Кошкины следки

Про крысу

(Дракон, где-то после третьего улама)

Серпеньский вечер разлился по городу, приглушив звуки и краски. На главных улицах мерцали фонари, всё остальное тонуло в лиловатом мраке. Сладко пахло какими-то цветами и почти по-осеннему — яблоками.

Я сократил путь через заросший крапивой и чертополохом двор семьи Эртен и вывернул сразу к крыльцу, освещённому крохотной луной светляка. Толкнул незапертую дверь и окунулся в пыльно-древесный запах старого дома. Успел услышать отзвук женского голоса и шелест незнакомых шагов, и всё стихло.

Кот обнаружился в кухне — освободив от кружек и мисок край длинного стола, сердито шелестел карандашом по серой рыхлой бумаге. Меня поприветствовал кивком головы, не поднимая глаз.

— У нас гости?

— Возможно, — Кот рассеянно потёр бровь и уточнил: — С Карлом?

Я пожал плечами. Выдвинул табурет и оглядел кухню в поисках чистой кружки.

— А чья очередь мыть посуду?

— Эдарова, — ответил Кот, по-прежнему не отвлекаясь от записей. — Чего и спрашиваю — если это он кого-то привёл, то пускай сначала посуду отмывают.

— То-то я не видел его уже дня три.

— Да живёт он дома. Просто нам не показывается.

Я отыскал кружку, из которой пил утром, налил в неё из кувшина — что бы там ни было, — и заглянул Коту через плечо: ряды и столбцы чисел, сложенных, обведённых и перечёркнутых, и одно коротенькое слово, подводящее итог расчётам. Судя по слову, наши денежные дела были плохи.

Я отпил из кружки — сидр, и притом вкусный, — и спросил:

— На что тратимся?

— Крыша протекает, — Кот пододвинул ко мне свою кружку.

Я налил сидра и ему тоже и напомнил:

— Мы ведь её заделали с луну назад, разве нет?

— Боюсь, причина как раз в том, что мы её заделывали, — задумчиво откликнулся он, отпивая сидр. — А следовало кого-то нанять. По-хорошему, кровлю вообще перекрыть надо — не хочу, чтоб в листобой опять на башку капало.

— Перекрыть — это дорого.

— Дождёмся Эдаро — отправим торговаться к кровельщикам.

— В оплату своего труда он первым делом потребует свободы от посуды, — вздохнул я, закатывая рукава. — Нагреешь воды?

…Когда я поднялся к себе, из-за левой стены лилась густая, ненастоящая тишина, созданная плетением. За правой стеной тоже было тихо, но по-правильному, как бывает в комнате, в которой никого нет, и только ветер постукивал створкой распахнутого окна — Эдаро дальновидно не закрывает его, чтобы не давать нам преимущества в виде запертой двери.

Я отдёрнул занавеску, посмотрел на город, стекающий к морю. Звёздная ночь раскинулась над Мирром, и лунный свет высеребрил покатые крыши домов и блестящие купола орсагов. Полюбовался, размышляя, что карандашом такой красоты нипочём не изобразить, и растянулся на постели. На башне далёкого яраша ударил колокол, возвещая середину ночи, вскрикнула невесть откуда взявшаяся в городе ночная птица. Ветер принёс запах моря, мимо окна мелькнул быстрый росчерк летучей мыши, и на том я провалился в сон.

…Визг ударил по ушам, меня как водой окатило. Не разбираясь, я схватился за меч и выпал за дверь. Из комнаты напротив вывалился заспанный Кот. За круглым окном в конце коридора серело раннее, ещё бессолнечное утро.

Грохнула дверь Карловой комнаты, оттуда выскочила, забирая лапами и скользя на поворотах, вздыбившаяся Брысь.

— Сволочь пушистая! — ярился Карл. — Блохастая скотина!

Следом вылетело и стукнулось о стену что-то, в чём я не сразу, но опознал крысу. Тряпочной игрушкой она упала на пол, но мгновение спустя подскочила и помчалась прочь. Из комнаты слышалась забористая ругань — Карлова девица обладала познаниями более обширными, чем я сам.

Я поймал Брысь, подхватил на руки, почесал между прижатых ушей, успокаивая.

Всё улеглось так же быстро, как случилось. Девушка — прекрасная, как сон — покинула дом, хлопнув дверью, пока я зевал, умывался и растапливал печь. Брысь, забравшись на кухонный подоконник, обиженно вылизывала разноцветные лапы.

Карл ушёл следом за девушкой, и мы с Котом удивлённо переглянулись, но вскоре Старший вернулся с белым хрустким хлебом и лунной половинкой сыра.

Стоило еде лечь на стол, в кухню вплыл взъерошенный и безмятежный Эдаро.

— С утра был какой-то шум или мне показалось? — осведомился он, жадно вдыхая запах хлеба.

Я молча потопил ухмылку в кружке с мятным чаем.

— Был шум или нам показалось, Карл? — невинно улыбнулся Кот.

Карл хмуро посмотрел на Брысь, при его появлении собравшуюся в комок без ушей — до того плотно прижала их к голове.

— Да эта… Под утро принесла подарочек, но положила не мне, а сразу Лайне. Та глаза открыла, а на подушке живая крыса. Тут и началось…

Мы переглядывались, стараясь не расхохотаться, но Эдаро не вытерпел, заржал в голос — и мы следом.

— Помнится, мы об этом заговаривали, да как-то не всерьёз, — сказал Кот, выдыхая. — Но с девушками надо завязывать.

Мы одинаково застыли на середине движений и жеваний, уставившись на него с недоумением.

— В смысле, домой не водить, — уточнил Кот, отрезая сыр.

— Мы будем слушаться кошку? — Эдаро рискованно стянул кусок прямо из-под ножа.

— Ну хоть кого-то, — хмыкнул Карл.

Брысь мягко стекла на пол и заходила вокруг Старшего, обвивая его ноги пушистым хвостом. Карл ещё старался сдержать улыбку, но не слишком-то преуспевал. Подхватил кошку поперёк живота, посадил на колени и почесал за ухом. «Прости» он ей, конечно, не скажет, но Брысь слов и не требует.

— Значит, теперь Брысь будет следить за соблюдением правил, — подытожил Кот, наливая себе ещё чай.

В дверь постучали, и хлеб в моей руке как будто сразу зачерствел.

Нам не нужно было спрашивать, кого штирр принёс — мы и так знали.

— Ну, за домом в наше отсутствие Брысь тоже последит, — вздохнул Старший, отставляя кружку. — Не впервой.

О пирогах и справедливости

(Кот, около одиннадцати лет)

Солнечный свет исчертил потёртую плитку на полу библиотеки. Пылинки кружилась и сверкали, похожие на снег под фонарём. Снег тоже скоро будет — как только облетит алая листва с клёна за окном.

Я чихнул, и пылинки взвились, как в метели. Я снова чихнул, поставил на полку «О птицах водных» и потянулся на следующей книгой: тёмно-синий переплёт, красная надпись — «О созвездиях Севера и Юга». Почему в последнее время здесь появляется только всякая скукотища? Где второй том «Доэрганских ядов»?

И, в конце концов, кто вообще заставлял меня соваться в библиотеку?

Ответ на последний вопрос вынырнул из-за ближнего шкафа и заговорщицки кивнул на дверь, а вслух спросил:

— Ульм, что-нибудь ещё надо делать?

— Надо, конечно, — откликнулся библиотекарь откуда-то из бумажных глубин.

Я закатил глаза, а Ульм прибавил:

— Но вы ж всё равно не сделаете. Идите уже. Ренгарта не забудь.

Карл покосился на толстенную книжищу, лежавшую в сторонке — «Трактат о справедливости, сочинённый Алием Ренгартом по прозванию Пламенный». По моим подсчётам, Карл «забывал» её пятый раз, но теперь со вздохом сунул книгу под мышку.

— Уже взял.

— Седмица тебе.

Карл снова вздохнул, но возражать не посмел. Поразмыслив мгновение, я вытащил с полки «Созвездия» — не страдать же ему за чтением в одиночку.

…Над пустынным Серым кварталом солнечный свет мешался с опадающей листвой, а за стенами шумел город — к королевскому двору явились от черхатцев, и на главных улицах сегодня не протолкнуться. Я собирался пойти посмотреть, как поедет посольская свита, но Карл потащил меня в библиотеку: «Поможешь мне, вдвоём быстро управимся. А потом пойдём».

Случилось это часа три тому назад. Все послы давно проехали.

— Чего ты там не видел, шляхтич, — Карл на ходу толкнул меня локтем в бок. — Как ваши собрания, только побогаче.

Я говорил ему, что собрания случались разве что в дедовом доме, да и тех я почти не застал, но без толку: разубеждать Карла — всё равно что останавливать табун лошадей в поле.

Мы миновали корпуса старших, два учебных крыла и прошли мимо Дворца с изваяниями гончих у входа, а встретили меньше десятка взрослых: сегодня Лунар, все в городе. Из учеников остались только самые младшие, кому в город нельзя, да провинившиеся. Ну, или те, кому Наставник Рамзо назначил занятия по клинковому бою, поскольку Рамзо праздников не знает...

Дальше путь пролегал через сад с кривыми яблонями. На ветках желтели плоды, которые рисковали трогать разве что самые отчаянные или глупые новички: прочие знали, что яблоки кислы, как лицо Наставника Матиса по утрам, и даже после самого малого съеденного кусочка от нужника весь день не отойдёшь.

На кой тут эти яблони растут, было для меня загадкой. Карл говорил, ради новичковой науки, а Мелкий всерьёз утверждал, что из-за красивого весеннего цветения. Ну, Мелкий — что с него взять. Не спятит напрочь к двадцати и уже ладно будет…

— Я всю работу сделал, считай! Поэтому пирог мой!

— Да что ты сделал? Ты просто подошёл, а таскал всё я!

Знакомые голоса доносились из-за кустов остролиста, усеянных алыми ягодами, и мы остановились, прислушиваясь.

— Я сходил четыре раза и отнёс восемь коробов...

— А я — всё то же самое, но ещё и дорогу указал. Поэтому третий пирог мне.

— Как ты мог сходить столько же, если коробов было всего одиннадцать?

Мы переглянулись, и Карл обогнул колючие заросли:

— На ваш спор сейчас вся Гильдия сбежится.

Эдаро и Мелкий подпрыгнули от неожиданности. У Мелкого даже как будто встопорщился соломенный хвост на затылке. Нас всех стригли одинаково и одновременно, но он обрастал с какой-то пугающей быстротой, отчего по нескольку седмиц собирал волосы под верёвочку.

Вид у обоих был сердитый и упрямый. Между ними на льяной тряпке, постеленной в жухлую траву, лежали три румяных пирога, золотисто блестевших на солнце. С одного взгляда на них было ясно: с мясом. Я невольно облизнулся.

— Мы ходили в город, — начал Эдаро, невзначай пододвигая тряпку к себе.

— А ты разве не наказан? — уточнил Карл, прижимая пальцем угол тряпки. — Тебе вроде запретили в город. На две седмицы, да?

— На три. Но Половина меня отпустил.

— Серьёзно? — изумились мы.

Половина был суров, придирчив и на дух не переносил Эдаро. Старшие ученики шептались даже, что однажды Наставник непременно его отравит — не впервой, мол…

— Я помогал ему в лаборатории, а потом он швырнул мне в башку реторту и крикнул, чтоб я убирался. Ну, я и убрался... В город. Чтоб уж наверняка.

Мы переглянулись. Между словами «помогал в лаборатории» и «швырнул реторту» явно чего-то не доставало, но вообразить было легко: Эдаро обычно делает худшее из возможного и даже не всегда нарочно.

— По-моему, ты его неправильно понял, — протянул Карл, пристально изучая пироги. — И тебе об этом непременно сообщат.

— Но это буду я, который посмотрел на доэрганцев и вкусно поел, — здраво возразил Эдаро.

— А откуда еда?

— Мы заработали, — терпеливо сказал Мелкий. — Сперва мы…

— Сперва я показал дорогу до постоялого двора любезному доэрганцу, который не знал Мирра и рутина, — перебил Эдаро. — Потом мы помогли донести ему некоторые вещи до комнаты, и тогда он угостил нас пирогами, хотя я предпочёл бы иву-другую...

— А этот умник говорит, будто третий пирог должен достаться ему, потому что... — Мелкий запнулся, провожая взглядом пирог, который Карл задумчиво осматривал со всех сторон.

— Потому что если б не я, их бы вообще не было! — упёрся Эдаро.

Карл аккуратным движением разломил пирог надвое, не глядя протянул мне половину через плечо, а другую отправил себе в рот.

Второй пирог небрежно сунул в карман и поднялся на ноги.

— Помочь разделить что-нибудь ещё?

Эдаро звонко клацнул зубами.

— Не, мы всё поняли... — пробормотал Мелкий.

— Ну, тогда я читать, — Карл сунул под мышку «Трактат о справедливости» и зашагал к крыльцу.

О дровах и единстве

Дракон, сразу после переезда к Коту

К вечеру похолодало, лужи подёрнулись хрусткой прозрачной корочкой, а камни мостовой сделались опасно скользкими.

— ...Зато она красивая.

— И отец у неё мясник.

— В каком смысле? — удивился я.

— В прямом, — хмыкнул Кот. — Лавка на Сытном дворе. Если вдруг что, там и продадут тебя под видом мосластой говядины.

— Ладно, не такая уж и красивая...

Осенняя стынь просачивалась под рубашку, кусала руки и царапала уши. Я перепрыгивал лужи и жалел, что не пошёл к портному раньше — куртку теперь ждать невесть сколько, а осень в этом году совсем ранняя...

— Грабители! Грабители!

Звонкий крик раздался из-за пожелтевших яблонь в соседнем саду, всполошив стаю голубей.

Кот сердито цокнул языком и ускорил шаг.

— Пана Эсхе грабят! Станислава Эсхе грабят! Стража! Немедленно!

Старая пани Лигита, обитавшая в доме напротив, ударялась в крик всякий раз, когда нас видела. Первые луны мы пытались оправдаться — хотя бы перед прибегавшей стражей, — потом махнули рукой. Стража тоже.

— Они похитят сокровища Станислава! Стража!

На ступенях, скрытых от нас ветками, забубнили успокоительные голоса.

— Добрый вечер, пан Навен, — Кот приветливо кивнул в яблони.

— Здравствуйте, Константин, — донеслось оттуда. — Извините. Бабушка себя плохо чувствует.

Мы не стали огибать свою ограду и добираться до парадного крыльца, а протиснулись в заднюю калитку, неизменно издававшую скрип, от которого хотелось ёжиться.

— Слушай, каждый раз хочу спросить... — начал я.

— Самому страшно любопытно, — усмехнулся Кот. — Наверное, надо осмотреть чердак и погреб: вдруг сыщутся дедовы сокровища.

— Но боюсь, в погреб мы не скоро попадём... — пробормотал я, останавливаясь.

Посреди двора, заполнив его собой и завалив все проходы, расползлась куча дров. Даже не куча — гора. Береста на краях аккуратных поленьев свивалась колечками и топорщилась во все стороны.

— Откуда это?

— Я раздобыл, — сообщил довольный Эдаро, высовываясь из кухонного окна.

— Как?

— Какая разница? — Эдаро хрустнул яблоком. — Раздобыл и всё.

Мы с Котом переглянулись. Даже если добыча была неправедной, вряд ли за дровами явится законный покупатель — опознать-то их затруднительно.

— Молодец, — похвалил Кот. — Но отсюда надо убрать: в погреб не пройти.

— Можно подумать, у нас там...

— Вино.

— Согласен, надо убрать.

Дрова решили сложить в дощатую клеть, приткнувшуюся у стены на заднем дворе — собственно, скорее всего, для этого она и предназначалась. Однако наутро Эдаро заявил, что раз он дрова добывал, то складывать их всяко не должен.

— Справедливо, — легко согласился Карл. — Я сложу поленницу, а ты выбирай: мыть второй этаж, конопатить окна или стирать.

— Ну, дрова так дрова...

— Только аккуратно, как полагается, — уточнил Карл.

— Конечно.

Мне выпало мытьё полов и лестниц, и уже через час я подумал, как плохо быть дворянином: роскоши никакой, зато сплошные ступени и занозистые доски. Я водил по ним старой рубашкой, в которой заплат было больше, чем изначальной ткани, и вспоминал едва миновавшие времена учёбы. Ведь все годы удивлялся: каких Топей ради мы так бестолково и бездарно возимся с дровами и печами, всякую осень конопатим окна — в нашей спальне от них всё равно всегда тянул сквозняк, — маемся в кухне и намываем в больших чанах бесконечную посуду... Но теперь-то всё стало яснее некуда.

Следом я припомнил, что Эдаро был мастер отлынивать от любой подобной работы: торговался со старшими учениками, обманывал младших, менялся или находил себе трудолюбивых и недалёких напарников. Однако Карл довольно быстро осознал, что тайле-неуч станет его трудностью, и начал следить за этим сам. Эдарова жизнь поначалу осложнилась, но вскоре он научился обходить и Карла тоже.

Не увиливал Эдаро лишь от нарядов по кухне, но ему там были даже рады: доверяли готовку, а не только мытьё посуды, как, например, мне. Ещё он хорошо шил — то ли быстро научился, то ли умел ещё до Гильдии, — и с удовольствием менял этот навык на выполнение грязной или тяжёлой работы, к которой в былые времена причислял и укладку дров.

...К вечеру я смотал столько паутины, что хватило бы на десяток покрывал и три скатерти, и был уже совсем не рад решению перебраться к Коту. Лучше бы и дальше платил восемь ив в седмицу за комнатёнку под крышей у пани Рансу — не беда, что под низким потолком не разогнуться, зато никакой паутины и всегда горячий ужин...

Во дворе грохнуло так, что в окнах зазвенели стёкла.

— Эдаро! — заорал Кот.

Бросив тряпку в ведро, я выбежал в противную осеннюю морось и застал зрелище из незабываемых: вся гора дров, прежде заполнявшая двор и затем наспех запихнутая Эдаро в поленницу, обрушилась на нашего Старшего.

Стой сейчас за забором кто-нибудь из гильдейских, на месте бы умер от возмущения.

Мы с Котом принялись отбрасывать в сторону поленья, из-под которых доносились стоны, перемежаемые россыпью матерных слов — Карл поминал Эдарову родню до десятого колена. Сам Эдаро застыл на ступеньках и помогать Старшему не больно-то торопился.

— А ты зачем вообще туда полез? — буркнул он.

— За дровами, — откликнулся Кот вместо Карла. — Печку топить, знаешь ли...

— Беги, придурок! — Из-под дров донеслось рычание. — Чтоб я тебя даже не видел до завтра!

Эдаро обречённо вздохнул и присоединился к нам.

...Карл гонял его поленом по дому, пока не устал — то есть довольно долго. Потом Эдаро снова складывал дрова — на сей раз с аккуратностью лекаря, исцеляющего короля, — а нам с Котом пришлось готовить ужин.

Была почти ночь, когда мы все устроились на полу у камина, и наши тени растеклись по потолку и стенам, сплетаясь с кромешной чернотой необжитого дома. В гостиной не сохранилось никакой мебели, кроме одинокого стула с высокой резной спинкой, и потому обычно мы сидели на соломенных тюфяках, притащенных откуда-то всё тем же Эдаро. Котовы предки, светлоглазые и прямоносые, мрачно взирали с тёмных портретов с нескрываемым осуждением, однако дрова горели жарко и бездымно, а вино в кружке отдавало солнцем и летом, и это могло примирить с чем угодно.

Почти с чем угодно.

— Нам не управиться с домом без прислуги, — начал я.

— Прислуге надо платить, — возразил Кот. — А нам нечем.

— Если бы мы покупали вино подешевле...

Тайле уставились на меня удивлённо и осуждающе.

— Глупость какая-то, — пробормотал я. — Извините.

— Да и кто к нам пойдёт? — продолжил Кот, отпивая из своей кружки. — Охотники на магов — спасибо, что соседи здороваются.

— Я бы, кстати, предпочёл, чтобы они нас не замечали…

— На самом деле, мы хорошие хозяева, — усмехнулся Карл. — По полгода можем отсутствовать.

— А ещё можем умереть в любой миг, — возразил Эдаро, откидываясь на спину и глядя тёмный в потолок. — И слуге потом опять работу искать...

Мы помолчали, слушая, как шумит огонь над поленьями и гудит ветер в дымоходе. Наверное, когда затянет с моря, вой вообще стихать не будет…

— Я снимал комнату за пять ив. С едой, — поделился Эдаро.

— Но тебя выгнали.

— Выгнали меня по другой причине.

— Дай угадаю...

— Я к тому, что нанимать жильё, возможно, проще, — осторожно уточнил Эдаро. — Все так делают.

— Короче, может, дом продать? — предложил я.

Карл и Эдаро посмотрели косо, но Кот лишь рассеянно кивнул:

— Продать можно.

Пошевелил дрова кочергой, проследил взглядом за взлетевшими искрами и прибавил:

— Но я собирался сделать это позже. Когда вырученных денег хватит, чтобы откупиться от Гильдии.

Карл наклонил голову, в глазах блеснули отражения камина.

— Тебе и сейчас хватит. Я бы отпустил.

Кот вслух даже не ответил. Просто посмотрел на него, и Карл усмехнулся, пряча неловкость:

— Я должен был это сказать.

Какое-то время мы снова молчали, осмысляя широту предложения. Наверху заскрипели балки, стукнула оконная рама и по полу потянуло холодком. Дом ворочался и вздыхал, словно поражаясь новым хозяевам.

— А когда же хватит на всех? — подал голос Эдаро.

— Ну, годик-другой... — неуверенно предположил я.

— Лет пять, — сказал Карл. — И если дом не развалится окончательно.

Лет через пять мне будет двадцать четыре. У других в это время уже дома и семьи, а я... А я только-только получу возможность распоряжаться собой. Однако даже «двадцать пять» всё ещё звучит лучше, чем «сорок». Или, например, «никогда».

Я посмотрел на Кота и сказал:

— Спасибо.

В тёмном углу зашуршало и послышался писк. Кот швырнул туда сапог, писк затих.

— Эдаро, а у того, кто привёз дрова, ещё осталось? А то на зиму нам не хватит.

— «Ещё» я бы не стал, — поморщился Эдаро. — Давайте лучше купим?

— Ну, давайте купим...

Путешествие вокруг света

Карл (17 лет)

Снега на Мирр насыпало едва-едва, но этого хватило, чтобы прикрыть далеко не праздничную копоть и грязь. Влажный воздух вымерз, кусты, фонари и вывески поросли серебристым инеем. С пасмурного неба спускался пух редких хлопьев и ложился на крыши и мостовые; в сочетании с гирляндами из падуба, тряпичных флажков и крохотных светляков стало даже красиво.

Ульм, спокойный и прямой, размеренно шагал чуть впереди, явно любуясь тем, что видит. Я почтительно отставал на полшага; стопка книг, завёрнутая в два слоя льна и парусину и обвязанная верёвками, чуть оттягивала руку, напоминая, что мы не просто так гуляем.

Мирр суетился и кипел в предчувствии дней, которые половина горожан называла «Печными», потому что в это время только дома у печи греться, а вторая — «Беспечными», поскольку две блаженные седмицы можно ни о чём не беспокоиться; споры о названии начинались всякий год, и никто не знал, где правда.

Но как это время ни назови, а все лавки вот-вот закроются, и потому сегодня Ульм решил собрать заказы у знакомых книжников и со всеми расплатиться. Меня позвал в помощники, и теперь я шёл предпраздничными улицами, а тайле маялись на уроке истории — и обычно-то муторном и скучном, а уж сейчас, когда в городе набирало размах Новогодье, и подавно невыносимом.

Ветер тянул из гавани солёный морской воздух, перемешанный с запахами хвои, дыма и сладкого теста. Разговоры, смех и звон сливались в единый гул, похожий на прибой. В празднично разодетой толпе мелькали зелёные и жёлтые куртки, и густые голоса, перекрывая прочий шум, фальшиво выводили гимны, восхвалявшие не то основателей Университета, не то пивоваров и виноделов — сразу и не разберёшь. У студентов нынче праздник, и оттого в тавернах и Весёлом квартале сплошь зелено и жёлто; стража подслеповата и глуховата, а всех остальных учащихся Мирра — нас, лекарей и ремесленников, — сегодня в город попросту не отпускают.

На Врановой площади привычно возвышался памятник Ольгельму Учёному. На нём красовался длиннющий жёлто-зелёный шарф — тоже ежегодное зрелище.

— Вот не лениво же им… — вздохнул я.

Возможно, малость завидовал — в Гильдии-то праздновать особо нечего, а моряки, стражники и завсегдатаи таверн на людей в сером всегда смотрят косо, и безо всяких праздников.

— Такая традиция, — откликнулся Ульм, не замедляя шага. — Ну, и вдобавок студенты верят, что если Ольгельму тепло, то преподаватели будут снисходительнее.

Я хмыкнул и вспомнил громадные изваяния гончих у входа во Дворец Гильдии.

— Завести, что ли, традицию наших собак кутать…

— Наши собаки никогда живы не были.

— Как и каменный Ольгельм.

— Это ты так думаешь, — возразил Ульм. — А в университете рассказывают легенды одна другой затейливее, и конец у всех одинаков: Ольгельм превратился в камень и стоит с тех пор на площади.

Я изумлённо покосился на Ульма: он обычно легенд не вспоминал, ратуя за трезвость ума и оценок.

— В своё время товарищ поделился, — с улыбкой пояснил Ульм и без всяких предисловий спросил: — Сколько дверей?

Я не запнулся:

— Двенадцать от переулка. Из них пять лавок: две уже закрыты, одна — совсем, снег этой зимой и не убирали. В остальных хозяева дома, все топят печи.

Ульм задавал подобный вопрос всякий раз, когда мы выходили в город — с самого первого дня. Двери, окна, крыши, переулки, торговцы, стражники, попрошайки, орше — предметом могло стать что угодно, и я постепенно привык смотреть как надо, сам того не осознавая. На занятиях, бесспорно, тоже приучали к этому, но с Ульмом дело шло живее, а со временем я и сам начал спрашивать подобное у тайле. Они с удовольствием вовлеклись, и угнаться за Котом оказалось затруднительно — боги щедро отсыпали ему умения смотреть.

Мы свернули с Медной улицы и пересекли Злотанский спуск, круто уходящий вверх. Там, за ним, сразу на нескольких площадях раскинулась Холодная ярмарка, и отсюда было видать её края и хвосты: палатки и навесы тянулись вдоль улиц, занимали дворы, лепились к стенам домов. Торговали всем, что только можно придумать, а чего придумать нельзя, тоже, наверное, нашлось бы.

Я втайне надеялся, что Ульм не решит обойти ярмарку стороной. Денег у меня не водилось, но посмотреть на иноземных торговцев и их товары было любопытно. Ульм, конечно, обещал, что однажды мне надоест сталкиваться с чужими обычаями, и я даже начну тосковать по привычности и заурядности, но пока в это не больно-то верилось.

Ещё я не отказался бы пройтись по балаганам: представления в них частенько бывали страшно глупы, но не все и не всегда, а хорошие я помнил до сих пор. Ну, и на тановские клинки поглазеть можно, помечтать, каким обзаведусь позже, через несколько лет...

Навстречу проплыли две девушки. Плащи на обеих были одинаковые, охристые с беличьей оторочкой — как у всех учениц Совиной коллегии, — а сами девушки различались словно по задумке богов: одна светловолосая и голубоглазая, вся точно изо льда, а вторая — с глазами-вишнями, смуглой золотистой кожей и тёмными завитками на висках. Серебряные серьги тонко позвякивали на каждом плавном шаге.

— Сколько человек в отряде?

Я растерянно моргнул. Ульм, насмешливо улыбаясь, ткнул пальцем к себе за спину.

Я обернулся: на углу по-овечьи сгрудились стражники. От них по морозцу тянулся сытный чечевичный запах, из пшеничных лепёшек, которые они неспешно доедали, капало золотистое масло.

— Четверо. Они безопасны, поскольку слишком заняты едой.

— Ты тоже оказался слишком занят, — усмехнулся Ульм. — Не осуждаю, но случай поучительный. С девушками надо поосторожнее.

Он нырнул в каменную галерею, увешанную лентами, сухими дубовыми листьями и подвесками, собранными из полированных латунных кругляшей. Подвески качались и звенели, рассыпая по стенам блики от светляков и фонарей — в честь подступающего праздника их не гасили даже днём.

За галереей Ульм повернул налево и подошёл к двери, над которой привлекала внимание вывеска, самая красивая во всём квартале — из цветного стекла. Эта лавка была моей любимой: хозяин Варенс мне нравился, а его вкус на книги попросту восхищал. На полках стояли «Общая хроника» и «Миррский кодекс», там же я присмотрел «Магию черхатских горцев» и «Упражнения мечника». Купить их я не мог, но никогда не упускал случая полистать, пока Ульм и Варенс решали свои дела.

Я уже взялся за резную ручку двери, когда в дальнем конце улицы зашумело. Со стороны Лебяжьей площади, вниз по Каменному спуску, мчалась погоня: расталкивая прохожих, сшибая разносчиков, опрокинув водовозную бочку, неслись двое в зелёном, а за ними бежали десятка полтора гневно вопящих людей.

Стражники на перекрёстке обернулись с ленивым любопытством, не выказывая намерения сменять чечевичные лепёшки на рукояти алебард.

Ульм посмотрел на погоню, отряхнул снег с плаща и, переведя взгляд на меня, глубокомысленно хмыкнул.

Я и без подсказки узнал бы тех двоих, которых гнали по улице. Куртки на них зеленели по-студенчески, но всё остальное было чересчур знакомо. И странное дело: вроде у Дракона ноги длиннее, а всё равно Эдаро временами его обгонял.

Ульм покосился на меня с насмешливым любопытством.

— Ну надо же... Я отпрашивал тебя с занятий по истории, а, выходит, напрасно: Матис, тот ещё добряк, взял да и отпустил всех, да? И даже вопреки запрету студенческого дня...

Я только вздохнул. Иногда хотелось сказать ему: «Ты ведь сам убеждал меня, будто белобрысый мне очень нужен». А теперь что? Два болвана по цене одного. Да ещё и маги из обоих паршивые, мне не разрешат такое оставить.

Я распахнул дверь лавки, пропуская Ульма внутрь.

— А если их убьют? — спросил он.

— Не убьют, — процедил я. — Отпинают и поделом.

— Но если?

— Найду себе других. Здоровых на голову.

— И скучных, — хмыкнул Ульм.

Я ничего не знал о его четвёрке. Но она точно была, не могла не быть — иначе как бы он вообще оказался в Гильдии? Однако Ульм никогда не рассказывал толком, и не сомневался я только в одном: он не был Старшим. Не возился со всякими дураками.

Ульм скрылся за дверью, я выждал, пока мимо побежит Дракон, и за рукав втащил его в лавку. Эдаро сообразил самостоятельно и юркнул следом.

Варенс, всегда вежливый и сдержанный, и теперь удивления не выказал.

— Здравствуй, Карл. Добрый день, мальчики.

«Мальчики» одинаково нырнули за длинный прилавок, опоясывающий помещение. Ульм зашелестел страницами книги, а мне Варенс сунул связку превосходных гусиных перьев.

Звякнул колокольчик над дверью.

— Где они? — рявкнул с порога рыжий детина.

Ульм и Варенс приняли вид озадаченный и оскорблённый — двух учёных мужей отвлекли от мудрой беседы.

— Пан ошибся лавкой? — с холодной вежливостью предположил Варенс, сверкнув стёклами очков.

— Мальчишки! Я видал — сюда заскочили!

За спиной детины мелькали раскрасневшиеся лица и перекликались голоса.

Варенс мягко улыбнулся:

— Помилуйте, ну какой мальчишка побежит в книжную лавку?

Детина подозрительно уставился на меня. Я напоказ повернулся к нему спиной, где была отпечатана оскаленная морда гильдейской гончей.

Детина шумно сплюнул на пол и грохнул дверью. Колокольчик захлебнулся звоном и смолк.

Голоса начали удаляться и стихать, но затем снова зазвенело, и в открывшуюся дверь проснулась голова сытого стражника.

— Пан Варенс, всё ладно?

— Лучше не бывает, — безмятежно откликнулся Варенс. — Что там стряслось?

— Воришек ловят.

Варенс осуждающе покачал головой, а лицо Ульма потемнело.

Стражник ушёл, я досчитал до десяти и перегнулся через прилавок.

Дракон сидел, подобрав острые колени к подбородку, Эдаро лежал, покойницки сложив руки на груди. Оба были одеты в зелёные куртки, которые издали походили на студенческие, но вблизи оказались сущим уродством.

— Наглое враньё, — заявил Эдаро. — Ничего мы не крали.

— А что же вы делали? — полюбопытствовал Варенс.

— Вносили приятное разнообразие в жизнь добрых миррцев и гостей города.

Эдаро поднялся на ноги и чинно поклонился Ульму и Варенсу. Дракон, чутко уловивший общее настроение, молча последовал его примеру.

— Давай-ка ты, — сказал я ему. — Получится короче.

И честнее, что немаловажно.

Дракон и Эдаро переглянулись.

— Мы устроили небольшое представление, — осторожно начал Дракон. — За совсем небольшие деньги. Всего дуб с человека.

— И что вы показывали за эти деньги? — спросил Варенс, а Ульм издал громкий звук, похожий разом на возглас и смех.

— Я, кажется, знаю, — предположил он. — Это из книги Тавита, да? «О рыночных хитрецах»?

Эдаро с невинным видом потупился в пол.

— Карл всегда упрекает меня, что я неуч и ничего не читаю. А я прочитал. И даже применил.

Расстегнул куртку, снял её и принялся выворачивать. С серой изнанки скалился отпечаток собачьей морды.

Я прикрыл глаза, утешаясь мыслью, что четвёрки ещё могут меняться. Клятвы никто не приносил, до испытания нам без малого пять лет — можно собрать хорошую четвёрку, в которой не будет вот такого, и к ней привыкнуть...

Эдаро между тем надел куртку как полагается и принялся оправдываться:

— Вообще-то, мы всего лишь хотели поучаствовать в состязаниях лучников, но непременно сегодня, а то завтра понавалит народу и уже нипочём не выиграешь... Но устроители заявили мне, будто состязание только для взрослых! Мне, между прочим, почти шестнадцать, но разве я буду спорить с почтенными людьми?

Дракон завёл глаза к потолку. Конечно, Эдаро спорил. Да так, что, наверное, половину ярмарки к себе собрал.

— ...И тогда мы ушли. Вежливо, ни слова не говоря. И вот мы проходили по Съестному переулку, а там лежит сложенный шатёр. Совсем небольшой, расшитый звёздами и солнцами, и, главное, никому не нужный. И мы решили его одолжить на часок-другой. Поставили в самом уголке Лебяжьей площади. Нашли стул. И свечку нашли... Тоже никому не нужную.

— А дальше?

Эдаро отряхнул рукава, пригладил влажные от талого снега волосы и взглядом поискал какое-нибудь отражение, чтобы оценить собственный вид — эта его привычка начинала меня раздражать, и в особенности сейчас.

— А дальше написали табличку, — вздохнул Дракон. — «Путешествие вокруг света за дуб».

Я нахмурился, не понимая сути.

— Однако не все умеют читать, и поэтому Эдаро стал зазывать людей. — Голос Дракона постепенно утрачивал громкость, последние слова прозвучали едва ли не шёпотом. — Ну, и дубы собирал.

Вот эту часть, описанную чрезвычайно скромно, я представлял очень ярко: и шатёр с лунами, и Эдаро в зелёной куртке. Боги оказались щедры на красноречие, и наверняка он вопил что-то вроде «Никакой магии, только наука! Новейшее открытие, зрелище из незабываемых!» и вовсю привлекал внимание к цвету куртки: научное чудо покажут настоящие студенты Университета, не какие-нибудь проходимцы...

— А я внутри шатра водил вокруг свечки, — Дракон закончил рассказ совсем уж тихо. — Словом, ничего такого.

Варенс расхохотался, а мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осмыслить столь поразительную глупость — причём неизвестно, чью.

— Неужели желающих нашлось больше одного? — не поверил я.

Эдаро развёл руками:

— Очередь стояла. Кто выходил, те нахваливали и советовали остальным — никому неохота быть единственным дураком.

Варенс и Ульм прятали улыбки, а я опустился на стул, вообще-то предназначенный для важных посетителей.

— Да как вас только не убили!

— А за что убивать? — искренне возмутился Эдаро. — В чём обман? Свет был? Был. Путешествие состоялось? Состоялось.

— Бегущая за вами толпа так не считала.

— А, это... — протянул Эдаро, деловито поправляя рукава. — Так это хозяин шатра. Мы оставили записку, но он, наверное, не умеет читать. Ну, или не следовало доверять написание Дракону...

Дракон пристально разглядывал свои сапоги, а Варенс выдохнул не то укоризненно, не то восхищённо:

— Ещё лет тридцать назад никто не повёлся бы. А теперь смотри-ка…

Лицо Ульма приняло скорбное и строгое выражение, но я не поверил — смешливые морщинки вокруг глаз не разгладились.

— Правильно ли я понимаю, — начал он, — что ещё не миновал полдень, а вы сбежали с занятий, покинули Гильдейский квартал без дозволения, сменили форменную одежду, украли шатёр, в нём мошенничали, а после скрылись от стражи?

Эдаро и Дракон переглянулись. Я изучал деревянную резьбу на полках. Ульм, конечно, не выдаст, но если болванов видел кто-то другой...

Будь мы младше, их бы просто высекли. Но раз уж мы в возрасте четвёрок, то их Старшего могут, например, отправить на бойни за городом — помогать в свободное от учёбы время, седмицы так на две-три... А со своими тайле Старший пусть разбирается как посчитает нужным: можно таскать их с собой на бойни, можно сообщить Наставникам, что тайле ужинать не будут седмицу-другую, а можно — просто хорошенько навалять. Словом, что хочешь делай, никто не возразит. Про бойни только не забудь. Ну, или про рыбаков в порту, работу у красильщиков, целую луну нарядов в прачечной или что там ещё выдумают... И, разумеется, каждый день Наставники станут повторять, что можно было подыскать четвёрку получше. И, пожалуй, будут правы.

— ...Другое дело, если вы добывали деньги на что-то полезное, — продолжал рассуждать Ульм. — Старшего хотели порадовать, подарок новогодний приобрести... Не могли же вы рисковать его благополучием просто так, по глупости?

Эдаро затряс головой, соглашаясь с каждым Ульмовым словом.

— Мы хотели купить «Общую хронику», — заявил он, и я удивился: угадал или я когда-то говорил, а этот умник запомнил?

— Неужели вы провели через шатёр три сотни человек? — весело сощурился Варенс.

Дракон закашлялся, Эдаро зазвенел монетами в кармане. Ульм протянул раскрытую ладонь, и Эдаро безропотно вложил в неё кошель.

— Думаю, здесь хватит на «Упражнения мечника», — Ульм взвесил кошель в руке и передал его Варену.

Я мотнул головой — столько народу вокруг свечи эти двое тоже не провели бы, но Варенс не стал слушать возражения:

— Чего не хватит, на то сбавлю цену. В последнее время меня мало что веселило, однако твои друзья справились.

Тяжёлая книга в кожаном переплёте улеглась мне на колени, а Эдаро с Драконом даже заулыбались. Дракон, впрочем, прислушался и улыбку поумерил.

Ульм потёр ладони и лукаво сощурился.

— Ну, Варенс, раз такие дела, то давай-ка всё, что я должен был забрать.

— Наверное, и справочники тоже? — предположил я.

— А и правда! — обрадовался Ульм. — Утащим всё разом и не придётся приводить ослика — у меня вон хватает... помощников. Оплату передам завтра. По рукам?

— По рукам, конечно, — весело откликнулся Варенс. — Бумагу положить?

— Конечно, и побольше!

…В Серый квартал мы возвращались дальней дорогой, краем ярмарки. Снегопад не перестал, и крупные лёгкие снежинки роем вились в воздухе. Ветер покачивал колокольчики и подвески, переплетал розово-зелёные ленты, украшавшие столбы Южного орсага. В окнах домов мигали огоньки, зажжённые в белых глиняных лампах, а вокруг нас кружилась праздничная толпа.

Ульм шёл первым, я держался рядом, а Эдаро и Дракон, нагруженные свёртками, связками и коробами не хуже грузовых ослов, с пыхтением торопились следом.

— Мы бы с этих денег непременно что-нибудь купили тебе. — Над Эдаровой макушкой, видневшейся из-за коробов, взвилось облачко пара. — Книгу, конечно, вряд ли бы...

— Но вот пряников — непременно, — прибавил Дракон. — У Яруша. Самые вкусные.

— Я девица или мне двенадцать? — огрызнулся я.

— Ну, значит, не пряников…

Шагов сто мы прошли молча и быстро, но книга, моя собственная, не казённая, приятно тяжелила руку, и я замедлился. Не удержался и буркнул:

— Одна во всём этом радость: Кота с вами не было.

Из-за коробов донёсся многозначительный вздох. А ведь Кот с утра в наряде по кухне — оттуда тяжело слинять. Значит, не в разумности дело... Теперь я уже совсем не понимал, на что злюсь больше: на саму дурацкую выходку или на то, что меня на неё не позвали.

Через перекрёсток две лошади влекли громадную винную бочку, и сопровождавшая её небольшая толпа вздыхала и охала на каждом ухабе. Пришлось постоять, дожидаясь, пока пройдут мимо. Ульм с пристальным любопытством разглядывал что-то на крышах домов.

— Я предпочёл бы знать, — сказал я, когда мы двинулись дальше.

— В следующий раз непременно предупредим, — заверил Эдаро.

— В следующий раз?

— Нет, ну таких глупостей мы, конечно, больше делать не будем...

— Глупости будут новые?

Драконовы брови шевельнулись над коробами, над Эдаро повис пар от очередного вздоха.

А всё почему? Потому что у Старших больше занятий. Выходит, у остальных больше свободного времени, и вот в это время они и нашивали на куртки зелёные подкладки. Откуда вообще взяли столько ткани…

— Наставник Ульм?

Мы обернулись, Эдаро и Дракон сгорбились, стараясь целиком укрыться за поклажей.

К нам широкими шагами приближался Наставник Марви, учивший противодействию нежити. Кружка в его руках источала пар с запахом вина и пряностей; на глиняном боку красовалось клеймо Серебряной таверны.

Ульм приветливо улыбнулся:

— Ходил за книгами. Взял помощников и разом исполнил все библиотечные нужды.

— А, так вот куда они подевались...

— У Матиса отпросил.

— Благое дело, — признал Марви. — Тоже попрошу кого-нибудь, а то шкаф передвинуть надо. Годы уже не те, за спину боязно...

— Так вот этих двоих и берите, — любезно посоветовал Ульм. — Силачи каких поискать.

Марви оценивающе взглянул на Дракона и Эдаро.

— Со шкафом, думаю, справятся... Завтра утром зайдёте ко мне.

— Следую вашему слову, — уныло донеслось из-за коробов.

Марви удовлетворённо кивнул и зашагал рядом с Ульмом. Я вежливо поотстал, но всё равно слышал разговор.

— А знаешь, у универских на днях стащили флаг, — поделился Марви. — Они, конечно, обвиняют наших, но это даже обидно: кому сдалась их зелёная тряпка?

Дракон споткнулся, едва не выронив книги.

— Да и правда... — согласился Ульм. — Им лишь бы обвинить...

На ходу обернулся ко мне:

— Карл, помнишь, я поручил тебе оформить описи?

Я вздохнул. Мысль о том, что придётся сидеть над пыльными списками, разбирая чужие каракули и перенося ненужные сведения из столбца в столбец, вообще-то была при мне, но я намеренно задвигал её подальше. И уж всяко не рассчитывал заниматься этим в самое приятное зимнее время — пока весь Мирр празднует, пока шумит ярмарка...

— Помню, — признал я. — Но ещё не начинал.

— Думаю, твои заботливые друзья справятся с этим, — решил Ульм. — Вот прямо сегодня и начнут. А ты пока почитаешь... Начнёшь с Тавита — о мошенниках нужно знать как можно больше.

Эдаро и Дракон одинаково сгорбились, словно короба враз потяжелели втрое.

— Это ж вся седмица, а то и полторы... — в ужасе прошептал Эдаро.

— Вдвоём сделаете быстрее, — откликнулся я, но, по правде сказать, особого злорадства не испытывал.

— С Драконом? — простонал Эдаро. — Там, где надо что-то писать?

Дракон только вздохнул: в этом смысле он и правда был бесполезен.

Я тоже вздохнул. Распрекрасно знал, как надо поступить: сами виноваты, пусть сами и расплачиваются.

— Я помогу. Кота позовём, и дня за полтора закончим.

Они повздыхали за своими коробами. Потом Эдаро сказал:

— Зелёная ткань осталась. На ещё одну куртку хватит.

Даргойские гадания

(сочинено, разумеется, в Святки)

Алиса, начало того самого года

— Да что ты тут будешь сидеть? Ты дитё малое или старуха древняя?

Ютка сказала, ойкнула и покосилась на мать. Фария только отмахнулась:

— В свои восемнадцать я тоже называла таких старухами. Но это быстро проходит, и поэтому не теряйте время — ступайте веселиться. Иди, Алиса.

Я только вздохнула. Старуха или дитё, но хотелось остаться: разговоры взрослых казались куда увлекательнее блужданий по морозу. Третий год гадать будем, и едва ли нынче случится великая перемена. А в «Гнезде» светло и тепло, качаются под балками соломенные йормские солнца и бабочки, шелестят ленточки и чуть слышно звякают крохотные бубенчики. Из кухни вкусно тянет сладкими пирогами — вот-вот испекутся...

Но никто из взрослых не собирался вступаться, все только одобрительно покивали.

— Погуляй с девочками, Алиса, — сказал Алесард. — И правда: незачем с нами, стариками, сидеть.

Можно подумать, я не заметила, как Ойрэ принёс из кладовой тёмнобокий кувшинчик с наливкой. Бангура, Таю и Симу уже отправили спать, и «старики» теперь ждут-не дождутся, когда останутся сами по себе.

— Без тебя сказок рассказывать не стану, — подмигнул Юрген.

— А Марита будет? — спросил Анджей. Его-то не прогоняли, но они с Таро скоро и сами уйдут.

— Все будут, — заверила Ютка.

— Тогда и я бы погадать сходил...

— Где это видано? — взвилась Ютка — даже чёрная коса подпрыгнула в воздухе. — Чтобы парня на гадания приводить?! Гуляйте своей дорогой!

— И не смейте мешаться девушкам в Яблоневом переулке и у орсага, — многозначительно прибавил Таро.

— Так в переулке или у орсага? — хитро уточнил Анджей у Ютки. Та только косой махнула.

С улицы донёсся призывный свист.

— Нам пора, — Анджей легко поднялся с лавки.

Таро приблизил лицо к окну и отыскал проталинку в стекле, затянутом морозом.

— Гляди-ка, и Йорик там...

— Он с рассвета под забором бродит, — отозвался Анджей. — Щепку, поди, припас...

И оба рассмеялись.

— Какую ещё щепку? — озадачилась я, хотя подозревала, что спрашивать не следует.

Таро охотно пояснил:

— Кто-то из близнецов Рахти вчера рассказал, будто можно приворожить девушку, если в утро после Йорма втайне ото всех порубить полено. Первую отлетевшую щепку нужно спрятать в карман, и с этой щепкой обойти по кругу девушку, которая нравится. Я вот нынче мимо их двора шёл, гляжу: рубит...

Я вспомнила, как сегодня днём Йорик пришёл под ужасно глупым предлогом и всё мялся у нас в кухне. Шаг влево, шаг вправо, покачается, подумает...

— Правда, близнецы не сошлись во мнении, в какую сторону следует обходить, — закончил Таро. — Поэтому я посоветовал пройтись и по солнцу, и против.

Мои щёки вспыхнули жарче огня в камине.

Ютка залилась колокольчиковым смехом, Алесард, заставший нелепое Йориково посещение, улыбнулся в кружку, а Фари покачала головой.

Анджей и Таро ушли, Ютка набросила на плечи цветной платок, подаренный Бремом, и требовательно постучала красивым сапожком о пол:

— Собирайся!

Я со вздохом полезла в рукава полушубка.

— Шапку не забудь, — строго прибавила Фария.

Я опять вздохнула. Гадать отправляют как взрослую, а шапка у меня детская, с дурацкими ушами и красной кисточкой. Как в такой гадать на серьёзное? Но, справедливости ради, две других я потеряла, так что, сама виновата...

Потом коса зацепилась о застёжки полушубка, затем я искала рукавицы, а Ютка от нетерпения подпрыгивала на пороге. Меня так и тянуло сказать ей: «Тебе-то куда спешить? У вас с Бремом всё яснее некуда, нынче уж непременно замуж выйдешь». Но, пожалуй, Ютке того и хотелось — малость похвастаться. Брем наверняка ждёт где-нибудь, чтобы оказаться тем самым первым встречным — все всерьёз влюблённых парни так делали. Братец вон Мариту поджидать собирался, и только бы Йорика никто не надоумил!

...Заснеженный Даргой искрился-переливался под луной. Дымки из труб подпирали звёздно-узорное небо, в окнах ярко светились огни. С разных концов улицы неслись песни, славящие Шестерых и грядущий год, людские тени плыли по голубому снегу, приветствуя друг друга радостными восклицаниями.

— Добра на Йорм, нур Ринах!

— Светлых ночей, нур Ванем!

— Право или лево? — спросила Ютка.

Я рассеяно пожала плечами, наощупь выпутывая пряди волос из застёжки.

— Значит, направо, — она потянула меня за рукав. — Давай делать как положено: сперва пойдём послушаем, а там уж к девочкам.

Слушать под окна мы тоже ходили каждый год, и всегда мне доставалось не пойми что. В прошлый раз услыхала, как нура Откар учит невестку печь яблочные пироги, а потом всю осень мы не знали, куда девать яблоки — единственное моё гадательное совпадение.

Нура Ратше, правда, рассказывала, что в её молодости ходили слушать в безлюдье, а у нас не гадание, а сплошное баловство. Да что нура Ратше — даже среди девочек не все верили: мол, если и правда хочешь узнать судьбу, это к незримым, да не лишь бы каким, а тем, которые с перекрёстков. Ступай на росстани, спрашивай там и получай ответы, но если назад не вернёшься, то пеняй на себя...

Потому никто и не ходил. Мы заглядывали только на соседские дворы, слушали обрывки разговоров и толковали услышанное по своему усмотрению.

Я решила больше не соваться к дому Откар — вдруг будут обсуждать рыбные пироги? — и направилась в другую сторону. Там живут Сиборы, люди весёлые и дружные, под их окнами плохого не услышишь.

Зато под их окнами имелась канава, о которой я напрочь забыла. Провалилась по бедро, снег насыпался в красивый праздничный сапожок и начал очень непразднично таять. Ещё и ноги теперь будут мокрые...

— Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

Я прекратила ругаться себе под нос и обернулась. Вдоль по улице неспешно прогуливались старики Його. Нура Його в чём-то убеждала супруга, уютно устроив руку на его локте.

— Здравствуйте! — я приветливо помахала из канавы.

— Здравствуй, Алиса, — улыбнулись оба. — Что, судьбу ищешь?

— Уже нашла, — откликнулась я, сдвигая шапку на затылок. Ну его к штирру, это гадание, чего я там не слыхала...

— Помочь вылезти?

— Нет, что вы!

Я неуклюже выбралась из канавы и помчалась к перекрёстку Еловой и Озёрной улиц, где уже дождались другие девочки. Было их столько, что я и сосчитать-то сходу не сумела. Пожалуй, даже не всех знала по имени — так, разве что видала на рынке.

Одни улыбались весело, а другие хмурились, встревоженные услышанным, но все одинаково лелеяли надежду на новые гадания — Зоркие вечера только начались.

— Ну, что слышала? — жадно спросили меня.

— «Дома сидеть приятно», — соврала я.

Девчонки разочарованно завздыхали: предсказание скучнее и очевиднее некуда.

— А у тебя что? — спросила я Ютку.

— Младенчик плакал, — она опустила пушистые ресницы.

Я хмыкнула. Если Ютка ходила слушать под окна семейства Лелле, то вся улица слышит, как он плачет — и не только в гадательные вечера.

— Все собрались? — спросила Вельна.

— Лювы нет, — сказал кто-то.

— К ним приехали гости, — поделилась Гайса. — И среди гостей такой парень, что я бы тоже уже не шла гадать.

Все заинтересованно притихли, но Гайса не смогла ничего прибавить. Люву решили не дожидаться и гурьбой двинулись в Яблоневый переулок, длинный и извилистый, точно поросячий хвост.

Девочки смеялись и переговаривались, постепенно затихая — волновались, потому что большинство не имели сомнений, какое имя хотят услыхать.

— Встречный-поперечный, приходи, судьбу мою приводи!

Первой взялась гадать Ютка, и Брем не обманул ожиданий: явился почти сразу, да не просто так, а выскочил из-за угла, напугав всех до визга. Но по имени назвался как положено, чтобы не портить обычай.

Прошли по переулку Ванен и Ард, появился Таро — ровно когда начала гадать Лейда, — как будто невзначай свернул с Хлебной улицы Анджей, и попал как раз под Маритино гадание. Проходили и другие парни, а затем проковылял Старый Рамо: «Негодницы, вам бы только людей пугать!» Ирика, ждавшая имя, чуть не расплакалась.

После Рамо важно прошествовали под руку нуры Лапи и Равенно — матушки Ято и Эльса, — и пробежал маленький Ивор, потерявший свою улицу. Его пришлось вести домой, но имя решили считать за подходящее. Следом, когда гадала Аника, с которой у нас были похожие голоса, появился Йорик. Долго ойкал и вздыхал, но в конце концов назвался, и я обрадовалась, что был не мой черёд.

Но когда черёд наступил, переулок словно вымер. В домах и дворах полным холодом шло веселье, но никто не торопился пройти от Ярашной площади к Озёрному кварталу.

— Может, пойдём уже? — предложила Ирика. — Холодно.

— Так нечестно, — отрезала Ютка.

Я отряхнула иней с ворота полушубка и поправила шапку.

— Это совсем не обязательно. Я не настаиваю. И правда холодно...

— Нет уж! — упёрлась Ютка. — Вместе пришли, вместе и уйдём. Если уж гадать, то каждой.

— Тихо! — шикнула Тайка. — Идёт кто-то!

Шаги кружили в голубоватой темноте, то удаляясь, то приближаясь — непонятно было, по переулку или вдоль самых стен и заборов.

— Прячется, что ли? — прошептал кто-то. — Или пьяный?

— А если вор?

— Сперва спросим, как звать, и проверим, чтоб молодой и красивый, а там уж решим. Алесард с Анджеем перевоспитают.

— Тётушка Фари справится ещё быстрее!

— Да тихо вы!

— Всё, Алиска, идёт судьба твоя!

Шаги приблизились, и с худой крыши дровяника спрыгнул здоровущий серый кот.

На миг повисла изумлённая тишина, а потом кот рванул прочь, испуганный дружным хохотом.

— Ну и жених!

— Ой, не могу!

— Девочки, ловите его! На другое гадание нужен!

Вельна побежала за котом, остальные сгибались пополам от смеха. Я отряхивала варежки, не зная, какой вид принять. Вроде бы и обидно, а вроде и смешно... Смешно, пожалуй, больше, чем обидно.

Ютка спрятала улыбку и сочувственно погладила меня по рукаву.

— Может, ничего это гадание и не значит. Подумаешь, кот... А если и значит, так жених будет ласковый, как кот.

Я хотела возразить, что кот вроде был Мати-портнихи, а он злой, как штирр из Топей — это все знают. Мати, говорят, иногда выпускает его на незваных гостей.

— Любопытно, как скоро Йорик выучится мяукать? — задумчиво протянула Марита.

Кто-то хихикнул, а Ютка сердито цокнула языком.

Человека решили больше не дожидаться — очень уж хотелось в тепло. Посовещавшись, отправились к Эбингам: в просторной таверне всем хватит места, а Фария нас всяко не станет прогонять — ей лучше, чтобы дочка была под присмотром.

Однако прежде чем упрятаться в тепло и свет, следовало провести ещё гадание, тоже из верных: выйти за порог и бросить сапог через плечо. Если ляжет носком от дверей, то пора приданое собирать, а если обратно к дому, то в этом году о замужестве можно больше не гадать — но все, конечно, будут.

— Дом-не дом, а дорогу от тебя сочтём, — торжественно начала Эва. — Как пойдёт сапожок от порога, так и я пойду от семьи родной.

Её башмачок упал носком к крыльцу, зато Юткин сапожок поймал Брем, и она притворно строгим голосом велела ему не мешать. Однако он и другие парни, конечно, крутились поблизости, ожидая, когда закончатся скучные девичьи гадания, и можно будет собраться всем вместе.

Сапожки, башмачки и узорные нарядные валенки ложились по-всякому — у кого носком к двери, у кого — указывая в другую сторону, а у некоторых — не пойми как, и тогда начинались толковательские споры. Ютка щедро обещала всем непременное замужество, а Марита говорила, что в этом гадании верное положение только одно, и у кого обувка легла иначе, тем нечего и надеяться.

Я почти скользнула в дом, когда Ютка дёрнула меня за рукав:

— Давай, твоя очередь.

Я покорно наклонилась и стянула сапог — да не какой-нибудь, а ради праздника надетый. В прошлом году Юрген привёз пару с атмирской ярмарки, и с тех пор все девочки вздыхали, завидев их: мягкие, тёплые, тёмно-зелёные, с серебряной вышивкой и беличьей опушкой.

Поджимая пальцы ноги в чулке и ёжась от холода, встала на ступеньках и, не примеряясь, бросила сапожок через плечо.

Сапог свистнул в воздухе, и стало тихо.

— Ну что там?

Девочки озадаченно молчали.

— Кто-нибудь заметил, куда упал?

— Вроде бы сюда.

— Нет, кажется, здесь.

…Луна плавно шествовала по небу, все искали мой сапог. Я, чтоб не прыгать на одной ноге, выпросила у Фарии валенки — некрасивые в своей повседневности, да вдобавок большие; девочки раздобыли фонари и светляки, и ходили, озирая углы двора.

Но всё оказалось напрасно. Напрочь замёрзнув, сбитые с толку подружки потихоньку начали уходить в дом, не зная, как и понимать этакое предзнаменование. Одни говорили, что явится за мной жених из таких далёких стран, каких и на карте не сыскать, другие не сомневались: сапог утащили собаки, а третьи тихонько шептались, что моя обувь приглянулась незримым. Нашлись даже те, чьи бабки сказывали, будто такими «находками» Весёлые соседи прокладывают свои зачарованные тропы.

Сапога было всерьёз жаль. Если и правда собаки, то, пожалуй, рассчитывать не на что, но если незримые, то, может, и следует повязать ленточку где-нибудь на краю леса и попросить обувку назад...

Взрослые ушли в кухню и затворили дверь, уступая нам зал, а я засобиралась домой: какие мне теперь гадания, и так год с убыли начался.

— Ещё чего! — Ютка материнским движением упёрла руки в стройные бока. — Это хороший знак, и в голову не бери!

И посмотрела так строго и ласково, что спорить с ней стало попросту невозможно.

— Идём-идём, на горшке вон погадаем, — поддержала Тайка.

— Это как? — я уселась на лавку, выскальзывая ногами из большущих валенок.

За моей спиной что-то грохнуло. Я обернулась: на полу лежали черепки и кусочки бересты.

— Похоже, уже никак... — вздохнула Вельна.

— А давайте жечь кудель? — предложила Эва.

— Это кто там собрался жечь в моём доме? — донёсся сердитый голос из кухни.

— Тётушка Фари, ну мы осторожненько! — пообещала Гайса.

— Разве ж от кудели может быть пожар? — прибавила Атта, а Марита покосилась на меня.

Кудель было решено жечь над корытом и под присмотром Фарии. Девочки по очереди брали по клочку кудели и поджигали. У которой горящий клочок летел вверх, та улыбалась радостно — значит, скоро покинет родной дом; если кудель сгорала в воздухе, не поднявшись и не опустившись, приходилось хмуриться — в этом году сватов не жди. И уж совсем никто не хотел, чтобы пряди сгорели, упав на пол — это ж пять лет в девках сидеть.

— А как у тебя на родине гадают? — спросила я у Фарии.

— На песке и змеином яде, — отшутилась она.

Все гадания сходились разве что у Ютки, и от этого мне стало чуточку грустно. Как же я без неё? Вот соберёмся на следующий год, и чьи-то подросшие сестрёнки станут гадать впервые, а Ютка в другом городе соберёт вокруг себя таких же молодых женщин, и все её мысли будут о детях и домашних делах, а не о каких-то там мечтаниях…

Я кудель поджигать не стала. На сей раз никто и не настаивал.

Потрескивали свечи, шумел огонь в камине, и волны тепла текли по залу. Гадали на бобах и пробовали позвать пса Пирата, но тот ни в какую не шёл через порог, хотя даже сыром его манили.

— Где твой пушистый жених, Алиса? Сейчас бы очень пригодился…

Затем как-то сами собой все перешли на шёпот, рассказывая всамделишные истории о гаданиях и судьбах. Вельна поведала, как одну девушку прямо с крыльца увёл красавец-незримый, и никто её с тех пор не видал... Свечные огоньки отражались в девичьих глазах, шелестели ленты и звенели украшения, не сдерживаемые головными платками и тёплой одеждой. Искорки вспыхивали на медных подвесках, переливались в мелких жемчужинках и кусочках янтаря, блестели в гладко причёсанных волосах.

Я вынула красную ленту из косы и наскоро принялась поправлять выбившиеся пряди. Только бы не поджечь ненароком или не зацепиться где-нибудь…

Между тем принялись собирать вещицы для гадания на ржи: кольца, напёрстки, бусины, пуговицы, узкий гребешок на три длинных зубчика, орешек, яркий гладкий камешек и крохотную сосновую шишечку… Я не придумала ничего другого, кроме ленты.

Фари сложила всё в берестяное ведёрко, засыпала серебристой рожью и улыбнулась нам:

— Ну, начинайте.

Тут повторять не требовалось. Ютка взяла ведёрко и запела первой, остальные подхватили.

Не мы бросали — долгая ночь бросила,

Не мы тянем — доля сама тянется.

Это гадание мне всегда нравилось: девочки пели красиво и сами были очень красивые, а среди толкований значилось не одно только замужество — можно было вынуть и дальнюю дорогу, и новое дело, и даже прибавление ума.

Зёрнышко к зёрнышку, судьба к судьбе,

Что достанется, то сбудется.

Вынимали кто кольцо, кто напёрсток, и радовались, если досталась не своя вещица, а чужая — значит, быть переменам.

Ютка подошла ко мне, я запустила руку в прохладное сыпучее зерно. Поводила ладонью, радуясь этому ощущению, и наткнулась пальцами на… что-то.

— Ну и кто это туда положил? — озадачилась Ютка, когда я вытянула руку и разжала кулак.

Девочки дружно зазвенели украшениями, мотая головами.

— Не я...

— И не я...

Я удивлённо разглядывала небольшой клубок, свитый из безнадёжно запутанных ниток: красная, серая, зелёная, синяя, чёрная…

— Кошка, видать, притащила, — предположил кто-то.

— Не иначе, Иррат, — испуганно пробормотала Аника. — Самому Юре-Саару помощница...

— Да уж скорее Чернышка, которая со стола ворует!

За дверью затопали и заухали по-совиному, и через порог вбежало странное создание о четырёх ногах, сплошь меховое. Девочки завизжали от неожиданности, и кто-то из парней сорвался на хохот, выдавая себя. Уронили свечку, погас светляк.

Юрген во всеобщей суматохе уселся рядом со мной. От него пахло осенним лесом и чуточку — смородиновым вином. Взял клубок из моих рук, покрутил со всех сторон, разглядывая.

— Вернут тебе сапог, — пообещал он. — А не вернут, так принесут лучше прежнего.

— Кто?

— Кто взял, тот и вернёт.

Подёргал разноцветные нитки и убрал клубок куда-то в рукав.

— И об этом не тревожься. Ничего не значит, ничего не случится.

Про плющ и орехи

Эдаро, восемь лет

Дождь выплясывал на покатых крышах, шумел зарослями плюща, подпрыгивал на камнях и собирался в лужи — настоящий осенний дождь, мерзость и беспросветица.

Вообще-то, когда дождь, жизнь здорово осложняется. В дожде только одно хорошо делать — устраивать побеги. И надо бы поторопиться, пока не стемнело наглухо, а то придётся зажигать фонарь.

Фонарь был отличный, почти новый. На него можно положиться — не то что светляки. Эти могут исчерпаться в любой миг, и будешь спотыкаться в потёмках, если колдовать не умеешь. А я не умею — первогодок здесь до магии не допускают, да и маловато пока во мне этого их квельта.

— Тебя ж с Тюремного острова привезли. Значит, даже не высекут, а обратно на остров отправят. А там и руку отрубить могут.

Надолго же его хватило не болтать! Мы уж до самой стены дошли, и это, как сказал бы Деревянный Гош, чудо превеликое: бестолковец шлёпает по лужам так, что, наверное, за три квартала слыхать. Вот вроде Мелкий, а шуму от него, как от большого...

— Могут и отрубить, — признал я, озирая стену: нет, будет видно из вон того окна, лучше пройти подальше. — Но только если поймают.

— Поймают, — пообещал Мелкий. — Здесь всегда ловят.

Тут он говорил разом и глупость, и дело. В Гильдии за стенами как будто не следили: лезь поверху да гуляй куда хочешь. Те, которые постарше, так и делали: через стены уходили, через них же возвращались, и пойманы бывали только самые шумные и неуклюжие из них. Ловили же очень нарочито, всем напоказ — чтоб было ясно: наказание будет не за проступок, а за то, что попался.

Но я попадаться не собирался.

Дождь не переставал, куртка становилась всё тяжелее. Как окажусь за стеной, надо будет вывернуть наизнанку, чтоб не светить собачьей мордой почём зря, а потом хорошо бы сменять на что-то не столь приметное. А сапоги оставлю — вон какие добротные, до сих пор не промокли…

А вот орехи, рассованные по карманам, наверное, поплыли, даром что мешочки вощёные. Испортятся или нет?

Мелкий сопел и хлюпал за спиной. Такого не возьмёшь с собой на дело — разбудит даже самую сонную охрану.

— Ты мне мешаешь, — не вытерпел я.

— Чем тебе плохо, а? — он гнул своё. — Тепло, одёжка хорошая, кормят каждый день…

Это да. Я уж и забыл, когда ходил сытым столько дней подряд. И уж вовсе не мог представить, каково это — жить, не думая о том, где сегодня добыть жратву. Ещё здесь не воняло и не скакали блохи и вши. Да что там блохи — клопов не водилось! И за две луны ни единой крысы не встретилось.

— ...Почти не бьют, — продолжал Мелкий.

Я гоготнул по-гусиному, и он поправился:

— Ну, взрослые. И только за дело.

Тут уже не возразишь. То есть схлопотать от Наставников проще некуда, но всегда будет понятно, за что — не как при отце. Отец бил за всё подряд, дышу — уже виноват. В балагане я выхватывал только от медвежатника Яно, когда тот бывал пьян — даже не каждый день! — но балаган сгорел. Манеке дрался редко, а в Трёх Канавах лупили под настроение, заранее никак не угадаешь.

В серой Гильдии, конечно, тоже норовили навешать по поводу и без, но то не взрослые, а такая же мелкотня. Ну, или те, которые постарше — когда их разозлят... Но даже от них можно отбиться. Если, конечно, отбиваться не в одиночку.

Вот тут и начинались трудности — из напарников у меня был только вот этот, белобрысый. Старшие для такого применяли слово «тайле», но с Мелким это ж боги упасите. Там, откуда я пришёл, таких звали «мамина детка». Всё, что у них есть — законная добыча даже самого неуклюжего воришки, с ними нельзя быть заодно, иначе сам будешь бит и ограблен.

И, вообще-то, здесь такие не водились. Я спрашивал, откуда он взялся, но чудак только плечами пожал: не помню, мол. Головой, наверное, треснулся, вот память и отшибло. И мозги заодно — теперь о буквы в собственном имени спотыкается, сколько лет прожил, сам не знает. И понять, когда надо бы заткнуться, тоже не умеет.

— …А ещё учат всякому, — придавил он, словно это что-то улучшало.

Знаю я, чему тут учат — наслышан.

— Убивать?

Мамина детка посопел шумно и уточнил:

— Так этих… как их?.. колдунов. Плохих. Это ж ничего?

— Ты мертвяков когда-нибудь видел?

— Не. Только лошадь мёртвую. Один раз.

— А я видел. Хватило.

Правда, если сейчас уйти, так непременно ещё навидаюсь... В Трёх Канавах что ни утро, то труп. Но, может, свезёт обойтись без Канав — прямо отсюда в гавань и двину. Манеке говорил, я юркий и быстрый — если годился воровать, то, может, и в юнги возьмут? Деревянный Гош рассказывал, что на кораблях такие нужны…

Куртка промокла напрочь, по спине побежала холодная вода, и в её противной щекотке мне чудился вопрос: «А ты уверен?». Ну, вот ещё! Будто не хватает мне спрашивальщиков!

— Так почему? — мамина детка никак не отставал.

— Не люблю серый цвет, — буркнул я. — А тут вон всё серое.

— Разве? — искренне удивился он. — Вон дерево, зелёное даже, хотя остальное уже облезло. А там по стене плетётся штуковина эта… как её там? Но тоже зелёная. А у спален яблони есть, их из окна видать. На прошлой луне такие красивые были! А Витраж в Зале Собраний? Тоже ведь красивый!

Витраж ещё и новый.

А детка хоть и мамина, но нас с Котом не сдал.

— Тебя три дня как из карцера выпустили, — я остановился и развернулся к нему. — Тебе мало?

Хотя ему карцер как будто на пользу пошёл. А я вот как раз из-за того и надумал ноги делать. Ну как провинюсь и тоже запрут на седмицу-другую?! В темноте, духоте и тесноте — как дома отец запирал в сундуке. Карцер, знамо дело, больше, но всякий раз, оказываясь запертым, я всё равно вспоминал сундук….

Здесь вообще всё напоминало сундук. Небо и воздух никуда не девались, но их было не видать за прочим: горн в непроглядную тёмную рань, общие построения, четверть часа на обед — о да, обеды хороши, тут не поспоришь, — колючие серые рубашки, серые учебные залы, гладкие от старости столы, одно занятие за другим, за ним третье, и на каждом можно получить указкой по пальцам, а то и что похуже, если вздумается заснуть, а кто бы не заснул, после горна-то…

А здешние взрослые? Именно таких людей Ловкач Аффи советовал обходить стороной: «Не вздумай ничего украсть, даже если кошель на виду. Без руки останешься, а то и без головы». И это уж не говоря о серебряных заплатах в черепе, половине пальцев и... И том, что одного из них прям так и называли — Половиной!

Если уцелеть и дорасти, то потом тоже станешь вот таким Половиной. Мелкий, кстати, уже начал — на его нос без слёз не взглянешь. И трёх зубов не хватает. Но зубы, может, и вырастут, а нос-то — безнадёга полная. Странно, что он этого не понимает. Ну, мамина детка — такие до последнего беды не чуют.

— Не хочу, ясно? — сказал я Мелкому. — Просто не хочу застрять здесь навсегда и до самой смерти плясать под чужую дудку.

— А на Тюремном острове не будешь плясать?

По правде сказать, до острова тогда меня даже не довезли — сразу сюда притащили. Надеюсь, и дальше так пойдёт, если вдруг что…

— Я не окажусь на Тюремном острове.

— Ты в этом не уверен.

Я обозлился:

— Тебе почём знать, где я уверен? Отвяжись! А то как дам по башке!

— Может, и дашь… — признал Мелкий. — Но, может, и нет.

Я двинулся дальше, он спотыкался следом, не переставая бубнить, точно старый дед:

— Да чего ты? Зачем? Остальные ведь как-то живут. Вон сколько народу. И мы приладимся.

— Какие ещё «мы»? — огрызнулся я.

Мелкий озадаченно почесал голову.

— Мне показалось, что…

— Вот именно. Тебе показалось.

Беда у него с воображением — чересчур богатое. В карты играть не умеет, а увидать в луже целое море может. Или вот как сейчас: стоило принести ему в карцер пирожок-другой, и он уверен, будто мы теперь друзья навек.

— Я с тобой поделился за то, что ты не болтливый, — объяснил я. — И всё. Ничего больше.

— А Кот?

— За то же самое. Боялся, как бы ты его не выдал.

«Никто никому не нужен, — говорил Манеке. — Я тебя терплю, покуда ты мелкий и лёгкий».

Манеке утопили за его фальшивые монеты. Вместе с монетами и утопили. Шесть лун прошло, а я помню, как он пускал пузыри. И всё, что он говорил — тоже помню.

— Проваливай, — сказал я. — Ты мне не нужен.

Мелкий шмыгнул носом. Это он что, реветь удумал? Вот болван!

Однако за мной не пошёл. Сумерки темнели, поутихший дождь шелестел, а за спиной больше не слышалось предательского шума. Я ускорил шаг, миновал один изгиб стены, затем второй, и там, за ним…

Из дождя вышли шестеро — полторы четвёрки. Лица размазались в сырости и сумерках, но я и так всех узнал: четверо чуть старше, а двое сегодня утром на занятиях сидели позади меня. Заводилой у них был высокий поджарый мальчишка — Лунци, если вслух, и Псина, если за глаза. В Гильдии на подобное прозвище обижаться вряд ли стоило, но к Лунци оно пристало из-за запаха, и потому Лунци обижался; я старался не применять его даже мысленно, потому что можно было случайно сболтнуть вслух.

— Ты украл мой фонарь, — сказал Лунци. Очень спокойно сказал, скорее для вида — так обычно говорят, когда понятно, что собеседник вот-вот уляжется в грязь.

Я посмотрел себе под ноги: грязь нынче знатная, да ещё и холодная. Посмотрел на стены: высоко. Назад я смотреть не стал: побегу — догонят. Есть там у них один быстрый, Комар. Я уже знаю, что мне с ним не тягаться.

Мальчишка, стоявший слева от Лунци, довольно скалился. Этого звали Тюфяком — во-первых, потому что так сказал мечник Рамзо, а во-вторых, потому что на него можно было бы улечься втроём и всем бы просторно.

Я решил, что слово «жирный» никого ко мне не расположит, и объяснил не совсем так, как подумал про себя:

— Твой крупный приятель выменял фонарь на обеды. Я две седмицы их отдавал.

И по нему это очень заметно.

— Он всё врёт! — Тюфяк выпятил круглый подбородок.

Я вздохнул. Сделка выглядела хорошо: фонарь мне нравился, а что Тюфяк — обжора и хитрозад, то не беда. Я был готов малость поголодать, но одного не просёк: что фонарь не Тюфяков.

Теперь буду бит. Сильно. Наверное, и со здешним лазаретом познакомлюсь…

— О-о-о, кого я вижу? — издевательски протянул Рыжий из-за Тюфяка. — Чудилу выпустили из подпола?

Я скосил глаза и увидал, что слева в сумерках белеет знакомая встрёпанная макушка. Ну ясно. Ну понятно. Ну совсем ведь дурачок.

— Проваливай, покуда цел, — тихо посоветовал я.

— Так нечестно, — Мелкий наклонил голову, словно собираясь бодаться. — Их вон сколько. Я тебе помогу.

— Чем? Ты считать-то умеешь?

— Не очень, — признался он. — Их... больше четырёх, да?

Рыжий радостно заулыбался: значит, сперва ещё немного пошутят, а уж потом станут бить.

— Шесть, — сказал я. — Это значит, что на каждого из нас приходится по трое.

— Это много, — протянул Мелкий.

— Это больно, — прибавил я. — И получится, как в тот раз, помнишь? Нос тебе, может, и выправят, но я бы не рассчитывал…

— Подождите-подождите, я хочу выбрать сторону, — весело произнёс голос за спиной, и все перестали улыбаться.

Ну, вот только его сейчас не хватало… Я быстро перебрал в уме все возможные поводы, но ничего не обнаружил. Да только вот ему повод может и не требоваться — здравого человека Барракудой не прозовут. Ух, до чего ж злобные твари — Деревянный Гош говорил, на кораблях им скармливали бунтовщиков: раз-раз и даже клочки по волнам не плывут…

— Что надо? — буркнул Лунци. Он, казалось, был бы рад смолчать, но положение вожака обязывало высокомерничать.

— Я смотрю, тут драка затевается. Люблю такое. Но надо понять, за кого. Шестеро против двоих выглядит паршиво и трусливо, но вдруг эти двое очень неправы?

И все сгорбились, только Мелкий опасливо распрямился. До карцера я насчитал три раза, когда его не отлупили, потому что явился Карл. И ещё два — когда отлупили в Карлово отсутствие, но потом заплатили сломанными пальцами и выбитыми зубами. Странно даже, что до сих пор остались желающие с ним связываться.

— Не твоё дело, — ответил Лунци, но как-то неуверенно.

— А вдруг моё? — вкрадчиво предположил Карл. — Ты б объяснил толком, тогда бы разобрались.

— А вот теперь? — шёпотом спросил меня Мелкий. — Теперь четверо, да? Это хорошо?

Я слегка повернул голову, всматриваясь в дождь. Ага, как и ожидал: Карл чуть впереди, а второй — на четверть шага следом, точно тень или отражение. Они и по отдельности были из тех, которых Аффи посоветовал бы обойти десятой дорогой, а уж когда вместе…

Лунци, конечно, считал лучше Мелкого: шестеро всё ещё больше четырёх. Однако среди тех шестерых никто не стал бы считать Карла общим счётом. Всегда было любопытно: это ж где надо расти, чтобы выучиться так драться? Но спрашивать об этом, понятное дело, мне совсем не хотелось.

— Этот хорёк украл фонарь Лунци! — смело заявил Тюфяк.

— Ты сам отдал мне фонарь, — повторил я. — В обмен на обеды.

И мысленно возблагодарил богов за день, когда они привели меня к мысли, что фонарь действительно лучше выменять, а не просто… взять.

Карл повернулся ко мне и проледенил синющими глазами.

— Это правда?

Вот ещё что мне в нём не нравилось: его было сложно ослушаться. Вроде не взрослый, и можно смело слать в Топи, а никакой охоты...

— Это была сделка. Честная.

— Все знают, что его привезли с острова! — пискнул Комар. — Он вор!

— Да тут половина с острова.

Его голос прозвучал спокойно-спокойно — как всегда. Помнится, даже когда весь витраж начал сыпаться к штирровой матери, короткое «Ходу!» было сказано, словно на весенней прогулке.

Имя у него было панское, длинное: пока выговоришь конец, уже забудешь, что там в начале. Он разрешил обходиться «Котом», и, пожалуй, был единственным, кто мне здесь нравился. И хотя там, откуда я пришёл, о таких говорили: «Вода тихая, да омуты глубокие», мне казалось, что на него можно положиться — просто перед этим следует хорошенько подумать. Годик-другой. Или пять, а лучше — десять…

— Я ж правду говорю! — Тюфяк мало что не подпрыгивал перед Лунци. — Ты кому поверишь: мне или этим?!

— А я скажу, что три дня назад у старших пропал мешок орехов, — неторопливо начал Кот, и мне стало жарко под ледяными каплями. — Купленный за немалые деньги. И утащил его твой приятель.

— Звездит! — у Тюфяка полетели слюни, видимые даже в дожде.

Кот и не глянул на него, продолжая смотреть куда-то прямо в Лунци.

— …И мои слова могут быть ложью, а могут — неплохим объяснением того, что старшие вчера грозились скормить тебя псам. — Слово «псы» прозвучало ласково и издевательски. — Видишь? Всё как с фонарём: мог быть украден, а мог быть честно выменян. Слово против слова и никаких доказательств. Разумеется, не считая того, что Тюфяк любит поесть, но разве ж это доказательство? Так, наблюдение…

У Лунци сжались кулаки. Рыжий попятился от Тюфяка.

Нас было четверо, их было шестеро. Они ушли.

Дождь совсем перестал, и было слышно, как Тюфяк продолжает вопить что-то оправдательное.

— Сейчас на это шумное представление сбегутся все Наставники, — заметил Кот. — Нам пора.

— А зачем тебе фонарь? — спросил меня Карл.

Вопрос был простой, а взгляд — чересчур выразительный.

— Читать под одеялом, — буркнул я.

— Сбежишь — мало не покажется, — предупредил он.

Я молчал, и Карл холодно прибавил:

— Дело твоё. Но хотя б с собой никого не тащи.

И покосился на Мелкого, который что-то считал, загибая пальцы.

— И не собирался, — буркнул я. — Он сам.

Сказал и удивился. Правда ведь потащился следом. Сам. Хотя это здорово противоречило тому, что говорил Манеке, и вообще всему, что я знал о людях.

Ночь окончательно расползлась между стенами, и, хотя сверху больше не капало, стало как будто холоднее. Ну, и, конечно, темно, как в сундуке.

— Давай зажигай свой честно добытый фонарь, — сказал мне Карл и зашагал назад, к крылу, где обитали младшие. Ничуть не усомнился, что пойду следом — вот это мне в нём тоже не нравилось. А ещё меньше нравилось то, что я всё-таки пошёл.

В деле фонарь оказался так себе: его не хватало, чтобы осветить дорогу как следует, зато было достаточно, чтобы населить ночь гадкими подвижными тенями. Чёрные лужи жирно блестели, я промахивался мимо каменных островков, и в сапогах начало хлюпать.

— Гаси! — вдруг злым шёпотом велел Карл, но я не успел ничего сделать: из Кухонного двора выплыл яркий светляк, а следом появилась скособоченная фигура Наставника Половины.

Призрак карцера встал передо мной во весь рост.

— Что первогодки забыли на дворе после ужина? — рявкнул Половина.

— Увлеклись, — Кот аккуратно прикрыл глаза ладонью от чересчур яркого светляка, повисшего прямо перед нами. — Сегодня на занятии Наставник Бальдо рассказывал о ползучих растениях, среди которых самое приметное и в то же время очевидное — плющ...

Я мог только ошалело моргать. Слова по отдельности вроде были знакомые, но шляхтич складывал их так, что я нипочём бы не сумел повторить.

— Вот эти поразительные отростки цепляются за мельчайшие неровности, — Кот сунул Половине под нос невесть откуда взявшуюся веточку. — Они могут подниматься на высоту, превышающую Малую башню, и вместе с тем сберегают каменную кладку…

Единственный Половинов глаз сделался стеклянным — Наставник как будто тоже понимал и вместе с тем не понимал, что говорит этот мальчик. Он наверняка чуял ложь, но Кот ещё ни разу не провинился. Даже Карл попадался — за драки, а этот — нет. И о плюще рассуждал с таким неподдельным восторгом, что и я начал верить, будто мы выперлись под дождь из-за растения.

Половина моргнул одним глазом, потёр повязку на месте второго, и рявкнул:

— Бегом в спальни!

— Следую вашему слову, — скороговоркой прожурчал Кот, и мы рванули с места, как из лука пущенные.

Завернули за угол и перешли на шаг. На Кота все косились одинаково уважительно.

У меня к уважению примешивался голод, и я вынул из кармана один из мешочков. Подцепил горстку орехов, отправил в рот и протянул мешок остальным.

Карл посмотрел неприятно.

— Откуда?

Врать ему, кажется, не следовало.

— А вот их я украл.

Орехи требовались для побега — до чего сытная штука! — но это объяснение, пожалуй, следовало оставить при себе.

Даже в тусклом жёлтом свете фонаря Карловы глаза показались мне ледяными. Он перевёл взгляд на Кота, тот легко пожал плечами:

— Я видел, как Лунци вчера трепали из-за орехов, но понятия не имел, куда они делись. Ну, кто ж знал…

И было ясно, что, вообще-то, он знал.

Карл продолжал смотреть, и Кот вздохнул, запуская руку в мешочек:

— Я думаю, что честность признания искупает преступность деяния.

Я чуть не подавился. Слова-то какие!

— Что смотрите? — весело сощурился Кот. — Так наш орше говорил.

— По-моему, ты что-то не так понял, — сказал Карл.

— А ещё Тюфяк мне не нравится, — прибавил Кот.

— А вот это довод, — хмыкнул Карл.

И тоже взял немного орехов. А потом опустил пониже мою руку с мешком, чтобы Мелкому было удобнее.

— Больше мы за вами не пойдём.

— А вы прямо за нами пришли? — не поверил я и посмотрел на Мелкого: — Ты им рассказал?

Тот помотал головой.

— Мы решили, что раз вы пропускаете ужин, то мы пропускаем что-то интересное, — пояснил Кот.

И нечто в нём заставило меня поверить, что, на самом-то деле, пойдут. Несмотря на то, что Карл сейчас сказал.

Мешочек, в котором я предполагал дневной запас, разошёлся очень быстро. Карл выловил последние орехи, и все продолжили путь.

Только я остался стоять, словно прилипнув к сырым камням. Смотрел на щель между лазаретом и прачечной: если пройти по ней, можно оказаться у стены в том месте, где она до того низкая, что любой баран влезет без усилий. В дневное время поблизости ходит много народу, но не теперь. Сейчас там будет темно и пусто. Фонарь при мне, орехи в карманах ещё остались, куртку можно выжать.

— Ты идёшь? — Карл остановился и посмотрел на меня.

Он не Мелкий — уговаривать не будет. И мешать не станет, раз уж я решил. И Наставникам не расскажет. Я добегу до стены, перелезу, а там... Там всё будет, как говорил Манеке: «Никто никому не нужен». Но зато свобода.

А здесь никогда не будет свободы. Только колючие рубашки и утренний горн, а в придачу к ним — мамина детка, барракуда и омутный шляхтич.

— Иду, конечно. Только подождите, а то орехи сыплются.