Кривцы

Глава 1

К полудню Агна дошла до деревни, которой не было на карте. Это само по себе вообще не было редкостью: на картах не хватало примерно половины приличных деревень – и почти всех неприличных. Картографы, как известно, народец суеверный: если деревня на тебя как-то нехорошо смотрит из болота, лучше нарисовать на её месте лес. Лес хотя бы не пишет жалобы старосте. Да и, опять же, будет какой-никакой приятный сюрприз путнику.

Деревня, для протоколу, называлась Кривцы. И в Кривцах кривилось решительно всё: заборы, крыши, тропинка, дым из труб – и физиономии жителей, которые собрались у колодца, едва Агна вошла на главную улицу. Колодец тоже, кстати, кривился: стоял под таким углом, будто в его тайных намерениях было дать деру при первой же удачной возможности.

– Ведьмачка? – спросил маленький, сухой, но на редкость бодрый дедок с бородой цвета прошлогодней пакли. Во взгляде читалось обвинение без права на обжалование, а в стати – должность деревенского старосты.

– Пекарь, б…ь, – пробормотала Агна. – Мечом булки надрезать – только в путь!

За спиной старосты один мужик перекрестился, а другой сплюнул было, но не рассчитал координацию и попал себе на сапог.

– Нам бы нечисть извести, – сказал староста.

– Прямо-таки подкупает новизной, – кивнула Агна. – Где нечисть?

Жители неловко переглянулись, и это был паршивый знак: обычно, когда тебе сразу показывают пальцем на сарай, работа оказывается плёвой. А когда вот так предательски переглядываются, значит, нечисть уже успела закрепиться как частью местного хозяйства: её тебе и кормят, и ругают, и, возможно, выбирают в старосты на високосный год, смеха ради.

– В избе у Настасьи, – наконец сказал дед.

Из толпы вышла крепкая, краснощекая бабёнка лет сорока, злая до такой степени, что в плохой день сошла бы за огнёвку или кикимору.

– Не у меня, – сказала она. – В печи.

– Печь ваша?

– Моя…

– Значит, у вас.

Настасья обиженно заткнулась, смерила Агну взглядом и решила, что спорить уже будет как-нибудь потом, когда ведьмачка хотя бы снимет меч. Кулаком в лицо тоже больно, но хотя бы не смертельно.

Они пошли к избе, а за ними потянулась вся деревня. Вся, кроме одного мальчишки, что остался у колодца и попытался посмотреть в него вниз. Колодец скрипнул, парнишка побледнел и тоже побежал за всеми.

Изба Настасьи стояла на краю деревни. Крыша просела, окна были заткнуты тряпками, а над трубой черной косой висел и, будто в ожидании комплиментов и рукоплесканий, покачивался дым.

– С четверга так, – завела Настасья. – Пироги ставлю – обратно сырое тесто выходит. Щи варить хочу – обратно капуста, вода отдельно, соль на лавке.

– Удобно, – усмехнулась Агна. – Можно не мыть посуду.

– А вчера, – Настасья понизила голос, – печь заговорила голосом моего покойного мужа.

– Так… и что сказала?

– Что я опять пересолила.

Агна посмотрела на избу. Из печной трубы донеслось негромкое, но определённо удовлетворённое покашливание.

– Супружник у меня смелый очень был человек, – сказала женщина, сжав губы. – Я его сковородой пережила, между прочим.

– Очень смелый, но не очень умный, это многое объясняет.

Внутри избы было темно и тепло. На лавке сидел здоровенный серый кот с протокольной мордой. При виде Агны он только лениво дернул кончиком хвоста и перевалился на другое полужопие. Это тоже было плохим знаком: нормальные коты ведьмаков, как правило, предпочитали уважать с безопасного расстояния, а этот словно хотел взять плату за вход.

Белёная, пузатая, с трещиной сбоку, похожей на кривую ухмылку, печь занимала почти всю стену.

– Ну? – сказала Агна.

Печь молчала.

– Я не к тебе, Настасья.

– А я и молчу.

– Поздно пришла, – прозвучало наконец из черноты. Голос был хриплый, басовитый, очень мясной.

Толпа за дверью ахнула, и все начали между собой перешептываться. «Говорит!» – «А ты думал, Настасья сама с собой ругается?» Настасья резко обернулась, и за дверью стало тише.

Агна присела перед заслонкой.

– Ты у нас кто?

– Домовой.

– Врёшь!

– Бес.

– Ленишься.

– Проклятие рода.

– Скучно п…ц, – тут Агна демонстративно зевнула.

Печь фыркнула золой.

– А ты вредная.

– Попросила бы. Я профессиональная.

Кот на лавке одобрительно моргнул.

Агна сняла перчатку, провела пальцами по трещине. Камень отдавал каким-то лихорадочным, совсем не печным жаром, как кожа человека, которого вот-вот свалит горячка.

– И кто тебя сюда засунул? – спросила Агна.

Печь молчала.

– Ладно, переиграем. Кто в деревне умер в четверг?

За дверью опять зашумели. Староста выразительно кашлянул, намекая, что не время и не место.

– В четверг никто.

– А исчез кто?

Молчание стало плотнее. Люди смотрели в грязь – и грязь, кажется, была польщена таким неожиданным вниманием. Наконец мальчишка у колодца не выдержал:

– Петька!

Мать тут же зажала ему рот, но слово уже выпало и теперь валялось у всех под ногами.

– Какой Петька?

– Да так, – сказал староста. – Дурачок местный.

– Местный дурачок – это обычно должность с пожизненным контрактом. Где он?

– Ушёл.

– Куда?

– В лес.

– Зачем?

– А кто ж его знает, дурачок же.

У старосты сильно переменилось выражение лица: он явно только что понял, что слово «дурачок» было очень слабой, ненадёжной защитой. Как зонтик из блинов.

– Если мне из вас так и придется тянуть по одному слову, – процедила ведьмачка, – Вся ваша деревня перемрёт такими нелепыми смертями, что хомяки обзавидуются, раньше, чем мы закончим собирать показания. Показывайте, где жил!

Петькина изба стояла за овином. Низкая, пустая, с дверью на верёвке и пленяющим амбре с нотками мышей, сушёных трав и глубочайшей бедности в сенях. На столе были разложены деревянные фигурки. Люди, птицы, лошади, один староста – удивительно похожий, особенно бородой и выражением мелкого жульничества на лице – все грубые и, как заведено в деревне, чуть кривые. Агна взяла фигурку женщины с сковородой, в ней отдаленно угадывалась Настасья.

– Это Петька резал?

– Угу, – сказала Настасья неожиданно тихо. – Руки у него золотые были. А голова… ну…

– Голова тоже была, – сказала Агна. – Просто не такая, как вам удобно.

У печки в углу лежала горсть золы, Агна растёрла её между пальцами. Полынь, соль и печная глина.

– Его жгли? – спросила она.

Староста отступил на шаг, молчание снова полезло из щелей. Такое молчание в деревнях умеют хранить лучше, чем зерно: и не отсыреет, и мыши не пожрут. Лежат себе тайны да есть не просят.

– Его к печи водили, – сказала вдруг Настасья.

Все посмотрели на неё.

– Не я, – огрызнулась она. – Бабы водили. И староста. Чтобы он… ну… болезнь из домов забирал. Ему скажут: посиди у печи, Петька, погрейся, он и сидит. Он не понимал ничего, ему хлеб дадут – и добро. А потом у кого ребёнок переставал кашлять, у кого корова вставала, у кого муж пить бросал на два дня.

– На два дня – это уже чудо, – пробормотал кто-то в толпе.

– А в четверг? – поднялась Агна.

Настасья посмотрела на старосту. Тот вдруг стал очень… маленьким.

– В четверг у меня внучка заболела, – проблеял он. – Мы позвали Петьку, а он не хотел. Упирался и кричал, что там уже тесно.

– Где тесно?

– В печи, – прошептала Настасья.

Издалека, со стороны деревни, донёсся глухой удар. Потом второй. Будто кто-то изнутри бился о гигантскую печную заслонку. Бум. Бум. Бум!..

Агна быстрым шагом вернулась в избу Настасьи. Печь дрожала, по белёным бокам ползли трещины. Кот забрался на шкаф, разроняв остатки достоинства и посбивав на пол все, что попалось под лапы по пути.

– Поздно пришла, – просипела печь. Голос ее теперь стал иным – тонким и уставшим.

Агна опустилась на колени.

– Петька?

За спиной всхлипнула Настасья.

– Они сказали, что я помогаю, – произнёс голос. – Я помогал, они мне хлеб давали.

Вот за это Агна не любила деревни. За умение всем миром сделать отборнейшую гадость, на которую у местных моральный компас даже не шелохнулся бы. Люди иной раз похуже нечисти будут.

– Ты умер? – спросила она.

– Не знаю…

Агна достала из сумки нож, моток красной нитки и маленький глиняный свисток. Свисток был уродливый, похожий на жабу после тяжёлой недели. Подарок от болотной ведьмы, врученный некогда с наставлением – не дуть без нужды. Болотные ведьмы вообще любят дарить вещи, которыми нельзя пользоваться. Видимо, это у них вместо открыток.

– Все выйдите, – велела Агна.

Никто не шелохнулся.

– Вопрос на засыпку. Вы как думаете, у меня печь сейчас в какую сторону откроется?

Толпа молчала.

– Внимание, правильный ответ: наружу, б…ь, где стоят все сильно любопытные! Я сейчас эту печь открою – и то, что оттуда полезет, оно всё ваше, – обернулась она, – Ваши все хвори, обиды и проклятия, к вам как вернутся – не говорите, что не скучали. Кто хочет свою долю забрать вне очереди, может стоять, где стоял. Остальные – ВОН!!!

Изба опустела моментально, даже кот скатился со шкафа и вынесся наружу так прытко, будто и его грехов в топке пара жменей да завалялась.

Агна обмотала красной ниткой заслонку, трижды провела ножом по трещине и подула в свисток.

Звука не было.

Зато вся деревня снаружи разом закашлялась: из печи повалил дым. Серый, густой, с лицами, в нём мелькали кашель младенца, опухшее коровье вымя, синяк под глазом, мужская злость, женская тоска, старушачья боль в коленях… все, что по отдельности не имеет никакой силы, а в общей массе превращается в самую настоящую отраву. Дым собирался в комок, упирался в нитку, пищал, ругался голосами жителей:

– Моё! – кричал он. – Наше! Отдай!

– Забирайте, – сказала Агна.

Дым рванул наружу через трубу – и на улице начался переполох: кто-то падал, кто-то икал, кто-то признавался в краже курицы десятилетней давности, а кто-то внезапно понимал, что его спина болит не от сглаза, а от того, что он двадцать лет спит на сундуке с краденым.

Агна держала нитку, пока из печи не вышел последний серый клочок, после чего внутри тихо стукнуло: на холодные кирпичи выпала деревянная фигурка. Кривой, большеголовый мальчишка с улыбкой, а в кривеньких деревянных ручках у него был кривенький маленький деревянный хлеб.

К вечеру Агна выкопала яму у леса. На кладбище было нельзя: кладбище для тех, кого вовремя признавали за людей, а Петьке это право выдали с сильным опозданием, которое оказалось, к сожалению, важнее самого права. Она положила фигурку в землю, прикрыв сверху куском хлеба, и подбросила щепоть соли и глиняный свисток.

Староста рядом мял шапку.

– А с нами теперь что будет?

– Что будет? Жить будете, - Агна засыпала яму.

Староста облегчённо выдохнул.

– Плохо, – добавила она. – Болезни вернутся. Злость тоже. Всё ваше дерьмо вернётся к вам.

– Так вы нас не спасли, выходит? – спросила Настасья.

Агна засыпала последнюю лопату земли и прихлопнула холмик ладонью.

– Не нравится? – она закинула лопату на плечо. – Можете обратно всё собрать и в печь засунуть, я подожду.

Не дожидаясь комментариев, Агна пошла прочь.

У поворота мальчишка догнал её и сунул в руку деревянную птицу.

– Это мне Петька сделал, – сказал мальчишка. – Возьмите.

Птица была некрасивая: слишком большая голова, разные крылья, клюв набок. Достойная уроженка деревни Кривцы. Ведьмачка спрятала ее в сумку.

– А вы хорошая? – спросил вдруг мальчишка.

– Нет, – ответила Агна. – Но с плохими нынче и без меня перебор.

И пошла дальше, пока Кривцы не исчезли в тумане.

На карте их по-прежнему не было.

Картографы иногда оказываются мудрее королей.