Козлиный лужок

Сказ 2 - Козлиный лужок

Из цикла "Килковы сказы, или Божья деревенька у чёрта за пазухой".

Про старое-то кладбище совсем худые истории сказывали. Будто нет-нет, да мертвяк покажется: ночью меж могил выйдет да прямиком в деревню. А наутро, слышь-ко, где скотина исдохнет, где по курам мор пойдёт, а то и вовсе кто из деревенских Богу душу отдаст. Оттого хоронить там вовсе перестали. Батюшка обряды нужные провёл, ладанку с молитвой закопал, святой водицей покропил — и кладбище то закрыли. Новое захоронение спонадобилось — далече от селения.

В полверсты от деревни была вырубка одна. Раньше на том месте лес валили, ну и широка така просека наметилась. Вот туда, на ново место, и стали людей хоронить. А чтоб от всякой нежити себя оградить, церковь поставили меж деревней и кладбищем.

Лес рубить дальше подались. Ежели за погост на версту уйти — там сосняк стеной стоял, один к одному, всякому делу гожий. На той деляне новую лесосеку-то и завели. Одно худо — близ Абрамова болота. А на том болоте, известное дело, черти водились. Но наши мужики сторонкой держались, к бесовскому логову шибко не подходили, лишний раз крестились да обходили то место десятой дорогой.

Как весенняя вода сойдёт, так у лесорубов работа кипит. Раньше, чем паводок утихнет, в тот лес не попадёшь — вкруг луга заливные, ни пройти, ни проехать. Зато с весны благодать: на лугах трава вырастает высоченная, сочная, на зиму для скотины — самое то. Потому осередь лета покосы там устраивали. Косари с утра до ночи махали, бабы граблями ворошили, сено душистое в копны складывали.

По всем лугам косили, окромя одного места. Прям у леса разлёгся лужок низенький. Травка на нём — загляденье, чистый изумруд. По-первости пробовали там косить: с утра примутся, а к обеду уже наши косари оттудова дёру давали — только пятки сверкают. Сказывали, будто чёрт меж деревьев мерещится. Выйдет из лесу, кулачищем погрозит — и назад, в чащу уйдёт.

Услыхав такое, кто посмеётся, кто нахмурится, а кто-то давай креститься. Назавтра другие туда с косами отправлялись — из тех, кто россказни про чёрта на веру не принимал. Да и с ними такая же участь приключалась. Мол, нечистого видали: копытом топал, кулаком тряс…

Перестали селяне туда с косами хаживать. А скотине ведь не втемяшить. То одна корова, то другая от стада отобьётся, да прямо к тому лужку норовит. Ежели пастух сразу углядит да непутёвую в стадо воротит — беды не будет. А ежели прикорнёт либо зазевается — той скотины уж больше и не видывали. Полдня по соседним лугам да по лесу бегали — нет коровы, ровно сквозь землю провалилась.

Зато козлам на том лужку приволье. Сколько ни паслись, ни один не сгинул. Да и по нраву им там. Пастух скотину на пастбище ведёт — козлы только завидят лужок, так галопом припустят. Видать, трава там особенная, да и место, видно, для козлиного племени самое подходящее. Оттого и нарекли тот лужок Козлиным.

Так вот, случай один был на том лужку. Лесорубы-то наши раненько в лес уходили да затемно ворочались. Поесть чего — с собой брали. Как-то утром один мужик, Михеем звали, съестного с собой в дорогу не взял. Поздно поднялся, пока прособирался, да котомку с харчами позабыл. Жена у него заботливая была. Та котомку к обеду собрала да сына Лёньку с провизией к отцу отправила. Лёнька парень смышлёный, не раз к отцу бегал, да и с пастухами скотину в той сторонке гонял — уж все тропы знал.

Идёт он лугами, к лесу подбирается — глядь, на Козлином лужку козёл пасётся. Стада никакого поблизости не видать, пастух нынче к старице скотину повёл. Поглядел Лёнька вкруг — никого. «Козлик-то, кажись, ничейный, — смекнул паренёк. — Чего добру пропадать?» Решил он козла к рукам прибрать. Подошёл поближе, за рога ухватил и за собой повёл.

Отец тем временем в лесу топором махал да краем уха всё сынка поджидал. Знает, что жена его с котомкой отправит — не даст голубушка муженьку с голоду помереть. Машет Михей топором, а на сердце тревога накатывает. «Лёнька давно уж явиться должен, — думает. — Дай-ка навстречу пойду».

Недалече так отошёл, глядь — мужик какой-то ношу по земле волокёт. И волокёт-то несподручно, будто мешок тяжёлый. Подкрался Михей поближе, глядит: мужик-то видом страшной — весь чёрный, в кафтане рваном, а лицо шерстью поросло, будто зверь лесной. Заметил тот Михея, крикнул сиплым голосом:

— Почто уставился, пособи, коли не жалко! До оврага доволочь, а там уж я сам.

— Чего тащишь-то? — спросил Михей, да сам шаг прибавил. Тут-то он и увидал: на земле-то его сынка лежит, без памяти.

— Ах ты, супостат окаянный! — заревел Михей не своим голосом и на чёрного кинулся.

А тот вперёд скакнёт, оскалится. Во рту зубы — точно клыки звериные. Ручищи в стороны раскинул, будто добычи не отдает, а когти на них — чёрные, как крючья. От страха у Михея дух захватило, сердце застучало как молот в кузнице. Да не мог он сына родного дьяволу отдать. От вырубки-то недалече был, закричал что есть мочи, мужиков на помощь позвал. Услыхали лесорубы, кинулись на подмогу.

Увидал чёрный, что полдюжины мужиков с топорами бегут. Фыркнул чего-то на своём, да припустил в сторону оврага. Мужики за ним. А тот прыг в овраг — да и сгинул, будто его и не было вовсе.

Михей давай сына тормошить. Лёнька быстро очухался, а чего с ним приключилось — сказать не может. Помнит, как козла на лугу приметил да с собой увести хотел. А дальше — туман в голове, будто сон тяжёлый.