Крал-ля!

Глава 1

— До чего твой сынуля хорош! Элегантный, малыш, клювик тонкий, а поёт как заливисто век бы слушала.

— Да, голос у него громкий, и рулады он запускает такие, что никому из наших не пропеть. Жаль, что всегда одну и ту же музыку повторяет, а то бы его в оркестр определить в группу бездуховных инструментов.

— Крал-ля! — прозвучал сынуля на всю округу, заглушив пение и щебетания мелких птиц.

— А ведь как хорошо поёт! — не согласилась соседка. — И громко, и нежно в одно время. Что бы могла такая песенка значить?

— Это он есть просит.

Певец перепрыгнул по ветке поближе к маме, разинул рот, который был, несмотря на тонкий клювик, маминого побольше.

— Крал-ля!

— Так взяла бы и покормила.

— Как? Он уже почти взрослый, слёток, а делать ничего не хочет, только жратвы просит.

— Крал-ля!..

— Во-во! Я его на помойку привела, червяков накопала кучу, ешь — не хочу, так он есть не стал, сидит и свою ноту тянет. Ему червяка в рот положишь, он, так и быть, глотнёт, а чтобы самому клевать, это он не может. Потому у него и клювик тоненький.

— Ну, как знаешь, а я полетела. Расскажу другим, какой у тебя певец народился.

— Крал-ля! Жрать дай!

— Что, сын, так и будешь рот разевать и жрать просить?

— Крал-ля!

— Ты не канючь, а смотри внимательно. Видишь, миска у стены стоит, пустая. Скоро будет полная. Старушка из второй квартиры придёт и нальёт туда супа. Она думает, что для кота, а на самом деле для нас. Я отсюда чую, что она варит. Рыбный супчик, со снетком, картошечка мелко нарезана, морковка звёздочками…

— Крал-ля! Жрать!

— Не проси прежде времени, а слушай и готовься сражаться за суп. Бабушка супец сварила, чуток похлебала, остальное коту несёт. А кот, Бродяга, зажравшийся, ему этот суп на фиг не нужен. Он суп понюхал, а жрать не стал. Улёгся рядом и лежит, как дохлый. Ни сам не «ам», ни другим не дам. Теперь станем отнимать. Сиди, где сидишь, смотри, учись и никуда не улетай.

Ворона-мама спикировала с ветки, сходу долбанула мощным клювом в основание хвоста разнежившемуся коту и метнулась в сторону.

— Кар-р!.. — Мя-яв!!. — два вопля слились в один.

— Крал-ля! Жрать! — недоученный воронёнок, забыв мамины наставления, сиганул вниз, и рассчитывая, что сейчас его будут кормить, опустился на нестойкие ноги прямо перед мордой кота.

— Муя-у! — вряд ли сам кот понял, что он проорал, но мама ворона среагировала первой. Она развернулась в воздухе, пала на круглую кошачью башку и дважды саданула клювом, метя в безумно вытаращенные кошачьи глаза.

Кот, дико завывая, сграбастал двумя лапами ворону, и это спасло неумного слётка.

— Крал-ля! — продолжил он было старую песню, но поняв, что жрать сейчас будет не он, а его, нелепо подпрыгнул и как-то очутился на прежней ветке.

Внизу кипела битва. Летели выдранные перья, громко щёлкал тяжёлый клюв. Наконец ворона вырвалась из котовьих когтей, а кот, сберегая глаза, откатился в сторону от бешеной птицы.

Мама тяжело опустилась рядом с сынулей, от души перепаяла ему по затылку.

— Тебе что говорилось? Сидеть, с места не двигаться. А ты, что наделал?

— Крал-ля! Жрать!

Кот, получивший взбучку, но сам никого не поймавший, ощутил зверский аппетит и, чтобы успокоить нервы, принялся жадно лакать суп, на который только что и глазом покосить не желал.

— Тут нам ничего не отломится, — произнесла ворона, — а всё из-за тебя. Нечего было соваться, куда не следует.

—Крал-ля! — не накормленный птенец виноватым себя не считал. — Кто не дал жрать, тот и виноват.

— Полетели отсюда. Вон там, видишь, огород. Уж там-то еды найдётся досыта. На грядки, смотри, не садись. Сторож увидит,стрельнет из пневмашки, больно будет. Наше место по другую сторону плетня. И не ори прежде времени, сторож может и сюда стрельнуть.

— Жрать! Крал-ля!

— Вот дурак! Сказано же, не орать. Гляди внимательно, это виноградная улитка. Лапкой её держи,клювиком скорлупку разбей, она тоненькая, ты сумеешь. Внутри сама улитка сидит, её и кушай.

— Крал-ля!

— Да ты, что, хочешь, чтобы я скорлупку разбила, улитку достала и тебе в рот положила?

— Крал-ля! Жрать дай!

— Ну уж, нет! Не хочешь сам есть, сиди голодным. Ты хоть что-нибудь в жизни сам сделал? Пёрышки хоть раз почистил? У тебя уже пухоеды завелись, перья вылезают, словно кот не меня, а тебя ободрал. Или я должна чистить тебя до самой пенсии?

— Крал-ля! Жрать хочу!

— Вот, смотри, гузка уже совсем голая, перья повылезли. Не воронёнок, а бройлер по рубль семьдесят пять!

— Кар! — донеслось с высокого тополя. — Что такое бройлер, и за что такая цена?

— Это дело давнее, тогда ни тебя, ни меня на свете не было. Люди разводили кур недокормышей, их и называли бройлерами и продавали тушки по рубль семьдесят пять за килограмм. Никчемная вещь была. Бабушка ворона рассказывала: украдёшь с прилавка тушку, а что с ней делать — неясно. Куда ни клюнешь — всюду кость.

— У твоего, вон жопа какая, только перья выщипаны.

— Так раскормила, а он ещё просит.

— Крал-ля!

— Чего стоишь, певец, рот разиня? — Ворона в сердцах клюнула сына под хвост, на котором сиротливо торчали два пера.

Б-з-зд!.. Струя жидкого белого помёта ударила из под хвоста, обгадив всё вокруг, и маму в том числе.

— Да чтоб тебя!

Лететь в таком непристойном виде было невозможно, и обосранная ворона побежала по земле, размашистым вороньим шагом. Ворона не воробей, который прыгает ножки вместе, ворона, когда передвигается по земле, шагает важно и широко. Но тут пришлось поторопиться, чтобы попасть к текучей воде, где можно вымыться. Дитятко могло бы лететь следом, но раз мама не взлетает, то и воронёнок побежал следом, объявляя всему свету, что он хочет жрать. Тонкие ножки, напоминающие спицы катящего с горы велосипеда, описывали круги, редкие перья встопорщились, уже не птенец, а полупрозрачный шар катился вслед за быстро идущей вороной. И вечное Крал-ля разливалось окрест. Птенец, не желающий отставать от матери, хотел жрать.

Он с трудом остановился у сам ого уреза воды, стоял, раскачиваясь, видимо, набираясь сил, для нового музыкального вопля.

— Что встал? — каркнула ворона. — Видишь, сколько тут беззубок? Ракушки у них покрепче, чем у улиток, но, если постараться, то можно расколоть. Давай, берись, тебе клюв тренировать надо, а то он у тебя длиннее моего, а тонкий, как у свежепроклюнувшегося птенчика!

— Жра-а-ать!

Ворона вышагнула из воды, подхватила у самого берега ракушку и засунула её в широко разинутый рот птенца.

Тот подавился, выплюнул невкусное угощение, развернулся лысой гузкой и прицельно обдал мамку жидким помётом.

Мама кувырнулась в воду, Ворона не утка, но плавать она чуть-чуть умеет.

Струя реактивного говна сбила воронёнка с нестойких ног, и он тоже очутился в воде, не допев свой обеденный призыв.

Ворона мигом выпрыгнула из воды, вскочила на камень, громко закаркаласыну:

— Плыви! Ты ворона, вороны умеют плавать. Загребай ногами и крыльями маши, как будто летишь!

— Крал-ля! — отвечал тонущий. — Какое плыть, мне жрать надо!

Ворона умеет малость плавать, но она не утка, спасать утопающих она не может.

— Плыви! — надрывалась ворона.

Мутный поток постепенно относил слётка от берега. Вот в водовороте на пару секунд показалась голова с длинным тонким клювом, разинутый рот, в котором столько можно уместить провизии. Раздалось прощальное «Жрать!», и всё исчезло.

Ворона поднялась на крыло, совершила пару кругов над рекой. В волнах ничего не было видно.

Не повезло каркунье с сыночком. Сколько сил, сколько старания вложила она в него, а в результате не получила ничего, кроме песни о том, как ребёночку хочется жрать. Сейчас он на дне и, наверное, его жрут раки. Что же, он к этому стремился.

Теперь придётся строить новое гнездо, заводить нового птенца, если, конечно, не слишком поздно. Но ничего, вылупится толковый малыш, и сумеет повзрослеть до наступления морозов. А уж мама позаботится, чтобы с маленьким каркунчиком всё было в порядке. Но одно ворона решила для себя твёрдо: если вдруг у малыша прорежется любовь к пению, ворона вышвырнет его из гнезда прямо в скорлупе, и пусть он вылупляется, где угодно и как знает.