выглядело на Кайлин неопытный взгляд одинаково.

Лишь кони перестроились, вытягиваясь в линию без команды. Впереди Вальтер на черном боевом жеребце, за ним Кайла на Мышке, и Вольфхарт — на сером, совсем сзади. Ехали тихо, след в след. Небо над головами их... Тучи плотнели, иногда наливались понизу багровым и алым огнем. Пламя вспыхивало, потом гасло, смещаясь на запад и юг. В воздухе пролетало однотонное, протяжное «у-у-уххх»... Кайла испугалась вначале, потом узнала звук. Имперские маги лупили «слезами» куда-то вдаль. Бесило жутко.

Потом была узкая полоса леса и еще одно поле. И следующее, за тонкой линией деревьев и колючих, раздирающих одежду кустов. И снова поле за ними, они как раз готовились перескакать его, замерев на границе подлеска. Опять вспышка, опять гудение ветра где-то у горизонта, вдали. Вальтер встревожился на этот раз — и кони — разом, все втроем, замерев, всхрапнули, синхронно поводя ушами.

Кайла сперва не поняла, почему. Звук, во-первых, шел с юга, от наших, во-вторых, был знаком — сухой, отрывистый смех, хриплый, похожий на кашель. У горизонта, низко, царапая брюхами облака, в их сторону плыла очередь ярких, светящиеся шаров. Они горели — каждая на свой цвет, все гнилостным, приятным владыке сада оттенком. Вальтер почему-то выругался, подбираясь в седле. Сердце Кайлы веселой птицей забилось вдруг. Химеры, магия герцогства, старое, знакомое по схолуму колдовство. И хрип — ласковый, будто смех. Архимагус Торвальд смеялся так иногда —давно, с кафедры, перед рядом таких же, как она, школяров, прерывая занудный рассказ о секретах и таинствах магии.

Одна из сфер шла слишком низко, болтаясь, как пьяная, из стороны в сторону. Заваливается. Управляющие чары поплыли — мысль Кайлы была холодна и остра, как лезвие — она увидела, как шар клюнул воздухе, уходя вниз. Перевернулся, упал на землю недалеко от них. И шипя, как чайник, взорвался.

Земля закрутилась, под ухом всхрапнул, с места вставая дыбом тяжелый рыцарский конь. Защитная сфера налилась болотным цветом и лопнула, уходя дымом в небо. На ее месте по-демонически глухо рыча, вставала тварь из бездны. Двулапая и двурогая, гигантская — как буйвол или с Вальтера на лошади в рост. Вся горящая по-болотному тускло, бесцветным, не из этого мира огнем. Кривые когти на лапах, шипы и лезвия на локтях и вокруг шеи, дыбом, как воротник. Черным провалом распахнулась тонкая клыкастая пасть. Тварь изрыгнула скрежещущий звук — клич, одно слово на адском наречии.

Кайла и без переводчика поняла:

«Жрать».

Все едино, кого. Боевые демоны все как один ничего иного не говорили.

Под ухом грянули выстрелы, оглушительно, четыре подряд. Вальер и Вольфхарт — разом, с четырех рук, разрядили в тварь пистолеты. По носу хлестануло дымом и серой копотью, четыре пули ударили демона в грудь, выбив четыре фонтана из груди — обломки хитина, кости и зеленоватого, воняющего сладким ихора. Тварь зарычала, рыцарский конь захрапел, срываясь с места на бег. Огненной лентой в руках Вальтера сверкнул прямой длинный рейтшверт. Черный конь налетел, ударил с маха химеру копытами в грудь. Меч опустился, взлетел снова, описав полукруг. Весь в ихоре уже, зеленом и тусклом.

Еще раз, оглушительно — в руках Вольфхарда рявкнул рыцарский пистолет. Тварь ударила лапой и промахнулась.

Потом еще. Черный конь Вальтера отпрыгнул, пронесся, разрывая дистанцию, и пошел шагом, обходя химеру по дуге. Тварь качалась, встав на дыбы, следила, подняв черную лапу, украшенную когтями, острыми и кривыми, как лезвие. Она шаталась, шрамы и дыры от пуль пульсировали на груди ее, затягиваясь. Кайла знала, что такую тварюгу практически невозможно убить. Но Вальтер явно не знал. Словно издеваясь, перекинул из руки в руку рейтшверт. Убрал его в ножны — тут тварь взревела снова, пригибаясь, как для прыжка. Качнулась, как в нерешительности. Вольфхарт достал еще один пистолет, а Вальтер обнажил эсток. Трехгранное, тонкое лезвие его засверкало ярко, как вызов. Луч солнца скользнул по стали прямо твари в глаза. Та зарычала и прыгнула — снова, трава взлетела из-под задних лап — закружилась, ушла в небо зеленым вихрем. В руках Вольфхарта вновь рявкнул тяжелый рыцарский пистолет. Когти на лапе вспороли воздух, тварь шатнулась, пропустив шаг. Черный конь, захрапев, прыгнул вбок, хлопнул плащ и эсток в руках Вальтера вытянулся как живой — ударил в затылок, с маха, почти прибив тварь к земле. Та зарычала, рык дрогнул, перейдя в однотонный — тоскливый и обиженный вой. По коже ее волной заплясали яркие белые искры. Тварь совсем по-человечески охнула, завертелась волчком и исчезла под тихий звон — Кайла долго оглядывалась, трясла головой, прежде чем поняла, что этот звук ей всего лишь чудится.

Вальтер развернулся, махнул лезвием в воздухе, очищая от ихора эсток. Птица взлетела из-под ног у коня, закричала, захлопала крыльями. В уши вместо звона пришел сухой треск. Кайла обернулась, Вольфхарт выругался, срывая с места коня. Вальтер дал шпоры, бросил, повернувшись к Кайле, короткое:

— Бежим.

Россыпь искр и зарево на горизонте, по-над зубчатой лесной стеной. Девять, потом, с перерывом еще три подряд. Сухие хлопки, резкие, как выбивание пыли. Тихий, пока кажущийся нестрашным вой.

Место падения «химеры» еще дымилось, и дым этот видно издалека. И, только что имперцы щедро, от всей широкой души наколдовали на этот дым полный костерок «искр».

***

Через час или два — бедная Кайла совсем потеряла счет времени — они остановили коней в перелеске, под кронами редких, обгрызенных войною сосновых стволов. Паршивое укрытие, но лучшего не было пока. Имперцы, словно взбесившись, долбили магией по обгоревшей, пятнистой от ожогов земле. И не «слезами» — заклинанием мощным, но медленным и слишком дорогим, чтобы кидаться по отдельному человеку, а россыпями «божьей искры» из костерка, чарой мелкой, визжащей в воздухе, а при падении выжигающей сразу квадрат. Вмиг, до черных камней — хорошо еще, прямо не попали. Но, все равно, от близких разрывов досталось всем. На Кайле прожгло колет, у Вальтера на щите отдачей выжгло сразу два амулета из пяти, еще одного случайного попадания щит точно не выдержит. Вольфхарт ругался вполголоса, по южному цветисто и зло. Хотя из них всех весёлый оруженосец был пока единственным целым.

— Неправильно это все, — шептала Кайла, замерев, глядя, как очередная доза искр из «костерка» летела ввысь по алому небу. Перед закатом расчистилось, как на грех. Стало большим, глубоким, огненно-ярким.

— Неправильно — что?

— Полет... Искры эти. У имперцев управляющих демонов нет, их магия — это зачерпнуть ложкой сил от звезды, завернуть в поле и отправить в полет — как пулю из пистолета. По баллистической... не помню слова, но вроде так... А сейчас — видите? «Искры» летят прямо вначале, потом уходят куда-то вбок. Словно отводит их кто-то.

— Отводит? Похоже, что да. Будьте любезны, мадмуазель, пошлите «сойку».

Кайла сморгнула, потом поняла, о чем он. Выругалась про себя и тихо. Могла бы и без команды сообразить, все-таки полноправный маг, пусть и ускоренного полевого выпуска. Потянулась нарочито медленно, собранно, ей не хотелось облажаться второй раз подряд. Покопалась в седельной сумке, достала перчатку — специальную, заклинательную, с рунами, вышитыми по обеим сторонам. Специальный шип на запястье — проколоть палец, потом медленно провести нужный узор кровью по заготовке.

Воздух над ладонью задрожал, наливаясь красками, краски сложились в форму, по форме пробежал зигзагом линий узор. Хлопнули крылья, повернулась маленькая голова. Черный и острый глаз мигнул с руки, с любопытством скосился на Кайлу. Сойка всего лишь, но Вальтер улыбнулся, глазами показав: «Хорошо».

Кайла улыбнулась, и птица взлетела в небо с ладони. Кайла повернула руку внутренней стороной и зажгла шар меж пальцев. Маленький волшебный шар. Мир в нем стремительно уменьшался и плыл, покачиваясь иногда в потоках восходящего ветра. Видимый сверху вниз глазами волшебной сойки.

— Кругом? — шепнула Кайла, водя над шаром пальцами правой руки, кастуя сойке управляющие заклинания.

— Не надо. Давай сразу, на северо-запад, туда.

— Куда — туда? — переспросила Кайла было, потом поняла.

В шаре, в птичьем видении, двенадцать огненных стрел прошли мимо и ниже нее. Они летели прямо, снижаясь, потом — резко, словно дойдя до невидимой, но вполне определенной черты — сменили курс, хаотично разлетевшись каждая в свою сторону. Кайла пропела команду, и сойка, хлопнув крыльями, полетела вперед. В шаре замелькала изрытая линиями и правильными кругами земля. Круги были черны, от них несло гарью и копотью. Потом, четко — опять будто линия на земле — под крыльями мелькнула зеленая полоса. Точнее, круг. Земляные стены и линии, восемь — вроде крестов посреди. Каждый на своей стороне.

— Вроде, форпост. Наш. Прикрыт магией.

Кайла принюхалась, обоняние сойки подкинуло ей запах тех мест. Тонкий, цветочной... Пахло картинной галереей почему то, Кайла на секунду задумалась, откуда ей в голову влетела такая мысль. Потом поняла, что это не важно сейчас. Сказала, просто кивнув:

— Магический щит и мощный. Но однозначно — наш. Похоже на силы царицы.

И внезапно поняла, откуда ассоциация. Так еще пах столичный бордель, куда студенты ее старой схолум майор ходили отдыхать по традиции...

Только кроме цветов и благовоний в запахе было еще что-то странное, непонятное, отдающее железом на языке. И птица вдруг уперлась, на просьбу снизиться и рассмотреть ответила волной дикого, беспричинного страха.

Вспышка в небе, тени и крик в ушах... Голос Вольфхарда, сердитый и резкий.

— Летят!

— Поехали, — Вальтер рванул коня, осторожно следя с земли за новой дозой летящей по небу смерти.

Мышка с Кайлой в седле последовала за ним.

«К форпосту, под прикрытие магии — логично», — подумала Кайла.

— Дура, — свистнула птица ей. Напоследок, уже истаивая, исходя в дым, сизым клубком втягивающийся обратно в перчатку.

***

Они проехали оврагом, потом через поле, и ночь смыкала крылья свои вокруг них, путая и отводя прочь огненные имперские стрелы. Короткая полоса леса, распадок, под копытами — жила серого камня, скользкого, искрящегося под подковами их коней. Темная груда впереди — невысокий, покатый холм, с зубчатой стеной частокола поверху.

Восемь крестов по углам, каждый сколочен из четырех толстых балок.

У подножия Вальтер осадил коня. Приподнялся на стременах, повел из стороны в сторону черной, закованной в шлем головой — огляделся. Кивнул, видимо, узнал местность, проговорил:

— Старый форпост. Наш. Только гонцов перестал слать месяц назад. Мы думали, имперцы его сломали.

Его черный рыцарский конь хрипел и мотал головой, и серая кобыла под оруженосцем уперлась, истошно заржала. Вольфхарт прошипел что-то ласковое, успокаивая ее. Обернулся, бросил короткий взгляд темные кусты по сторонам:

— Целый на вид. Только часовые спят. Даже странно.

— Добро пожаловать.

Тихий шёпот — голос, плывущий как будто с небес. Впрочем, и впрямь с небес — над головами свился туман, похожий на знакомые Кайле очертания «воздушной линзы».

Магический шёпот, свиваясь, тек в уши, под копытами замерцали лиловые путеводные огоньки. Ветер принес изысканный цветочный аромат, мешавшийся с другим духом, тяжелым и давящим на голову. Неведомая сила дернула лошадей под уздцы.

Голос с неба повторил еще раз. Ласково.

— Добро пожаловать....

Темная тень легла поперек ворот, еще одна — сбоку, и лошади захрапели, упираясь и не желая идти. Тяжелый запах ударил молотом в ноздри. Цветочный, свитый воедино с другим, безумным, от которого вставал в горле комок... Запах крови — Кайла узнала его. И тела... Распятые на восьмиконечных крестах и досках забора, стоячие и просто разложенные в ряд по земле. На одном Кайла заметила истлевшую волчью шкуру, еще на двоих — обрывки формы и бляхи, вроде той, что Вальтер утром нацепил на нее. Дух тления свивался с запахом цветов в единый аромат: изысканно-тонкий, тяжелый и грязный одновременно.

— Добро пожаловать...

Магический голос произнес это уже в третий раз.

Истошно заржали кони, Вольфхарт вздернул коня на дыбы, и крикнул, насаживаясь, яростно, кривая сабля сверкнула в руке его:

— Что за хрень?!

Вальтер спрыгнул, вслепую обнажая меч. Тени поднялись с земли, окружили его, изгибаясь ритмично, как танцовщицы. Свивая руки, их жесты были изысканны, страстны и горячи. Кайла невольно услышала музыку — тонкий серебряный звон. Клинок свистнул, развалив одного из призраков напополам. Тихий голос взорвался смехом — опять.

— Скучный...

Кайла сморгнула — просто, на мгновение закрыла глаза. Когда открыла — в воротах форпоста не было ни Вальтера, ни оруженосца, ни даже коней. Валяющиеся на земле трупы и тьма. Она сгустилась, обретя форму прямо перед глазами ее. Сказала тихим шёпотом, вновь.

— Добро пожаловать... Кайла?

Голос дрогнул, искрою в нем пробежали знакомые человеческие нотки. И фигура впереди сгустилась, став узнаваемой.

— Рад видеть. А ты ничуть не изменилась, Кайла...

— И ты... — ответила она машинально.

Над форпостом вспыхнул желтый, неверный свет. Кайла пригляделась — и с невольным удивлением поняла, что даже не соврала. Старый приятель по схолуму, Люсьен Арро, и впрямь ничуть не изменился.

Он носил голубой жакет и беретку с пером — щегольским, переливающимся зелеными и алыми искрами. Тонкие бриджи и безукоризненно начищенные сапоги, лишь лицо стало тоньше, изящней. Милость царицы постелей куда явственней читалась на нем. В остальном все как два года назад, до войны, когда юный Люсьен Арро открывал свою выставку своих работ у храма, в столичном парке. Тогда — Кайла помнила — светило солнце, и по небу плыли белые, в цвет акации, облака. Студентки — и Кайла тоже — млели, солнце играло на ярких красках картин. Люсьен, весь важный, в такой же изящной беретке с пером бродил по выставке в окружении яркой, гудящей толпы, объяснял что-то, картинно задирая нос. Его жесты его были плавны и широки...

Как сейчас...

— Кайла, милая... как? Спешу похвастаться моей новой работой.

— Работой? — спросила Кайла, осторожно, держа голос ровным и заинтересованным — как тогда, на выставке, до войны. Просто так удивляться или орать от ужаса, сейчас, показалось плохой идеей.

— Ну, да. Шедевр, в некотором роде. Война заставила сменить инструменты, и все. Зато зритель какой...

В небе что-то громыхнуло и вспыхнуло — Кайла обернулась и увидела имперские «искры», бессильно разлетающиеся в высоте. Люсьен погрозил им рукой, походя пробормотав под нос:

— Развелось критиков... Шедевр. И зритель, как видишь, весьма благодарен мне. Один, зато — видишь, на меня смотрит сама царица.

Немного успокоившись, Кайла поняла, прочувствовала, что зритель этот и впрямь благодарен здесь. Сила пропитывала заброшенный пост... Сила царицы постелей — жгучая, с запахом цветов и плотной, запекшийся крови. Трупы вповалку, мужчины и женщины, вперемежку, волчьи шкуры у некоторых на плечах. На других — серые колеты и бляхи герцогской армии. Или просто домотканные рубахи селян. Девчонка с аккуратно разрезанной юбкой. Люсьен прервался, аккуратно поправил ее — задрал до середины бедра, осмотрел, задумчиво протянув под нос: «Лучше». Цветочный запах усилился, видимо, было лучше и впрямь. Воистину, царица лож была благодарной зрительницей.

Комок в горле — Кайла постаралась не сморщиться, заметив спекшуюся на ногах кровь. Люсьен продолжал, помогая себе картинными, плавными жестами.

«Спокойнее», — мысленно пнула Кайла затекший, слишком испуганный, чтобы соображать, мозг, — орать сейчас уж точно плохая идея.

Собравшись, заставила себя поддакивать, кивать внимательно и вслушиваться в слова. Благо Люсьен любил говорить — и говорил, найдя себе наконец внимательного и чуткого слушателя. Про мизансцену, композицию и эмоции, что данная картина должна вызывать. И вызывала-таки — у царицы, судя разлитой в воздухе силе.

Он водил ее по форпосту туда и сюда, заставлял смотреть на месиво разом со всех углов. И говорил, картинно морща высокий лоб, разбирая в деталях композицию, свет и прочие свои художественные благоглупости.

Она заметила Вальтера. И Вольфхарда, и даже коней. Скрученные и вмятые магией в ворота — каждый в свой столб. Неподвижные оба, но вроде живые, видно, как свирепо блестят глаза одного и шевелятся, складываясь в цветистую южную брань, губы другого.

Магия. Осторожно, не забывая кивать и поддакивать Люсьену, увлеченно говорящему о своем — Кайла начала разбираться в ней. Стандартные силовые поля, вроде тех, что спутывали в полете «химеру». Очень сильные, но Люсьен — подданный царицы, он колдовал по вдохновению, наливая силы туда, где нужен расчет. Узлы примитивны, чтобы распутать их снаружи — достаточно простого толчка. Кивок головой, осторожный, точно рассчитанный поворот. На губах улыбку — ее надо держать со всей силы, не замечая подступающий к горлу комок. Оцарапать палец, потом осторожный, незаметный — как она надеялась — жест.

— Кстати, дорогая, ты поставила меня в тупик в тупик своим появлением.

Кайла выругалась — на себя и про себя, мысленно. Не стоило так убегать мыслями, находясь рядом с безумцем. Увлеченным и говорящим что-то типа:

— Никак не могу понять. Куда мне сейчас положить с точки зрения композиции...

— Кого?

— Тебя, дорогая.

Странно, у Люсьена даже сейчас нормальные на вид глаза. И голос совсем как на выставке, летом, тогда. Улыбка. Тень закрутилась вокруг его ладони, пошла вихрем, сложившись в темный, кривой клинок. Запах цветов и крови — с маха и по ноздрям. На инстинкте Кайла рванулась, завершив жест. Получилось? Затекла шея, она так и не решилась повернуться и посмотреть. А у Люсьена на губах — улыбка. Увлеченная, совсем как тогда. Тихое слово:

— Нашел.

Третий голос — музыкой по ушам. Хриплый, почти родной, неправильный и некрасивый, так что Кайле захотелось заплакать от радости.

— Знаешь, дорогой, это совсем никуда не годится.

Это сказал Вальтер — Кайла чуть, но сбила Люсьеновы чары, освободив ему голову вместе со ртом. Жаль, что не руки, но...

Было видно, как налился кровью, зверея, Люсьен. Судорожно сглотнул, рявкнул:

— Чего?!

Тени поплыли, голос его задрожал, запах силы закрутился, уходя в небо изломанным вихрем.

— Извините, коллега, но у вас получилась полная ерунда. Композицию и эмоциональный фон вы подобрали на славу, но если посмотреть с точки зрения Рацио, то...

Люсьен странно, по-детски, охнул, силы закрутились вокруг него. Голос Вальтера — спокоен, насмешлив и прям.

— Волчьи шкуры, и тут же, рядом — бляхи наших солдат. Пустили под нож гарнизон? Понимаю, коллега, царица зритель непритязательный, но у человека понимающего ваш «шедевр» вызовет смех. Впрочем, все можно улучшить...

— Как?

— А вот так! — Чары рухнули, в руке Вальтера сверкнул тускло меч.

Взлетел и упал. И Люсьен, смешно охнув, упал. Голова в берете, плечо и одна из рук — налево от Кайлы, вторая и все остальное — направо.

— Насчет «улучшить» я пошутил. Теоретически можно, но не надо, — проговорил Вальтер, устало, убирая в ножны рейтшверт.

Заржали кони, Вольфхарт за его спиной цветисто, по южному, выругался. Кайла сморгнула снова — раз, потом другой. Посмотрела под ноги. Жакет слетел, и белая блуза неприлично задралась, открывая люсьенову рассеченную грудь. Там горел, бледнея, цветок. Знакомый, казавшийся всегда таким мирным знак. Роза азура...

**

— Не помню... — шептала Кайла, осторожно и про себя.

Уже потом, когда они ускакали подальше из проклятого места. Укрылись в овраге, устроились переждать ночь. Развели костерок.

— Не помню, — шептала она, глядя на уютно трещащее пламя.

— Чего?

— Картин Люсьена не помню. Помню, как акация цвела, как девчонки скидывались Царице на подношение. Люсьена самого помню и солнце — яркое, по-над рекой. А картины — что красиво было, помню, что на картинах тех нарисовано — нет. Жаль. Слушай, это было всего два года назад — и он тогда был нормальный?

— Может, и есть... у наших богов вечно так. Люди Владыки сады разводят — тоже вначале глаз не оторвать, а потом — раз, и нормально дышать в тех садах только мухи навозные могут. Посвященные царицы — эти проще, им лишь бы хорошо, а что конкретно — не важно. Красиво, говоришь, рисовал? Ага. Вот и тут — тоже сделал красиво, просто из подручных материалов. Так, чтоб нравилось... Царице его. Имперцы — у тех, говорят, вообще картин нет. От греха запретили.

— Не запретили, — машинально ответила Кайла, потом умолкла, поймав из-за плеча внимательный Вольфхардов взгляд.

Тот поднес палец к губам — то ли знак единого показал, то ли просто призвал не болтать до измены.

Кайла заснула, потом проснулась от холода. Костер уже догорал. Рыцарь спал полусидя, привалившись спиною к обглоданной войною сосне. Кайла потянулась, осторожно поворошить угли в костре. Доска вылезла из кострища, легла боком, не прогорев еще до конца. Кайла подхватила, перевернула ее на противоположный, еще белый конец. И замерла. Там был ее портрет. Нарисован углем в два штриха — но четко и до боли искусно.

Под ухом прозвучало тихое, знакомым голосом сказанное: «Тсс»... Она обернулась и увидела, как Вольфхарт подмигнул ей. Аккуратно выхватил дощечку из рук, спрятал в седельную сумку, завернув в платок, бережно. Улыбнулся.

Сквозь волосы тихо забрезжил рассвет.

А Вальтер спал у дерева, не сняв кирасы, наплечников и стальных рукавиц. Кованные пальцы их — Кайла заметила при свете костра — были испачканы углем, красивым и черным.

День два. Мастер лезвий

«Выступайте в поход, легко ли это вам будет или обременительно, и сражайтесь на пути своим имуществом и своими душами. Так будет лучше для вас, если бы вы только знали».

Утро выдалось плохим для них — слишком чистым, ярким и солнечным. Бесконечное небо плескалось над головой. Кайла улыбалась ему, более опытные мужчины хмурились, с опаской смотрели на прозрачную, тающую вдали синеву, невольно втягивая голову в плечи. Хорошо хоть, прохладно, но Вальтер чувствовал, что это только пока. Всем телом, закованным в черную, безумно нагревающуюся на солнце броню. Синее и белое — тонкими полосами, ветер-изменник комкал и уносил прочь облака. К востоку, должно быть, в империю.

Кайла улыбалась небу, а небо — ей. Шелестела под ветром трава. В мешке на завязках, на груди толкнулась магия. Как живая, тот тонкий столбик, данный в столице ей. Теперь его было сложно принять за игрушку или шутку, неуместную на войне. Он подрос, и символы четырех и восьми загорелись призрачным светом на гранях. В мешке он толкался в грудь как живой, а вынутый и поставленный на землю — падал всегда острым пиком на север. Показывал путь под синим и чистым небом, через золотое поле, по которому волнами ветер гонял пыль и траву.

Вальтер с Вольфхардом дружно скосились наверх — серебристая полоса имперского «недреманного ока» там еще не сияла, но явно только пока. И ближайший лес на пути у горизонта — зеленая, тонкая полоса. До нее было еще ой как долго.

Вальтер встряхнулся, посмотрев еще раз на поле, потом вокруг — на коней и редкие сосны. Лес, где они заночевали, тоже укрытия не сулил.

Столбик толкнул Кайлу в грудь еще раз. Та улыбнулась и лихо, вышло куда ловчее на этот раз, сплела и подкинула в небо «сойку». В раскрытой ладони загорелся магический шар. Повеяло ветром, между пальцев побежала картинка — расширяющийся, на глазах становящийся большим и выпуклым мир. Поля — зелёные, рыжие и золотые квадраты, черно-коричневые пятна оврагов и пустошей и зелёный лес полосой. Горизонт — белая туманная лента, и ниже — серый, все расширяющийся по ветру клин. Капля золотого и красного на его острие.

Под ухом, в два голоса — Вальтер с Вольфхардом дружно выдохнули:

— Ой-е-е...

Сойка скользнула на ветре вниз.

Там, внизу, лихо — столб пыли шел клином, надежно пересекая их путь — шли колонны панцирной кавалерии. Не очень-то много — группа по сотне всадников, и таких Кайла насчитала пять или шесть. С неба, сойкиным взглядом. Хвост, правда не виден — тонул в серой, копытами взрытой пыли. Шли ладно, красиво, как на параде — Кайла сперва обрадовалась, подумав, что это свои. Потом заметила красный имперский флаг.

И гул. Перебивая шелест ветра и стук копыт — в ушах родился гул. Странный и мерный гул, на глазах разбивающийся на удары барабанов, слова и заунывно-четкие такты волынки.

Она обернулась, увидев, как Вальтер делает странный, отвращающий зло знак. Вольфхарт выдохнул вдруг. На одном дыхании, слово короткое, острое как лезвие боевого кинжала:

— Джейш-аль-Музи.

— Что?

— Воины из совсем дальних мест. Пришли по зову, Империя, она позвала их. Это они всегда ходят под музыку.

Шёпот Вальтера:

— Осторожней...

Над колоннами вилась мерная, рвущая душу песнь под барабаны, волынку и мерный цокот копыт, а слова — боевой ритм, тяжелый, четкий и заунывный...

«Вооружайтесь, неверные, и выходите».

Кайла поежилась — магия не к месту подсунула ей перевод. Но и отогнать не смогла. Просто замерла, как птица под взглядом змеи, захваченная в плен ритмом имперской боевой песни.

Вооружайтесь неверные и выходите

Берите оружие, ведите сюда ваших демонов,

Вашу злобу и вашу ложь,

Ибо вы уже поражены

Все у вас есть, кроме истины.

Господь не дал вам ее,

А злоба и ложь станет прахом.

— Осторожней.

Тычок в плечо, шёпот — Кайла встряхнулась, прогоняя из ушей дикий, гипнотический звук. Хлопот крыльев и клекот — близко, над головой. По земле полосой — тень орлиных, огромных крыльев.

— Магия призыва? У них же ее нет.

— Зато птицы есть. Бежим, эти нас точно увидят.

— Не бежим... Кайла, пожалуйста, сделайте из запасной юбки платок. Вот так. И накрутите его на голову по-деревенски.

Кайла моргала, сводя нехитрую идею Вальтера в голове, потом накручивала платок — по-деревенски, на восемь узлов, потом — сообразив, что делает глупость — неуклюже перевязав на единый. Вальтер с Вольфхардом сообразили носилки — плащами закрепили меж двух коней, уложив рыцаря туда — наскоро, прикрыв тряпьем и ветками рыцарскую черную броню с предательски сверкающими символами на предплечьях.

Вольфхарт извернулся, спрятал саблю и шляпу с пером, вывернул щегольски алый камзол наизнанку — отчего он стал серым, невзрачным, похожим на деревенскую тряпку или рубище. Подсадил Кайлу на третьего, оставшегося свободным коня. Взял коней с носилками под уздцы и повел. Прямо через золотое, звенящее поле — напрямик к облаку пыли, встающему на той стороне.

Идея была безумной, но боевая песнь Джейш-аль-Музи уже звучала и не в магических, а в обычных ушах. И с неба — чуть слышный резкий, повторяющийся стук. Серебристое облако зависло там линзой на месте, и ветер не мог сдуть ее. Птичьи крики путали мысли, да и придумывать что-то умное было поздно уже. По затылку волнами бил чужой, давящий взгляд. Проклятые имперцы над головой развернули-таки свое чертово «недреманное око».

Так они шли, и ветер шумел, гоняя волну по траве, как его братья — по морю. Рыцарь лежал, укрытый тряпками, неподвижно, Вольфхарт напевал что-то про себя. Дурацкий деревенский мотив, видимо, входя в роль. Получалось талантливо, но абсолютно бессмысленно, на Кайлин взгляд. Деревенский увалень с носилками и простушка против колонны — смешно. Песня имперцев надвинулась, сменила ритм, обернувшись из тягучей и мерной в лихую и страшно, до боли безбашенную:

«Не сдаешься — помирай, бес с тобою...»

Вспышка в небе над головою — позади них, Кайла обернулась, обрадовавшись даже на миг — сердце забилось. Шесть искр болотно-зеленого, приятного взгляду владыки садов цвета, шесть знакомых, летящих высоко под небом «химер». Могло быть и восемь, если бы «слезы» в городе не разбили четвертый храм. Но обнаглевшим — ходить колонной по полю — имперцам и шестерки хватит вполне.

Однако химеры пролетели величаво и медленно, не сочтя ало-золотых всадников за достойную цель.

Зато на земле...

Сердце в груди ухнуло — снова, проваливаясь куда-то прямо в пятки коню. По земле — к ним, прямо, наперерез — ехал патруль.

Десяток всадников в сером, красном и желтом.

Они шли шагом, в линию, на конях незнакомой породы, красивых, тонконогих и ладных. Кривые сабли и дротики — пучком у седла, маленькие круглые щиты, кольчуги и остроносые шлемы, обернутые тканью режущих красных цветов. Лица прикрыты масками — глухими, с узкими, страшными Кайле глазами. Стена пыли уже совсем рядом, но доскакать туда раньше — не вариант.

К ее удивлению, патруль даже не стал подъезжать. Просто махнули рукой, берите, мол, левей, поворачивайте. Логично — основная колонна дымила пылью чуть ниже, в распадке, с их места не ударить ни стрелой, ни пулей, ни амулетом. Нет смысла тратить время на странных, но не опасных на вид бродяг.

Патруль сгрудился, всадники застыли, что-то обсуждая, рука Кайлы невольно потянулась к седельной сумке с боевым амулетом — уж больно хорошая цель. Щелкнула застежкой — и замерла. Один из всадников развернул коня к ним, поехал рысью вдогонку.

Подъезжая, он отстегнул маску — Кайла вздрогнула, ожидая увидеть под нею не менее страшное лицо — безносое и плоское, с глазами-щелками. Страшное, как рисовали имперцев еще до войны. Но сейчас увиденное ей лицо было правильным, похожим на человеческое. И голос — когда тот подъехал и заговорил, из его рта полилась мягкая, тоже вполне человеческая речь. Разве в устах имперца глухие буквы стали звонкими, а «р» — растянутой и гулкой, звенящей, как барабанная дробь.

И все одно — вполне понятные, человеческие даже слова.

— Куда, люди, путь держите?

Кайла от удивления потеряла голос, но Вольфхарт ответил. На местный манер, глуша и растягивая звуки.

— До Камня, братуху домой везу — видишь, на перелазе побило.

Сердце у Кайлы опять зашлась в ужасе — опознать в речи Вольфхарта местный говор смог бы даже и глухой. И слова... Тон резкий и вызывающий — иные адепты на храмовой стороне схватились бы за плеть или нож сходу, не разбирая. Но имперец не заметил — или внимания не обратил. Вздохнул лишь, спросив тихо, участливо:

— Кто побил, ваши аль наши? Сильно?

— А жене его не пофиг, наши аль ваши? Магия. А может — ружжо. А ноги у мужика теперь нет. Но, по сравнению с прочими, легко отделался.

Имперец шарахнулся, подняв ладонь — указательным поперек лба, вроде имперский вариант защитного, отвращающего зло жеста. Пробормотал под нос что-то странное, типа «вот кашу заварили, петушары немытые».

Мысли Кайлы сорвались, пошли вскачь в голове, разбирая странные, хотя неважные сейчас мелочи:

«Ой, сейчас рубанет. Только „немытые“ — это явно про арколитов владыки сада, а петухи тогда кто? Герб вроде чей-то он здесь причем? И что за каша?»

Имперец кашлянул, мигом прервав их разбег. Собрался, заговорил снова

— До Камня — тех, что возле болота, что ль?

Кайла охнула, возблагодарив про себя чудеса местной географии. Попались еще одни рядом, на имперской пока стороне. Повезло. Имперец не заметил ее оха, продолжил:

— Напрямик через лес не ходите, там бесы два дня как лозой насыпали. Сами убьетесь, коней побьете зазря. Вези кругом, по нашим следам, там чисто. И...

Тут он повернулся, опустив руку в седельную сумку. Кайла подобралась сразу и вся, ожидая увидеть нож или какую-нибудь по-имперски сложную магическую гадость. В ладони имперца появился странный, обвязанный простой веревкой пакет. Кайла с трудом удержала глоток — пахло от него салом и вкусно.

— Вот... — начал он говорить, протягивая пакет Кайле.

Дальнейшее произошло слишком быстро, чтобы можно было описать словами или просто понять. Вот — имперец тянется и Кайла машинально тянется навстречу — принять странный и неожиданный дар. На полдороге вспоминает, что в ладони до сих пор зажат боевой амулет и дергается — спрятать руку обратно. Вот бьется, колет ее в грудь свозь мешок столбик, зачарованный знак короля перекрестков. Вот Серая мышка под ней — храпит и, обалдев от несвязных команд всадницы, идет боком, задевая черного рыцарского коня. Удар сердца — два разом, короткий и длинный, кони хрипят и плащ съезжает с носилок, медленно, как в страшном сне. Черная кираса и рыцарский знак на восемь лучей — блестит ярко с наплечника, прямо имперцу в глаза. Тот протянул суровое:

— Та-а-ак.

И лицо его собралось, стало холодным и острым, как лезвие.

Вольфхарт развел руки, пробормотав странное: извини, мол, мужик. Полы кафтана разошлись, и яркая медь сверкнула на замках кремневых, рыцарских пистолетов. Рыжая кобыла имперца захрапела, делая шаг назад. И другой, и третий — тот замер, смотря, как Вальтер лихо, с невозможной для человека в доспехах ловкостью вскакивает в седло.

Кобыла имперца пропятилась еще на десять шагов. Ее всадник обернулся и закричал:

— Тревога!

Кони рванулись все разом. Вальтер, Вольфхарт и Кайла — прочь, к спасительной стене пыли, имперцы — с места, галопом на перехват.

Вальтер и Вольфхарт выстрелили, Кайла запалила боевой амулет — медная пластина в ее руке налилась жаром и вспыхнула, огненная саламандра завыла, взлетая в воздух по хитрой дуге. Имперцы привычно — вот черти! — шарахнулись в стороны, пропуская мимо огненный шар. Потеряли то ли шаг, то ли два. Этого хватило, чтобы уйти в пыль. В густую, серую пыль, разом затянувшую Кайле глаза и ноздри.

Грохот копыт в ушах — громом, оглушая и снося мысли с опустевшей враз головы. Храпит жалобно бедная Мышка, и солнце — в облаке пыли, такое тусклое над головой. Темень в глазах — серая, лютая, куда потерялись остальные — сложно заметить. Пыль стеною — сзади, клубами, серыми по бокам, и плотной, душащей пеленой — сверху. Песнь Джейш-аль-Музи — навязчивый, мерный мотив, он бьется где-то слева и сильно, слава богам, позади.

Кайла погнала Мышку снова — наудачу, подальше, прочь от музыки, стучавшей в ушах. В клубах пыли, вроде черная полоса впереди. Лес, густой и зеленый, и ветви шелестят под ветром — рядом уже. Проклятая музыка — барабаны с волынкой — выла уже чуть слышно, издалека. Четкий и заунывный звук. Мерный, как удар подковы о камень.

Кайла обернулась — истово, задушенный крик всколыхнулся в груди и умер, упал с неба раненной птицей. Серая лента пыли за спиною разорвалась, лопнула, налившись желтым и алым. Рыжая кобыла, под остроконечным шлемом — серебряная маска вместо лица. Сплошная, чеканная, под глазами-щелками — темнота. Воин «Джейш-аль-Музи» крикнул, выворачивая коня вслед за ней.

Гортанный, и резкий клич:

— Сдавайся, ведьма!

Кайла дернулась, вслепую потащив из сумки еще один боевой амулет. Проколола палец о кромку — движения были методичны и верны, лишь воздух встал комом и сердце — било молотом и стучалось о грудь. «Боже-четыре, вдруг Вальтер напутал насчет татуировок? — подумала она вдруг, пока пальцы методично выводили ритуал вызова по рунам. — Наверно, это больно — гореть...»

Амулет в руке зашипел и покрылся искрами. На секунду — потом вместо вспышки и огненного шара издал скуление и собачий, испуганный писк. Полупрозрачная капля задрожала на меди — и упала вниз, на траву. Воин напротив ее — под маской слышно, как усмехнулся:

— Бесы бегут. Они не помогут тебе, глупая.

Этот не поможет и впрямь. Печати на боевом амулете протухли...

Мышка походя раздавила копытом полупрозрачную, склизкую тварь. И замерла, не получая команд от оторопевшей хозяйки. Имперец приближался неторопливо, отстегивая от седла кожаную веревку — аркан. Повторил снова, голос — резок, гортанен и глух:

— Не должно им ходить по земле...

Серая тень в уголке глаза, стук копыт снова — наперерез. Сердце замерло, потом снова ударило молотом. Диким, под храпение боевых коней. Рыжая кобыла попятилась, ее всадник отшатнулся, бросив на землю аркан. Наперерез ей, молнией, закрывая Кайлу собой — из пелены тумана выскочил Вольфхарт.

На серой лошади и сам весь серый, запорошенный степной пылью до глаз — Кайла узнала его по кривому клинку да по блеску глаз, сверкнувших на миг под повязкой. Лошади сшиблись, имперец — отвел первый удар наручем, развернулся, обнажая клинок. Две сабли скрестились в воздухе — и отлетели, звеня. Сшиблись вновь — брызнули искры, воздух засвистел и завыл — жадно, голосом демонов.

Кайла успела обернуться — в небе уже нет ока, и в пыли, сзади — черное, знакомых очертаний пятно. Вальтер спешит сюда. На пятачке перед ней хрипели, расходясь и сшибаясь боками, лошади, кривые сабли стучали и пели — имперец и Вольфхарт рубились молча, яростно, не щадя сил. Удары сыпались попеременно: с маху, от плеча, по-восточному и на западный — накрест — манер.

Конь имперца шарахнулся, разрывая дистанцию, тот отшатнулся — ловкий и хищный, несмотря на броню. Знак единого на маске его сверкнул в глаза злым, серебряным блеском. Выпад — прямой, уколом, необычный для этих мест. Вольфхарт отшатнулся — в последний момент, на инстинкте, резко — сабля имперца сверкнула, срезав повязку с лица. Блеск солнца, в небо рванулся нечленораздельный, гортанный крик. Вольфхарт не услышал — отшатнулся, отбил с маха замерший на секунду клинок. И ударил сам.

Клинок проскрежетал по броне, с лязгом — вошел и вышел, красный от крови.

Имперец пошатнулся — кривая сабля выпала, дрожа, из руки. Потом рухнул сам. Броня загремела на нем. Заржала рыжая лошадь, жалобно прозвенев, слетела маска с лица.

И шлем. Разметались волосы по траве, льняные и алые пятна на желтом.

Вольфхарт вскрикнул, зачем-то скатываясь с коня.

Шатаясь, подошел к мертвецу.

Посмотрел ему в глаза, странно, не веря...

— Эй, Вольфхарт, — окликнул Вальтер его, подъезжая. Черное пятно, дикое в завесе серой клубящейся пыли, — пора бежать. Эй...

Тот качнулся, зачем-то потянулся, осторожно поднял голову у лежащего на земле мертвеца. Взял на руки, качая нежно, как птицу...

Кайла почему-то охнула и замерла. Вальтер подъехал к ним, развернул коня, крикнул:

— Эй, ты чего? — скосился на небо, повторил резко: — Брось падаль.

Вольфхарт — будто его ударили — вздрогнул, но не повернул головы.

— Сам ты падаль. Да и все мы тут... А это мой брат.

Кайла сморгнула, приглядевшись. И впрямь — живой Вольфхарт и убитый им воин Джейш-аль-Музи — они оба могли смотреть друг в друга, как в зеркало.

***

— Как Вольфхарт? — спросила Кайла осторожно, уже на привале, сидя, прижавшись еще дрожащей спиной к наплечнику Вальтера — теплому, нагретому солнцем за день.

Они ушли, и ночь укрыла их, прикрыла от чужих глаз темнотой и зеленью шелестящих над головами веток. Поляна, корни деревьев, кусты — стеной из-за них летел тоскливый и мерный звук. Скрип и лязг железа о песок и камень. Вальтер вздохнул, укрыв ее плечи черным краем плаща. Проговорил тихо:

— Копает могилу. Лучше сейчас не трогать его.

— Ужас... Это и впрямь его брат?

— Может быть. Вполне. Джейш-аль-Музи — солянка из многих племен. Не только имперских, наших там чуть меньше, чем половина. Те, кто не приняли восьмеричный путь. Или родственники тех, кто погиб десять лет назад, на погромах.

— Погромах?

— Больше всего громили на юге, а Вольфхарт как раз из тех мест. У нас и то — помню, был ужас... Нас, городовых рыцарей и стражу загнали в поле приказом, до сих пор не понимаю зачем. Когда вернулся — увидел сожженные храмы и тени пальцев на черных стенах. Следы пепла, серые, тонкие... покажи руку, Кайла. Боже, даже тоньше твоих. Ребенок или женщина — не поймешь. И толпа. Веселая, пьяная от крови толпа. Представь, они поздравляли меня с победой.

Кайла поежилась — про погромы она помнила смутно. Говорили, что был мятеж, смута и прочая, вызванная агентами империи. Но говорили так «ципсы», глашатаи короля перекрестков. Священные евнухи с языками, раздвоенными на змеиный манер. Имперцы вешали их. За отсутствием удаленных при ритуале единения частей — по-собачьи, вверх сапогами.

Кайла ципсов недолюбливала — слишком много всего говорили их раздвоенные языки. Но и не задумывалась — ей хватало других забот до войны.

— Люди единого говорят — бог с небес до сих пор плачет по тем, кто погиб в тех погромах...

Вспышка в небе, на лица — полосами лег алый свет. Яркая — звездное пламя проплыло над головой, скрученное магией единого в каплю.

«Слеза бога» — так имперцы называли ее. И ясно теперь — почему.

Мысль была короткая и острая, как лезвие клинка Джейш-аль-Музи... Кайла поежилась, прогоняя ее. Посмотрела сквозь узор веток на небо.

И не заметила, как увлеклась. Небо было темным и ярким — звезды светили, мерцая, подсвечивали искрами непроглядно-черный полог. И ниже их скользили по небу огненные шары. Мерцающее-алые и золотые, за каждым — серебристый, медленно тающий хвост силовых и направляющих полей. Эти плыли куда-то на юг и запад, медленно и величаво, набирая — невидно для глаз — высоту. И более мелкие, юркие, мерцающие гнилым болотным огнем — на север, навстречу им. Вообще-то зрелище страшное — «химеры» и «слезы» работали по городам.

И все же Кайла улыбнулась. Проговорила:

— Красиво.

Вальтер усмехнулся вдруг — звездный огонь пробежал по его глазам молочно-белой, мечтательной искрой.

— Слушай, все думаю, — проговорил он, — и все некогда. Или лениво спросить... А до звезды такой шар маги зашвырнуть могут?

Кайла задумалась. К своему удивлению, даже всерьез. Смешно наморщила нос, считая магические силы на пальцах.

— Постой. Если взять стандартную силовую сферу на имперский манер, налить силы... потребуется много, очень. Но вряд ли больше, чем налили уже за войну. Вот только зачем? Но если поставить нашего демона на управление... и наблюдение, тогда можно будет на звезду вблизи посмотреть. Только демона придется звать из высших, не знаю, может, мой ректор справился бы... Но выйдет ерунда.

— Выйдет ерунда. А жалко...

Стук лопаты замер в ночи. Кайла прижалась к бронированному плечу и не заметила, как уснула.

День три. Король перекрестков

«Неверующими были демоны, обучавшие людей колдовству. Аллах поразил их огнем»

Повешенный демон. Холодный и мелкий дождь. Лес за спиною у Кайлы — серый, серое небо и несжатое поле лежало у них впереди. Такое же, как вчера, только под брюхами у их коней сегодня росла осока. Пожухлая, словно выцветшая трава. Ее метелки тянулись высоко — скреблись, махая низкому косматому небу. Еще был стук.

Демона повесили на дереве посреди поля. Дереве одиноком и тонком, с гибкими ветвями и серебристой, поникшей книзу листвой. На суку, кверху лапами, отмерив веревку коротко, на имперский манер. Демон был мелкий и высохший, и ветер качал его. Одолженные у человека кости и порванные хитиновые пластины на животе — ветер выл, и они стучали, скреблись друг о друга. В тон им, мелко — частый, тревожный звук — дождевые капли бились о пластины брони.

Вой ветра и шепот, кони фыркали, тряся головой. Звуки над миром плыли вокруг всех троих, качались осоке в такт, обволакивая, стекаясь под черепом в мерное...

— Иди сюда!

Черный конь под Вальтером ржет, задрав голову, и Мышка фыркает, поводя ушами в такт. Демон на суку впереди — весь мелкий, только язык длинный — раскачиваясь, свисает вниз до земли. Омерзительно лиловой, сладко пахнущей лентой. Шевелится. И раздвоен на змеиный манер.

Кайла встряхнулась, прогоняя магию из ушей. Руки сами собой поднялись, сплетая «изгон»: старое, на первом курсе выученное заклинание.

«Имперцы — болваны, — подумала мельком она, пока пальцы ее сплетали и наливали кровью знакомую вязь, — кто ж ципсу на иве вешает? На осине надо, чтоб ложь на злобу и все обратно в бездну ушло. А сейчас — злоба есть, глаз нету, кого манит — не видит, но манит, благо остался язык. И не туда. Явно».

Магия хлопнула в воздухе, подвешенный скелет задрожал — чары развеялись, уходя дымом в небо. Сухим и горьким — в ноздри повеяло пылью и шелестом бумажных страниц. Запах схолума, Кайла раньше любила его. Сейчас он был странен и дик — под дождем, в лесу, посреди дикого поля.

Кони храпели и пятились, мотали тяжелыми головами. Поводили глазами аккуратно, смотря вниз, под копыта.

Вольфхарт выругался, Вальтер спрыгнул, на ходу обнажая клинок. К удивлению Кайлы, обернулся, второй рукой ласково потрепал по холке своего черного жеребца. Молодец, мол, хороший.

Земля зашевелилась под ногами его. Вспыхнула лиловым огнем, налилась, вставая на тонком стебле и распускаясь подобно розе. Кривой тонкий шип между лепестков. Вальтер, почти не глядя, вслепую взмахнул клинком. Адский цветок задрожал и поник, перерубленный у основания.

Вольфхарт поежился, сплюнул на остатки ее. Проговорил глухо, ругаясь:

— Кайенская лоза.

— Чертовы имперцы, — тоже поёжившись, машинально откликнулась Кайла.

Вспомнился город, ворота и разговор. Если бы кони пошли по команде на зов, если бы не разглядели в траве злую, затаившуюся до срока магию...

— Смотри, язык раздвоится... — буркнул Вольфхарт ей, осторожно посылая коня вперед.

Напрасно, она сказала по привычке, а не со зла. Кайенская лоза пахла сухой пылью книжных страниц и краской развешанных на стенах листков с объявлениями. Запах схолума, любимый запах короля перекрёстков. Вальтер — видно под броней как — поежился, сменил зачем-то клинки, широкий универсальный рейтшверт на эсток, очень длинный и тонкий. Повернулся:

— Нам точно надо туда? — спросил он.

Столбик, подвешенный на груди, качнулся, толкнул Кайлу вперед. Та кивнула. И Вальтер пошел. Аккуратно, ощупывая траву меж собой трехгранным черным жалом эстока.

«Хорошо, хоть дождь», — подумала Кайла. Серая Мышка под ней шагнула, аккуратно, след в след идя за черным жеребцом Вальтера. Серое небо плыло, гоняя тучи низко над их головой. Выл ветер, бросая в лицо косые ленты дождя, и ветки вдали скрипели протяжно и монотонно. Иногда в эти звуки мешались с шелестом и шипением стали — когда перед Вальтером, качаясь, вставала лоза — чтобы рассыпаться в прах, пронзенная жалом эстока. Повешенный демон — когда вихрь дул от него, доносился стук. Хитиновые пластины брони бились, стуча о кости.

Порыв ветра, стук, шелест — Кайла не оборачивалась, зная, что демон мертв. Петля, потом заклинание «изгон» — чары надежные, не подводившие пока никогда. Впрочем, и ципса — любимый бес короля, на ее глазах его ни разу не изгоняли. Все-таки не выдержала, повернулась. В пустых глазницах сверкнул зеленый огонь. Вой ветра, сквозь стук костяшек — в ее уши влетели слова. Змеиный протяжный шип, чуть слышный — но странно, до невозможности внятный:

«Три предателя, три предательства, три пешки на столе короля. Странно, почему не четыре? Ты обычно точен в деталях, о мой Король».

Вальтер и Вольфхарт, видимо, услышали тоже — развернулись оба и выстрелили. Пистолет рыцаря дал осечку, оруженосец оказался хитрее — прикрыл полку полой от дождя. Пуля ударила, разметала череп твари в клочки. Второй выстрел — упал на траву и лопнул змеящийся, раздвоенный на конце язык. В облаке ихора, лилово-алом и диком, но его прибил серый дождь.

Вольфхарт убрал пистолет, поежился, сплетая пальцы в странный, должно быть, отводящий зло жест. Вальтер сплюнул в траву. Выдохнул тяжело, оглядывая затянутое дождем и туманом поле.

— Ципсе верить — себя не уважать. Идем.

— Давай подменю, — бросил Вольфхарт ему.

Рыцарь устало помотал головой. На зерцале кирасы и наколенниках его разливались влажные, алые с желтым следы — два пропущенных удара лозы, смертельных для небронированного человека.

— Впереди огонек, — прошептала Кайла, вглядываясь в сизый, прошитый дождем туман.

Серая лента леса вдали — там и вправду светил огонек. На фоне темных, мрачнеющих быстро небес — алая неверная точка.

— Идем туда. Все одно, торчим здесь как на ладони, — бросил, поворачиваясь, Вальтер.

И они пошли. Рыцарь, потом его черный, осторожно шагающий жеребец, Кайла на Мышке, и Вольфхарт в самом конце. Этот то и дело нагибался в седле — рубил саблей траву, с маху, на вид — бесцельно.

— Три предателя, три предательства, — бормотал он, задумчиво, как маятник, раскачиваясь в седле. — Господа, признавайтесь, кто и кого?

— За ципсой повторять — язык раздвоится. А верить — так уши завернутся узлом. Забудь. Пришли... И дождь кончается.

На лесной поляне и впрямь мигал огонек. Огонек костра, неверного и чадно дымящего от текущей с неба воды. Но пламя было теплым, живым. И люди, что сидели рядом, в кружок...

Спрятаться они то ли не захотели, то ли не успели просто, слишком поздно заметили подходящих людей. Подвинулись, давая новоприбывшим место у костерка. Кряжистый бородатый мужик в деревенском, седой дед, две женщины и девочка, закутанная разом в три драных платка. Укрытая ветвями телега, понурая деревенская лошадь — та всхрапнула, невидимая из-за дерева, и Кайлина Мышка фыркнула ей в ответ. В отличие от сидевших у костра людей — радостно.

Те сперва приглядывались, потом, кода Вольфхарт достал и поделил на всех заначенные в торбах припасы, разговорились вроде, начали оживать... Только девочка в трех драных платках дрожала, испуганно закрывая большие глаза. Всякий раз, когда небо над головой наливалось, вспыхивало магическим заревом.

— Не боись, красивая, это наши, — улыбнулся ей Вольфхарт.

Попробовал пошутить. Небо и вправду сегодня наливалось больше зеленым, чем алым огнем. Девочка сидела, упрямо продолжая дрожать. После слов Вольфхарда ойкнула, опустила большие, круглые, как монеты, глаза. Видимо, испугалась еще больше.

Взрослые поговорили — больше ни о чем, слова текли, пролетая куда-то выше, мимо Кайлиного, измученного дорогой сознания.

...Да беженцы, да бежим. Куда-то... Откуда — там теперь пепел, куда — бог покажет, куда. Тетка, вроде, в городе есть, мир не без добрых людей, приткнемся...

...Боги в помощь, только ходите опасно — на поле лоза. По следам...

«Каким?» — спросила Кайла себя, потом вспомнила, как Вольфхарт на поле рубил траву. След его сабля оставила четкий, может, завтра этим людям и повезет. А, может, и нет.

Небеса полыхнули, девочка в изодранной шали опять вздрогнула и замерла. Поднесла руки к ушам. Зеленые и алые блики попеременно плыли в детских глазах — больших и круглых, как блюдца.

А спать легли наособицу, все одно. Столбик в мешке пинался, зовя вперед. И не дело пришедшим смотреть, куда поутру уйдет их маленькая группа.

Вольфхарт опять куда-то ушел беззвучно, свернул за дерево, да и растворился в темноте. Вальтер сел, привалившись спиной к жалобно заскрипевшей березе, постелив рядом плащ. Кайла присела рядом, примостившись осторожно, на кошачий манер, головой в железный наплечник. Вздрогнула, не закончив движения — Вальтер три дня подряд спал прямо в броне, запах от него был ядреный, но привычный и почему-то милый. Но сейчас он мешался со сладковатым духом ихора от разбившихся о кирасу шипов. Сладковатый, цветочный, и почему-то с ароматом пыльных страниц. Кайла чихнула, невольно помянув про себя по матери и магию, и лозу, и того, кто это все выдумал.

Вальтер скосился налево — за кустами, но видно, как раз беженцы потушили огонь. Тонкий голос — внезапно, шёпот, он после сорвался на беспричинный по виду плач. Должно быть, та девчонка в трех изодранных шалях.

— Эх, жили люди, — устало, медленно, проговорил он, — по виду крепко... а теперь взялись, бегут не знамо куда...

— К тетке они бегут.

— Ну, да. Только тетка их живет...

— В Кременьгарде, — договорила за него Кайла спокойно, даже удивившись сама с себя.

Просто так, всуе выговорить запретное имя имперской столицы. Без эмоций — даже при мысли, что кто-то может туда бежать. В смысле — туда, а не оттуда. В столицах назвали бы это крамолой, но там небо не наливается заревом по ночам.

— Тоже заметила? — спросил Вальтер ее. Также спокойно, медленно.

— Да. Когда Вольфхарт дорогу через поле показывал — молчали вежливо, но смотрели, будто не надо оно им. И телега их оглоблями на север повернута.

Сухой запах пыли защекотал нос, так, что Кайла невольно чихнула. Дух измены — зашевелился, почуяв свою жертву, король. Ладно, зато у той девочки, может, пройдет страх в глазах — больших и круглых, как золотые монеты.

Вальтер фыркнул — усмехнулся, жестко, по волчьи подняв губу. Проговорил:

— Ну, и ладно, только надо будет утром предупредить — пусть подождут, пока мы пройдем. Если что — на дознании наврем, что хотели узнать, есть ли лоза на той дороге...

Запах пыли — снова, сильней и вкрадчивей, Кайла опять чихнула, прогоняя его. Скрип древа — из-за веток донесся сухой, резкий стук. Он повторился, эхом пролетев откуда-то сзади из-за кустов. Свист...

Вальтер дернулся, на ходу обнажая рейтшверт. Вскочил на ноги — даже в броне быстрый и хищный, как кошка.

Кайла вскочила, кинулась следом, пытаясь сплести чары фонаря на ходу. Не получалось — ветки хлестали ее на бегу, мешались, свивая и путая обычно точные пальцы. Впереди, за кустами — сияние, тусклое, меж веток тек странный лиловый огонь. Вальтер вылетел на поляну — с маха, но ловко, сумев не сломать кусты. И замер, оцепенев.

— Осторожней, сэр. Кайенская лоза таки есть и на этой дороге.

Голос Вольфхарда, резкий, с улыбкой — Кайла сморгнула, приучая к свету глаза. Посреди поляны мерцала кайенская лоза. Пять разом, все на тонких стеблях. Их цветы раскрывались, топорща мясистые, влажные лепестки, сияющие в ночи лиловым, мерцающим светом. Посреди каждого — жало, кривой и острый клинок. И они двигались — по кругу, медленно, вращая соцветиями то туда, то сюда. Осмысленно, словно кого-то ища. Понятно кого. В центре круга, с обнаженной саблей в руке, застыл Вольфхарт, оруженосец.

Кайла сморгнула снова, пытаясь понять. Зрение у чертовых цветков никакое, а сейчас, ночью — и подавно, твари смогут заметить лишь движущийся — и быстро — объект. А дождь прибил запахи, но...

Вальтер на миг замер, примериваясь — клинок в его руке провернулся, целясь на колдовской круг.

— Бесполезно, — бросил ему Вольфхарт, не оборачиваясь. Тихо, одними губами — но твари все одно качнулись на звук. Круг сузился, еще мгновение — и они тупо нащупают того лепестками. А брони на оруженосце нет, и сабля сможет отвести лишь один удар — четыре прочих станут для веселого оруженосца смертельными.

Цветок повернулся, махая в воздухе лепестком. По краю его — тошнотворно-лиловая, яркая вспышка. Кайла, охнув, увидела при свете его, как сошлись в улыбке бледные, тонкие губы.

— Какая сволочь научила их ходить? — проговорил Вольфхарт, улыбнулся, посылая саблю в полет.

Его клинок свистнул в воздухе — хищно, разваливая одно соцветие напополам. Остальные заверещали — истово, странный звук — как стрекот или шуршание перевернутой страницы. Сверкнули масляно жала, Вальтер, выругавшись, рванулся вперед. Пять взмахов, шипение — потом свет померк. Лоза Кайена рассыпалась пеплом, а пепел взвихрился и лег на траву.

И Вольфхарт лег. Три цветка из пяти все-таки успели достать его. Пробили насквозь шипами острыми и кривыми, как лезвие.

Когда они наклонились к нему — он был еще жив. Лежал навзничь, шептал, повернув к небу глаза, отчетливо, страшно, булькая алой, по горлу стекающей пеной:

— Вот так... Как там тот демон болтал? Три предателя, три предательства...

— Не дури. Какой ты, к демонам...

— Я убил одного брата и позволил убить другого. Сражался против собственных единоверцев. Поздно, предатель и есть. Пешка, Вальтер. У твоего чертова короля. Как увидишь — руки ему обломай. Обе и к демонам. Пусть знает, кто мы ему...

— Обманет — обломаю. И, Вольфхарт, главное... — начал было рыцарь.

И осекся, прервав фразу на полуслове. Вздохнул тяжело. У оруженосца — слишком бледное, восковое уже лицо. Слишком густо кровь текла по груди. Алая, яркая даже на алом кафтане. Вспышка пробежала по небесам.

— Слушай. Единого увидишь — анекдот ему, что ль расскажи. Замучил уже рыдать, у нас тут дети пугаются.

— Что обещал — оторви. А там, глядишь, рассмеется, — проговорил Вольфхарт. Попытался улыбнуться, но лишь булькнул горлом еще раз, страшно, вытянув к небу острый кадык. И затих.

Свет плыл на его лице — ясный и чистый, звездный.

Вальтер — словно хотел еще что-то сказать — но вышел лишь хрип, горловой и страшный. Свет лег на лицо его, звездный холодный свет, опять на глазах — сменившийся лиловым, магическим отголоском. Шуршание потекло по траве.

— Поймаю — точно руки оторву...

Прорычал Вальтер, вскакивая. Непонятно кому. То ли подползающему цветку, то ли... Но тут деревья зашевелились, розетка лилового цвета загорелась между кустов, и Кайла ойкнула, так и не доведя до конца мысль — диковатую и страшную до невозможности.

А дальнейшее она запомнила смутно. Как Вальтер метался по лесу, заглядывая под каждый куст, и не успокоился, пока не порубил в прах всю лиловую, мерцающую и тонко верещащую нечисть. Как копали могилу — на лопате осталась рыжая, вчерашняя еще земля. Вальтер прочел молитву над насыпанным бугорком — по привычке на восемь сторон, потом хлопнул себя по щекам. И прочел снова, по-имперски, подняв палец поперек лба. Опять — к дикому изумлению Кайлы.

Как хрипели кони, шагая через темный, предрассветный лес. Как звезды померкли над головой. Опомнилась, только когда впереди — робко, малиновым, нежным лучом — сверкнули первые искры рассвета. На краю леса — густые, мокрые от влаги кусты.

А дальше — снова поле, мелкая речка и холм. Крутой, камни на вершине его — их глыбы на фоне неба и зеленой травы отливали непроглядно черным и серым.

Они торчали, как пальцы, окружая вершину изломанным, неровным кольцом.

Мешок на груди забился как бешеный — стал крутиться и толкать Кайлу в грудь. Та охнула, опустив руки — достала волшебный столбик. Он дрожал в ладонях, отпущенный — изгибался, острием указывая прямо на вершину холма. Руны засверкали на гранях его — зеленым, колдовским блеском.

— Вальтер, — сказала она, — а мы, похоже, пришли. Что это за место?

Тот осмотрелся, медленно водя из стороны в сторону головой. Проговорил задумчиво, напрягая память:

— Что-то из давних времен. Святилище, старое, разрушенное после прихода богов четверки. А до этого — было священное место для какого-то из имперских племен.

Вальтер скинул шлем, потряс головой, позволив ветру разметать его волосы. Усмехнулся, поймав кривую шутку судьбы. Добавил медленно:

— Они называли его: Ард Аль-Джихад. По-нашему: Сердечное устремление...

День крайний. Великая четверка

Огонь настигнет их внезапно и ошеломит. Они не смогут избавиться от него, и им не будет предоставлена отсрочка

Кайлу — Вальтер заметил, повернув голову — внезапно начала бить мелкая дрожь. Потом унялась, движения стали плавными, очень мерными и четкими, словно рассчитанными на счетной машине.

Она соскочила с коня. Улыбнулась, ласково потрепав по холке Серую Мышку. Пошла вперед. Медленно, трава шелестела, обвиваясь вокруг ее ног. Неглубокая речка, кривое бревно поперек, темные густые камыши — шелестят, смыкаясь над головой в арку. Конь Вальтера шел по ее следам, осторожно раздвигая копытами осоку. Потом рыцарь спрыгнул с седла. Замер за ее спиной, тихо, не решаясь окликнуть. Просто не успел — Кайла услышала шаги за спиной, ахнула, обернулась.

Зеленым ветром всплеснулись ее рукава. Глаза сверкнули, руки поднялись, обнимая Вальтера за латные, окованные черным металлом плечи. Надежным и прочным — но через него не почувствуешь тепло рук. Черт бы его побрал, подумал Вальтер. Не успел. Кайла придвинулась, и губы ее были влажны, жарки и солоны... На миг. Сквозь кирасу и поддоспешник — невозможно, но Вальтеру показалось, что он услышал, как ее сердце бьется в груди.

Потом она отстранилась, прошептав тихое:

— Не ходи за мной...

Ветер скомкал слова и унес. Кайла повернулась спиной и пошла прочь, через черную реку и вода плескалась, обнимая ноги ее. Потом по тропинке, ползущей вверх по холму. Фигура уменьшалась, таяла на глазах, пока не схлопнулась в точку.

Вальтер поежился на мгновение — все было разумно, в магии он все одно ничего не понимал, а прикрывать доступ к холму было удобней снизу, оставаясь невидимым. Только не от речки, а из-за гребня, на полпути к вершине. Там седые скалы прикроют от случайного взгляда и там будет удобный обзор разом на три стороны. Он встряхнулся, еще раз проводил взглядом фигуру Кайлы. Она уже на вершине, почти скрылась в кольце изломанных, острых камней. Маленькая зеленая точка — лишь волосы веют флагом на свежем ветру. Черный жеребец упирался, не хотел идти. Потом грустно мотнул головой и шагнул. Тоже вперед, раздвигая копытами камыши и черную, глухо плещущуюся по груди коня воду.

Потом травы, растущие на склоне холма — рыжие от солнца и горячих летних ветров и серые — от едкой, поднятой войной пыли. Небо синее, а за гребнем — лента не скошенной зелени, поле, плавно уходящее за туманный поутру горизонт. Десяток ярких точек на ней.

Золотых с алым.

— Ой, боги, — выругался Вальтер, поспешно убираясь за камень.

Скосился на вершину — Кайлы не видно, должно быть, уже начала свой обряд. Посмотрел обратно на поле и стремительно приближающихся всадников.

У них были высокие, ширококостные и мохнатые кони, острые шлемы и алые — каплей — щиты. На длинных копьях у каждого трепетал флажок, треугольный и тоже алый.

Рыцари молота, избранные львы Ай-Казерин... Идут ровно, споро — и к вершине как раз. Бежать поздно — увидят и догонят. Но люди — Вальтер знал точно — на слово крепкие, можно спокойно повесить оба клинка на левое плечо рукоятями вниз и выехать с поднятыми руками навстречу. Только Кайла расстроится, не завершив свой обряд. Сколько он продлится?

«Дурак», — подумал Вальтер, вспомнив, что забыл спросить.

«Дурак», — проржал, замотав головой, черный конь. Тяжело, словно нехотя, шагнул вперед.

Кремневый рыцарский пистолет ничего не сказал — лязгнул медным замком жадно, предчувствуя битву...

***

Кайла ежилась, шагая всю дорогу наверх. Просто так, от холода и дурных, скребущих душу предчувствий. Чертова ципса на иве вчера напророчила, сбив напрочь порыв. Посеяла смуту, и она плескалась черной волной, с каждым шагом наверх нарастая все больше и больше.

Три предателя, три предательства, три игрушки на стол короля. Вольфхарт — смешно, какой предатель из рыжего смешливого оруженосца? Вальтер, рыцарь, одетый в черное — в вечной броне, и сам верный, надежный, словно и сам — броня. Две ночи назад, костер и картина, рисунок, не сгоревший в огне. Вольфхарт спрятал его. Как и прочие — она вдруг вспомнила, точно, в мешке еще было много таких картин. Все закончится — надо будет найти. Обязательно

Скрипнул камень, выворачиваясь из-под каблука. Протяжно и длинно, с глухим дробным шелестом покатился под горку, подняв тучу пыли и крошки, мелкой, стучавшей, как барабан. Ветер ударил, разметав волосы, тень каменного кольца легла под ноги, затягивая глаза. Выметенная ветром площадка, камень посредине — обтесанный, изъеденный ветром и дождями гранит. Слишком ровный, похож на жертвенник. Или на стол. Три игрушки на стол короля...

Столб качнулся, толкнул ее в грудь еще раз. Он вытянулся, стал длинным и острым, вырастил жало, пробившее кожу насквозь. Вырвался из рук, закрутился, качнулся вперед, показывая на каменный стол. По идее, место для ритуала.

Боги, она даже не помнила детали его. Энергетический выход, тонкий и красивый, свитый рукой мастера узор силовых полей, конкретные действия, что нужно было произвести — это она помнила, а цель тонула в узоре слов. Герцогиня и ректор — они говорили с ней лично тогда. Их светлость была тиха и ослепительно-прекрасна, а седоволосый ректор говорил вежливо, как с равной коллегою. Оба много улыбались, но каждый, не разжимая губ. Боги, вдруг языки у них раздвоены на манер ципсы?

До камня еще три шага. Кайла обернулась — и охнула, посмотрев вниз. Черная точка скакала по полю и золотые — с алыми флажками на копьях — разворачивались, беря всадника в черном в кольцо.

Вальтер. О боги, он же погибнет сейчас!

— Спеши, а то все будет напрасно, — эхом тихий шепот в ушах.

На змеиный манер, но Кайла не заметила интонаций уже. Встрянула, прогоняя блажь, головой, повернулась и шагнула вперед.

К каменному чурбаку посреди кольца — круглому, похожему то ли на стол, то ли на жертвенник.

***

Они съезжались, медленно — и Вальтер, и рыцари Ай-Кайзерин. Те развернулись, споро увидев его — две тройки пошли по флангам, пустили коней рысью, беря в кольцо. Остальные шли шагом прямо навстречу ему. Острые копья, алые стяги и алые ленты в гривах рыжих огромных коней. Все ближе, под открытыми шлемами видны суровые, спокойные лица, внимательные глаза. У старшего по броне флагом бьется, веет на ветре раздвоенная белая борода.

А небо — ослепительно синее, яркое, лишь у горизонта вьются ласковые облака. Кайлы на вершине не видно — может, догадается сдаться или сбежать. Но после, пока... Пока старший из рыцарей остановился, подняв ладонь. Крикнул что-то. Ветер смял голос, до Вальтера долетел лишь изломанный, но грозный по-прежнему клич.

Забрало шлема — захлопнуть, мир вокруг сузился, разделившись решеткой темных полос. Вальтер молча послал коня вперед на рысь. Бородатый — тоже, знаком остановив своих.

Хочет поединка — так пусть ему. Кони — черный и рыжий, огненный — дружно сорвались в бег, хрипя и ускоряясь с каждой секундой.

По ушам, молотом — ударил имперский боевой клич:

«Не должно демонам ходить по земле...»

В первой сшибке Вальтер выстрелом выбил у имперца копье. Во второй — черный трёхгранный эсток разбил алый щит и сломался.

Оба отшатнулись, синхронно поворачивая хрипящих, оба в мыле, коней. Один налево, другой направо, по кругу.

— Сдавайся! — крикнул имперец ему. Белая его борода трепетала, вилась в воздухе флагом.

Вальтер повернул голову — скосился осторожно, насколько позволял бой и глухое забрало шлема — на вершину холма. Кайлы не видно, лишь боги знают, успела ли она завершить ритуал.

— Зачем пришли? — крикнул Вальтер в ответ. Просто так, чтобы потянуть время.

— Не должно демонам ходить по земле, — рявкнул имперец в ответ, добавил уже на родном языке, гортанном, глухом и яростном:

— Хай ирама Ай-Кайзерин. Ине Джихад!

«Воля императора, — перевел Вальтер машинально, выхватывая из ножен рейтшверт. Имперец рванул молот из петли у седла — с острым концом, боевой, украшенный знаками единого молот.

Они сшиблись, прежде чем Вальтер успел перевести слова до конца.

«И сердечное устремление...»

На третьей сшибке Вальтер потерял стремя, на пятой — пропустил удар молотом в шлем. Черный конь вздыбился и сбросил его. Рыцарь перевернулся в воздухе и, гремя, упал на траву.

Зеленую, ставшую алой.

В лязг стали вплелся короткий, оставшийся незамеченным крик.

Сверху, с вершины холма. Прямо от камня — стола, где волшебный столбик выкрутился из Кайлиных рук. Завис в воздухе, выгнулся, приняв вид ритуального, храмового ножа без рукояти. И, с размаху, направляемый невидимой, но умелой рукой — ударил замершую Кайлу снизу под подбородок. Та рухнула — без звука, залив кровью серый камень. Нож заплясал над телом в воздухе, глухо и хищно дрожа. То взлетал вверх, то опускался к телу, словно купался в алой крови.

А потом взорвался...

Внизу под гребнем — седобородый рыцарь империи спрыгнул с седла. Повесил обратно молот, застыл на месте на миг — постоял над лежащим неподвижно Вальтером. Потом потянулся — откинул разбитый, на одной лямке болтавшийся шлем.

И замер, оцепенев. Прошептал невольное:

— Ты, сынок?

Потом опомнился, отшатнулся, приложив палец ко лбу — имперский, отвращающий зло жест. Сын рыцаря служил империи в другом ордене и оказаться здесь не мог никаким колдовством. Тем более в черных вражеских латах. И все одно. Лежащий Вальтер и имперец с седой бородой — они оба могли бы смотреться друг в друга как в зеркало.

Огненная вспышка пролетела незамеченной над его головой. С вершины холма — это волшебный нож допил, что хотел, и взорвался.

Поток энергии пролетел мимо — невидимый, лишь волосы встали дыбом в седой бороде. Имперец шатнулся, снова делая отвращающий зло жест. Помолился, прося единого бога на небе защитить своих людей на земле — красивой, но полной демонов.

**

Сгусток энергии летел на запад и юг, невидимый для всех, кроме странного существа, наблюдавшего за ним из окон дворца, стоявшего где-то вне, за гранью этого мира. Из Башни, окруженной лабиринтом из хрустальных зеркал, отображающих иногда тайные радости или желания, иногда страхи, но никогда — правду. Существо — в этом мире его звали королем перекрёстков — переливалось, меняя форму постоянно, как и его дворец. Сейчас ради прихоти оно приняло условно-человеческий вид, с головой, телом и двумя руками. Только голова была змеиная, а руки — обе — кривые когти дрожали на них. Против желания своего хозяина, что было странно и непонятно почему. Загадка — король перекрестков облизнулся, буквально физически ощутив раздвоенным языком ее вкус. Отгадка будет еще вкуснее, но ее не видно пока. Зеркала мерцали, показывая совсем другое — пока.

Не закуску, а настоящий обед для короля перекрестков.

Они показывали, как поток энергии летел ниже, сквозь физический мир. Над лесами, сквозь горы и реки, болота и рыжие, выжженные войной и солнцем поля. Перелетел широкую синюю воду, скользнул — невидимый — мимо горделивых башен столицы герцогства, к замку, на склоне древних, сточенных временем гор. Пролетел стены насквозь и — сквозь кладку, вниз — скользнул прямо в подвал, в тайный заклинательный зал герцогини. Тайный, защищенный всеми видами магии зал. От всех, кроме, разумеется, короля — одного из древних, великих богов четверки.

Глухой, сводчатый подвал с каменным кругом в центре и арками — на четыре и восемь сторон, по числу богов и путей хаоса неделимого. Сквозь один из них, невидимый, наблюдал король. Герцогиня стояла в центре, в каменном кругу. Полностью обнаженная, кроме фаты в волосах. Черноволосая, полногрудая, ладная — ее фигура сияла, освящая зал.

Она подняла руки, и сгусток энергии влетел в них, вспыхнул, заиграл радужным огнем на протянутой ладони.

Оруженосец, любивший друзей больше, чем единоверцев, рыцарь, так и не сумевший никого защитить. Незадачливая ученица, сброшенная учителем как слишком умная и слишком простая, чтобы попасться на игру слов, сказанных раздвоенным языков. Слишком увлеченная, чтобы увлечь за собой других. Непозволительное для учеников короля сочетание.

Три предателя, три предательства. Четвертое творилось сейчас. Повешенный демон был прав — король на то и король, чтобы быть точным в деталях.

Герцогиня развела руки, и пламя стекло с них — змейкой по полу, закрутилось, окрасив радужным пламенем соседний, пока темный портал. Он вспыхнул у нее на глазах, замерцал, подергиваясь яркой, радужной пленкой.

Герцогиня выгнулась, в ее горле родился хриплый, надтреснутый стон.

Запах поплыл — тяжелый, цветочный дух, аромат духов царицы постелей.

Портал замерцал, тени потекли по нему, заиграли, складываясь в темную фигуру неясных контуров. Вспыхнули искры, фигура стала резче, обретая форму и размер на глазах. Радужная пелена налилась, лопнула, одев фигуру в плоть, как в огонь.

Эхом — хриплое, тяжелое: «Да»... Слово пролетело, ударившись камнем о каменный потолок, прямо из алых, прокушенных в экстазе губ герцогини.

Новорожденный демон засмеялся, взмахивая тяжелой рукой.

Невидимый и неслышимый — эхом — засмеялся ему в тон король. Чувствуя на языке аромат и вкус четвертого предательства.

Интересно, кто и кого сейчас? Коллега — богиня подсунула герцогине демона, искусного в постели, но не в бою. Иссушит ли он герцогиню или та первой подставит его под освященные мечи рыцарей Ай-Кайзерин и сбежит, целясь на вакантное место в свите царицы постелей?

Узел — или даже целый букет. Король невольно облизнулся, чувствуя вкус всего этого на языке. Для ценителя — дух пряный, даже тонкий, изысканный.

Только руки человеческой формы опять тряслись. Хотя он не приказывал им. И эта загадка пахла гораздо хуже.

Король выдохнул, извернулся на своем троне, принимая форму змеи. Развернул дерево перед собой — сверкающее, странное, с цветами событий и ветками вероятностей, и ветер времени качал его. Основная ствол давно засох, плоды и ветки его сверкали мутным, холодным огнем несбывшегося. Имперцы не дали себя обмануть, да и отъеденный дуростью местных плацдарм скоро предстоит покинуть. Впрочем, королю, равно как царице, мастеру и прочим демонам было все одно, кого жрать и горе-сторонники для этого подходили не хуже. И времени для этого — одного взгляда на цветущее дерево хватило, чтобы понять, что и это время уходит уже. Слишком быстро — три пожертвованных коллегам по четверке бедолаги должны были отъесть секунды, а сейчас от дерева отламывались и улетали драгоценные вероятности, кружились вихрем дни и часы. Их затягивало в водоворот глубокий и темный, сверкающую воронку, в глубину которой король никогда не решался взглянуть.

У змеиного воплощения пошел трястись хвост, а запах загадки стал только резче. Портил ощущения, как деготь портит ароматом вино. Король временно выкинул загадочное трясение из головы, глянул вновь.

На зал.

Откуда летели стоны и сладострастный — по-звериному — крик.

Свежепризванный из бездны инкуб уже вовсю пользовал ее светлость земную принцессу и повелительницу.

Эпилог. Единый.

Аллах прощает, кого захочет, ибо милостив он

За рекой и холмами что-то гремело, бахало и скрежетало порой. Ритмичный, резкий и противный звук, милосердно заглушенный расстоянием. И облаком дыма, густого и плотного, темного с серым, с искрами, вспыхивающими в глубине. Оно тянулось ниткой на полгоризонта, загибалось, ограждая по кромке мир. Далеко.

А здесь, в городе посреди огненного кольца росли алые и белые розы. По порядку и без, густо, на клумбах и по стенам — всюду тянулись колючие ветки, зеленые листья и алые, нежные, словно светящиеся изнутри лепестки. Вдоль околиц и прямо на улицах, в горшках и на деревянных решетках. Они, карабкаясь, обвивая стены кольцом. Беленые стены домов, глухие и с окнами, все с глубокими шрамами от когтей. В увенчанных стрелой Единого храмах — звонили гонги и колокола. На бульварах, под липами шумела толпа. Яркая и многоязычная, состоящая главным образом из женщин всех возрастов. Они перекрикивались, махая руками, судачили о чем-то своем и вздыхая порой, гул их голосов плыл, не усиливаясь и не ослабевая от громов на горизонте. Старый дед на углу — одна нога живая, вторая деревянная, пальцы скрючены, борода всклокочена и бела — выкликивал протяжное:

— Вода... Набегай, жаждущие, во имя Единого.

И наливал проходящим мимо из бочки. Брали охотно — день был жаркий, над городом плыло солнце и, застыв в безветрии, клубами тянулась пыль. Гремя колесами, проезжали по бульвару возы. Шипастые, окованные сталью боевые возы со щитами вдоль борта — крыши и тенты откинуты, запыленные парни ехали в них — молодые пели грустные песни и веселились, постарше — молчали, сосредоточенно глядя в никуда. Колонна проехала, на перекрестке свернула к югу, туда, где гром. Фыркали кони, на борту крайнего воза дремал, свесив лапы, рыжий лохматый кот. Женщины с улиц оборачивались, долго махали им вслед. Держали ладонь к небу, пальцами вверх — старый, привычный здесь жест, призыв к Единому присмотреть с небес за своими.

Торговец вновь крикнул протяжно:

— Вода!

Высокий, сутулый и очень худой человек на углу облизнулся невольно, сметая пыль с сухих губ. Повернулся, ушел в переулок, под тень домов. Наклонился — серая, не по росту куртка распахнулась вдруг, едва не спутав движения. Привычно — чуть дернув лицом — запахнул ее, достал из прислоненной к стене тележки лейку. Наполнил из полупустой бочки на углу. Облизнув губы — снова, вода в бочке была желтой и противной на вид. Повернулся и сосредоточенно пошел по двору. Вдоль стен, аккуратно, тонкой струей — поливая алые, цветущие розы.

Лил аккуратно, бережно — акведук в городе то чинили, то расстреливали регулярно, почти каждый день. Чинили горожане, расстреливали засевшие за речкой маги бесопоклонников. Выручали жрецы единого и маги с шаманами — эти пришли через полмира, с далекого Ольхона по зову Ай-Кайзерин. Они молились и стучали в бубны на площадях. Наводили заклинание чистоты над бочками с жижей, выдавленной добровольцами из заброшенных шахт и болот. Судя по запаху — получалось не очень, но розам, наверное, подойдет. Так говорили.

Высокий, сутулый человек в одежде не по росту шел вдоль дома, поливая цветы и думал, что это, наверно, несправедливо.

Двор — колодцем, дома с балконами, и дети играли посреди него, суетились, ходили стайкой, погруженные во что-то свое, непонятное, но важное, судя по сосредоточенным лицам. На камне нежилась саламандра — мелкий и полупрозрачный бес, сбежавший из боевого амулета. Дети кормили ее сухими щепками и черным, блестящим углем. Тварь щурилась, пуская искры дождем — всех цветов сразу, красивые и яркие.

На горизонте вспыхнула искра. Потом три — или пять ударов сердца — и до двора долетел тяжелый, утробный звук.

Задрожали старые стены, побелка — дождиком — упала вниз, шелестя. Человек поежился, дернул горлышком лейки, вода хлестнула, сметая пыль с лепестков.

Малыш лет шести обернулся к нему... Выкрутился из игры и застыл, раскрыв рот. Смотря на всклокоченные волосы и серую не по росту одежду. Захлопал глазами, увидев медную бляху на рукаве. Сказал наконец внимательно, с очень серьезным лицом — обернувшись и показав на дым, плывущий на горизонте:

— А там мой папа. Он демонов хоронит...

Человек послушно обернулся — тень улыбки пробежала у него по губам. Розовый куст лег тенью на ноги его. Булькнула лейка, плеснула, впитываясь в землю, вода. Человек улыбнулся, проговорил — задумчиво:

— А я вот цветы поливаю. Тоже работа.

— Красивое...

Хлопнула ставня, над головою с третьего этажа — женский крик, бессмысленный, резкий и заполошный.

— Вайли, отойди от демона! Немедленно, сынок!

Человек в сером лишь усмехнулся — медная бляха дернулась на его плече, пустив крикунье в окно отраженный зайчик тусклого света.

Тут же, эхом — в доме напротив распахнулась другое окно.

— Сама ты, Масевна, демон! Чего путаешь пацана? Аль слепая, не видишь знаков? Человеческим же тебе выбито: «Расконвоированный... Под охраной Ай-Кайзерин». И вообще, память человек на войне потерял, что ж ему теперь — даром на подвале сидеть, хлеб есть на императорской милости?

Вальтер, солнышко, ты дуру не слушай. Лучше воду мне на этаж занеси — старая я уже, а акведук опять расстреляли, проклятые...

Невидимая в тени балкона «Массевна» ответила, над головами пошел крутится южный скандал: витиеватый и звонкий, беззлобный и красивый, что роза.

Булькала желтая вода, цвели розы, человек, названный Вальтером усмехался, слушая и смотря на это все снизу-вверх.

Долил последнюю каплю воды, пошел к тележке, убирать лейку.

В храмах Единого гулко ударил набат. Слитно, на тысячу голосов — гонги и колокола разом. Сверкнули стрелы на шпилях, в желтом, выцветшем небе пронеслось сипение и тяжелый, все возрастающий рев. И смех. Хриплый, похожий на кашель...

Эхом к нему — в окнах домов, мерно, одно за другим пошли захлопываться ставни. Тяжелые, железные, иные — со следами когтей. Из одного донесся женский, усталый крик.

— Домой, немедленно... Летят!

Детвора во дворе задрала было головы, потом откликнулась — по-взрослому и недовольно:

— Ну, щас... Еще высоко, мама...

Один за всех и голос звонкий, обиженный — как это, мол, на десятом году не понимать таких элементарных вещей. Таких, как стая грязно-зеленых шаров и впрямь плывущих высоко в небе. В пыльном и выцветшем небе, по крутой дуге, аркой, целясь, похоже, на акведук. Один вдруг сбился, потеряв курс. Закрутился волчком, со свистом, вырастая — стремительно — на глазах. Надвинулся, закрыв солнце, уронив людям на лица бледный зеленоватый, болотный огонь. Ударился о стену, гулко, снеся увитый цветами балкон. И c оглушительным ревом взорвался.

Хлопанье дверей, лязг медных засовов и крики. Демон поднялся на лапы, рыча. Рогатая голова, тяжелые кости и лапы — их когти поднялись и ударили, оставив мощной стене тройной, глубокий ряд выбоин. Он был тощий, какой-то полупрозрачный — маги еретиков нарушили технологию, пустили его в полет сразу, не откормив. Рыцарей в городе почти нет.

А детям и женщинам — хватит.

Демон рявкнул что-то нечленораздельное на своем языке. Рванулся, опускаясь на четыре лапы — когти взрыли землю. И недоуменно застыл.

Напротив него, ровно, спокойно так — встал очень худой человек в серой, бесцветной куртке. Пока шар падал — он успел метнутся к тележке, доставая тяжелый лом. На всякий случай, заначенный под тряпьем и заточенный по краям тоже на всякий случай.

Примериваясь — провернул его в руке. И спокойно, поймав взглядом взгляд желтых демонических глаз, сказал:

— Эй, длинный. С газона сойди. Цветы не надо мять — красивые...

Демон шатнулся, послушно скосившись вниз, на цветы. Потом опомнился, замер, переводя взгляд с железяки в руках человека на мелкую, стремительно убегающую еду. Опасной железяка не выглядела, но зато опасен — уж больно спокоен — стоящий напротив него человек. Бегущие у него за спиной дети, убежище, распахнутая — дежурный по дому бдит — дверь. Окованная железом, прочная и выбить ее будет сейчас тяжело. Голод сводил нутро, тварь качнулась, набирая разбег. Когтистая лапа поднялась, взлетела, нависнув у человека над головой. Качнулась, уходя назад для удара.

Молнией — сверкнула в воздухе сталь.

Демон взвыл и упал.

Поднялся, замер с недоумением косясь книзу, на торчащий из груди лом. Потом задрожал, взвыл и шумно, с тяжелым, липким хлопком растаял в воздухе.

Дым и копоть рассеялись, остались Вальтер, погнувшийся лом и цветы. Смятые розовые кусты — они разгибались, разворачивая вновь к небесам цветы и зеленые, нежные листья.

Пыль в горле, шершавый, царапающий небо язык. Солнце — опять яркое в небесах. Жестяная фляга, чужая, казенная, с надписью — витиеватой, «Милость Единого, щедрость Ай-Кайзерин». Много раз паяная, и пустая уже. А лейку Вальтер от греха вылил розам.

Присел на углу дома в тени. Серая куртка с чужого плеча промокла, налилась липким потом.

В ушах, тихо, музыкой — звон каблуков. Мерный и словно радостный — как и тогда. Тогда — когда? — он поежился вдруг, вздрогнув, опустил плечи. Не помнить было обидно до слез. А потом он увидел воду, прямо у своих глаз. Чашку с водой, спокойной, прохладной и чистой.

— Возьмите, жарко сегодня. И спасибо вам.

Чужой голос — как ручеек по ушам. Тоже звенел как вода. Знакомый — вроде, только он не помнил, где и когда. Поднял глаза — увы, лицо не сказало ему ничего. Просто девушка, молодая, из местных. Ясная улыбка, черные волосы, черные, с искрой глаза. Одежда на местный манер свободная, с зеленым отливом.

Чашка звякнула, опустев вмиг. Вальтер хотел было вытереть мокрый рот рукавом, одернул — мысленно — сам себя, и вернул ее незнакомке с поклоном.

— Пожалуйста... — проговорил он. Посмотрел вбок, на смятые, разорванные когтями демона розы.

— Поднимутся, вы не волнуйтесь. Их десять лет пытаются вытоптать уже. Пока не получается... ой...

Оборвала она себя. Ойкнула — странно, по-птичьи, напомнив Вальтеру кого-то. Он снова не вспомнил кого. Скосился на небеса угрюмо, почему-то обидевшись. Незнакомка выдохнула — снова, видимо, приняла на свой счет. Спросила:

— Вы и вправду бесопоклоник? Зачем же...

— Ну, этим тварям все одно, кого жрать, — усмехнулся Вальтер, — А про бесов — не помню. Помню солнце. И небо, и молот, летящий в лицо. А еще почему-то дикую обиду. Что-то кому-то пообещал и не успел, жалко... Потом — бараки, ваши. И жрецы. Они сказали, что я бесопоклонник и впрямь. А также рыцарь, и меня Вальтером зовут... простите — так сказали, а сам я не помню. Паршиво... Извините, мадам.

Улыбка, короткий, странной вздох. Жестокое:

— Простите, пора...

Поворот. Снова звон каблуков, легкий и рвущий душу. Голова опять дернулась, в памяти почему-то речка и шелест болотной травы. Плеск воды, синее небо, камыш... «Не ходи за мной»...

— Кстати, как вас зовут? — крикнул он вдруг, неожиданно для себя.

Испугался, что память растает сейчас, исчезнет тенью за поворотом. Она обернулась, на мгновение — чистое воспоминание, силуэт — светлый, на фоне темной стены. Улыбка — невозможно, но Вальтеру показалось, что он помнит тепло этих губ. Тихий ответ:

— Кайла...

Тысячеголосый, торжественный звон. Со всех сторон разом, он плыл и мир вокруг — закачался, окутанный пеньем этого звона. Будто Единый в небе рассмеялся-таки. Хотя это были просто церковные колокола. Звук плыл со шпилей и колоколен города — наверх, пытаясь докричаться с земли до бога милостивого, милосердного...