Крещёные топи

Глава 1

Под раскидистыми крыльями Гамаюна расстелилась вся гладь назойливого Благоземья. Крутит девичьей головой птица: на Западе войны не стихают годами, на Юге пиры месяцами, на Востоке обряды доселе невиданные, а на Севере тишина и лишь Зима завывает свою песню. Свернула священная птица на Север от жизни шумной, взлетела повыше над лесами, полями и горами и не души, лишь ветер свищет.

Выпрямив шею, слегка прищурив глаз, выглянула из-за горы, туда за тянущиеся к горизонту голубые нити рек, над изумрудными полями, между сосен и елей, сквозь серебряную паутину, туда чуть южнее в самую чащу, где плешь лесная да плачь детский.

Взмахнула крыльями, присела на колючую ветку, вытянула шею длинную и глядит...

I

Первые петухи пропоют только через час, а по двору уже гуляют грязные шлепки сапог, фырканье, тяжелое сопение да ругань.

На изумрудной талии низкой куртины кристаллики глаз утренней росы дрожали по майскому ветру. Кроны деревьев, где-то вдалеке, щебетали птицами, трещали старцами, шептались иноземцами.

А посреди деревни – что лежала на старом болоте, где завывающие ветра заглушали бурные пиры столицы, куда странник заблудший дороги не сыщет, откуда душа в Явь не протиснется – старик с зарей в ногу трепетал да землянку свою на бревно разбирал.

Хворосту в лесу предостаточно. В деревне сухостой. То ли из-за разрастающегося болота, то ли из-за немилости божьей.

До леса идти да не за одну версту, затем обратно и по болотам. На полпути и увязнешь, никто и не кинется искать, побоится.

Старик топором машет да за каждым взмахом проклятие соседское слушает. Рубит под ругань, будто слуха лишился, а соседи думают – рассудка.

Петрушка – мальчонка златовласый – от галопа топора соскочил ни свет ни заря да за Седовласым хвостом увязался в одной рубахе.

Стоит, кулачками по два кисета глаза трет, зевает во весь рот будто дупло осины дразнит и пары слов разжевать не может:

– Чего ж вам терем не полюбился? Али как переезжать надумали? – и дальше стоит да соты мнимые жует спросонья.

– Это, Петрушка, землянка, а не терем, – убрал старик со лба пряди серебряные, рубаху поправил и снова топором машет. – За хворостом с болота идти долго, да и смердит он. Провалюсь где-нибудь в болотину и не найдешь меня. Да и негоже в Правь на смрадном пепелище.

Повернулся старик к Петрушке и смотрит глазами такими же седыми, как борода его; оставшиеся – мхом поросшие – зубы скалит; вены виноградной вязью в лицо тебе тянет;

Призадумался старик, почесал рукой костлявой голову и с вонью жженых волос изо рта говорит:

–А тебе, Петрушка, помост по твоему росточку колотить али как мужу взрослому?

Попятился мальчонка да деру дал только пятки по торфу чавкали.

Сегодня ночью внучка к старику приходила. Аукала по землянке его, о стенку упрется рукой и идет вдоль по темени будто и не видит ничего. Разбудила дедушку, за руку взяла, повела на улицу. Ночь на дворе, а светло, будто рассвет. Факелы струятся в небо и крики вокруг. Народ бежит, все в ночном, только встали. Бегут, ревут, не разобрать. Все как в тумане.

По спине старика как перышком провели. Насквозь старика он сам и выбежал, в рубахе одной, на босу ногу и бежать со всеми.

Он слова вымолвить не может. Как это он тут стоит и там бежит. Трет глаза, а все как на яву.

Дернулась рука и повела внучка за толпой дедушку. Кричит народ, факелы жжет, веревки крутит. Дальше повела внучка дедушку, поравнялся старик с отражением своим. А отражение его за голову держится да ревет по чем зверь. Встали люди у болотины, ступить в воду боятся, веревки в воду кидают и тянут, тянут веревки невесомые. Хватайся, держись; крик переходит в стон. В воде тишина давно, никто не плещется, а люди ревут пуще северного ветра.

– Смотри, дедуля, а там Я, – и тянет дитятко руку в сторону болота, где воды не видно, одни спинки детские в небо глядят. – А Петрушка испугался, не пошел с нами, а я со всеми через болото пошла, запнулась только и на сучья упала.

Внучка повернулась на дедушку и глядит сучьями на месте глаз, а по сучьям черви ползают, детские слезы пьют.

Вскочил дед со скамьи, вспомнил ту ночь, рыдать принялся, вытирает слезы, а в руке прядь внучки.

Тут-то он и вздумал землянку разбирать да помосты подле каждого дома собирать.

Ходит народ, шеи сворачивает, пальцами у виска крутит.

II

Весь день пыхтел старик, от землянки скамья только и осталась, а вокруг деревни помосты стоят. А дед как завороженный сидит на скамье под крапью заката, прядь волос в руке переминает да в пустоту уставился.

Петрушка открыл глаза и не увидел перед собой ничего. На улице ночь и свечи тлели. Встал он со скамьи, поправил рубаху, воды выпил. Ходит по дому и сна не находит. Все давно спят, а его сон улизнул куда-то. А с улицы ветер слышен буйный. Или не ветер это вовсе. Выглянул Петрушка на крыльцо любопытным глазом. А в стороне, где болото уже отгрызло ломоть земли деревенской, светится все, пылает, голоса людские доносятся. Мальчонка не будь дураком, прикрыл за собой дверь и пошел на голоса людские. Все громче они становились, все ярче горели огни. Шлепок за шлепком по холодному торфу Петрушка подошел к берегу. Встал и стоит разинув рот. Налево посмотрит – дед седовласый, что не то землянку, не то терем свой сегодня разбирал, стоит и стонет от горя. Направо посмотрит, а там тот же дед седовласый стоит в ступоре, руку внучки сжимает и глаз оторвать от болота не может.

– Петрушка! - эхом раздалось имя дитятки.

Повернул он голову вперед.

– Привет, Петрушка! - грубым басом разразился голос. Едва не выколов глаза мальчонке пред ним встала внучка старика с ветками вместо глаз. Так близко прильнула она к юноше – черви с веток тихонько переползали на брови Петрушки.

– Петрушка! - упал мальчонка только, услышал он свое имя. Старики прижали за оба плеча его к торфу и держат.

Кривятся будто старые ветки, раскрыли пасти смердящие жженым салом. У старика по левую руку языка не оказалось и корнями на его месте белая роза зацвела. У старика по правую руку языка не оказалось, а на месте его корнями черная роза поросла. Перевернули старики дитя, разодрали на нем рубаху и держат, не пускают. Внучка прильнула ухом к спине Петрушки:

– Ты не пошел с нами в болото, так веди нас в новую жизнь.

Встала над ним внучка и впилась ветками в спину дитя. Каждый поворот головы девочки резал спину Петрушки до мяса. А он уперся головой в торф и старики не отпускают. Не знал еще торф столько боли. Колотится будто в припадке дитя и не пошевелиться. Стекает кровь с детского тела и смешивается с болотиной густой. Пятки синющие от холода, а спина горит, горит красным кровавым крестом. Встала внучка, вытирая слезы с веток, глядит на крест кровавый:

– Веди нас...

III

Годом тому назад в деревне той, что стоит на болоте, о которой люд не слыхивал, в той, что боги стороной обходят пиршества на братчину затеяли. Девушки в пестрых платьях, мужчины в легких косоворотках, чучела, яства на длинном дубовом столе. Денег на праздник немного собрали. Но люди не отчаивались по этому поводу. Каждый внес свою лепту во имя обычая. Любой старик знал такой праздник от своих предков и хотел передать традиции своим детям. Одни стол накроют, другие девушек пуще чем на свадьбу нарядят, третьи дома украсят.

Теплый день выдался, танцевал народ до заката, пил, ел, подношения богу делал. Далеко смех и музыка раздавались по болотистой глади. А к вечеру, когда пришло время принести жертву богам, весь народ собрался у идола деревянного.

– Боги не довольны нами, – кто-то воскликнул в толпе. – Идол наш мрачнее тучи стоит.

– Погода портится, – подметил кто-то в толпе.

– Рано еще начинать, еще не все собрались, где все дети?

Сию секунду прогремел гром, хотя на небе не было ни тучки, полился дождь, хотя солнце еще выглядывало из-за горизонта.

Хором раздался протяжный высокий детский крик. Все взгляд уставили на болото и не думая побежали в ту сторону. Прибежали родители к берегу и лишь одна из десятков рук тянется к ним и пара глаз еще выглядывает из-под болотины, медленно увязая в пучину...

Солнце разразилось ярким светом и уже проснувшиеся селяне увидали старика на скамье. Он будто не ложился и все так сидел на своей скамье, наверное, совсем позабыв о том, что стен у него уже нет. Из рук не вынимал густую прядку волос. Она ровно помещалась ему в кулак и он, будто застыл, внимал ее аромат, приложив к носу.

Быстро людям надоел такой вид и все было отправились по своим делам да только не видать ничего боле. Густой туман молочной пленкой заволок все вокруг, уселся на крыши домов, лег на гладкое болото и не сходит.

Тяжело работать в такой туман. Тот, кто отлынивал сегодня, ссылаясь на непогоду, уставится во мглу и сидит завороженный. Да начали замечать. Мало-помалу, примерно, каждый час, вырастает что-то за болотом в сетях тумана, или кто-то. Дивятся люди, разглядывают. К полудню неразборчивые силуэты окружили всю деревню. Стоят в кустах недвижимы, будто наблюдают.

По деревне разговоры пошли, что же это такое.

Кузнец: Да звери это дикие, в лесу есть нечего, они к нам пришли, их покормить надо или нас сожрут.

Доярка: Да какие звери!

Косарь: Какие звери?

Шаман: Не звери это!

Доярка: Ну какие же это звери, посмотри, стоят на своих двоих с тебя ростом. Басурмане это, пришли за нами да ногу в болото сунуть боятся. Нас пройдут и не заметят, так нашу родину и отберут.

Кузнец: Ну какие же это басурмане? Чего они стоять тут вздумали? Давно бы нас перерезали, пока мы спим.

Косарь: Не басурмане это!

Шаман: Это Велес благоволит нам, за труд наш усердный, за яства ему дарованные. Детей наших вернул, дабы простились с ними по-человечески да в Правь отправили.

Доярка: Да, точно Велес!

Кузнец: Велес это, точно!

Толпа зевак вокруг зашипела: Это Велес!

Косарь: Так и урожая-то все меньше из года в год. Может, и обозлился Велес, змиев своих отправил по нашу душу.

Доярка: Точно змиев! По нашу душу!

Старик: Сполна мы болоту отплатили, всё самое дорогое отдали пучине. Пришли спасать нас из оков торфяных духи лесные.

Кузнец: Поди за тобой пришли, старый, совсем спятил, людей и скотину пугаешь, колотишь сутки напролет.

Доярка: Дед умом тронулся!

Косарь: С дуба рухнул, старый!

Кузнец: Почем зря дерево тратить, людям бы раздал!

Старик: По-человечески попрощаться надо. В каждом доме дитятка была, да болото забрало.

Махнули селяне рукой на седого и разошлись каждый по своим делам. А он так и остался сидеть на скамье с прядкой у носа.

IV

Так и стоял туман до самого вечера, до самой ночи. Так и обсуждали люди, что же за напасть вокруг их деревни. А силуэты множатся да стоят недвижимы.

А когда люди устали языками молоть, так и отправились готовиться ко сну грядущему.

Завтра братчина, принесем жертву богам и помилуют они нас, урожай дадут, детей в семьи вернут, болото окаянное отгонят. С такими мыслями и пошли люди по домам.

Дождаться бы рассвета...

Очнулся старик будто ото сна вечного, вдохнуть не может, пред ним внучка его на спине петрушки сидит, мясо на спине в труху перетирает. Попятился седой, отпустил мальца и обеими руками в рот полез, вырвал черную розу изо рта и бросил наотмашь. Встал с колен старик, обернулся вокруг, а в болотине густой, куда народ веревки спасительные кидал стоймя отпрыски пучины стоят, желтым глазом ковыряют его. Ноги его подкосились, ослабли совсем и пал близ Петрушки на спину. Лежит лицом к лицу, смотрит в глазки юные голубые, слова молвить не может. Петрушка протянул детскую ручку к старику и провел ею по щеке седого. Загорелась щека у того, вскочил на ноги, будто ошпаренный и дай деру бежать откуда пришел. Застонало болото будто, затянуло замогильную песнь зеленоватой хрипотцой. Встало сердце у старика, а ноги быстрее детских побежали прочь от болота. Навстречу ему кузнец с косарем бегут,

– Где наши дети?

Растолкал старик мужиков и бежать. Усиливалось пение болота и стон торфяной уже гостил на затылке. Доярка по пути,

– Что случилось?

Повалил старик ее наземь, вскочил, а пред ним шаман глаза закатил и зрачков не видать, черную розу держит,

– Ты, кажется, обронил?

Защекотали где-то в глотке корни цветка, а он нестерпимо бежать, бежать без оглядки.

Нашел в лабиринте построек землянку свою, отворил двери и на скамью, скованный смертным страхом.

Снова очнулся старик. Лежит на скамье, а вокруг небо звездное и ветер ласкает густую бороду. Будто очнулся ото сна, землянки уж нет, а все это причудилось по дурости.

Нащупал локон в руке, встал, а под ногами уж сыро. Болото поднимается. Земля под воду уходит, нужно людей предупредить. Вскочил седой со скамьи да к идолу побежал. Людей криком подниму, а сам пока богов умилостивить постараюсь, дабы спасли от топи гнетущий.

Встал пред идолом на колени старик с пустыми руками и слова вымолвить не в силах, а корни глотку щекочут.

Так и перебило тишину болото истязающим пением, оторвался старик от идола и огляделся вокруг. Силуэты, что не то басурмане, не то звери или змии переступили болото и окружили деревню.

– Спасибо тебе, угодил ты Богу, – повернулся старик к идолу, а на месте него Петрушка стоит, по пояс гол, весь в крови, на голове венец из терний, в руках болотная колючка, в ноги шипы впились.

– Пришла пора, – и с этими словами безликие силуэты вспыхнули огнем на помостах и драть глотки детскими голосами

А на помостах люди, что деревню эту населяли в унисон детскому рёву глотки дерут.

Огонь с аппетитом терзал их дряхлые тела, когда внучка и отражение самого старика взяли Петрушку за руки, что расставлены были в обе стороны, развернули всем на обозрение – на спине крест шипел диким огнем на старых богов.