Кратчайший путь

Глава 1 Паломница

«Итак, откройте сердца и уши, о любители тайн и приключений, я расскажу вам свою историю!» Десять очищенных картофелин на разделочной доске определенно не возражали, и, выдержав драматическую паузу, я продолжила: «Давным-давно, когда звезды сияли ярче, чем сейчас, в одной далёкой стране жила-была бедная девушка по имени Анна. Однажды вечером ей никак не удавалось уснуть оттого, что…» Я задумалась. Потом мысленно оглядела себя от лохматой макушки до босых ступней. На одной из них выцветали остатки большого синяка. Есть! «…Анна никак не могла заснуть оттого, что вечером ей на ногу наступил расшалившийся пони. Она ворочалась с боку на бок, стараясь уложить ногу поудобнее, когда в её дверь кто-то тихонько постучал…» Я сгребла нарезанные овощи в миску и принесла новые, довольная собой и придуманным началом. Если история выйдет хорошо, можно будет перед сном опробовать её на младших. Сегодня первый день луны, а значит - ни церемоний, ни дополнительных занятий в Обители не будет. Вечер в моём распоряжении; после обычной службы в Храме я могу вырваться на часок и навестить своих любимиц. Это всяко лучше, чем пытаться читать в спальне для старших и слушать, как надоедливые соседки болтают о ерунде. В этом году, как и в прошлом, я предпочитаю общество младших учениц. Особенно тех, что приехали недавно. Они не такие, как мы, «старички», и всегда разные, - непривычно пахнут, смеются, выговаривают слова. Правда, последнюю новенькую к нам в Обитель привезли больше трех месяцев назад, и она уже не так сильно отличается от других здешних детей. Но я все равно люблю проводить вечера с ней и с её подружками. Младшие так искренне радуются, когда я прихожу, жмутся ко мне, стараются сесть поближе. Это, конечно, приятно, но самое важное, - они готовы бесконечно слушать мои истории.

Героиню этих историй всегда зовут Анна. Имя «Анна» не имеет смысла на моем родном языке итхари, а также на всеобщем, - и мне это нравится. Я представляю её похожей на меня, только чуть повыше и покрасивей. У неё мои чёрные мягкие волосы; правда, они не обрезаны коротко, а падают на плечи свободной волной, как у некоторых знатных паломниц. Глаза такого же светло-карего оттенка, как мои, на носу - такие же веснушки. Сюжеты для историй я беру из книг, немного меняя их или добавляя что-то от себя, или же из сказок, услышанных в детстве. А иногда - из того, что мне рассказывают сами девочки. Такие истории им нравятся больше всего, и у меня постоянно требуют все новых и новых продолжений. Порой придуманная Анна кажется мне более реальной, чем я сама, ведь с ней все время что-то происходит, - на радость младшим, обожающим слушать о приключениях. В то время как моя жизнь, день за днём, проходит строго по расписанию (его для нашей Обители составляют сёстры Внутреннего Круга). А что может быть скучнее и бессмысленнее, чем жить по расписанию? Сёстры учитывают календарь праздников, учитывают времена года и правила Устава - но никак не пожелания простой ученицы, то есть, - мои. А может Анна так реальна потому, что у неё есть настоящее имя? Пусть даже оно не значит ничего. Своё имя я ненавижу сколько помню себя, и всерьез подумываю взять новое после Посвящения. А пока что меня зовут Тис - «Третья» на итхари, языке людей гор. В Долине Матерей, откуда я родом, такое имя носит множество девчонок, имевших несчастье появиться на свет после двух старших сестер. Первую дочь у нас обычно называют небесным именем - Солнышко, Луна, Звездочка и все в таком роде. Вторую - по имени земных цветов, или птиц, или драгоценных камней. Ну а третьей-лишней достается что первое на ум придет. Это даже хуже, чем родиться мальчиком! Впрочем, мальчики в Долине Матерей рождаются очень редко. Есть как минимум две теории, объясняющий это исключительное свойство моего родного народа. Об этом нам на уроке мироведения рассказала одна из Посвященных, сестра Виш. Первая теория, самая распространенная, объясняет все колдовством, к которому у Матерей, якобы, врожденный талант. Мне трудно судить об этом, поэтому не знаю, так оно или нет. А вторая основана на том, что Матери прекрасно разбираются в травах (и это чистая правда!). Так что не исключено, что с их помощью они действительно могут повлиять на пол будущего ребенка.

Мне было, наверное, около восеми, когда я последний раз заходила в комнату матери. Связки причудливых растений и корешков от стены до стены, охапки сохнущих трав, - все это пахло так, что хотелось закрыть глаза и долго-долго прислушиваться к оттенкам ароматов… как к звукам далеких и родных голосов. Зимой работы в поле прекращались, лохматые горные бычки и козы уходили с пастбищ под хозяйские крыши, и мать подолгу занималась с сестрами. Она обучала их разным премудростям, в том числе постигать «запах минувшего». Старшая, Лучик, усаживалась посреди комнаты на деревянный пол и завязывала себе глаза полотенцем. А мы со средней сестрой, Берилл, раскладывали перед ней кусочки листьев, веток и корней. Берилл медленно поднимала один из них и начинала легонько встряхивать и крутить на уровне наших лиц. Старшая сестра сидела вытянувшись стрункой, уверенно поворачивая голову за невидимыми для неё движениями руки Берилл и описывала картины, возникающие перед её внутренним взором. Задача была определить растение, его свойства и условия, при которых мы могли бы их использовать. Иногда у Лучик выходило очень неплохо, но чаще мы покатывались со смеху, когда в её видениях вдруг появлялся страдающий запором ёж или что-то в этом роде. Меня, третью, никогда не прогоняли с таких уроков, но, честно говоря, и не слишком зазывали. «У тебя другой путь, дорогая!» - говорила с улыбкой мать и рассеянно проводила рукой по моим стриженным волосам. Мне казалось, что, зная о скорой разлуке, она боялась слишком привязаться ко мне.

Пока я чистила овощи, мысленно сопровождая Анну по узким заснеженным тропам Кхим-Гу, в нашей Обители, похоже, что-то происходило. Хорошо знакомый мне голос, высокий и резкий, заполнил кухню и подсобные помещения, где семеро дежурных, как и я, трудились над сегодняшним ужином. С трудом оторвавшись от засыпанного вьюгой следа, по которому моя героиня шла уже много дней подряд, я прислушалась тому, что так возбужденно обсуждают девушки. Повозка, платье, общий сбор. Ну разумеется, паломники! Что же ещё? Поздновато, конечно, ведь сезон безопасных путешествий в горах уже на исходе. Ещё два-три дня, и перевал Пятнистой Кошки полностью занесет снегом. Подъем станет неприступным для всех, кроме гривастых коз и особо отважных (или смертельно голодных) охотников на них. Если у паломников и есть шанс «сесть на последнего верблюда в караване», то он весьма невелик.

Обитель Лёгких шагов расположена в очень удачном месте - у Бесконечного Тракта, который тянется с запада на восток, соединяя два государства - соседний Лалитенг и наш Гьяллтун. Вернее, у Тракте лежит городок Тарба, а Обитель возвышается чуть в стороне, ближе к горам и подальше от шума. В Тарбе всегда полно приезжих (по крайней мере, в тёплое время года), каждый день работает рынок, а дважды в год, на сезонные праздники, - торговая ярмарка. Здесь можно найти проводников или охранников, нанять вьючных животных, повозку или шатер. А также пополнить запасы провизии и закупить все необходимые в дороге вещи - от походной посуды до карт и оружия. Разумеется, все эти торговцы и путешественники ночуют не у нас, а в гостиницах и на постоялых дворах. Другое дело, паломники. Странствуя по святым местам, останавливаться в Духовной Обители можно и нужно. Причина этого в том, что на расстоянии дневного перехода от нас находится местная достопримечательность - пещера мудреца Атанатхи. Лет пятьсот назад он немало побродил по нашим предгорьям, помогая людям в их маленьких заботах и развлекая чудесами простодушных бедняков. Но временами, устав от повышенного внимания, старина Ат закрывался в какой-нибудь пещере на год-другой, иногда один, иногда с приближенными учениками. Большая часть этих пещер находится в труднодоступных местах, что вполне объяснимо, учитывая стремление святого уйти подальше от мирской суеты. Кроме того, выбор «правильного места» – важная часть традиции «Кратчайший Путь», которую основал Атанатха, а такие места почему-то часто попадаются как раз в пещерах. Нам это объясняли так. По всей вероятности, мир не везде одинаково плотный; в некоторых областях он истончается чудесным образом. Как ткань платья, что от долгой носки становится почти прозрачной на коленях и локтях. Такие места особо чувствительные люди могут определить по легкому покалыванию в ладонях, или по состоянию восхитительной умиротворенности на душе, или по другим каким-то странностям в себе или вокруг себя. Некоторые описывают истонченность похожей на ветерок, который можно почувствовать щекой, в то время как его источник лежит за пределами наших органов восприятия. Это дуновение Вышнего мира, более чистого и праведного чем наш. Оно помогает практикующим настроить себя в соответствии с Его ритмом, и поднимает их над миром Явным, полным страдания и несовершенства. Так вот, Атанатха нашел одно такое «истонченное» место совсем недалеко от нас. В пещере Взгляд Орла святой провел три года, опустошая ум и укрепляя дух созерцанием Снежных Чертогов. И все, на что Атанатха смотрел, делалось ближе, словно глаза его уподоблялись орлиным - отсюда у пещеры такое название. Конечно, добраться туда не просто из-за крутого подъёма в гору, но, в общем, не так уж и сложно. Привычный человек поднимется за пять-шесть часов, ну а паломникам с равнин лучше выходить засветло, чтобы оказаться наверху до темноты. Единственное исключение – зима. Зимой на перевале Пятнистой Кошки частенько бывают бури, и вообще подниматься по снегу тяжелее, чем по камням. В этот период проводники из Обители никого не водят в горы, и не одалживают наших пони для перевозки грузов.

- Эй, ты слышишь, что я говорю? - Алета стояла у меня за спиной и, кажется, уже несколько раз пыталась привлечь моё внимание. Алета - одна из старших девушек; она, как и я, еще не прошла Посвящение, но это не мешает сестрам из Внутреннего Круга то и дело перекладывать на неё свои обязанности. Особенно это касается организации внеплановых мероприятий. - Прости. Я задумалась. Что за суета на ночь глядя? - Я заставила себя улыбнуться и встретить взгляд Алеты со всей возможной доброжелательностью. Вообще-то она хорошая, и всегда готова помочь, только слишком уж старательная и порой слишком буквально понимает правила нашей Обители. Оттого деликатные темы я предпочитаю с ней не обсуждать, - вдруг сочтет их нарушением Устава. - У нас гости – знатная дама, - Алета смахнула рукавом капельку пота со лба (от волнения её всегда бросало в жар) и затараторила: - Девочки сейчас готовит для неё комнату наверху. И еще, представляешь? Она хочет присутствовать на нашем ужине. Так что надо все сделать идеально, и достать соленья, те, что отложили для праздника Половины Луны, и побольше сушенных фруктов. Поставить свежий хлеб, и достать из погреба медотрав и… Я прервала подругу, готовую еще долго перечислять все необходимые для приема важных гостей действия. - Ну а от меня лично что требуется? Я и так уже тут верчусь. - Вот я как раз и хотела сказать! Бросай работу, младшие все закончат. Гостья попросила, чтобы на ужине присутствовали не только посвященные, но и старшие ученицы. Пошли переодеваться! - Ладно. - Я удивленно пожала плечами, но комментировать не стала. Обычно гости кушали у себя в комнатах, или в зале для посвященных, возбуждая законное любопытство учениц. Мне лично несколько раз прилетало за то, что я подглядывала в щель, пытаясь разглядеть наряды и причёски богатых паломников. - Пошли!

Час спустя я, Алета и ещё три девочки скромно стояли у стены. Вместо обычных холщовых накидок, выкрашенных по тамалианской традиции в ярко-синий цвет, мы надели тонкие, праздничные, а поверх платья - чистые полосатые фартуки. Вскоре мимо нас прошла маленькая группа сестёр-посвященных, сопровождающих знатную даму в зал для ужина. Все, что мне удалось увидеть из-под опущенных ресниц - женщина была довольно высока ростом и одета в дорожный костюм из дорогой темно-зеленой ткани. Её слуги, оставшиеся снаружи, выглядели настоящими бойцами - здоровенные и бородатые верзилы. Мы все уже сидели на своих местах и читали молитву, когда в зал вошел настоятель. Застенчиво улыбаясь и стараясь не привлекать излишнего внимания, он пробрался за свой стол на возвышении, рядом с паломницей и тремя сестрами Внутреннего Круга. Кор Хима, драгоценный настоятель Обители Лёгких Шагов, редко появлялся на совместных трапезах, на наших занятиях и даже на общих молитвах, проводя почти все время в уединении. Но каждый его визит вызывал у нас, учениц, трепет и какую-то особую детскую радость. Вот и сейчас напряжение из-за гостей, ощутимо висевшее в воздухе, словно унесло за дверь ласковым и теплым ветерком. В зале посветлело, лица людей, казалось, расслабились, глаза заблестели. Скороговорка молитвы зазвучала громче и четче, а когда она закончилась, мы, ученицы, с аппетитом принялись за еду. Остальные, полагаю, тоже.

Мне еще ни разу не доводилось разделять трапезу с посвященными. Мы, старшие, а также средние и младшие ученицы, всегда обедаем в другом зале. Он поменьше, но зато ближе к кухне - подносы таскать недалеко. Наша Обитель - три больших здания, внутри огромного квадратного двора с хозяйственными пристройками. В центральном, самом большом - огромный зал для церемоний, алтарь и маленькие закутки для желающих практиковать в тишине. На втором этаже - библиотека, комнаты для посвященных и самых знатных паломников. И, наконец, под самой крышей живет наш настоятель Кор Хима. В том здании, что слева - комнаты для занятий и спальни учениц, в здании справа - кухня и обеденные залы. Там же останавливаются паломники попроще и победнее. Так что я первый раз в жизни сидела в зале для посвященных за столом, а не бегала с подносом и тряпкой в числе прочих дежурных по кухне. Это было приятно, хотя, правду сказать, незаслуженно.

Быстро прикончив тарелку тушенных овощей и большой кусок свежего хлеба, я отодвинулась от стола, стараясь сесть так, чтобы видеть гостью. И тут же смущенно опустила голову, заметив что она тоже пристально разглядывает наш стол. Я выпрямила спину и отвернулась. Постепенно дружный стук ложек сменили негромкие разговоры, дежурные начали заносить подносы с десертом, и одна из посвященных, сестра Инэль, встала, чтобы сделать объявление. Вид у неё при этом был не слишком довольный.

- Мы рады приветствовать сегодня среди нас госпожу Адрин из Гесалии. Она совершает паломничество, направляясь в Кумбакхар, а потом дальше на запад - в Амрикот, на родину нашей веры. Госпожа оказала Обители честь, остановившись здесь, и к тому же преподнесла нам ценный подарок - позолоченную статую Принцессы Тамалы работы старых мастеров. Сестра Инэль замолчала, подвигала бровями, а потом решительно их нахмурила, словно найдя оправдание тому, что будет сказано далее.

- Но благочестивое желание посетить нас и наш Храм, а также совершить паломничество в святую пещеру - не единственная цель госпожи Адрин. Она также высказала одну ммм… необычную просьбу. - Можно я сама скажу? - Гостья встала рядом с сестрой Инэль и со сдержанной, одними губами, улыбкой, оглядела собравшихся. - Драгоценный настоятель, достопочтенные сестры, посвященные и ученицы! Как уже сказала сестра Инэль, я приехала из Гесалии, а именно - из её столицы, славного Ар-Каллеона. По зову сердца, преданного тамалианской вере, я решила посетить святые места Гьяллтуна и Лалитенга. Да, я тамалианка, хоть и живу на земле гесов! Так случилось, что перед отъездом из Ар-Каллеона моя доверенная помощница тяжело заболела. Мне пришлось оставить девушку на попечении слуг и отправиться в путь без неё. Это было около двух недель назад. Всё это время я была вынуждена обходиться без женского сопровождения, а это создаёт, ммм… определенные сложности. Поэтому мне бы хотелось… одолжить на время одну из ваших сестёр. Если она в дальнейшем захочет вернуться в Обитель - я обещаю отправить её назад, как только доберусь до до цели моего путешествия. Если же нет - я гарантирую ей достойную и честную службу в моём доме.

Адрин стояла очень прямо, из-за чего казалась выше своего роста. Её сильный, уверенный голос говорил о привычке отдавать распоряжения и добиваться своего. Но сестры-посвященнные - не слуги, и даже не богатые дамы Ар-Каллеона. Здесь другие порядки, и даже самые дорогие подношения не изменят нашу верность Уставу. А по Уставу, сестры могут покинуть Обитель только ради духовного наставничества. Такое случается нередко, только в этом году двое наших уехали, чтобы служить в новеньком Храме Бихалы. Но вот так просто взять и отправиться неизвестно куда, сопровождая богатую иностранку? Невозможно. Сестра Инэль вздохнула, взваливая на себя неприятную обязанность произнести отказ. - Простите, госпожа, у нас так не принято. Но мы можем помочь вам поискать подходящую женщину в Тарбе. Уверена, многие горожанки будут счастливы помочь вам и за умеренную плату сопроводить куда угодно. Гостья ничего на это ответила; казалось, она ждала именно таких слов и не собиралась на них реагировать. Вместо того, поблагодарив сестру Инэль кивком, Адрин обернулась к Кор Химе. - Драгоценный настоятель, а девушки-ученицы могут уехать отсюда, если пожелают? - Несомненно. - Кор Хима посмотрел на наш стол и улыбнулся. Его улыбка настолько отличалась от улыбки приезжей, что странно было даже называть её тем же словом. Лицо настоятеля озарилось изнутри, а вокруг блестящих, как темные камешки на дне ручья, глаз разбежались веселые морщинки. И, как всегда, смотреть на него было одно удовольствие. - Несомненно, - повторил он, - если, конечно, они сами того захотят. Сестра Инэль возмущенно фыркнула и зашептала что-то на ухо Кор Химе, но он только покачал головой.

Формально, до принятия Посвящения, мы, ученицы, не связаны обетом служения и действительно вольны уйти когда нам угодно. Но куда уходить, а главное, зачем? Часть из нас пристроили сюда родители, часть - сироты, которым повезло найти в Обители дом. К тому же, девушки-ученицы обычно слишком молоды, чтобы жить без поддержки семьи или друзей. Только мне, единственной за нашим столом, восемнадцать. Это много. Остальные на два или три года моложе. Как положено по Уставу, все мои подруги-ровесницы приняли Посвящение еще в прошлом году. Почему я сегодня сижу не с ними, а с теми, кто младше меня, - это отдельная история. Были причины.

Пауза затянулась. Пока я разглядывала зал и вспоминала события последнего года, меня охватило странное чувство. Представьте себе человека, который рассказывает кому-то историю. Но вот на самом интересном месте его прерывают, и рассказчик уходит по другим делам. Что тогда происходит с его героем? Я думаю, он просто повисает в воздухе, в придуманном пространстве повествования. Не может завершить свой подвиг, или что он там собирался, не может вернуться назад, не может перестать быть героем и стать кем-то другим.

А мое странное чувство было такое. Словно я - этот самый герой, застывшим в нелепой позе посредине, или хуже того - в начале истории, и, одновременно, - рассказчик, которого отвлекли, и он смотрит сверху вниз на меня и думает - все равно так себе получилось, лучше бросить и забыть, в следующий раз придумаю получше. Когда я была маленькая, это выпадение из реальности накрывало меня довольно часто. (Так мне кажется сейчас, хотя память о детстве с каждым днём уходит от меня всё дальше и дальше.) И я замирала, погружаясь в него, и разглядывала свою маленькую застывшую фигурку с высоты птичьего полета, - или с высоты глаз создавшего меня. А теперь уже и не вспомню, когда такое было в последний раз. И так мне стало тоскливо оттого, что ничего интересного со мной не происходит, яркие воспоминания детства блекнут, и даже эти наплывы странности, отличающие (возможно) меня от других, происходят все реже и реже. И ещё из-за того, что моя бывшая лучшая подруга, а теперь посвященная сестра Ллашри, молча сидит за другим столом и как будто совсем не замечает меня. От этих мыслей, сама не знаю как, я вдруг встала и сказала на весь зал: «Я могу поехать с вами, госпожа.»

Глава 2 Прощание

Ночь, потом день, потом ночь - и тёмным дождливым утром, когда вся Обитель, за исключением зевающих дежурных, еще спала, повозка Адрин с двумя телохранителями-верховыми выехала к Тарбе, а после - на Бесконечный Тракт. Этот промежуток времени между ужином в зале для посвященных и минутой прощания с Обителью показался мне очень коротким - и очень длинным одновременно. Множество вопросов, на которые у меня не было верных ответов, взгляды, сверлящие спину - любопытные, негодующие, сочувственные. Вещи, которые надо было собрать. Мои подопечные - лохматые пони, расстаться с которыми было намного тяжелее, чем с соседками по комнате. Младшие девочки, украдкой вытирающие слёзы. И, наконец, - Ллашри, которая долгие годы была для меня больше чем сестра, ближе всех, кого я встретила в Обители. Она все же подошла ко мне, и, не глядя в глаза, сунула в руку крохотную книжку «Жизнь Нанкари», пробормотав что-то вроде «счастливый путь». Очень хотелось её обнять, прижать к себе и в то же время выкрикнуть что-то злое, обидное, в отместку за молчание длиною в год. Но я сдержалась и только ответила «спасибо». Мои руки все время что-то делали, мой голос отвечал на вопросы и пожелания. Я не могла думать ни о чем, особенно о будущем. Разумеется, я пожалела о своих словах сразу же, как только их произнесла. Разумеется, я не могла от них отказаться. Моё решение было полнейшем безумием, и в то же время я была уверена, что поступаю правильно. Скоро я уеду, и все изменится.

Поздно вечером, после «того самого» ужина, начался снегопад. Поездка в горы к пещере Атанатхи стала невозможной, но, как оказалось, паломницу Адрин это нисколько не расстроило. Наутро вместо пещеры она отправилась в Тарбу, чтобы закупить провизию и кое-что из вещей для дальнейшего путешествия. Вечером того же дня довольная собой Адрин вернулась и объявила сёстрам, что выезжает завтра утром, вместе с караваном из Кумбакхара. Торговцы возвращались домой, распродав свои шелка на осенних ярмарках Восточного Гьяллтуна и прикупив там новых товаров. Ехать с попутчиками - хорошая идея; хотя наши места считаются достаточно спокойными, осторожность никогда не помешает. Сестрам было нечего возразить, а я даже обрадовалась, стремясь покончить наконец с тягостным ожиданием перемен.

На следующее утро торговец Шима из Кумбакхара, в сопровождении сына и двух слуг, ждал нас у ворот Тарбы. Их кожаные плащи и шерсть десяти рослых верблюдов блестели от дождя, рассеянный розовый свет подкрашивал лужи и мокрый камень городской стены. Адрин приветственно махнула рукой, и небольшой караван развернулся вслед за нашей повозкой.

Чуть больше года назад, так же на рассвете, я стояла у этих ворот и смотрела вслед покидающим город фургонам. Одним из них правил Жанко - видно было, как он положил поводья, встал на ноги и помахал мне. Слезы обиды брызнули из глаз - как, почему? Ведь ярмарка еще не кончилась, и артисты, довольные приемом и заработком, собирались остаться как минимум на неделю. Веселый белокурый Жанко был первым и единственным мальчиком, с которым мне, за восемнадцать лет моей жизни, довелось подружиться. В Обители, а до того в Долине Матерей, ровесников мужского пола я видела только издалека, и даже шанса поговорить с ними не выпадало. Мы познакомились после спектакля «Легенда о Джао», в котором он играл царя обезьян. Царь был очень важный, и при этом такой забавный, что я чуть со смеху не умерла, глядя на его ужимки - точь-в-точь лесная мартышка! Когда представление закончилось, и «царь обезьян» обходил зрителей с глиняным горшком-лягушкой, в который полагалось положить монету, я стояла в первом ряду. Бросив денежку в лягушачий рот, я не удержалась и снова прыснула от смеха. Жанко широко улыбнулся в ответ, словно выделив меня из толпы, и незаметно для других махнул в сторону своего фургона. Дождавшись пока народ разойдется, я пробралась за расписанный яркими красками фургон. Мальчик уже успел смыть грим и поменял костюм обезьяны на обычную одежду. «Я - Жанко. Никогда не слышал, чтобы кто-то так хохотал над моей игрой. Как тебя зовут?» Через пять минут мы уже болтали без умолку, перебивая друг друга, как будто были знакомы с рождения. Прошло немало времени, прежде чем я наконец вспомнила, зачем пришла на ярмарку и убежала выполнять свои поручения. Мы попрощались с Жанко - до завтра. Перед сном, забравшись на кровать вместе с Ллашри, я тихонько, чтобы никто не подслушал, шептала на ухо подруге: «Ты не поверишь, он знает так много историй! У нас в библиотеке нет и половины. А еще они сочиняют спектакли, вместе с отцом и сестрой, и записывают на бумаге! А еще в фургоне у них куча разных костюмов, и они все шьют сами. А музыкальные инструменты! Это что-то необыкновенное! Ты не представляешь, как это весело быть бродячими артистами! Как бы мне хотелось уехать с ними!» Утром я сказалась больной и доверчивая Алета, моя вторая соседка по комнате, унеслась к сестрам за лекарством. А мы с Ллашри переглянулись, как заговорщики, и она незаметно для других сложила пальцы в знак пожелания удачи. Вскоре девочки ушли заниматься. До обеда в Обители проходили уроки, и никто не помешал мне выбраться потихоньку из комнаты и сбежать в город. Но когда несколько часов спустя я, счастливая и раскрасневшиеся от бега, пробиралась обратно между конюшней и мастерской, в окне кухни показалось чье-то лицо. Алета? Кто-то еще? Сердце моё колотилось так, что стук отдавался в ушах, я нырнула в свою кровать и быстро накрылась одеялом с головой. Заметили меня или нет? Вечером, после ужина, сестра Виш объявила о нарушении Устава. Мне в наказание полагалось провести ночь в маленькой молельной комнате, а потом ещё два полных дня отработать на кухне. Я вздохнула с облегчением - пустяки, могло быть гораздо хуже! Ещё одним облегчением было то, что сестра Виш не рассказала ученицам в чем именно я провинилась, а значит не будет ни сплетен, ни разговоров. Ночь прошла без происшествий, я отлично выспалась и, как только меня открыли, понеслась в город - на минутку, только сказать Жанко что сегодня и завтра не приду. У ворот Тарбы я остановилась. Ночью прошел дождь, и лужи на дороге казались розовыми в лучах восходящего солнца. В трех сотнях шагов от меня два разрисованных фургона, два силуэта на фоне ясного утреннего неба, медленно выезжали на Тракт. Маленькая знакомая фигурка встала на ноги, помахала рукой. Жанко и его семья покидали город. С минуту я пыталась осознать происшедшее, а потом, размазывая набежавшие слёзы, побежала на конюшню – плакать. А ведь неприятности еще только начинались.

Скоро убранные поля, неровными ступенями окружающие город, остались позади, и дорога свернула в лес. Он напомнил мне тот, что рос на южном склоне нашей Долине - огромные дубы с серебристо-серой корой, чуть ниже - рододендроны, коричник, орех и вечнозеленые густые заросли подлеска. Первые осенние дожди успели щедро увлажнить землю, и над ней поднимался жемчужно-серый, мерцающий каплями туман. Утро выдалось довольно холодным; я скоро продрогла, а мои пальцы, сжимающие вожжи, совсем закоченели. По очереди согревая руки за пазухой, я с завистью поглядывала на верховых, - им было явно теплее, чем мне. В конце концов я спрыгнула на землю и пошла рядом с повозкой, придерживая лошадей в поводу. Госпожа Адрин выглянула из-за толстого полога и поискала меня взглядом. Потом, не говоря ни слова, извлекла из глубины повозки и вручила мне аккуратный сверток. В нем оказался плащ, отороченный мехом, и маленькие кожаные перчатки. Смущенно поблагодарив, я натянула обновы и вернулась на облучок.

Вечером, на постоялом дворе, я все время старалась держаться поближе к своей хозяйке. За день мы не обменялись и десятком слов, и все же я чувствовала себя спокойнее, находясь рядом с ней. Торговец Шима заказал нам ужин в общем зале, где уже сидела толпа гостей, приехавших до нас. Большинство из них налегало на местное пиво. Может быть поэтому они разговаривали и хохотали все разом, даже не утруждая себя понижать голос? Мне, непривычной к таким сборищам, больше всего хотелось забиться куда-нибудь в уголок, а еще лучше - подождать спутников на конюшне. Но, поскольку никто не обращал на шум внимания, я решила, что за пределами Обители такое в порядке вещей. Двигаясь между столами, краем глаза я следила за госпожой, копируя её осанку и уверенную манеру держаться. Когда принесли еду - я старалась жевать не спеша, как она, хотя ужасно проголодалась и еле сдерживалась, чтоб не смести всё за минуту. Тем более, что фирменное блюдо состояло из мяса со специями, и оказалось неописуемо вкусным. За годы в Обители я здорово отвыкла и от того, и от другого. Держать спину прямо, как госпожа Адрин, не составляло для меня большого труда, - сказывались наши тренировки ши-и, а также долгие часы практик в позе устремления. Гораздо сложнее оказалось перенять её привычку смотреть собеседнику в глаза, не отводя взгляда. Нас все время учили, что это нескромно и невежливо, а значит, не подобает хорошей ученице и, тем более, посвященной. Я сделала над собой усилие и подняла глаза, разглядывая своих спутников и соседей по столу. Напротив меня сидели госпожа и торговец Шима со своим сыном, которого звали Акор, справа - телохранители моей хозяйки, еще дальше за ними - слуги Шимы. Попробую их описать. Сначала - госпожа Адрин. Ей самое меньшее… скажем, лет тридцать. Или тридцать пять. Рост чуть выше среднего, тёмные волосы уложены в тугой узел на затылке - очень практично для путешествия. Глаза - светлые, золотистые, как свежий липовый мед, взгляд острый и внимательный. Одежда простого покроя, но видно что дорогая и отлично пошита. В Обители госпожа Адрин рассказала сёстрам, что собирается навестить знакомых в Кумбакхаре и Амрикоте, а потом вернуться домой, в Ар-Каллеон. Что она вдова придворного астролога, богата, бездетна и независима. По словам Адрин, она следует учению Тамалы, но ни четок, ни молитвенника у неё в руках я до сих пор не замечала. На гесалийку госпожа не слишком похожа (хотя я не часто встречала чистокровных гесов, и точно судить не могу). На всеобщем языке говорит с чуть заметным гьяллтунским выговором, но не таким, как в наших местах. Единственное украшение - плетеный из черных ниток тонкий браслет с маленькими невзрачными камнями и двумя-тремя речными жемчужинами. Совершенно неподходящая для знатной дамы вещь, больше похожая на дешевое ожерелье рыбачки, намотанное вокруг запястья. В целом, красавицей госпожу Адрин не назовешь, хоть её внешность и приятна на вид. Самое притягательное в ней (кроме достоинства и уверенной манеры держать себя), это голос. Довольно низкий для женщины и даже хрипловатый, он напоминает редкий музыкальный инструмент, которым госпожа весьма искусно пользуется.

Как и многие уроженцы Долины, я с детства неравнодушна к музыке. Не считаясь одаренной этим талантом (хотя и запоминала длинные баллады быстрее других), я редко пела. А вот слушать настоящих искусниц - например, мать или тётю, - могла часами. В погожие дни, на закате, мы часто собирались на широком крыльце материнского дома, чтобы отдохнуть и полюбоваться вызолоченными вершинами великана Кхим-Гу. Сумерки медленно опускались, углубляя тени и погружая горы в голубовато-серую дымку, когда кто-то из детей начинал потихоньку напевать вечерний гимн. Помню, как красиво подхватывали его голоса матери и тётушки Протеи, - то мощно взлетая к тёмно-синему небу с близкими, над самой головой, облаками, то снижаясь до тихого и нежного шепота. Искусные певицы выводили сложную мелодию с идеальной точностью, наполняя каждый звук особой, тщательно выверенной силой. Мне казалось, что эта способность изменяет смысл самих слов: веселая песня отчего-то заставляла задуматься, а грустная - пробуждала в сердце лучик надежды. Когда мать и тетушка Протея замолкали, мир погружался в абсолютную, чуть вибрирующую в такт растаявшим звукам тишину. Даже цикады на несколько минут прекращали своё монотонное стрекотание. А я (да и не только я) глубоким вдохом наполняла легкие, обнаружив, что, пока звучали их голоса, не двигалась и почти не дышала.

Вот и голос Адрин, хоть и не такой красивый, как у моей матери, мог действовать на людей подобным образом. Я обратила внимание - торговец Шима, оказавшийся на редкость бодрым и болтливым старичком, просто расплывается в улыбке, когда госпожа Адрин задает вопрос или вежливо высказывает своё суждение. Самому Шиме, на мой взгляд, не меньше шестидесяти. Он все время в движении - то размахивает руками, рассказывая что-то волнующее, то откидывается на спинку стула, то крутит в пальцах столовый нож или чашу. Наверное поэтому торговец такой худой и выносливый - похоже, совсем не устал за целый день пути. Говорил он основном о дорогах. А также о гостиницах, пошлинах, охране и прочей специфике пересечения границ. В наших краях, где проходят торговые пути трех стран, эта тема оказалась практически неисчерпаемой. Сын Шимы, щекастый молодой человек чуть старше меня, в разговоры не встревал. Может, из уважения к старшим, а может был неразговорчив от природы. Зато аппетитом боги Чертогов юношу явно не обделили, и я даже немного позавидовала тому, как он без всякого стеснения закидывал в себя одну порцию за другой. Телохранители и слуги тоже больше помалкивали, восстанавливали силы едой и настороженно присматривались друг к другу. Мне они показались довольно похожими между собой. Наверное потому, что все четверо были уроженцами Лалитенга, светловолосые и бородатые. Слуги Шимы носили простые коричневые куртки из плотно состеганной ткани и шаровары, обычные на западе; телохранители госпожи выглядели понаряднее - в одинаковых плащах, отороченных мехом, и в двухцветной одежде - темно-зеленой с узкими красными вставками. Все, казалось, прекрасно проводили время и не спешили покидать трапезный зал, а вот мне понадобилось его покинуть - и причем срочно. Спросив у госпожи разрешения выйти, я с достоинством зашагала к двери, но во дворе, где меня уже никто не мог увидеть, рысью понеслась в уборную. Возвращаясь к своему столу, я случайно толкнула в проходе какого-то лохматого и плечистого парня (ему явно не мешало бы помыться и постирать одежду). Пробормотав извинение, я собралась двигаться дальше, но этот неопрятный тип вдруг потянул меня за руку и весело завопил, источая волны перегара: «Аа, красавица! Давай-ка сюда еще пива! И присаживайся к нам, как принесешь!» «Это не служанка, Этт, оставь девушку в покое!» - Тощий молодой человек с необычно белыми волосами принялся оттаскивать своего приятеля, но тот, казалось, намертво вцепился в мой рукав. «Хороши в горах девчонки, Если их отмыть слегка, Горячи у них объятья, Широки у них…» - бодро завёл общительный Этт, но остановился на полуслове. Перед ним стоял, неизвестно откуда взявшись, один из гороподобных телохранителей госпожи Адрин. Этт моргнул несколько раз, стараясь сфокусировать взгляд, потом слабо улыбнулся и разжал пальцы. «Прости, друг! Обознался.» - пробормотал он. И, опираясь на плечо своего худосочного приятеля, поплелся к выходу. Высокий телохранитель, имени которого я пока не узнала, не слишком вежливо развернул меня и подтолкнул в сторону нашего стола. Я села напротив госпожи и внезапно преисполнилась гордости - внешний мир, конечно, суров и опасен, это верно. Но в нём найдется кому за меня постоять!

Глава 3 Пустоши

Еще два дня прошли без особых происшествий, если не считать того, что Акор, торговец-младший, где-то подхватил ужасный насморк и теперь все время беспрестанно чихал. В одной руке он сжимал пучок дикой мяты, которую я нарвала для него, и то и дело утыкался в него распухшим носом, выгадывая несколько минут облегчения. На третий день, оставляя за собой поросшие лесом гьяллтунские холмы, мы начали спускаться на равнину.

Это было пограничье Гьяллтуна и Лалитенга, ничейная земля, малонаселенная из-за сухости, сильных ветров и резких перепадов температур. Бесконечный Тракт тянулся перед нами, убегая и теряясь вдалеке. По яркому осеннему небу неслись вереницы низких облаков. Было странно и непривычно видеть горизонт, не закрытый высокими горами или хотя бы лесом. Его ровная, вытянутая дугой линия, кое-где перечеркнутая легкими штрихами деревьев и скал, неудержимо притягивала взгляд. Я вспоминала один за другим свои любимые рассказам о странствиях, дорогах и приключениях, и блаженно улыбалась, предвкушая что-то столь же чудесное. А ещё раздувалась от гордости, - ведь Ллашри, Алета и прочие девушки из Обители сейчас скучают на какой-нибудь бесконечной церемонии или работают на кухне. Так им и надо! Если б только они знали, как обширен и прекрасен мир за пределами их двора!

Выехав из гостиницы, последней перед спуском на равнину, в ветхом домике на поросшем соснами склоне мы купили дрова. Они, а также запасы воды заняли добрую половину повозки, и госпоже Адрин пришлось пересесть на запасную лошадь. Она легко и с видимым удовольствием вскочила в седло, расправляя плечи и подставляя лицо налетевшему ветерку. Я обратила внимание, что моя госпожа сменила привычную одежду, вместо платья надев под куртку шаровары и длинную рубаху с широким поясом из узорчатой кожи. На голову она повязала длинный тонкий шарф, и такой же вручила мне. Почти сразу же дорога разделилась. Привычная нам, кое-где вымощенная камнем прямая Тракта лежала на запад; чуть к северу, вдоль края холмов, сворачивал широченный, хорошо утоптанный рукав. На нём я заметила две быстро уменьшающиеся фигуры всадников - вестовых, которые утром обогнали нас у гостиницы. Адрин на секунду замешкалась, переглянулась с Шимой, и наш отряд продолжил двигаться прямо. Копыта звонко зацокали по желтоватым гладким камням, каждый из которых был не менее локтя в длину. Развилка ещё не успела скрыться из виду, как наши животные почему-то забеспокоились. Верблюды завертели головами, растеряв обычную невозмутимость, а лошадки вообще принялись пятиться назад, не слушая окриков и поводьев. Я слезла на землю, чтобы успокоить своих подопечных лаской, но, к моему удивлению, это не помогло. Тогда, привстав на цыпочки, я шепнула каждой лошади на ушко заветное слово, одно из немногих, что помню с детства, со времен моей жизни в Долине Матерей. И коротконогие гьяллтунские лошадки, чуть крупнее пони, тут же притихли и перестали нервно раздувать ноздри. За ними успокоились и верблюды. Мои спутники, казалось, не обратили внимания на это маленькое происшествие. А вот моё радужное настроение тут же улетучилось, сменившись легким беспокойством.

Свежесть разноцветных осенних лесов Гьяллтуна осталась позади, мощенная дорога уводила нас все дальше и дальше в Пустоши. Островки серо-зеленой травы и небольшие тонколистые деревца начали исчезать, сменяясь глинистыми проплешинами. Ещё через несколько лиг из земли полезли темные камни причудливой формы, похожие на пальцы великанов с грубой, растрескавшейся от ветров кожей. Вначале небольшие, они быстро росли в размере, и скоро уже возвышались над нами с обеих сторон. Потом твердую, каменистую почву сменил песок. Белый и лёгкий как пыль, он поднимался вместе с ветром, забивался под одежду, скрипел на зубах и сушил горло. Мы замотали лица шарфами. Они неплохо спасали от песка, но затрудняли дыхание, превращая обычные вдохи и выдохи в нелегкий труд. Особенно тяжело пришлось простуженному Акору, сыну Шимы. Старый торговец привязал его верблюда к своему, не переставая ворчать на злые ветра, насланные не иначе как демонами, которых не было и в помине во времена его молодости. Наконец, к вечеру ветер стих, и небо прояснилось. Мы разбили лагерь у скалистой гряды, все подножие которой было испещрено следами старых костров, - подходящее место для придорожных ночевок. Судя по ним, люди здесь все-таки бывают, вернее сказать - бывали, поскольку сегодня эта часть пустоши казалась совершенно вымершей. В мои обязанности входило ухаживать за лошадьми, с которыми я ладила куда лучше, чем телохранители госпожи. Когда все пять - две упряжные, три верховые - стояли вычищенные, напоенные и накормленные, между скал уже был натянут полог. Мужчины закрепили его на удобных крючках, оставленных кем-то из прошлых путешественников. В темноте весело потрескивал маленький костер, в котелке булькало варево из крупы, овощей и вяленого мяса. У костра сидели все, кроме госпожи Адрин и старого торговца, который был занят тем, что ставил себе палатку чуть в стороне. Наши телохранители и слуги Шимы наконец-то нашли общий язык и оживленно болтали между собой. Акор, которому к вечеру явно полегчало, кутался в одеяло и помалкивал, щурясь на огонь. Я невольно замедлила шаги, прислушиваясь к разговору. - … Можно сказать, земляки ваши, родом из Амрикота. Сколько служим у госпожи? Где-то с полгода. За это время она дальше Ар-Каллеона не выезжала, и вот с чего-то решила провести зиму в Кумбакхаре. И то сказать, отличная в Кумбакхаре зима! Да вы и сами знаете - небо синее, ясное, и никаких тебе студеных ветров - красота, не то, что в Ар-Ко. Там зимой дождь через день, и такая грязь, что с лошади на землю слезать неохота. Но вообще-то мы своей службой довольны, верно, Рохо? Всё честь по чести, да и платят хорошо. А то ведь мы с Рохо, честно говоря, немного подзастряли в Гесалии, и совсем без гроша. Не любят там пришлых в охранники нанимать, не доверяют нам потомки морских драконов. Думали уж в разбойники подаваться. Не по душе, правда, против закона идти, но если в животе пусто, что поделать… А вот госпожа нас взяла, даже рада была тому, что мы не гесы. Это говорил один из телохранителей, не тот, что защитил меня на постоялом дворе в первый вечер, а второй - чуть младше и ниже ростом, по имени Сандэл. Слуга Шимы что-то спросил у него, но слишком тихо, и я не расслышала. - Девчонка? В Тарбе взяли её у синих накидок, в Обители, выросла она там. А так она из северных долин, сам видишь. Заметил небось, как животные её слушаются? Ну вот. Мне рассказывали, есть там одно племя, где бабы всем заправляют. И сами берут себе мужей по выбору, да не одного, как следовало бы, а человек по пять, а то и более! Как они выдерживают такое, ума не приложу! Спят с женой по-очереди, видать. Зато работников много, урожай - только собирать успевают. И скотина у них особая, понимает нашу речь, сама уходит пастись, сама приходит. Пошепчет баба над теленком - и все, готово, служит он ей, как верный пёс. Но за блага такие, свыше данные, должны они раз в год жертву богам приносить. Возьмут дитя малое, на которое жребий пал, и уводят в темный лес. Если выберется, найдет к людям дорогу, - считай, повезло. Да редко им везёт-то, пропадают в чаще, бедолаги. Вот наша как раз из таких - сама, говорят, к Обители вышла, ну и пожалели её сестры, приютили.

Я стояла, боясь шелохнуться и выдать своё присутствие. Щеки мои горели, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Вот ведь лгун бесстыжий! Никто никогда у нас детей в лес не выгонял, как только можно было такое сказать! Мать сама привезла меня в Обитель и передала сестрам из рук в руки. И про пять мужей - что за бред! Да, случалось что Матери брали второго мужа, но это только если с первым не было детей! Ну, или как тётушка Протея, которая приняла в свой дом двух братьев, не желавших ни соперничать друг с другом за её сердце, ни разлучаться. За спиной хрустнула ветка. Госпожа Адрин вышла из темноты и положила мне руку на плечо, увлекая за собой. Мы подошли к замолчавшим мужчинам и присели у костра на теплые, укрытые плащом камни, которые нам сразу же освободили. - Я расскажу вам одну историю… - начала Адрин. При свете мерцающего огня черты её лица казались мягче и моложе, а улыбка и вовсе - почти детской. Все невольно придвинулись ближе, а Шима оставил свои дела и тоже сел рядом. - Историю о Долине, откуда родом наша Тис.

…Самой первой Матерью Матерей была не кто-нибудь, а Горная Ведьма. Жила она у подножья страны богов, которую люди Гьяллтуна называют Снежные Чертоги. Жила она в свое удовольствие - охотилась на мелких тварей, что прячутся в камнях, ловила рыбу, собирала аромат цветов. Любила и поразвлечься - заманивала путников в непроходимые чащи, на перевалах напускала на них туман и подталкивала на край пропасти; а еще пряталась на болотах и пугала девушек, собирающих водяную ягоду. Но вот однажды сидела Горная Ведьма на одной из своих любимых полянок, у ручья, наблюдая, как играют в траве маленькие лисята. И стало Ведьме одиноко. У лисы есть лисята, а у неё? Никого на всем свете. И взмолилась она повелителю Чертогов, великому Самвакхе и попросила у него радости материнства. Но Самвакха отказал просящей, опасаясь, что умножится на земле ведьмино семя, и людям прибавится от того беды и беспокойства. Стала Ведьма молиться другим богам, но никто не снизошел к ней, помня про её шалости и безобразия. Прошло много лет. Шел как-то мимо святой мудрец и чародей Атанатха. Видит - ручей журчит, а возле ручья - камень. Присел на него Атанатха, опустил ноги в прохладную воду, улыбнулся. И вдруг камень под ним тихо, чуть слышно, вздохнул. Атанатха посмотрел на него повнимательней и зрением мудреца разглядел в валуне согбенную Горную Ведьму. «Что случилось, сестра? Отчего ты лежишь недвижимо, что за скорбь сковала тебя?» Ведьма откашлялась, возвращая себе позабытую способность речи и поведала о своем несчастье, завершив рассказ горячей мольбой. Выслушал её Атанатха и засмеялся: «Что бы не имели мы, всегда хочется большего! Ты желаешь изменить то, что тебе дано, не подозревая о последствиях. Но пусть будет по-твоему! Ты уже достаточно искупила свои грехи, подставляя спину путникам, желающим отдохнуть. Да и не было в твоем сердце большого зла, так, баловство беспечного создания. Слушай же моё слово! Ступай по этой тропинке, пока не встретишь дикую яблоню. На одной из её ветвей висит два плода - белое яблоко и золотое. Съешь их и будет тебе радость материнства, которую ты так жаждешь! Но только два яблока, не больше, запомни!» Горная Ведьма торопливо поблагодарила святого мудреца и, счастливая, побежала к волшебной яблоне. На одной из веток, прямо над головой Ведьмы, висели два больших яблока. Она быстро сорвала их и проглотила почти не жуя. Вкус яблок был так прекрасен, что рот Ведьмы мгновенно наполнился слюной. Много лет провела она, забыв о еде, но эти фрукты внезапно разбудили в ней острое чувство голода. Ведьма принялась искать, раздвигая листья, и с большим трудом нашла высоко-высоко в ветвях еще одно яблочко, совсем крошечное. Забыв о предупреждении Атанатхи, она с большим удовольствием проглотила и его. Прошло несколько месяцев. На цветущей поляне, у того же ручья, Горная Ведьма родила одну за другой трех прелестных малышек. Две первые тут же встали на ножки и убежали играть, смеясь и щебеча, как маленькие птички. А третья, к ужасу матери, была неподвижна, как камень, и только дыхание говорило о том, что девочка жива. Заплакала Горная Ведьма, опустилась на колени перед третьей дочерью и принялась звать на помощь мудреца Атанатху. И он пришел, как всегда широко улыбаясь, в одной руке - четки, в другой - посох странника. «Не послушалась ты меня, сестра, - сказал мудрец, - и счастье твое будет омрачено. Суждено тебе стать матерью народа, слава о котором распространится далеко по предгорьям и равнине. Но есть у меня и плохая новость. Третья дочь не сможет остаться с тобой, её путь лежит прочь из дома, где бы он не был.» С этими словами Атанатха возложил четки на голову третьей дочери, и она открыла глаза. Потом он протянул девочке свой посох, и она встала на ножки, и ухватилась за посох обеими руками. А потом святой мудрец ушел, и вместе с ним ушла дочь Горной Ведьмы. С тех пор традиция Долины Матерей нерушима - если в семье рождается третья дочь, - она должна будет уйти…

Костер почти догорел. Один из слуг достал черпак, миски и принялся разливать суп. Все молчали, то ли размышляя над услышанным, то ли предвкушая долгожданный ужин. Первым заговорил телохранитель Рохо, тот, что выручил меня в первый вечер, - но лишь когда котелок был вычищен до блеска, а посуда вернулась обратно в мешок. - Неспокойно мне, госпожа, - буркнул он, недовольно поглядывая на торговцев, - Вон сколько мы проехали, а навстречу - никого, и за нами - тоже. Может, не стоило нам слушать Шиму и ехать через Пустоши. Та дорога, что по предгорью, конечно, подлинней будет, но зато и безопаснее. - Ты что-то видел? Или просто боишься Древних? - с чуть насмешливой улыбкой спросила Адрин. - Видел кое-что. Рохо не выглядел чересчур обеспокоенным, но я все равно напряглась. - Вернее, кое-кого. - Разбойники? - Адрин сузила глаза, и её лицо мгновенно утратило недавнюю мягкость. - Нет. Я видел лесного волка. Вроде тех, что что встречаются у нас в Лалитенге. - Аааа…, - протянула госпожа, усмехнувшись, - ну, это не страшно. Волки не опасны в это время года, везде еще полно еды. - И все же… лесные волки обычно охотятся в лесу. - Хорошо. Если тебе так будет спокойнее, мы выставим стражу. Будем дежурить по-очереди. Первые - я и Тис. Рохо пожал плечами и ушел под навес к своему болтливому напарнику. Меня в очередной раз поразило, как мягко, и в то же время властно Адрин разговаривает с людьми. Казалось, ей и в голову не приходило, что кто-то может не подчиниться или возразить. Вот бы и мне так! Я принесла одеяла, а госпожа Адрин - маленький (никогда раньше такого не видела), и очень изящный арбалет. Почему-то не вызывало сомнения, что с ним она умеет управляться также хорошо, как и со всем, за что берётся. Я хотела попросить подержать оружие в руках, чтобы разглядеть поближе, но постеснялась. Пока мы готовились заступить на дежурство, остальные, негромко переговариваясь, пошли спать. Последним уходил Акор, он вежливо поклонился госпоже и при этом как-то странно покосился на меня. Мы с Адрин остались одни. Наступила тишина, - безмолвие ночного пространства, распахнутого во всю свою бесконечную глубину. Никогда еще мне не приходилось видеть таких огромных и ярких звезд, никогда еще они не висели надо мной так близко. Узкие высокие скалы постепенно слились с темнотой, черными полосами разрезая переливающееся звездное небо. В какой-то момент я набралась храбрости и сказала: - Спасибо, госпожа. Это была хорошая история. Адрин поворошила палкой угли и усмехнулась. - Не за что. На самом деле, это почти единственное, что я знаю о ваших краях. Прочитала насколько лет назад в сборнике «Легенды об Атанатхе», и запомнила почему-то. Может, потому что у меня тоже нет детей. Представила себя на месте Горной ведьмы, знаешь ли. Я не знала, что тут скажешь, но мне хотелось поддерживать этот разговор как можно дольше. Я очень надеялась поближе познакомиться с женщиной, которую сопровождаю, и от которой теперь зависело моё ближайшее будущее. - Хотите, госпожа, я вам расскажу? - предложила я. - Ну, как там оно всё устроено на самом деле, в Долине Матерей. - Хорошо, только не называй меня госпожа, ладно? Во всяком случае, когда мы с тобой одни. - Да, гос… то есть, Адрин. О чем вы хотите послушать? - Это правда, что у вас почти нет мужчин? И что за нарушение традиций Долины грозит немедленная смерть?

Я устроилась поудобнее, настраиваясь на роль рассказчика. На мгновение в отсветах костра мне почудились любопытные мордочки младших учениц, выглядывающие из-под своих одеял в ожидании чудесной сказки. - У народа Матерей и вправду есть традиции, которые нельзя нарушать. Если каждый будет жить как ему хочется, людям не выжить среди суровой природы, где Демоны сильны, а Защитники капризны и требуют постоянных подношений. Но у нас никто не станет наказывать нарушителей правил, тем более их убивать. Им просто захочется уйти, уйти из Долины Матерей как можно быстрее, и как можно дальше. Что с ними будет потом - не наше дело. Что же касается остального… … В предгорьях Снежных Чертогов есть много долин, где люди строят дома и пасут скот. Их языки похожи, похожи и обычаи. Горы - особое место, они милостивы к сильным и мудрым и безжалостны к тем, кто слаб. А мы - дети Матерей - сильные и мудрые, как никто другой. Кажется, это единственный уголок мира, где женщины сами выбирают себе мужа. А потом слово в слово передают новому поколению все, что бережно сохранила память их прародительниц. Вы думаете, у нас в Долине мало мужчин? Ничего подобного. Стать мужем одной из Матерей большая честь. На праздник урожая, когда принято веселиться и принимать гостей, к нам съезжаются женихи один лучше другого, даже с самых дальних концов Гьяллтуна. Ведь наши стада многочисленны, животные почти не болеют, а на полях, где другие снимают один урожай за лето, мы снимаем два. Наши женщины, Матери и юные девы, очень хороши собой - высокие, статные, со светлой кожей и светлыми глазами. На празднике урожая проходят состязания, где женихи могут показать свою силу и ловкость. А вечером, когда зажигают костры и мёдотрав течет рекой - завоевать сердце какой-нибудь красавицы песнями или зажигающим танцем. Это первый шаг для того, чтобы войти мужем в какую-то семью… Детей у нас рождается немного, обычно двое - дар Неба и дар Земли. Они растут быстрее, чем дети у других народов, - крепкие, веселые и любознательные. Мальчики, правда, появляются на свет очень редко. Их не учат, как дочерей, но, конечно, любят не меньше. Иногда юноши покидают Долину, достигнув возраста перемен, иногда остаются и находят подругу среди наших девушек. Но над ними не висит предназначение Третьей Дочери, и они вольны сами решать свою судьбу. - Сколько тебе было, когда мать отвезла тебя в Обитель? - спросила Адрин, когда я замолчала, погрузившись в далекие, как сон, воспоминания детства. - Восемь. А Ллашри - семь. Это моя подруга, вы, наверное, видели её среди сестер. Мы выросли вместе, и вместе уехали учиться. - Как же случилось, что она уже прошла Посвящение, а ты нет? - заметив, как я насупилась, Адрин быстро добавила: - Если это, конечно, не тайна. - Нет, не тайна, - мне вдруг захотелось рассказать ей о прошлогодней истории. - Моё Посвящение отложили на год. Я… дважды нарушила Устав, сбежала в город без разрешения. Познакомилась там… с одним человеком. В общем, сама виновата. Первый раз меня простили, то есть наказали, но не сильно. А потом, на следующее утро, я только на минуту хотела сбегать, просто поговорить с ним, с этим мальчиком. А он уже уехал… Возвращаюсь в Обитель - а там меня ждут, - все сестры, и ученицы, и настоятель. Кто-то видел, как я уходила, ну и… Мне до сих пор становилось тошно, когда я это все вспоминала. Сколько раз в своих мыслях я снова и снова возвращалась в тот злосчастный день чтобы переиграть его, переписать заново, как неудачную сцену уличного спектакля. …Вот я никуда не убегаю спозаранку, а честно иду на кухню отрабатывать своё наказание. Если бы знать раньше, что Жанко все равно уедет до того, как я выберусь в город! Все хорошо, все довольны, через две недели - Посвящение. …А вот накануне вечером я честно говорю сестрам, что мне будет лучше уйти из Обители, что у меня есть новые друзья и я хочу уехать с ними. Конечно, на самом деле я бы ни за что не осмелилась такое сказать, но в своих мечтах я делаю именно это. …Или я тихонько крадусь по коридору, выслеживая Алету, которая идет к сестре Виш, чтобы рассказать ей о моём побеге. Хватаю её за руку у двери сестры и… устраиваю скандал? Запираю её в пустой молельне? Какое все это имеет теперь значение? - Ваш настоятель показался мне очень…э… отзывчивым человеком. Почему ты не попросила его заступиться за тебя? - спросила Адрин. - Так это он сам и предложил оставить меня в ученицах ещё на год! Сестры предпочли бы уморить меня работой на кухне, - я невольно вздохнула, - видимо, он решил, что я ещё не готова. И что за год … это может измениться.

За год что-то может измениться, подумала я с некоторым злорадством. Это точно. Вот что-то и изменилось.

Мы ещё немного поболтали, но к личным темам уже не возвращались. А вскоре подошел торговец с одним из своих людей, и я вслед за госпожой Адрин отправилась спать.

Глава 4 Колодец

Утром меня разбудил Рохо, стянув одеяло и непочтительно дернув за ногу. Адрин рядом не было (эту ночь мы с ней спали в повозке, теплой и удобной, особенно по сравнению с палатками, в которых провели ночь остальные). Моя хозяйка сидела на облучке, наклонившись вперед, и расчесывала свои длинные чёрные волосы. Она дружески улыбнулась. Вокруг её золотисто-медовых глаз тонкой сеточкой обозначились морщины. Мне подумалось вдруг, что именно так будет выглядеть «моя» Анна, когда состарится. Ну, не состарится совсем, а достигнет возраста достойной зрелости. А еще я подумала, - как прекрасно, что, в отличии от выдуманной Анны, госпожа существует на самом деле, как и Рохо, и торговцы, и все наше путешествие! Я даже ощутила некоторое превосходство над своей любимой героиней - теперь со мной, а не с ней происходит что-то интересное. Ко мне, а не к ней, приковано внимание невидимых зрителей, и, в отличии от неё, я - настоящая! Эти приятные мысли кружились в моей голове, как семена одуванчика над летней поляной, все время пока я готовила к дороге лошадей, помогала убрать после завтрака и запаковать вещи. Прежде чем отправится в путь, Адрин и Шима достали карты и принялись их сверять. Я тоже подошла, и Адрин немного отодвинулась, давая мне место. - Если мы сделаем сегодня полтора перехода, то сможем переночевать здесь, - моя хозяйка ткнула длинным тонким пальчиком в голубую точку на карте. - Я правильно понимаю, на этом месте должен быть источник? - Да, старый колодец. Если погода не подведет, доберемся без особого труда, ближайшие несколько лиг дорога будет ровной. - Шима с некоторой завистью потрогал новенький пергамент. - Хорошая у вас карта, госпожа, подробная. Если к вечеру доедем до колодца, то ещё через день будем спать под деревьями. От присутствия Адрин я осмелела и решилась вмешаться в разговор. - А почему Тракт проложен здесь, вдали от человеческого жилья? И почему мы не продолжили путь по холмам? - мой палец тоже ткнулся в карту, скользя по дуге вдоль предгорий Гьяллтуна. Дорога, на которую мы не свернули вчера утром, была отмечена жирной и яркой линией, а Тракт - тонкой и прерывистой. - Все просто, - ответил за госпожу Шима, аккуратно сворачивая свою карту в трубочку и убирая её в чехол, - по Тракту выходит намного быстрее! Госпожа Адрин выразила желание ехать по главной дороге, но мне удалось её уговорить, - я очень спешу, да и она тоже. А почему дорога проходит по безлюдной пустоши, никакой тайны нет. В давние времена, когда её мостили, здесь повсюду зеленели поля, а вон там, на юге, возвышался прекрасный город. Он назывался Квада, или Квадош. Ты еще увидишь следы Древних - поглядывай налево, когда минуем те скалы. Колодец, у которого мы собираемся ночевать - тоже их работа. Да и не только он. Суеверные люди стараются сюда не соваться, боятся бог знает чего. И объезжают эти места стороной. - Что сказать? Правильно делают! - пробурчал себе под нос Рохо, забираясь на свою лошадь и недовольно оглядываясь по сторонам.

Повозка медленно двигалась в конце процессии из всадников и вьючных животных, а я размышляла об услышанном. Трудно было представить, что здесь когда-то жили люди. Хотя некоторые скалы действительно походили на остатки разрушенных стен или колонны, полной уверенности у меня не было - слишком причудливые фигуры создавал порой ветер из здешних камней. Но вот дорога под ногам действительно казалась древней. Достаточно широкая, чтобы по ней проехал большой фургон или трое всадников в ряд, она была выложена гладкими каменными плитами, местами треснувшими или ушедшими в землю. По привычке я начала придумывать историю: в незапамятные времена, когда Тракт ещё только-только замостили, в город Квадош едет повозка, украшенная шелковыми лентами. Везут её белые тонконогие скакуны, и копыта их стучат по камням точь-в-точь как у моих любимых пони…

День выдался очень длинным. С безветренного, затянутого легкой дымкой неба ощутимо припекало солнце; не смотря на это, наш караван продвигался быстро и легко. Иногда мы менялись местами - кто-то садился править повозкой, кто-то спускался на землю и шел пешком, чтобы размять ноги. Я первый раз, если не считать детства, проехалась верхом - в Обители наши пони содержались исключительно для паломников и перевозки грузов в город и обратно. Это оказалось восхитительно - чувствовать, как перекатываются мышцы большого сильного существа, как оно дышит, как напрягается, услыхав незнакомый звук. Как послушно откликается на легкие движения коленей, прижатых к его бокам. Мне было лестно ловить одобрительные взгляды спутников, обративших внимание, что я почти не пользуюсь поводьями. То, что казалось мне всю жизнь естественным - понимание животных и способность влиять на них своей волей - в глазах большинства других людей смахивало чуть ли не на колдовство. Мы почти не останавливались на отдых, и поэтому прошли намного больше, чем накануне. А перед самым закатом, справа и слева от нас появились… даже не знаю, как их назвать. Сначала я подумала, что это такие странные холмы, но вскоре мы приблизились и рукотворное происхождение Их стало несомненным. Это были четыре огромные, вернее сказать, просто гигантские пирамиды со сглаженными, закругленными вершинами, состоящие из девяти ступеней. Чем-то они напомнили мне Храм Камалы, украшающий главную площадь Тарбы, только обычно у таких Храмов основание - шестигранник, а не квадрат, и ступеней всего три. Но верхушка-купол казалась почти такой же. Только вот не бывает таких невозможно больших Храмов! Ещё немного, и наш караван растянулся между пирамидами, две из которых возвышались справа от нас, а две - слева. Скрип колес и шаги животных зазвучали неожиданно громко, и гулкое эхо заметалось от стены к стене. Меня пробрала дрожь - то ли от холода, который источали эти невероятные сооружения, то ли от суеверного страха. Гладко пригнанные камни, из которых были сложены пирамиды, по размеру немногим уступали нашей повозке. Их поверхность местами хранила следы полировки и тускло поблескивала, оживляя темные, источенные временем стены. Я посмотрела на Адрин и её спутников, но никто не выглядел напуганным или хотя бы взволнованным. Похоже, мужчины не в первый раз проходили здесь, и были готовы к тому, что увидят. А госпожа, в отличии от меня, умела владеть собой, и лицо её оставалось бесстрастным, как у статуи Тамалы в тарбинском Храме. Так или иначе, но пока пирамиды были рядом, ни один из нас не произнес ни слова. И только когда Шима подал знак остановиться на ночлег, мои спутники заговорили. Их голоса показались мне хриплыми и незнакомыми, словно за короткое время я успела их позабыть. В последних отблесках заходящего солнца мы разбили лагерь, выбрав ровную площадку между скал, рядом с долгожданным древним колодцем. Чуть поодаль зеленел оазис - там тоже была вода, имеющая, судя по окружающей её растительности, выход на поверхность. Темные силуэты пирамид маячили гораздо ближе, чем мне бы того хотелось, но достаточно далеко, чтобы я могла не думать о них постоянно. Госпожа Адрин сказалась уставшей, зажгла светильник и ушла с ним в повозку, а мужчины занялись пополнением запасов воды. Из поклажи извлекли пару кожаных ведер, опустевшие тыквенные бочонки и моток веревок. Я тоже направилась к колодцу - небольшому узкому отверстию в земле, окруженному тремя каменными стенами с остатками крыши. Опустившись на живот и свесив голову вниз, я с удивлением обнаружила, что под землей отверстие расширяется, образуя огромное, похожее на пузырь помещение. Вода поблескивала далеко внизу, закругленные стены терялись в темноте. И как только такое сумели выдолбить в твердом камне? Восхищенная и встревоженная мастерством Древних, я осторожно отползла назад, предоставив остальным самим набирать и таскать воду. Вместо того я вернулась к лошадям, где обнаружила одного из людей торговца, бородача по имени Вьяда. Напевая что-то вполголоса, он снимал с верблюдов мешки и перегружал их под навес. Увидев меня, Вьяда дружелюбно подмигнул и махнул рукой в сторону оазиса. - Посмотри туда, неплохо выглядит, как считаешь? Пойду гляну, нельзя ли там животных привязать попастись. И, закончив раскладывать тюки, зашагал к кустам. Я промычала что-то утвердительное и продолжила заниматься лошадьми, поглядывая время от времени на высокую фигуру Вьяды. По видимому, он решил обойти кругом островок тёмной зелени, такой неуместный на фоне песка и камней. Наши лошадки выглядели усталыми, но держались молодцом, только рыжий мерин как-то неуверенно ставил левую заднюю ногу. Я решила проверить, что с ним. Чтобы уберечь копыта в дальней дороге, госпожа купила в Тарбе специальные сандалии из тонкого и прочного металла. Мне раньше такие штуки не попадались, но я быстро научилась с ними обращаться. Может, сандалия сдвинулась с места или под неё попал камень? Я наклонилась, протягивая руку к копыту Рыжего, и тут же отлетела в сторону, отброшенная его неожиданным прыжком. Ничего себе! Ошарашено уставившись на мерина, с храпом втягивающего воздух, я проследила за его взглядом. Конёк не сводил глаз с зарослей оазиса. Вьяды нигде не было видно. Другие лошади тоже что-то почувствовали, и их тревога сразу же передалась мне. Я прищурилась, силясь разглядеть хоть какое-то движение в серых сумерках, быстро наползающих на пустошь. Вроде бы кусты зашевелились. Или нет? Осторожно, с опаской, я двинулась вслед ушедшему Вьяде.

Мужчины продолжали возню у колодца, понемногу вытягивая воду и разливая её в бочонки. Наверное, стоило их окликнуть, но мне не хотелось попасть в глупое положение - скорее всего, Вьяда просто отошел по нужде, и прямо сейчас выйдет мне навстречу. Я обходила оазис по кругу, высматривая тропинку или проход через густые заросли вечнозеленого кустарника, когда совсем близко от меня, за невысоким деревцем, что-то хрустнуло и раздался приглушенный стон. С трудом сдвинув с места непослушные ноги, я сделала шаг, потом другой. Между кустами оказался проход, а в нём, совсем близко, я увидела крупного лесного волка. Вначале - вспышку его глаз, очень светлых, серо-зеленых с черными колодцами зрачков. Потом полоску оскаленных зубов, потом - искаженное ужасом перевернутое лицо Вьяды в ладони от них. Пока в голове со страшной скоростью сами собой проносились мысли (большой… почему не кричал?… откуда? с гор?… всегда ходят стаей!… Адрин… не шевелиться), - более мудрая часть меня словно отошла в сторону и сконцентрировалась. Я не знала слова, усмиряющего хищников, и вместо того представила себе, как нежная, словно язык матери-волчицы, невидимая рука потянулась к искрящей серо-зелеными сполохами ауре зверя. Погладила за ушами, потом шею, холку, спину… Это продолжалось недолго, не более трёх медленных входов. Серебряный блеск в глазах волка немного потускнел. Он чуть подался назад, лапа соскользнула с лежащего на спине человека, другая продолжала упираться ему в грудь. Я мысленно заговорила с ним, убеждая в своих добрых намерениях, напоминая о просторах и запахах леса, о его стае, об убегающих вдаль оленях. Волк снова чуть-чуть отступил, по-собачьи склонив голову набок. Мне даже показалось, что он сейчас заскулит. Горячая волна чего-то, похожего на торжество, начала подниматься из глубины моего живота, растеклась в груди, наполнила шею. Получается! Мне показалось, что моё тело растёт, а фигура волка уменьшается, сжимается, расплывается среди теней. Я втянула воздух, приготовившись сделать (сказать?) что-то, от чего зверь мгновенно унесется прочь, подхваченный невидимым ветром моей воли. Сейчас… И тут кто-то закричал, окликая по имени сначала меня, потом Вьяду, с шумом вломился в кусты. Я вздрогнула. Чары, которые мне неожиданно для себя удалось создать, исчезли. Волк, словно очнувшись ото сна, вздыбил шерсть, зарычал и прыгнул. Я только и успела что поднять руку, защищая горло, и полетела на спину, сбитая ударом его тела. Запах зверя ударил в ноздри, на мгновенье в глазах потемнело. И вот уже я пытаюсь сесть, правой рукой ощупываю затылок, гудящий от удара о землю, а по левой руке стекает кровь. Чьи-то руки (а, это Рохо!) помогают мне встать, свистит стрела, кто-то с чувством сквернословит, - эх, промазал! Я делаю несколько шагов. Потом мир заваливается в сторону и на какое-то время исчезает, но тут же снова появляется, подсвеченный теплыми отсветами костра, у которого меня бережно усадили. Адрин бежит за сундучком с лекарствами и перевязывает мне запястье - рана неглубокая, наверное, зацепилась за колючку, когда падала в кусты. Потом она наливает в крохотный стаканчик чего-то сильно пахнущего и подносит Вьяде, который, к моему удивлению, жив и даже почти цел. Я смотрю на его исцарапанное лицо и руки, слушаю, как он сбивчиво рассказывает о происшедшем и потихоньку прихожу в себя. Надо же, настоящее приключение! Будет отличная история для младших, когда я вернусь в Обитель. Загадочная дорога, ужасный зверь и храбрая девушка. Вот это повезло!

Остаток вечера прошел очень приятно - в разговорах. У каждого нашлась своя охотничья байка о волках, и каждый был готов ею поделиться. После волков перешли на других хищных тварей, реальных и, по-моему, придуманных. Кто-то принес вина и пустил по кругу серебряную чашу, после чего истории сделались еще увлекательней и на глазах обрастали новыми леденящими душу подробностями. Мне, как и другим, было что порассказать - там, откуда я родом, знали толк и в быличках, и небылицах. Но я слишком устала, да и вино оказалось куда крепче медотрава, который нам иногда наливали в Обители. Мысли стали медленными и тяжелыми, и я старалась пореже открывать рот, чтобы случайно не сморозить какую-нибудь глупость. Стоило, пожалуй, пойти спать - мужчины объявили, что нас с Адрин в эту ночь освобождают от дежурства, но я опасалась не устоять на ногах и продолжала сидеть вместе со всеми и ждать, пока винные пары немного рассеются. Адрин тоже говорила мало, и вообще выглядела как-то слишком задумчиво. Впрочем, рассказчиков она слушала с интересом, громко ахала в нужных местах, и на вино налегала, как мне показалось, наравне с мужчинами.

В какой-то момент спать захотелось совсем нестерпимо. Пробормотав «спокойной ночи» я, чуть пошатываясь, поднялась с места. Шаг, другой, третий. Отойдя от костра, я осталась одна в кольце абсолютной темноты - то ли месяц скрылся за тучей, то ли его заслонила ближайшая скала. Повозка была совсем рядом, - я чувствовала запах лошадей и слышала, как они переступают с ноги на ногу. Но как не старалась, я не могла к ней приблизиться, даже наоборот, - нетвердые ноги словно сами уводили меня все дальше в темноту. Потом я обо что-то споткнулась, звякнуло стекло и в воздухе разлился аромат вина, такого же, как мы пили у костра. Подгорные демоны! Я нащупала упавшую бутылку, подняла её и поставила вертикально. А вот пробку отыскать не удалось, похоже, она укатилась в щель между плитами. Наконец я чудом, почти на ощупь, нашла кучу тюков с вещами, накрытые пологом. Не долго думая, я залезла под него, раздвинула тюки и, выбрав местечко помягче, провалилась в долгожданный сон.

Меня разбудил яркий свет - кто-то стянул полог и выдернул из-под моей головы мешок с мягким тряпьем. Я протерла глаза, ощупала голову и плечи. Тело ныло, как после дня изнурительной работы, шишка на затылке болезненно пульсировала, но в целом все кажется не так уж пло… Мысль оборвалась. Где-то совсем рядом переругивались знакомые голоса - Шима и Сандэр, телохранитель госпожи. Я навострила уши, и остатки сна словно сдуло холодным пронизывающим ветром. - Понятное дело, мы же спали! Вы охраняли лагерь, с вас и спрос! А в своих людях я уверен, они у меня чуть не с детства служат! - Клянусь Чертогами, Шима, тут дело не чисто, без вашей помощи точно не обошлось! - И что же мы, по твоему, сделали? Нечего перекладывать вину! Все устали, все выпили вина - и что? Это не повод забывать о долге! Кто-то дернул меня за рукав - это был Акор, сын Шимы. Его румяное, щекастое лицо побледнело, под глазами залегли круги. - Давай отойдем, - прошептал он, - у нас плохие новости. Я послушно пошла за ним, растирая похолодевшие костяшки пальцев и перешагивая через разбросанные по земле вещи - плащи, посуду, остатки дров. Удивительно, какой беспорядок остается после вроде бы небольшой компании. А вот и мой вклад - на отполированных временем камнях, рядом с открытой бутылкой, темнела высохшая лужица вина. Я с легким угрызением совести пригляделась, высматривая укатившуюся в темноте пробку, и заметила на гладкой поверхности два смазанных следа, напоминающие отпечатки волчьих лап. Чувство тревоги, и без того неприятно сжимавшее мне легкие, всколыхнулось ещё сильнее. За скалой, там где нас не было видно из лагеря, Акор остановился. Я вопросительно посмотрела на него. - Не знаю точно, как это произошло, - Акор говорил медленно и как-то неохотно, - Первое дежурство, - самое лёгкое, - было у Рохо и Сандела. После них должны были дежурить мы с отцом, и уже перед рассветом - Окан и Вьяда. Так вот, эти двое взяли и заснули на посту, и сменщиков своих не разбудили. Все мы проснулись уже утром. Ваши телохранители говорят, что их опоили или заколдовали, но доказательств у них, разумеется, нет. А отец считает, что они проявили слабость и забыли о долге. - Ну, может, и ничего страшного? - робко спросила я. - Зато все отдохнули и выспались. - Видишь ли… не все. Акор оглядел меня с каким-то сожалением. - Эээ… твоя госпожа ночью исчезла.

Глава 5 Следы

Помню, как однажды в далёком детстве я решила срезать дорогу через замерзший пруд. Лед оказался совсем тонким и после нескольких шагов подломился; к счастью, там было совсем неглубоко. От неожиданности и обжигающего холода у меня перехватило дыхание, в глазах потемнело. А ноги, сами по себе, принялись нащупывать дно; руки уцепились за высохшие стебли травы, подтягивая тело на берег. Вот и сейчас меня словно окунуло в ледяную воду. Не дослушав Акора, без единой мысли в голове, я понеслась к повозке и одним прыжком оказалась внутри. Вещи госпожи, уложенные в дорогие кожаные сумки, были на месте, постель почти не смята. Никаких следов борьбы, ничего не похищено. Может, госпожа Адрин просто вышла прогуляться, встретить рассвет? Или нет, шла в темноте, а колодец вчера оставили не закрытым и она… О, боги! - Эй, успокойся! - Акор догнал меня, положил руку на плечо и легонько встряхнул. Я испугалась, что сейчас он влепит мне пощечину, как какой-нибудь крикливой уличной девчонке. - Где…где… - Да не знаю я, где твоя Адрин! И, честно говоря, не хочу знать. Она из тех людей, что приносят одни неприятности. Благородные гесы, да ещё приближенные ко двору, - опасны. А уж если они путешествуют скрытно, без шума и свиты - тем более жди беды. Я говорил отцу, не нужно было нам ехать с этой женщиной. В Барунате, где мы встретились впервые, я слышал обрывок разговора… впрочем, неважно. - Адрин не опасна! Ты же видел сам - она была добра ко мне, и с твоим отцом всегда говорила вежливо, ни чуточки своей знатностью не кичилась! - Кичилась или нет - какая разница? Дама из столичного Ар-Каллеона в сопровождении лишь двух слуг-иностранцев в спешке едет через всю страну. Но задерживается на два дня, чтобы выпросить у тамалианских сестер в услужение девушку-ученицу. Ты не задумывалась, для чего ей понадобилось брать тебя с собой? Возмущенные слова сухим песком застряли у меня в горле и я закашлялась. Не услышав ответа, Акор продолжал: -Обрати внимания, вы с ней почти одного роста. Осанка, фигура, - примерно те же, да и в чертах лица есть определенное сходство. У Адрин наверняка был план, как тебя использовать. А если учесть то, что она явно от кого-то скрывалась, твоя роль могла бы оказаться весьма короткой. И закончиться плачевно!

Я не знала, что сказать. Мне всегда интересовали скрытые мотивы - те, что лежат за поступками людей. Часть из них не просчитывалась, и они казались непредсказуемыми, как погода в горах, а часть наоборот - выглядели слишком простыми и очевидными. Но если мне кто-то нравился, я просто принимала этого человека, и все. Не слишком задумываясь о его мотивах. А госпожа Адрин мне нравилась. И, возможно, сейчас она в опасности, а я сижу здесь и слушаю Акора, который рассказывает про неё разные гадости. Мне нужно как можно скорее переговорить с Рохо и Сандэлом. Они сильные, опытные, они так преданы госпоже! Нужно немедленно найти её и защитить от беды. Пусть придумают что-нибудь! Взяв себя в руки, я постаралась как можно понятнее изложить эту мысль Акору. Парень, похоже, симпатизировал мне, и его поддержка могла бы оказаться кстати. Но Акор моей уверенности относительно телохранителей не разделил. - Какая же ты наивная! Не будут они искать госпожу, вот увидишь. Если бы на караван напали разбойники и началась заваруха, эти молодцы взялись бы за мечи и стали биться как должно. Но когда их хозяйка вдруг исчезает ни с того ни с сего посреди ночи…. Да ещё этот волк! В общем, помяни моё слово - Рохо и Сандэл ничем госпоже не помогут. Самое лучшее сейчас для них - да и для тебя, - доехать как можно скорее до Кумбакхара и на время там затеряться. А потом сможешь вернуться в свою Обитель, если захочешь.

На круглом лице Акора ясно читалось сочувствие и вместе с тем раздражение. Возможно, он мой единственный союзник теперь, когда госпожи Адрин нет рядом. Не хочется его злить или настраивать против себя, но должна же я хотя бы попробовать, хотя бы попытаться сделать что-нибудь для спасения Адрин. Виновато опустив глаза, я отвернулась от него и пошла искать телохранителей. Надо ли говорить, что сын торговца оказался прав? Они действительно не стали меня слушать, а Сандэл еще и прикрикнул, чтобы не влезала. Драгоценные мгновения таяли одно за другим. По-осеннему бледное солнце поднималось над горизонтом, освещая пирамиды и рассыпая тысячи сияющих искр по их закругленным вершинам. Адрин не появлялась, и никто по-прежнему не знал где она. Над лагерем повисло тяжелое облако взаимного недовольства и подозрений: Шима сердито подгонял сына и слуг, собирая сумки и навьючивая верблюдов, Сандэл ругался в полголоса, раскладывая вещи Адрин возле повозки. Рохо пытался поймать лошадей - ночью они как-то ухитрились отвязаться и теперь паслись возле оазиса, не выказывая стремления вернуться к людям. Я же раз за разом обходила лагерь, от души сожалея, что не умею читать следы, как это делают охотники. Сбежавшие лошади затоптали все вокруг, но мне показалось - ночью их здесь было больше наших пяти. А вот человеческих (как и волчьих) следов видно не было, сухую и каменистую почву не так-то легко продавить. Правда, в двух местах обнаружились вмятинки, похожие на отпечатки когтей, и небольшая борозда, словно здесь протащили что-то тяжелое. Но ни Акор, ни Шима, ни Сандэл не отнеслись к моим находкам всерьез и не пожелали на них взглянуть. Пройдя ещё несколько шагов, я заметила на глинисто-коричневом фоне какой-то маленький черный предмет. Я подошла ближе и вытянула присыпанное землей ожерелье, то, что обычно носила Адрин. Это украшение всегда казалось мне слишком невзрачным, но я ни разу не видела, чтобы Адрин его снимала. У ожерелья не было застежки, просто крепко завязанный тонкий шнурок из черных ниток. На нём узелки разной формы и размера чередовались с небольшими камешками - черными и гладкими, как простая галька, и белыми, похожими на речной жемчуг. Я попробовала надеть его на шею, но не смогла - шнурок оказался слишком коротким. Тогда я накрутила его на запястье, а потом, повинуясь неожиданному порыву, зажмурилась и поднесла руку к лицу.

«Запах минувшего», тот самый, что когда-то училась различать моя старшая сестра в Долине Матерей, неожиданно ударил мне в ноздри и я покачнулась от неожиданности. Как между явью и сном, перед глазами понеслись не связанные между собой картинки: зеленоватая стена воды, за которой скользят узкие тени рыб, лицо красивой темноволосой сероглазой женщины (плечи её покрыты синей накидкой, точь-в-точь как принято у нас в Обители). Снова лицо - коротко стриженный мужчина средних лет, смотрит в упор и ухмыляется с каким-то жадным интересом, потом ещё лица, слишком быстро исчезающие, так что я не успеваю их разглядеть. И последний образ - длинные тонкие пальцы Адрин скользят по запястью, стягивая украшение, копыто лошади переступает через него, тусклый свет замотанного в тряпки фонаря освещает несколько удаляющихся фигур. Я несколько раз моргнула и потерла руками странно онемевшее лицо.

Так вот как это происходит! Долина Матерей нежданно-негаданно приоткрыла мне одну из своих тайн. Это был удивительный опыт, вот только почему-то после него я ещё острее ощутила свою беспомощность и тревогу. Теперь я знала, куда увезли Адрин, и понимала что похитители сейчас уже очень далеко. - Эй, девочка! - позвал меня Сандэл, - Помоги Рохо поймать лошадей. Они как с ума посходили! - Хорошо, только возьму для них чего-нибудь вкусного. Я прошла мимо Сандэла к повозке, возле которой были выложены вещи Адрин. В стороне валялся мой походный мешок. Воровато оглянувшись, я спрятала его под плащом. Хорошо было бы взять с собой карту Адрин и её арбалет. Но ни карты, ни арбалета я не увидела, наверное они были спрятаны в одной из сумок. Рыться в вещах я не осмелилась. Зато мне попалась на глаза небольшая книжка в твердом переплете, которую я пару раз видела в руках Адрин. Книжку я тоже сунула под плащ, а также небольшую флягу с водой и моток веревки. Больше я ничего прихватить не успела, потому что к повозке подошел запыхавшийся раздраженный Рохо и присел отдохнуть, прислонившись к деревянному колесу. Стараясь держаться естественно, я зашагала в сторону оазиса, за которым паслись зловредные лошадки.

У моих спутников не было никакой причины удерживать меня, но внутреннее чувство подсказывало, - лучше покинуть это проклятое место без их ведома. В одну ночь все переменилось: обычно благодушный Шима хмурится и на всех рычит, его молчаливый сын произнес за утро больше слов, чем за весь путь из Тарбы, а мужественные герои-телохранители оказались себе на уме и нисколько не переживают о судьбе своей хозяйки. В моей голове царил полный хаос, но одно было ясно - если я не найду Адрин, никто её не найдёт.

Дойдя до места, где вчера вечером волк напал на Вьяду, я невольно остановилась и прислушалась. По спине пробежал холодок. А вдруг волк по-прежнему здесь, в зарослях, затаился и выжидает, чтобы набросится? Но лошади паслись спокойно, и вид у них был самодовольный до крайности. Попытки Рохо их изловить только развеселили гьяллтунских упрямцев. Так что я выбросила из головы все мысли о волке и поспешила к лошадям. После некоторых колебаний я остановила свой выбор на Рыжем и тихонько посвистела, подзывая его к себе. Он тут же прибежал, потряхивая длинной гривой и красиво изгибая шею. Конёк ткнул меня носом, быстро смахнул с ладони черствый хлеб и милостиво позволил потрепать себя между ушей. Я достала припасенную веревку и привязала её к кольцам недоуздка вместо поводьев. Потом подвела Рыжего к высокому камню и с его помощью забралась на широкую и довольно грязную спину мерина (он уже успел хорошенько вываляться в коричневой пыли). Остальные лошади с любопытством поглядывали в нашу сторону. - Лучше бы вам далеко от этих людей не убегать, - заявила я им на прощание, - Хотя хозяева из них не очень, но все-таки заботятся о вас и кормят. Только не возвращайтесь сразу, вдруг им вздумается погнаться за мной. Одна из лошадей подняла голову и заливисто заржала, словно услышала что-то смешное. Я не удержалась и тоже хихикнула. Потом тихонько толкнула кабллуками Рыжего, и он затрусил на юго-запад, куда, по моим представлениям, неизвестные увезли Адрин. Оазис, за которым остался покинутый мною лагерь, и древние камни Тракта остались позади, а вскоре и вовсе исчезли из виду.

Ехать без седла оказалось не слишком удобно, ноги с непривычки начали уставать. Но, к счастью, Рыжего отличал быстрый и очень ровный шаг, за который путешественники в долгих переездах так ценят гьяллтунскую породу. Доверившись четвероногому приятелю, я расслабилась и даже чуть не задремала от монотонного покачивания. Солнце медленно достигло зенита и заскользило вниз по белёсому, словно выцветший плащ, небу. Воздух был не жарким, но сухим, и нас с Рыжим мучила жажда, - содержимого фляжки хватило всего на пару глотков. Еды тоже не было, но мысли о воде волновали меня куда больше. В том, что направление мы выбрали правильно, я не сомневалась - то и дело на мягких участках земли попадались следы трех верховых. В одном месте они сделали небольшой привал. Землю была вся истоптана, а между камнями застрял обрывок лопуха, в который похитители, по-видимому, заворачивали хлеб.

Я пыталась вспомнить карту, ту, что вчера утром показывала мне Адрин. Шима сказал тогда: «Если не задержимся, ещё через день будем ночевать под деревьями». А что там было слева от Тракта? Вроде бы зеленые треугольники, отмечающие небольшие рощи. И только я их представила, на горизонте появилось темное пятнышко, за ним другое. И вскоре мы уже двигались между низких пыльных кустов с тонкими, перекрученными стволами. Потом начали встречаться незнакомые мне деревья, покрытые мягкими светло-зелеными иглами, вначале по одному, потом целыми рощами. Посреди одной такой рощи, где деревья росли особенно густо, мелькнуло что-то светлое и я подъехала поближе. Несколько камней, когда-то ограждающие маленький (гораздо меньше вчерашнего) колодец, россыпью лежали на небольшом пригорке. Горло так пересохло, что я с трудом проглотила слюну, и, не смея надеятся на удачу, спрыгнула на землю. Колодец оказался засыпан почти доверху, но все же в нём была вода - немного и неглубоко, на расстоянии вытянутой руки. Я напилась и напоила Рыжего, соорудив подобие миски из своего непромокаемого плаща. Мы сразу повеселели, особенно мерин, который тут же отправился щипать чуть пожелтевшую, но ещё сочную травку. Мне ужасно хотелось есть, но пришлось довольствоваться ягодами терновника и горстью семян, которые удалось натрясти из упавших шишек.

Передохнув, мы двинулись дальше. Деревья постепенно превратились в настоящих великанов, закрывающих небо; воздух посвежел и наполнился множеством запахов. Пахло нагретой за день смолой, сухими опавшими листьями и хвоей, и ещё чем-то незнакомым, горьковатым, как дым можжевельника. Ехали долго, почти до самой темноты, пока тропинка не начала теряться среди лесных теней. Рыжий сам свернул в кусты и вывез меня на небольшую поляну, окруженную соснами. Пошатываясь от усталости, я слезла на землю, выбрала сухой и мягкий от прошлогодней хвои уголок. Завернулась в плащ и закрыла глаза. Рыжий топтался рядом и время от времени громко вздыхал, так громко, что откуда-то сверху сыпалась труха. Я открыла глаза, потёрла их кулаками. Снова закрыла. Потом повернулась на другой бок. Удивительно, но мне никак не удавалось уснуть. Каждая клеточка тела наслаждалась покоем и радовалась отдыху, а вот мысли, задремавшие было от долгой дороги, внезапно пробудись и теперь мельтешили в голове, словно ночные мотыльки, попавшие в круг света. Я словно видела себя со стороны - маленькую и одинокую, в незнакомом лесу, натянувшую плащ до самых веснушек. Почему мне не страшно? Мне, привыкшей переживать и волноваться из-за каждого пустяка? Как я вообще решилась на это - сначала уехать из Обители, потом сбежать от своих спутников непонятно куда, без карты и без еды? Должно быть, я действительно наивная девчонка, как сказал Акор. Или просто беспросветно глупа. Удивительно, но этот вывод меня ни чуточки не расстроил. Так или иначе, надо же выспаться. Покрутившись ещё немного, я вытащила из-под головы дорожный мешок, чтобы перевернуть его и уложить помягче. Странная вещь - мне показалось, что из него льется очень слабый голубоватый свет. Я распутала завязки и заглянула внутрь. Так и есть - книжечка Адрин, которую я сунула туда в последний момент, чуть заметно светилась по краям. В Обители я слышала про такую редкость, но, конечно, ни разу не видела. Искусством изготовления подобной бумаги владеют лишь немногие мастера Амрикота, и книжица из неё стоит подороже чистокровного скакуна. При дневном свете амрийская бумага выглядит совершенно обычно, но в темноте, из-за особой пропитки, испускает слабое сияние. Пишут на ней особым стерженьком, а прочитать написанное можно даже в самой кромешной тьме. Я погладила твердый коричневый переплет рукой и открыла первую страницу. На тускло-голубом, как свет луны, листке отчетливо выделялись тонкие, украшенные завитушками строчки. Невольно пробежав глазами заголовок, я не смогла оторваться и прочитала страницу до конца. Это была запись, которую Адрин сделала около месяца назад. Я снова вернулась к первой строке, стараясь получше понять смысл прочитанного.

«Ар-Каллеон, Ар-Гес-Хол

25-й день девятого месяца

Эту книгу для письма мне подарила королева Алайша. Спустя четыре дня после нашего с ней первого откровенного разговора без свидетелей. За несколько часов до того, как я тайно покинула дворец Ар-Геса, и оставила позади всё, что было дорого моему сердцу. - В память о том дне, - сказала она, - когда мы с тобой встретились впервые. Да, в тот день мы ещё не были друзьями, - изящным взмахом руки королева отмела мои возражения, или, вернее сказать, уточнения, - но теперь это неважно. Я верю тебе, Адрин. Только тебе. Моё сердце привычно сжалось при виде её красоты и беспомощности. Хоть меня не назовешь счастливой женщиной, и жизнь разбивает мои мечты одну за другой, поменяться сейчас с королевой я бы не согласилась даже за всё золото гесов. Когда я увидела Алайшу впервые, на королевском приёме, она показалась мне самым прекрасным существом на свете. В нежно-розовом кружевом платье, с распущенными по плечам золотистыми волосами, она с кроткой и задумчивой улыбкой стояла возле Зуро, своего супруга-короля. Безучастно-вежливый взгляд её голубых глаз скользил по лицам гостей и на секунду задержался на лице моего спутника. Его рука, поддерживающая мой локоть, напряглась, голова склонилась к моему уху. Полились звуки Его голоса, - медовый, тягучий шёпот с выговором столичного аристократа: «Надеюсь, вы скоро подружитесь с ней, моя кошечка! Мне нужно знать о ней всё, все слабости, все тайны - маленькие и большие. Она станет нашим ключом к Зуро, а значит - к нашей общей цели.» Я промолчала, но Он знал, что я слышу его. Всегда. Слышу, подчиняюсь, выполняю. Жду. Боги, как больно! Не могу сейчас об этом… всего лишь хотела объяснить самой себе, отчего пишу, к чему все эти слова. Словно с помощью слов возможно облегчить груз, который давит на меня, мешает дышать, искажает мысли и чувства.

Попробую начать ещё раз. В моей жизни было три по-настоящему важных человека. Их влияние изменило меня, сделало тем, кто я есть. Одного из них (вернее, одной) уже нет в живых. И я до сих пор скучаю по ней. Другой шесть лет назад исчез без вести. Третьего… третьего я сегодня предала.»

Я бережно закрыла книжку и спрятала обратно в мешок. Потом вздохнула тихонько и снова укрылась плащом. Сердце стучало так, словно я пробежала несколько кругов вокруг поляны. Искушение прочитать все страницы было велико, но я смогла удержаться. Не из деликатности, а скорее из опасение узнать что-то, что смутит меня и помешает завтра в поисках. Адрин, как справедливо заметил сын торговца, была опасна. И я пока что не чувствовала себя готовой к её тайнам. «Завтра утром. Завтра я найду Адрин и спрошу у неё. Пусть расскажет сама - почему уехала из дворца и кто этот человек, которого она обязана слушаться» - подумала я и медленно погрузилась в сон.

Глава 6 Родная кровь

Сатли сидел, прислонившись к стволу могучего платана, - длинные тощие ноги пожаты, голова опущена. В спину больно давил острый сучок, однако Сатли не двигался. Глаза слипались от усталости и недосыпа последних трех дней. Возможно, только неудобство от невидимого в темноте обломка ветки отделяло Сатли от погружения (вернее, от падения) в глубины сна. У ног Сатли блаженно посапывал богатырского телосложения парень в простой, не по сезону легкой одежде. Мельком взглянув на спящего, Сатли испытал привычное раздражение, смешанное с удивляющим его самого родственным чувством. Братец Этт! Сын тетки Вертихвостки. Почти шесть лет прошло, а Сатли не уставал поражаться тому что они, такие разные - растут из одного корня. Верзила всхрапнул и перевернулся на другой бок, смахнув со щеки пряди длинных, засаленных волос неопределенного цвета. Стараясь разогнать сон, Сатли принялся раскручивать нити воспоминаний, те, что были накрепко связаны с Эттом. Нити переплетались, вытягивались; иногда обрывались, но тут же появлялись вновь.

… Он выглядел на года два старше Сатли, - крупный, неуклюжий подросток с широкой, до ушей, кривозубой улыбкой и нестрижеными волосами. Почти одного роста со своей матерью. Тринадцатилетний Сатли жил тогда в деревне Рукава, и до сего момента даже не подозревал о наличии у себя двоюродного брата. Когда эти двое постучали в ворота Печихлеба, их уже ждали. Истеричный лай соседских собак возвестил о приближении чужаков, а быстроногие детишки успели разнести по всем дворам их приметы. Дед Печихлеб молча впустил пришедших, оглядел улицу и закрыл тяжелые створки ворот прямо пред носом у любопытных соседей. Желающие полюбоваться на возвращение блудной дочери в родное гнездо остались снаружи - обсудить со всех сторон это неожиданное и выдающееся событие. Жена Печихлеба, бабушка Сарога, стояла в дверях, сурово вглядываясь в рослую светловолосую женщину с такими же, как у неё, светло-серыми глазами. Та, чуть нахмурясь, ответила столь же непреклонным взглядом. Потом старуха медленно подошла и сжала дочь в объятьях, пряча лицо на её груди. Мальчик, отпустивший руку матери, оглядывался по сторонам и старательно улыбался - бабушке, деду, и даже Сатли (тогда его еще звали по первому прозвищу - Молчун). Вскоре соседи разочарованно разошлись по домам - из-за ворот старого Печихлеба не доносилось ни плача, ни возгласов радости. Что рассказала дочка Печихлеба, сбежавшая шестнадцать лет назад с заезжим торговцем-гесом своим родителям, сестре и сёстриному мужу, - осталось для жителей Рукавов загадкой. Семья эта отличалась скрытностью и строгим нравом, и тешить чужое любопытство было у них не в обычае.

Первое время Молчун-Сатли старался держаться от «братца Этта» подальше. Жители Рукавов редко встречали инородцев, тем более далеких, из Гесалии, и по традиции не слишком им доверяли. Деревня лежала в стороне от больших дорог, до ближайшего более-менее крупного городка рукавчане добирались только по праздникам да по торговым делам, - вот и не было у них привычки к чужим. А в мальчике все выдавало чужака - от серо-коричневых волос и не по возрасту высокого роста до бесцеремонной привычки первым начинать разговор - даже с самыми старшими и почтенными. Имя у него тоже было чужое и непонятное - на языке его отца, геса. В Рукавах чаще называли друг друга по прозвищам, которые могли и поменять, если с человеком происходило что-то важное. Так мать Этта, молоденькой девчонкой убежавшая из дому и вернувшаяся спустя много лет в семью, стала стала у злоязыких рукавчан Вертихвосткой. И она не смела возразить, хоть и хмурилась каждый раз, слыша такое обращение.

Прошел месяц, затем другой, но отношение деревенских к чужаку почти не поменялось. Если взрослые просто криво поглядывали на мальчика-полукровку, то дети Рукавов устроили бедняге настоящую травлю. Бить не били, но и проходу не давали - то закидают репьем так, что потом полдня приходится колючки выбирать, то столкнут в кормушку для свиней. А те, что помладше, просто дразнились и хихикали за спиной, не решаясь сунуться под увесистые кулаки парнишки. Его двоюродный брат Молчун в уличные ссоры не вмешивался, не желая портить отношения с друзьями; дома же они почти не общались. Хотя дружелюбный и открытый Этт не раз пытался разговорить Молчуна, тот отвечал односложно или вовсе отмалчивался, оправдывая свое тогдашнее прозвище. Так продолжалось до Поворотных дней. Когда первые ночные морозы начинают сковывать краешки луж белой паутиной, а дожди становятся редкими, холодными и злыми, люди собираются на праздник - проводить почти истаявшее лето. Урожай собран и аккуратно сложен в амбарах, скот разделен на тех, кто останется зимовать в теплом хлеву, и на тех, кого забьют. Лето покидает Заутарье на долгие месяцы, и если с ним как следует не попрощаться, не поблагодарить песнями и застольем, может смертельно обидеться и потом не вернуться вовсе.

Есть в Заутарье еще одна традиция, связанная с Поворотными днями. Мальчики, достигшие возраста перемен, должны пройти испытание, доказать что они готовы стать мужчинами. Обычно по соседним деревням каждый год таких набирается человек пять-шесть. В урочный час, на восходе первого дня зимы, их провожают в лес, где они проживут неделю в избушке старого ведуна. Стоит та избушка на голом северном склоне горы Колено, так высоко, что в безоблачные дни оттуда можно разглядеть белые вершины Чертогов.

За Чертогами, в самом центре мироздания, пребывают Самвакха и другие бессмертные боги. Жители Заутарья их, конечно, чтят, но что что за дело Великим до судьбы маленького лесного края! Здесь правят другие божества, духи деревьев, полей и гор, способные защитить скот или принести удачу на охоте. С ними-то и нужно познакомить будущих мужчин, заручиться божественной поддержкой и покровительством. Это задача горного отшельника, деда-ведуна без имени и без семьи, из года в год принимающего окрестных юнцов под своей крышей. Но на этот раз ни в Рукавах, ни у их соседей мальчиков подходящего возраста не нашлось. Праздник прошел как обычно, с обильным угощением, песнями и танцами. Медотрав был крепок, как никогда, и на следующее утро большая часть деревенских не спешила покидать теплые постели и сеновалы. Жаль только, что скотину, хочешь-не хочешь, а доить надо. И тетка Вертихвостка, протирая глаза и стараясь не разбудить спящую родню, спустилась по лесенке на нижний этаж, где в холода ночевали гривастые козы, достояние семьи Печихлеба. Там же, в небольшом закутке, спал обычно и её сын. Но Этта в постели не было. Не нашелся он и во дворе. На улице и у соседей, которых обежала встревоженная Вертихвостка, Этта также не обнаружили. И только много позже, когда мать подняла на ноги всю деревню, охотники заметили на опушке леса следы его сапог. Паренек направлялся в сторону Колена. Его ждали через семь дней, но Этт не пришел. Мать умоляла старейшин снарядить людей на поиски сына, но они наотрез отказались нарушить традицию. Опасное это дело - вмешиваться в промысел духов, отвечающих за обряд посвящения. В обычное время деревенские частенько поднимались на Колено - за советом или помощью, а то и просто навестить деда, пополнить ему запасы еды и других необходимых вещей, - но только не в первые дни зимы. Если мальчик ушел на испытание раньше срока и сгинул в лесу, не найдя избушки отшельника, - что ж, значит, такова воля духов. Через день после исчезновения Этта появился волк. Совсем молодой, по-щенячьи длинноногий. Он бесшумно приблизился к Вертихвостке, одиноко стоявшую между краем деревни и темнотой облетевшего на зиму леса. Холодный нос ткнулся в ладонь и женщина с испуганным криком отскочила. Волчонок убежал не сразу. Минуту или две он смотрел на неё, подергивая кончиком хвоста, словно пытаясь им завилять, и только потом исчез в холодном лесном сумраке. В течении дня он появлялся рядом с деревней еще несколько раз, но уже ни к кому не подходил. Старейшины решили, что это одно из сверхъестественных существ, обитающих в горах, и строго-настрого запретили охотникам в него стрелять. В разгаре зимы, когда надежда увидеть Этта живым почти угасла, мальчик все-таки вернулся в Рукава. Он был не один - рядом с ним шел, удивительным образом почти не проваливаясь в снег, невысокий, еще не старый, но густо заросший рыжей бородой мужчина. Все жители деревни высыпали за околицу, встречая гостей. Молчун тоже выглядывал из-за дедовой спины, гадая что же произошло с братцем Эттом, и где тот пропадал столько времени. Первое, что рассказал бородатый пришелец после общепринятых приветствий - старый ведун умер. Эта новость ошеломила рукавчан - дед обитал на Колене так долго, что никто из ныне живущих не помнил его в молодости, а о его предшественнике даже и не слышал. Вторая новость была не менее удивительной - бородач назвался новым ведуном, которого прежний вызвал себе на смену. Он пришел с севера, от предгорий Чертогов, собирается жить на Колене и, как заведено, служить и помогать жителям Заутарья. Про Этта новый ведун сказал только одно - мальчик с честью выдержал все испытания и с этого дня достоин называться мужчиной. Сам Этт, изрядно похудевший, стоял сутулясь и без обычной улыбки искоса поглядывал на заплаканную и счастливую мать-Вертихвостку. О том, что случилось на горе Колено в те зимние дни, Молчун узнал много позже, года через два-три, когда сам прошел испытание у ведуна и даже получил от него новое имя - Сатли. К тому времени они с Эттом почти не разлучались. Вот только братец, к которому вскоре после возвращения из леса вернулся веселый нрав, а с ним дружелюбная болтливость, о своих приключениях предпочитал помалкивать. Тем более, что уважение ровесников-рукавчан он и так уже завоевал. Раскрыть тайну братца Этта помог случай. Как-то раз родичи сидели в засаде у ручья, подкарауливая семейство лесных оленей, чьи свежие следы густо покрывали глинистый спуск к воде. Сатли поглаживал тетиву, прислушиваясь к шорохам леса, и досадуя на шум ручья, который их заглушал. Он, как и большинство жителей Заутарья, был искусным лучником, попадая в цель за сотню шагов, а то и более. Этт, предпочитающий луку топорик и метательные ножи, даже не пытался превзойти брата в стрельбе. Зато он обладал почти звериным слухом и чутьём, и всегда обнаруживал добычу намного раньше Сатли. Вот и сейчас Этт вдруг напрягся, беззвучно втягивая носом воздух. Сатли, заметив направление его взгляда, натянул тетиву и прицелился в пятна тени между кустов. Ветки качнулись; несколько рыжевато-коричневых оленей, тревожно оглядываясь по сторонам, маленькими шажками начали спускаться к воде. Но не успел Сатли спустить тетиву, как олени вздрогнули и сорвались с места. Тут же крупный волк выскочил откуда-то сбоку и вслед за ними исчез в захрустевших кустах. Сатли от души выругался, поминая происхождение и ближайшее будущее треклятого волка, спугнувшего их добычу. Но братец Этт, обычно несдержанный на язык, на этот раз его не поддержал. Продолжая прислушиваться к чему-то, он дернул родича за рукав и показал знаками - игра не окончена, целься туда. И Сатли, пожав плечами, снова поднял лук и приготовился ждать. На этот раз олени выскочили на людей с шумом и треском, в панике спасаясь от невидимого преследователя, гнавшего их по кустам на прежнее место - к водопою. Свистнула тетива, - один из оленей, молодой самец, перекувырнувшись, упал на землю, а его более удачливые сородичи скрылись в лесу. Сатли, радуясь, вскочил на ноги, но замер, не успев сделать и шага. Рядом с убитым оленем стоял неизвестно откуда взявшийся волк и смотрел на юношу. Глаза волка щурились, будто бы от смеха, зубы скалились в широкой ухмылке. Это был тот самый серый самец, что несколько минут назад спугнул добычу молодых охотников. Почему же волк вернулся и помог людям, выгнав оленей прямо под их стрелы? Сатли повернулся к Этту и в изумлении приоткрыл рот. Братец сидел неподвижно с прямой спиной, - глаза светятся под полуприкрытыми веками, руки лежат на коленях ладонями вниз. Губы растянуты в неприятной улыбке - точь-в-точь как у волка. Сатли в ужасе попятился и чуть не упал, споткнувшись о корень. Когда же он восстановил равновесие, все стало так, как должно было быть - волк исчез, олень лежал мертвый, а братец придерживал его за плечо и обеспокоено моргал светлыми ресницами. Страх быстро прошел, а вот любопытство Сатли оказалось сильно задето происшедшим. Он потребовал объяснений, и так настойчиво приставал с расспросами к братцу, что тот не выдержал и рассказал ему все как есть.

Началась эта история, как правильно догадался Сатли, на горе Колено, во владениях деда-ведуна.

Глава 7 Братец Этт и его тайна

Утро после праздника Поворотных дней выдалось холодным, но ясным. Юный Этт выбрался из дома на рассвете, перемахнул через запертые ворота и, никого не встретив по дороге, быстро добрался до опушки леса. Он вырос в городе, и, в отличии от здешних ребятишек, лесных окрестностей Рукавов почти не знал. Впрочем, это его не смущало - паренек отличался ослиным упрямством, верой в себя и почти полным отсутствием воображения. Он долго думал, как ему произвести впечатление на ровесников, и наконец составил план. Если старый отшельник проведет Этта через испытания, никто в деревне больше не станет смеяться над ним, взрослые зауважают, а молодежь примет как своего. То, что он способен без труда справится с любыми испытаниями, Этт даже не сомневался. До избушки ведуна паренёк добрался на закате, и даже почти не устал. Метки его предшественников, - тонкие алые ленточки на деревьях, похожие пятна свежей крови, - не давали сбиться с пути. Быстро темнело, длинные тени редких деревьев вытягивались на глазах, скользя по голому склону священной горы. Маленькая, чуть выше человеческого роста, избушка, сложенная из цельных бревен, выглядела нежилой, дверь висела на петлях и чуть поскрипывала, качаясь на ветру. Этт, в мире которого никогда не находилось места потусторонним ужасам, бесстрашно отодвинул дверь и зашел внутрь. Пусто, никого. Постель отшельника - набитый травой мешок - аккуратно застелена одеялом из потертых овечьих шкур. Очаг холодный, по углам - нанесенные ветром кучи сухих листьев. Мальчик немного удивился. По рассказам, которые он слышал, выходило что старик живет здесь со времен прадедов, и никогда надолго не покидает свои владения. Странно представить, что он решился ночевать в лесу, а не под крышей, но почему бы и нет? О нём, как и о самом этом месте, в Рукавах рассказывали всякое. Дед, возможно, не нуждается в тепле очага. Он ведь не как обычные люди. И спит где хочет, и ходит где пожелает. С этими мыслями Этт притворил дверь, привязав её веревочкой, чтобы не хлопала, затопил очаг и лег спать. Немного хотелось есть (хлеб, который он брал в дорогу, уже закончился), но в целом все было хорошо и мальчик быстро уснул, укрывшись кисловато пахнущим старым одеялом. На следующее утро он проснулся поздно. Очаг давно потух; маленькое окошко, затянутое бычьим пузырем, почти не пропускало свет. На улице оказалось почти так темно, как внутри, - тяжелая серая хмарь висела в воздухе, предвещая непогоду. Этт напился из бочки для дождевой воды, заботливо прикрытой тонкой сеткой, и пошел искать деда. И вскоре нашел.

Дальше рассказ Этта внезапно утрачивал связность. Сатли пришлось немало потрудиться, тормоша его и задавая наводящие вопросы. Этт, чей язык всегда был неплохо подвешен, путался и замолкал, когда речь заходила о его встрече с ведуном. Все, что он увидел на горе Колено, и все, что ему довелось пережить после, слишком сильно выходило за рамки привычного мира. Позже Сатли много раз мысленно возвращался к тому, что смог рассказать сын его тётки. И теперь чужие воспоминания яркими картинками вставали перед ним, стоило только пожелать. Вначале Этту показалось, что дед-ведун мертв. Он сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стволу дерева, широкому и вогнутому, словно ладонь. Его лохмотья почти сливались с темной корой, легкие седые волосы шевелил ветер. Тонкие ветки, пробившиеся прямо из корней, мягкой сетью оплели сложенные на груди руки старика, не давая им разогнуться. Этт, чья робость быстро прошла, подошел ближе, опустился на корточки и дотронулся пальцами до белой, почти полупрозрачной щеки ведуна. Она была чуть теплой на ощупь, и нежной, как шляпка гриба. Мальчик (на этом месте Сатли передернуло) осторожно тряхнул старика за плечо. Его голова безвольно дёрнулась, но тут же замерла - несколько тонких веток изогнулись, чтобы поддержать её. Спит! Крепко спит. Этт присел рядом, зевнул, закрыл глаза и приготовился ждать. Это… … это могли быть только кусочки льда. Не ледяные зёрнышки града, что покрывали улицы его родного Ар-Кама после зимних бурь. Те ноздреватые кучи, скрывающие под собой мусор и лошадиные лепёшки, быстро съёживались и грязной водой стекали в придорожные канавы. Нет. Эти льдинки неподвижно висели в воздухе и были очень чистыми. Голубыми, бирюзовыми, светло-синими. Как небо после весеннего дождя, как прозрачное горное озеро. Они искрились в бьющих со всех сторон лучах невидимого солнца, и тихонько позвякивали - в такт дыханию Этта. Казалось, мальчика окружает бесконечное пространство, заполненное светом и крошечными звенящими льдинками. Этт сделал шаг, и попытался дотронуться до льдинок рукой, но они словно откатились от него. В лицо дохнуло чистейшим воздухом высокогорья. Тогда мальчик, оставаясь на месте, потянулся вперёд всем существом, пытаясь разглядеть то, что скрыто за искристой пеленой - не глазами, но каким-то внутренним оком. - Мальчик. Незнакомый низкий голос прозвучал у Этта внутри головы. В нескольких шагах от него появилась фигура отшельника - длинные седые волосы, безбородое морщинистое лицо с белой, словно светящейся изнутри кожей, темные впадины глаз. - Мальчик. Возвращайся в деревню. Пожалуйста, не мешай мне. Этт откашлялся, прочищая горло, чтобы ответить, но слова сами беззвучно потекли от него к старику, стоило только приоткрыть рот. - Я пришел к вам, чтобы пройти испытания. И я не собираюсь уходить. Вы… вы поможете мне? Старик покачал головой. - Я уже слишком далеко. Моё земное тело тает, чтобы освободить и усилить тело Вышнего мира. Скоро от меня не останется ничего, что ты смог бы увидеть или осязать. Иди домой, мальчик. - Нет! Этт упрямо нахмурился, его слова вспыхнули и, как горсть брошенных камней, полетели в сторону старика. - Я не могу уйти, слышите меня? И вам не дам. Просыпайтесь! Вы должны, просто обязаны проснуться и помочь мне! Разве это не ваша обязанность? Жители Рукавов говорят, что вы всегда им помогаете. Фигура старика задрожала. По ней пронеслась радужная рябь. - В чем-то ты прав, мальчик. У нас действительно был договор. И мы чтили его много десятков лет, я - на горе, люди - под горой. По-хорошему, я должен был оставить ученика, передать ему свои знания и обязанности. Но я… я не успел. Меня… ранили? Да, можно сказать и так. И мне пришлось начать перемещение, пока моё земное тело еще слушалось меня, пока оно еще дышало…

Этт чуть не заплакал. Получается, все зря? Он вернется в деревню, как побитый непослушный пёс, и насмешки полетят в него с новой силой. А Этту так хотелось, чтобы его наконец приняли! Чтобы ровесники восхищались его отвагой, находчивостью, чтобы девушки смеялись его шуткам! Желание Этта горело, как пламя, раздуваемое ветром. Паренёк с трудом сдерживался, чтобы не закричать; горькие, невысказанные слова гнева обжигали горло. Нет, нет, нет! - Ну, если ты так хочешь, мальчик... Старик протянул руку, и Этт к своему удивлению понял, что они оба стоят на вершине горы Колено. Только вокруг почему-то не облетевшие на зиму черные деревья и голый каменистый склон, а ярко-зеленая густая трава, по которой, как по озерной глади, бегут длинные волны. Пики Снежных Чертогов, обычно чуть заметные у горизонта, здесь поднимались до самого неба, а может быть - и выше, в какую-то невообразимую заоблачную даль, словно изгибаясь над головами мальчика и старика. - Вон там, - ведун махнул рукой, и Этт ясно разглядел возле одной из гигантских гор небольшой городок, дом на окраине и, наконец, - крошечную человеческую фигуру. - Я думаю, как временное решение он нам подойдёт. Маленький человечек повернул голову в их сторону и словно бы прислушался. - Но ты сам должен пойти и привести его. Это будет непросто. Справишься? Счастье, как и все прочие чувства в этом мире, было таким мощным, что Этт чуть не взлетел. Воздух словно выталкивал его вверх, тело с каждым вдохом становилось всё легче и легче, наполняясь невидимыми пузырьками радости. А потом все исчезло. Этт перестал быть. По тонкому, свеже-выпавшему снегу бежал молодой волк.

Здесь Сатли потребовались объяснения. Как-то непонятно - если твоя душа вселяется в тело зверя, то куда тогда девается его душа? Что в это время происходит с твоим телом? И почему старик выбрал именно волка, а не кого-то другого? Этт как мог, попытался растолковать - со слов человека с окраины городка Шалфейник, которого он, Этт, впервые увидел с вершины потусторонней горы, а позже познакомился поближе. (С дедом-отшельником ему поговорить больше не довелось, ни на эту тему, ни на другие.) По словам нового ведуна выходило так: все люди умеют управлять своим обычным, земным телом, состоящим из плоти и крови: двигать руками, ходить, говорить и так далее. Ведунам же, помимо этого, подвластно также «тело внесмертия», которое рождается одновременно с земным, но пребывает не на Земле, а в Вышнем мире. Получается (и это очень странно), что у каждого из нас одновременно есть два тела, но они находятся в разных мирах! Люди пользуемся лишь тем, что из плоти и крови, а о «внесмертном» скорее всего и не слыхали даже. Ну, если конечно они не ведуны, не жрецы, и не Посвященные Тамалы. Пока мы живем себе здесь, «тело внесмертия» дремлет где-то рядом, невидимое и недоступное. У него, как и у земного, есть глаза, уши и другие органы чувств. Если эти «глаза» открыты, человек может видеть Вышний мир, который обычному взгляду недоступен. Может путешествовать по нему, набираться всяких там знаний. Чтобы управлять «телом внесмертия», нужно время и особые тренировки, да и то неизвестно, получится в конце или нет. Избранные тратят годы, даже десятилетия, чтобы овладеть этим мастерством. И ещё одно. Тот, кто способен покидать своё земное тело, может также (на время!) переселяться в другие существа. Правда, не во все, а только в те, с которым есть некоторое внутреннее родство. И совсем невероятным кажется то, что произошло с Эттом. Без всяких усилий со своей стороны, исключительно по воле старого ведуна, мальчик увидел краешек Вышнего мира, а потом эта воля взяла и зашвырнула его прямо в пробегающего мимо волка!

Вначале Этт растерялся. Все так быстро менялось, что он с трудом успевал осознавать происходящее. Мир снова стал другим - изменились звуки, цвета и пропорции предметов, а запахи, ставшие вдруг понятнее, чем человеческая речь, расширили его до невероятных пределов. Ноги, или вернее сказать, лапы, несли его с недоступной людям быстротой, ветер свистел в прижатых ушах, легкие чуть не лопались от напряжения. Лишь несколько часов спустя, совсем обессиленный, мальчик смог вернуться обратно на северный склон Колена. Этот день Этт потратил на то, чтобы смириться и свыкнуться с новым обличьем. Обратной дороги не было. Его собственное тело лежало, укрытое овечьим одеялом в избушке старика. А ведун почти полностью исчез коконе из ветвей, через которые пробивались маленькие радужные сполохи, и больше не заговаривал с Эттом. Но мальчик оказался способным (а может, у него просто не было выбора). Он научился охотиться (вернее, отстранять «себя» и позволять волку самому находить добычу). Научился спать и просыпаться, когда нужно, а ещё - управлять волчьим телом так же легко, как своим собственным. Лишь одно оставалось недоступным - человеческая речь. Волчья пасть не приспособлена для членораздельных звуков, и, кроме гримас и кряхтение, у Этта ничего не выходило. Думать, будучи волком, тоже оказалось не просто. Как только Этт терял концентрацию, в голову лезла мешанина звериных мысле-образов - что-то вроде картинок, только запаха в них было больше, чем цвета и звука. Желания волка тоже порой мешали, но их Этт не подавлял до конца - они помогали выжить и дойти туда, куда нужно. Спустя еще десять дней преодолевший две сотни верст Этт стоял у входа в дом нового Безымянного. Его беспокоило только одно - как объяснить человеку, выбранному в преемники ведуном, что на самом деле перед ним мальчик, а не потрепанный и голодный молодой волк. Человек был внутри. Этт чувствовал его, слышал как он занимается приготовлением еды: в печи потрескивали дрова, нож стучал по доске, разрезая овощи и хлеб, ноги почти бесшумно двигались по земляному полу. Волчонку очень хотелось заскулить, да что там - закричать в полный голос, претворить тоску и напряжение последних дней в жалобный звериный вой. Но он сдержался. Человек в доме замер, прислушиваясь. Потом снова послышались его негромкие шаги и звяканье посуды. Этт собрался с духом, подполз ближе и тихонько поскреб лапой дверь. К его удивлению, она легко открылась. Небольшую, хорошо протопленную комнату освещали мягкие отсветы огня. Человек, присевший на корточки возле очага, подкладывал в него новые поленья. На пороге стояла миска с остывающей кашей и несколько хлебных корок. Этту не пришлось ничего объяснять, - его ждали. Человек, встретивший Этта, был ещё довольно молод, - пожалуй, чуть старше тридцати. Густая борода скрывала истинный возраст мужчины, прибавляя ему годов. Но Этт заметил, как лицо Безымянного молодело, разглаживалось и смягчалось, когда он вдруг начинал бормотать себе под нос, то ли вспоминая что-то смешное, то ли читая непонятные заклинания. Такая привычка разговаривать с самим собой показалось Этту очень странной; впрочем, он быстро привык к ней. А из рассказов бородача, обращенных к нему, узнал немало интересного - в основном на привалах, когда они вместе грелись у костра по дороге в Заутарье.

В числе прочего, новый ведун рассказал кое-что о себе. Десять лет назад, закончив образование в одной из тамалианских обителей, он отправился посмотреть мир. Долго путешествовал, несколько лет прожил в Гесалии. Потом ему пришлось оттуда уехать, и вот, три месяца назад, Безымянный обосновался в Лалитенге. Местные жители избегали его, хотя тамалианец не раз предлагал им свою помощь - в обители его научили лечить несложные хвори. Большую часть времени человек проводил в одиночестве, гуляя по горным склонам и собирая на продажу орехи, травы и грибы. А вот лесным духам он пришелся по нраву - они оказались отзывчивей, чем строгие тамалианские Покровители преданных. Во всяком случае, Безымянный ни в чем не ведал нужды, находя в окрестностях все, что ему нужно. А когда отшельнику стало не хватать общества себе подобных, один из духов, явившись во сне, предупредил его о вестнике из Заутарья. Безымянный не высказал по этому поводу ни радости, ни сожаления, хотя, кажется, был польщен тем, что выбор пал на него. До избушки на горе Колено путешественники добрались быстро и без особых приключений. Этт в волчьем обличье очень спешил, опасаясь за сохранность своего человеческого тела; Безымянный отлично ходил на лыжах, и почти не отставал от него. Не меньше трех недель минуло с тех пор, как по милости старого ведуна Этт стал волком. Только во сне мальчик переносился иногда в свое привычное тело, но эти сны никак не хотели запоминаться и только усиливали у него чувство тревоги. Внутри избушки оказалось на удивление тепло, в воздухе пахло нагретым деревом и сосновой смолой. Огромным облегчением для Этта стало увидеть самого себя, лежащего в постели с полузакрытыми глазами,- побледневшего и похудевшего, но вполне живого. Но как… Этт обернулся к Безымянному, стоявшему рядом, и чуть не упал от неожиданного удара по голове. Когда спустя секунду или две в глазах прояснилось, мальчик, приподнявшись над постелью, увидел мелькнувший за дверью хвост волка и довольного ведуна, потирающего ушибленную ладонь.

Прошел год или два. Этт честно старался не вспоминать о произошедших с ним удивительных вещах. Довольно того, что он и его мать навсегда останутся «не как все» в краях, где десятилетиями не происходит ничего необычного.

Но постепенно желание перенести себя в звериное тело возникало у юноши все чаще и чаще. Этт часами бродил по лесу, всматриваясь в быстрые серые тени, возникающие среди деревьев, и прислушивался - не зазвучит ли внутри него голос старого ведуна: «Ну, если ты так хочешь, мальчик…»

Знание пришло внезапно, вместе со звуком спущенной тетивы - он просто понял, что надо делать, и все. А потом, глядя в расширенные от страха зрачки брата и бормоча извинения, Этт с виноватой радостью отдавался этому чудесному знанию, так привычно и удобно наполняющему тело.

С этого момента жизнь Этта и Сатли изменилась.

Сатли, чье имя на старом языке недаром означало «лисёнок» или «юный хитрец», быстро понял сколько выгоды может принести необыкновенная способность его братца.

Но вначале… вначале Этту нужно было потренироваться и определить границы своих возможностей.

Время было удачным - урожай уже собрали, да и погода благоприятствовала промыслу. Ничто не мешало молодым охотникам неделю-другую пожить в лесу, где они давно припрятали несколько шалашей для ночевок.

Неделя экспериментов показала, что Этт может «перенести себя» в любого волка, невзирая на возраст и пол. Для этого следовало сесть поудобнее, усилием воли отделить «себя» от тела, потом каким-то образом почувствовать нужного зверя и, - призвать его. В какой-то момент (Этт пока не мог его контролировать), он вдруг волшебным образом оказывался в бегущем к нему волке, а его собственное тело оставалось сидеть пустым и неподвижным, словно покинутый хозяином дом.

Но лучше всего у Этта получалось призывать того первого самца, что спугнул у ручья оленей. Он слышал зов юноши на любом расстоянии, и с видимым удовольствием слушался его мысленного приказа. Это был крупный трёхлеток с очень темной, почти черной полосой на спине и яркими светло-зелеными глазами. Похоже, он был чужим в здешних краях, и охотится в одиночку, - как правило, очень успешно. Этт дал этому волку имя - Урр, и всегда оставлял ему часть своей добычи.

Но охота не была главной целью Сатли, хотя конечно, добывать ценные меха с помощью обладающего человеческим разумом волка оказалось гораздо легче, чем с самой лучшей обученной собакой.

Он придумал другой способ заработать деньги, и очень неплохие. Правда, традиции деревни Рукава это способ не одобряли. Но Сатли, всегда тихий и покладистый с виду, был готов проявить своеволие и пренебрежением к запретам старших, если ему это казалось выгодным.

В прошлом году, на ярмарке в Карманцах, куда жители окрестных деревень приезжают по торговым делам, Сатли заметил на одном из прилавков корзинку с небольшими серо-коричневыми корешками, похожими на уродливых толстых человечков. Парень очень удивился. Ещё больше он удивился, узнав цену, которую продавец запросил за один «жутканчик» - редкое растение, растущее скрытно, под поверхностью земли. В его деревне жутканов считали священными, защитниками подземных сокровищниц лесных духов. Ещё говорили, что ночами они бродят по лесу на своих коротеньких ножках-корешках, питаясь светом луны. Этих существ запрещено беспокоить и тем более выкапывать из земли, если, конечно, не желаешь навлечь на свою голову беду и несчастье.

Сатли был суеверен, как и все деревенские. Но здравый смысл и желание во всем находить выгоду легко победили страх от россказней деревенских стариков. Если кто-то собрал корешки и сумел их продать - значит, ничего опасного в них нет.

Однако найти жутканов в лесу оказалось не так-то просто, и Сатли вскоре забросил эту затею. Теперь же, имея под рукой брата-волка, он снова воодушевился. Волчий нюх, совершенный инструмент для поиска, сможет безошибочно привести юношей к богатству. Отчасти, так потом и случилось. Вот только насчет бед и несчастий, которые прятались под землей вместе с запретными жутканами, старики, к сожалению, не наврали.

Иначе как объяснить, что Сатли не живет припеваючи, купаясь в заслуженной роскоши?

Вместо этого он, грязный и смертельно уставший, ночует в незнакомом лесу, в неделях пути от родных мест. Страдая от собственной глупости и жадности, на пару с непутёвым братцем сторожит похищенную ими знатную даму.