Кот Баюн и Серый Волк

Снежная плесень

Снежок раскачался, оторвался от ветки и угодил прямо между ушей Баюна. Кот, не переставая распевать весеннюю серенаду, тряхнул головой. Снежок отлетел в сторону, отрастил ножки-прутики и заковылял обратно.

— Колобок, колобок, я тебя съем, — проворчал Серый Волк, придавив снежок лапой.

Баюн недовольно покосился на приятеля. Нашёл время смешить! Вот когда деревья снова станут зелёными, тогда и посмеёмся. А пока… Он запел громче, выводя такие рулады, что Соловей-разбойник удавился бы от зависти. Только где он теперь, Соловушка-то? Под каким сугробом окоченел? А ведь говорили ему: не пей, козлёночком станешь… В смысле, последнего ума лишишься! Не послушался.

Баюн перевёл дыхание и слизнул некстати навернувшуюся слезу. Серый Волк с шумом разгрыз снежок.

— Жри снег, помогай весне! — Он облизнулся, прицельно оглядывая ближайшие ветки.

— Пузо лопнет, — буркнул Баюн. — В лесу этой пакости больше, чем шишек в урожайный год. Застудишь нутро, я тебя, дурня, лечить не буду.

— Нет, ты послушай, я дело говорю. Весну звать — это, конечно, правильно. Но в наше время помощники всем нужны, даже весне. Давай я за этим смотаюсь… ну, ты знаешь. Который всё глотает, не жуя. Я быстро — одна лапа здесь, другая там.

— Сказала лисица, угодив в капкан! — глумливо хихикнули с дерева. Очередной снежок врезался Волку в лоб.

Серый зарычал, подпрыгнул и сорвал с ветки разом три снежка. Ещё недозрелых, безглазых.

— Свяжешься с Проглотом, я тебя самого съем! — рявкнул Баюн. — Заткнись и не мешай!

Он завыл на манер самца рыси, завидевшего подругу с соперником. Серый зажал уши лапами. Время, когда у рысей гон, Волк считал за худшее в году. Баюн однажды сравнил вопли лесных котов с баньши. Но Серый не сомневался, что заморским фэйри далеко до таёжных рысей. Да и не осталось, говорят, баньши. Перевелись все.

Уходит Старый Народ, оставляет после себя пустоту. А мир, он пустоты не терпит. Вот и лезет отовсюду иномирная погань, вроде этой снежной плесени! Весь Заповедный лес затянула. Май на носу, а снег и не думает таять. Сугробы намело дубам по колено, берёзам по макушку. Наст слежался тяжёлый, душный. Сугробы-гробы всему живому.

Ещё месяц зимы и Леший из спячки не выйдет, усохнет, в труху рассыплется в своей берлоге. А медведи с голодухи передохнут. И рыси в этом году не вопили. Один Баюн за всех старается... А что это тихо стало?!

Волк вскочил и налетел прямо на Баюна.

— Очумел?! — Кот тряхнул приятеля за шкирку, как щенка. — Всё, выманил я эту мразь! Теперь бежим. И не оглядывайся!

Ледяной наст шевельнулся под лапами, словно шкура потревоженной твари. Очень большой твари.

Они мчались по лесу — родному, знакомому до последней сосенки, но ставшему в эту бесконечную зиму чужим. С деревьев шипели снежки, срывались градом, больно били по спине, залепляли морду. Острые льдинки резали глаза, норовили пробраться внутрь — в кровь, в сердце. А за спиной нарастало жужжание, от которого ныли зубы и шерсть вставала дыбом.

— Не останавливайся!

Волк почуял рядом тёплый бок кота, ткнулся вслепую в длинную шерсть. Бежать стало легче. А потом Серый споткнулся обо что-то, опрокинул Баюна, и они покатились кубарем.

— Замрите! — приказал знакомый женский голос.

Они застыли перепутанным клубком. Жужжание слышалось совсем рядом, вокруг, повсюду! Волку отчаянно хотелось зажать уши, но лапы придавило.

— Ш-ш-ш… — успокаивающе прошептал Баюн. — Она справится. Я бы и один осилил, но пусть порадуется. Быть нужным — это важно, Волчек. Это всего важнее, ты мне поверь.

От кошачьего тепла лёд в глазах таял, но Серый всё равно жмурился. Иномирных тварей он нагляделся за свою жизнь досыта, пусть теперь другие любуются, у кого сон крепче.

— На море-окияне, на острове Буяне… — женский голос то срывался на кашель, то снова набирал силу.

Волк знал, что особого смысла в словах нет, это просто способ сосредоточиться, отбросить лишние мысли, но всё равно повторял про себя знакомый заговор.

— Слово моё крепко! Ключ в замке, замок на дне морском!

Жужжание взвилось крещендо и оборвалось. Волк приоткрыл один глаз.

Яга сидела на земле, привалившись к колесу раздолбанного УАЗика. Запрокинув голову и беззубо улыбаясь, смотрела в стремительно яснеющее небо.

— Вот скажи, почему у тебя любая тачка за полгода в эту развалюху превращается? — проворчал Баюн, поднимаясь и встряхиваясь. — Даже меньше, чем за полгода. Я же тебе на Солнцестояние джип подарил! Где джип, я спрашиваю?!

Яга пошарила вокруг себя, подобрала выпавшую железную челюсть, вставила и подбоченилась.

— Ты на меня голос не повышай, котяра облезлый! На чём сто лет ездила, на том и ездить буду!

— Сто лет назад такой техники не делали.

— А я фигурально выражаюсь!

Волк отполз в сторонку. На опушке вовсю таял снег, самый обыкновенный, ноздреватый, как и положено по весне. Прямо на глазах вылезали из прели первоцветы. С деревьев капало. От зловредных снежков и следа не осталось.

«Живём!» — подумал Волк и бочком подобрался к УАЗику. Перебранка набирала обороты. Вот-вот Яга не выдержит, хлопнет дверцей и умчится, загоняя ту дурную сущность, которая у неё в двигателе обитает.

Волк тенью просочился в машину и устроился под сиденьем, прикинувшись ветошью. В тесноте, да не в обиде. Глядишь, не выгонит Яга, если напроситься к ней огород вскапывать. А там постараться, вынюхать источник. Не может он совсем иссякнуть, да и земля у дома Яги силу даёт, если к ней со всем уважением. Надоело уже за Баюном тенью таскаться, пора встряхнуться и погань иномирную встряхнуть, как в былые времена...

Волк уплыл в сладкие мечты и даже не проснулся, когда взревел мотор.

Баюн проводил глазами подпрыгивающий на ухабах чуфырящий УАЗик и довольно чихнул. Последнее слово осталось за Ягой, вот и славно. Стало быть, не вышвырнет Серого из машины посреди дороги.

Кот вздохнул. Слабеет Волк, и чем дальше, тем заметнее. Ежели по уму, так пора сменить помощника. Но как сменишь того, кто стал частью тебя, к кому всем нутром прирос?

«Отдыхай, Волчек. Мы с тобой ещё повоюем».

Сидит баба на дубу

Дуб был здоровенный. Даже наполовину сгоревший он возвышался над просекой, как убитый, но не сдавшийся великан. Бензопилы его не брали, вот и подожгли.

— Славная смерть… — Серый Волк склонил морду, прощаясь с деревом, которое знал всю жизнь.

— Глупости! — фыркнула Яга. — Смерть — она и есть смерть, а славная или бесчестная — без разницы.

Она развернулась и, сердито стуча клюкой, заковыляла по еле заметной в зарослях папоротников тропинке. Вырубка всё ближе подбиралась к сердцу Заповедного леса. Скоро разрежет пополам и что тогда?

— Будет два леса, — сказал Баюн, как всегда, угадавший мысли приятеля.

— А Яга как же?

— Приспособится. Она в колхозе полвека прожила. После такого, знаешь ли, к чему угодно приспособишься. Да и всё равно она, считай, на пенсии. Огненная иссякла, мост рухнул.

Волк печально покивал. Огненная река была придумкой Яги. И даже в те стародавние времена не все её одобряли. На Ту сторону можно и без спецэффектов провожать и без напрасной траты волшебной силы. Но с богинями, особенно с теми, кто божественность свою утратил, лучше не спорить. «Чем бы Яга ни тешилась, лишь бы не со мной», — как любил повторять Леший.

Кончились потешки. Мыслимое ли дело — позволить людям свой родной дуб погубить! Конечно, если уж договорились в дела человеческие не вмешиваться, надо слово держать. И всё же… Какое дерево было! Про такое говорят: ветвями небо подметает.

— А помнишь то лето, когда она в последний раз оборачивалась? — спросил Волк.

Баюн поморщился.

— Такое разве забудешь...

Небо тем летом казалось чисто выметенным — ни единого облачка, даже самого завалящего. И ни одной капли дождя с той поры, как снег сошёл. По церквям служили молебны, крестным ходом обходили священные родники, какие ещё не пересохли. Деревенские, в тайне от попов, водяницам жертвы приносили. Начали с курей, дошли до жеребцов. Леший с Водяным об заклад бились, когда вспомнят люди о прежних обычаях — девицу невестой обрядят, да в омут кинут.

Баюну всё это не нравилось. Водяному, знамо дело, лишняя пара рук в хозяйстве завсегда пригодится, но ведь такое не скроешь. Прознают власти, пылать деревням ясным пламенем. А пожар в засуху поди уйми. Займутся поля, за ними лес, Леший озлится, а кому за всё отвечать? Не стрельцам же.

Коту солнышко не мешало, наоборот. И сверху греет, и железный столб снизу горячий, не хуже печки. Вот только тревожные думы не давали лежать спокойно.

Спрыгнув со столба, Баюн скорым шагом направился в чащу леса. Заросли ежевики расступались на пути, деревья услужливо отводили ветки. Подлизывается Леший, стало быть, и его засуха обеспокоила.

— Куда бежим? — Из-под ракитового куста выглянул Серый Волк.

— На Кудыкину гору, раков слушать! — огрызнулся Баюн.

Волк ему сейчас был нужен, как пятая нога — никакого толку, вред один. Сколько лет прожил, а ума не нажил, дуралей серый. Всё верит, что сказки должны хорошо заканчиваться. И каждый раз одно и то же: выберет себе царевича и бегает за ним, словно приворожённый. А царевич, как на трон воссядет, так и норовит благодетеля своего в клетку посадить. А вызволять кому? Утешать, раны зализывать?

Баюн сплюнул. В последний раз пришлось Волка не из клетки — с костра снимать. Прошло время колдунов-оборотней, теперь от людей лучше держаться подальше, шкура целее будет.

Сзади послышалось сопение. Волк догнал Баюна, побежал рядом, вывалив язык.

— Сгинь! — прошипел Кот. — Я тебя не звал.

— Когда позовёшь, поздно будет. Она от тебя костей не оставит, птицеед! А вместе, глядишь, уболтаем.

— Тебе-то какой интерес костями рисковать?

— Де есть тут один…

— Опять царевич?!

— Не, пастушок. На свирели, как бог, играет. Слушаешь и душу теряешь. А его невежы деревенские в омут бросить наладились.

— С каких это пор водяному в жертву парней приносят?

— Так в той деревне всего одна девица и та старостина дочка. А Иванушка мой круглый сирота, за него заступиться некому.

Баюн хотел было высказать Серому всё, что на сердце накипело, но смолчал. Всё равно ведь кинется своего пастушка защищать — под дубьё, косы и цепи железные. Баюну-то на железо начхать, а прирождённому оборотню кованой цепью по морде получить — всё равно что горящей головнёй. Хуже только от серебра. И ничего с этим не поделаешь, за силу платить надо.

Бежали долго, солнце успело за лес опуститься, мимо промелькнул всадник на чёрной лошади, накрыл мир своим плащом. Когда добрались до поляны с вековечным дубом, всё небо часты звёзды утыкали и луна взошла — недобрая, щербатая, как разбойничья рожа.

Остановились в десятке шагов от необъятного ствола, за пределами шатра из могучих ветвей.

— Спит поди, — прошептал Волк. — Может, до утра подождём?

— С утра она злее. — Баюн встряхнулся от студёной росы и заорал во всю глотку: — Яга, спускайся! Дело есть!

От кошачьего вопля над дубом взметнулась стая летучих мышей.

— Дипломат… — простонал Волк. — Переговорщик хренов!

— Ежели перед ней лебезить, только хуже будет. — Кот напыжился, став втрое больше. — Яга-а!!!

— И незачем так орать! Чай не глухая, с первого раза услышала!

С вершины дуба спикировала огромная, с орлом сравнить — орлу польстить, птица с женской головой. Обыкновенно поражающее дивной красой, лицо её было перекошено от ярости. Волк присел и отступил за Кота. Змеиный хвост чудо-птицы хлестнул по траве, сшибая сухие колоски.

— Фу-ты, ну-ты! — Яга наморщила изящный, хоть и малость длинноватый, нос. — То кошачьего духа слыхом не слыхать, видом не видать, а ныне сам пришёл! Вот будет мне пожива — Кот на ужин, Волк на завтрак, да ещё и на обед останется. И шкуры сгодятся — деточкам на обновки.

— Не дели шкуры, не сняла покуда. — Баюн демонстративно выпустил и снова втянул когти. Каждый — словно кривой кинжал. Ягу эта демонстрация не впечатлила. На её птичьих лапах когти были длиннее. Одна радость, что лап всего две. — Ты что творишь, Яга? Зачем тучи гоняешь?

— Хоть над Заповедным лесом да вокруг него дозволь дождю пролиться, — вступил в разговор Серый Волк. — С весны ведь сушь, того и гляди, до беды дойдёт, заполыхает лес.

— Давно ли ты огня стал бояться, Волчек? — Яга ехидно улыбнулась. — Не переживай, как загорится, так и потушу. Я тебе не шиш-ворона, дело своё знаю. А дождя не будет, пока детки мои из яиц не вылупятся. Так и заруби себе на носу.

— И кого на сей раз высиживаешь? — спросил Баюн.

В начале времён из гнезда Яги жизнь так и сыпалась. В первый раз выползли гады земные. Во второй раз вылетели птицы небесные. В третий — насекомыши всяческие. С тех пор Яга не гнездилась и птичий облик принимала редко. Всё больше в ступе летала.

— Доченек жду, — Яга оскалилась так, что Волк с Котом попятились. — Доченек-лихоманочек. Вот вылупятся и полетят по свету, понесут погибель роду людскому. А то расплодились людишки не в меру, всем прочим скоро места не останется. Или скажешь, не права я?

Баюн задумался. Он не любил людей. Шумные, жадные, мирно жить не способные — ни с иными, ни друг с другом. Но, ежели подумать, не худший вариант. Баюн содрогнулся, вспомнив долгие века, когда на Земле хозяйничали Ледяные Великаны. Ему тогда пришлось отращивать шубу, как у мамонта. О тех временах, когда миром владели драконы, Кот и вспоминать не желал. Нет уж, люди лучше. Тем более, что живут они в тёплых домах, стало быть, есть куда пристроить его, Баюна, многочисленных отпрысков. А там, глядишь, век за веком, тихо и незаметно коты людей изживут и цивилизацию их наследуют. Вот только, наступит ли это светлое будущее, решится здесь и сейчас.

Кот наступил на заднюю лапу Волка. «Отвлекай».

— А хорошо ли ты подумала? — спросил Серый. — Людей извести — дело нехитрое, да ведь сделанного не воротишь. Готова ли ты детей своих на Ту сторону провожать? Дочерей, внучек да правнучек? Марью помнишь ли? Дочурка у неё родилась, Василисой назвали. Неужто не дашь правнучке своей пожить на этом свете? Где же твоя справедливость, Яга? За что жизни ломаешь? Племяшка твоя, Варвара-краса, только-только свадьбу сыграла. Елена с Купавой приданое шьют, Ванда ещё даже не заневестилась…

— Хватит! — Яга двинулась на Волка. — Чтоб твою память черви источили, Серый!

Волк попятился. Кот отпрянул в сторону от раскинувшей крылья Яги. Один шаг — сквозь ночные тени на Изнанку. Второй шаг — обратно на Эту сторону, к подножию дуба.

— Устыдить меня решил?! — кричала Яга, продолжая наступать на Волка. — Только мне стыдиться нечего! Я в своём праве — сама жизнь дала, сама и забрала!

— Да ты послушай... — скулил Волк, на полусогнутых лапах отползая к краю поляны.

— Не желаю ничего слушать! Да и поздно уже. Лихоманки мои вот-вот вылупятся.

Кот полез по стволу, стараясь даже когтем не скрипнуть. Если повезёт, Яга в запале ничего не почует, пока он до гнезда не доберётся.

— Не по правилам поступаешь! — Волк подпрыгнул, уворачиваясь от удара змеиного хвоста. — Хоть один шанс дай на спасение!

— Надоели мне ваши правила! Впрочем… — Яга остановилась. — Хотите геройствовать — мешать не стану. Как вылетят лихоманки, я им больше не указ. Ежели сумеете с ними справиться — ваша взяла. А не сумеете, стало быть, судьба у людей такая. У всех, без разбору! Вот такая у меня справедливость.

— Да какая же это справедливость, тудыть тебя за ногу!

— Другой не будет! — Яга вдруг насторожилась. Крутанулась на месте, одним махом крыла отбросив Волка в заросли орешника. — А где Кот?!

Она взлетела. Волк выскочил из кустов, но ухватить Ягу не успел. С вершины дуба послышался вопль, потом шипение. Затрещали ветки, и на землю, рассыпая свалявшийся пух, свалилось огромное неряшливое гнездо. Следом на все четыре лапы приземлился Баюн. Покачнулся и рухнул на бок.

— Да чтобы тебя разоврвало, проглотово отродье! — Яга кружила над поляной, завывая зимней бурей. — Чтоб вы утопились оба! Чтоб…

Последние слова поглотил раскат грома. На Заповедный лес со всех сторон наползали тучи. Яга сделала ещё один круг и умчалась на запад, туда, где, разделяя два мира, текла Огненная река и где терпеливо ждала хозяйку изба на курьих ногах.

— А может, она права была? — Серый Волк отвернулся от погубленного дуба. — Как думаешь?

— Думаю, что всё должно идти своим чередом. Да Яга и сама хотела, чтобы её остановили. Ни на тебя всерьёз не нападала, ни на меня. Только с дуба скинула, да покричала для видимости.

— Ага, а потом чуть нас не утопила. Сколько тогда дождь лил?

— Месяц. Реки из берегов вышли.

— И логово моё залило. Пришлось тебя на гору волочь. На ту самую, Кудыкину.

Баюн поёжился, вспоминая, как трепали его нутро проглоченные целиком, вместе со скорлупой, лихоманки, и как выхаживал его Волк, отогревая и отпаивая на редкость противным отваром.

— Лучше бы ты гнездо вместе с яйцами сбросил, — проворчал Серый. — На двоих бы разделили.

— Нет, скорлупа могла треснуть. Да и у тебя не девять жизней, чтобы тридцать три лихоманки глотать.

— Я и так зажился, — Волк вздохнул. — Пора и честь знать.

— Это ты брось! — Баюн толкнул его в плечо. — Клятву забыл? Ни один из нас без другого этот мир не покинет. А у меня ещё три жизни осталось, так что будь любезен дождаться.

— Куда же я денусь. — Волк встряхнулся, глянул с прежней лихостью. — Уж если вместе, так вместе до конца.