Кошачья вахта Томека Сверчинского

Глава 1

Знаете ли вы, господа мои хорошие, что значит жить в вагончике на восемь здоровенных морд под завязку? Ах нет? Ну лучше тогда вам и не знать… хотя с чего бы вдруг? Сейчас обрисую вкратце.

Приехал я на объект и встретился с бригадиром. Как увидел его, так внутри начал зреть протест, может, даже ёкнуло под сердцем. Харя наетая, красная и наглая.

— Ну, здорово. Тебя звать-то как?

И ладонь давит, как тисками, сразу пытается свою власть в мелочах показать. Ну я в ответ даванул, да так, что у него глаза из орбит повылазили. Я, знаете ли, монтажником с самых послеармейских времён работаю, и зовут меня:

— Томек Сверчинский.

Глаза у бригадира вернулись на место и наполнились неподдельным любопытством.

— О, а ты пОляк, что ли? Ничего себе.

Ну чувствую, сейчас начнётся. Привык уже.

— А у меня жена и тёща с Украины. С этого, как его там? С Ивано-Франковска.

Ну гениально, что скажешь. Где Польша, а где Украина. Ладно, думаю, пора завязывать со знакомством.

— Я с завтрашнего дня могу к работе приступить. Хотелось бы помыться, пожрать, ну и где жить вообще?

Бригадир оглядел меня с ног до головы, словно первый раз мужика увидел и ткнул мне за спину пальцем.

— А вон вагончик, ваша бригада монтажная вся там.

Ну что скажешь? Говорила мне мама: «Учись, Томек. Образование — штука надёжная». Учился. Мама спрашивала: «Томек, ты уроки выучил?» А я отвечал: «Конечно, мам», а сам думал про себя — ага, как же, мне же заняться больше нечем.

В общем, познакомился с мужиками. Семеро, я восьмой: четыре койки в два яруса с левой стороны и столько же справа; посередине — стол, две табуретки, умывальник с мусоркой под ним. Живи не хочу. Мужики нормальные — все монтажники, как и я. А впереди целых два месяца металлоконструкций, сварочных работ на свежем воздухе и постоянных «это туда, это сюда».

В первый вечер искупался в баньке, попили чайку, мужики угостили жареной картошкой, и ближе к одиннадцати я отрубился как подкошенный. На второй день чутка поработали и поехали на рыбалку. Местный режим, как я понял, зиждился на простом правиле, произнесённом устами бригадира:

— Парни, мне пофиг, главное, чтобы объект был в срок, а там сразу вы всё сделаете или на два месяца растянете — ваше дело.

На рыбалке вымотался — заловили изрядное количество щук, карасей и прочей рыбины. Кое-что нажарили на плитке в слесарке и сразу съели, кое-что пристроили в и без того забитый морозильник, а некоторые экземпляры опустили в кадку живьём, хай до своего часа побарахтаются. С кадки-то всё и началось, но расскажу по порядку. Вторую ночь спал тоже нормально. А вот в третью…

Сейчас поймёте, что я говорил в самом начале о жизни в вагончике. Как вновь прибывшего, поселили меня на пальму — верхнюю койку, разумеется. Поговорили и про Польшу, и про Украину, а также про Чехословакию, и о том, как же хорошо и дружно всем жилось при Советском Союзе и Варшавском договоре.

— СССР вообще с пОляками всегда дружил. Ты же пОляк, должен понимать.

Во-во, именно полЯк, а ещё пшек, шляхтич, вельможно-ясновельможный пан и тому подобное. Про Ивана Сусанина тоже припомнили, как он пОляков в болото завёл. И обязательно с добавочкой в конце: «Не, ну ты-то парень нормальный вроде». Мои вкрапки, что я родился в Екатеринбурге, а в Речи Посполитой был от силы раз пять-шесть, ни на кого не действовали. Ну я и увалился на шконку. Прикимарил и проснулся около часа ночи.

Можете представить себе, как ревёт Ханты-Мансийский мамонт. Ну или, скажем, Тюменский Тираннозавр? Так вот, все ваши представления — галимая фигня по сравнению с тем, как храпели мои коллеги. Хррр… Нет, не изобразить. С почмокиваниями, чпоками, постанываниями, подрагиваниями, раскатами, накатами, долбёжкой в ухо. Вышел покурить — так комарьё набросилось, пришлось ретироваться. Лежу и уши затыкаю — то левым на подушку, а правое под ладонь, то наоборот. Духотища.

И внезапно снизу раздаётся трель, та самая, о которой потом говорят:

— Ну блин, я же спал, а ночью жопа — барыня.

У уха прогундосил комар. Всё, баста, лучше уж я в бульдозере улягусь. Схватил подушку и пошёл на улицу. Уже на выходе ощутил ноздрями, почему… то самое место барыней по ночам кличут.

Зато на улице дыхнул полным грудаком. Вот уж воистину: чтобы понять, что тебе хорошо сейчас, надо познать, как было жутко до.

Рассвет уже занимался над кромкой леса. Красиво, свежо, да и вроде комаров поменьше стало. Ан нет, летают. Ладно, покурить и хоть чуточек поспать в нашей тарахтелке с отвалом, а завтра надо будет думать. Я не то чтобы человек щепетильный, но себя уважаю. Помозгую, где ночевать. Можно будет с дизелистами знакомство завести.

Мои мысли прервал плеск воды в кадке за вагончиком. И звонко так. Я зашёл за вагончик, подспудно думая об арматурине возле лестницы, и обалдел. Здоровенный котяра таскал рыбу из кадки и деловито укладывал её на песке.

— Эй, ты оборзел, курва?!

Я вообще котов не люблю — наглые, глупые, вороватые засранцы. Вот собаки — другое дело: верные, послушные и всегда любят хозяина. Так, вообще-то, я где-то читал, что если человек кормит собаку, то она скажет: человек — мой бог, а если кошку накормить, то она непременно возомнит: я — бог.

Кот оторвал морду от кадки и сверканул на меня глазами.

— А ну пошёл, пока по хребтине не огрел!

Ага, конечно, котяра так и послушал. Он мурлыкнул под усы, с понтом: да пошёл ты, затем окунул лапки в воду, поплескал ими и по дуге скаканул с кадки на травяной пятак. Эквилибрист хренов. Гляди-ка, какие мы чистоплотные: лапы помыли, да ещё и на траву потом, чтоб в песке не изгваздаться.

— Иди-иди, пока честью просят!

Я бросил взгляд на рыбу — не перепортил ли её котяра. Рыба дохлая, частично потрошённая — дорвался всё-таки.

— Засранец. Вот куда её теперь?

Я схватил склизкие тушки и выкинул в канаву. Обернулся и обалдел. Кот, как кунфуист, подпрыгнул, оттолкнулся от стенки вагона, скаканул на кадку и со всего размаху вцепился мне в лицо.

— Эй! Ты чего? Ай, холера ясна!

Котяра, как заяц, затарабанил задними лапами мне по грудаку, подтянулся и едва не оборвал мне уши, а затем начал накладывать мне прямо в харю, как заправский боксёр. И всё с когтями-коготочками. Попытался оторвать его от себя — не тут-то было. Кот завизжал и продолжил экзекуцию. Полезла шерсть, мне полыхнуло по шарам, а потом амба — кромешная тьма.

Пока я блуждал сознанием в потёмках, мне мерещились то зелёные отсветы, похожие на свет фар, то чьи-то глаза, а у самого уха звучали кошачьи мурлыки:

— Сам… муррр… фрррр… сам… ты курва…

Очухался я от солнечного света, бившего в глаза, и реально вставать не хотелось. Тепло так сладко разлилось по спине и бокам, что я потянулся и широко зевнул, а руки сами собой вытянулись вперёд и хрустнули суставами. Я встряхнулся. Брррр-фррр.

Нехило меня воровской котяра вчера приложил. Рассказать, так мужики засмеют. А вот и они, легки на помине. Из вагончика голые по пояс вышли два монтажника — кажется, Колян и Толян. Сразу к бочке с водой умываться, чтобы не толпиться у умывальника в вагончике. Колян посмотрел на меня:

— Чего разлёгся? Бока греешь, жирный?

Чего-чего? Это он мне, что ли?

Толян плескал водой себе в лицо и на грудь, растирался, фыркал.

— Коля, хватит с котом базарить, ну-ка полей мне на спину.

Я поднялся и не сразу допёр — всё как-то близко к земле, в нос бьёт запах… такой… нежный… речной, рыбный. И от вагончика прям теплом дышит, людским…

Может, погладят, дадут чего-нибудь.

— Мау!.. Мау!

Это я хотел сказать:

— Мужики, вы чего? С ума посходили.

Толян умылся и обтёрся полотенцем.

— Вчера здесь ещё один шарился, здоровенный. Видать, по лесам мышкует.

Колян засмеялся.

— Да они рыбу попёрли, смотри — кадка открыта.

— Точно! — Толян махнул рукой. — Ничего страшного, хай коты порезвятся, полезные животинки.

— Во-во. У меня в деревне такой котище живёт: ночью на ноги увалится — трактором не спихнёшь.

— Да? А у меня к жене мостится, у неё варикоз.

Я закрыл глаза и вытянул вперёд руки, проелозил по песку, а когда открыл… не знал, плакать или смеяться. Вместо моих пяти пальцев и довольно-таки крепких ладоней с татухами — две пушистые лапы с пегими крапинками на чёрном фоне.

Я сел, чтобы спокойно подумать, и тут же подскочил: под задницей кто-то дёрнулся. Обернулся — никого. Только чёрно-пегий хвост мечется по песку.

— А это ещё что за хрень?

Я прижал его лапой. Хвост выскользнул. Прижал второй — он хлестнул меня по носу и заметался ещё сильнее. Потом зачесалось за ухом. Задняя лапа сама поднялась и заработала, как рычаг на экскаваторе. Я приказал ей прекратить — не послушалась. Новое тело напоминало бригаду без бригадира: хвост делал одно, задняя лапа другое, а нос вообще требовал немедленно искать съестное.

Из вагончика потянулись остальные — и все как один:

— О, котяра прибежал. Ничего себе жиробас.

Мужики! Вы чего?! Да я это, Томек!

Ну, вместо слов я услышал собственное отчаянное мяуканье. Мужики заржали.

— О, какой голосистый. Эй, Кость, кинь-ка котяре рыбки. Помельче там выбери.

Костян выудил рыбину из кадки — та вяло трепыхнулась. Костян щёлкнул рыбий хребет и кинул мне.

— На, с костями поосторожнее, жирик.

Рыбина влажно шлёпнулась передо мной.

— Да вы… мур… рыба, что ли? Ммм.

Нос и усы защекотал аромат. Мммуррр, жирненькая какая. Я цапнул коготками по чешуйкам, по нутру прошлось приятное тепло, глаза застило. Муррр. Рыба… ещё бы… мурр… сметанки, маслица… фррр…

Неожиданно я ощутил тёплую ладонь на спине и такие приятные поглаживания: пальцами по шёрстке и по загривку. Оххх, ну блин. Хватка стала крепче, и меня оторвали от земли.

— Эй, ты что творишь?!

Это был Серёга Цыганов — мой напарник: мы вместе с ним должны были монтировать траверсу на вышке. Он покрутил меня и так, и эдак. Я выставил лапы и выпустил когти, как выкидные ножи, прям ощутился такой движ. Выглядел я, наверное, похлеще Фредди Крюгера.

— Ну, не цепляйся, котяра! О, пацан.

Серёга опустил меня на землю и ткнул мордой в рыбу.

— Ну жри, жри.

Как такое может быть вообще? Я — Томек Сверчинский, монтажник, поляк, мать его так. И как я стал котом? Небывальщина же! Я снова замяукал, а потом зашипел от злости. Блин, как пахнет-то вкусно. Может, всё-таки куснуть.

— Эй, слышь, нет?

Я не хотел отрываться от рыбы.

— Оглох?! Сюда смотри!

Я зашипел и оторвался от лакомства. Неподалёку стоял тот самый наглый, рыжий кот, который давеча меня отоварил.

— Ты! Засранец! Ты чего натворил?!

— Теперь ты такой же, как я. Пошли за мной, к тебе ещё вопросы будут.

Я ощерился.

— Чего? Какие вопросы? Как я котом стал?!

Рыжий пригнулся и сверкнул глазами.

— Ещё хочешь? Могу мигом устроить. А… — Кот выпрямился. — Говорить ещё с тобой.

— Я вообще-то человек!

Рыжий оглядел меня с головы до хвоста.

— Документы есть?

— Я Томек Сверчинский! Поляк!

Кот задумался.

— Поляк — это порода?

— Национальность!

— У котов национальностей нет. Значит, порода.

Он посмотрел за обваловку позади вагончика, где начиналась тайга, и проверещал:

— Инта, Инта, иди сюда!

На обваловку выпрыгнула рыжехвостая лиса и вперилась в меня хитро-злыми глазюками.

— Ну?

Котяра ткнул в меня мордой.

— Клиент не понимает. Проведи профилактику.

Лиса огненной хвостатой вспышкой спрыгнула с песчаного навала.

— Это я вмиг!

Она подскочила ко мне, ловко придавила лапой к земле и рыкнула с ленцой.

— Ну, вырубать тебя или сам пойдёшь?

Неподалёку чирикнули два воробья.

— Чего это у шерстяных? Беспредельщика заловили какого-то?

Рыжий кот цыкнул на них.

— Летите, пока целы, чирикалки! Не до вас!

Один из воробушков отскочил назад.

— Пошёл ты! Шерсть!

Я воспользовался замешательством и ловко вывернулся из-под лисы, полоснул её по носяре и егозой метнулся в сторону. Сам не понял, как изогнулся хребтом: шерсть вздыбилась ирокезом. Лиса изготовилась.

— Да я тебя!

Кошак оскалился и вальяжно остановил лису.

— Сам.

Он зыркнул на меня и поманил лапой.

— Ну. Ну давай, попробуй. Смелее!

Ну, в людском обличии подраться с кем-то я никогда не стеснялся, даже чувствовал в подобных случаях азарт, а сейчас чего? Да ничего. Я подорвался и хотел вцепиться наглецу в загривок, а потом натарабанить ему лапами по головёнке. Не тут-то было. Кошак, как тореадор, уклонился от моего броска, а потом превратился в царапающе-долбящий комок, который ещё и лихо орудовал хвостом. После первого отлёта на канаты я сунулся ещё разок и получил тот же результат. Кошак зашипел и замяукал.

— Ещё пробовать будем? Запомни, сосунок, в котофеевом царстве нет сильнее меня в рукопашных схватках.

Я заверещал.

— Да что вам надо от меня?!

Котофей сказал, что я должен идти за ним и не задавать лишних вопросов.

…

Ходить на все четыре кости оказалось не так легко, как можно было бы подумать. Сначала пытался левой-правой, левой-правой — по два комплекта, потом бежал иноходью: задние лапы скоком, потом на передние. Лиса ехидно засмеялась, а мой конвоир котофей оглянулся.

— Ну что там у вас?

— Да подожди ты.

Блин, и стыдно как-то. Кот подошёл ближе.

— Давай, как я. С правой передней — и сразу левую заднюю. Раз-два-три-четыре, шею вытяни, голову выше! Чего как корова? А теперь бегом! Рысью!

Кот завизжал и дал мне лапой под хвост.

— Эге-ге-ге. Ты чего это?

— Рысью! Я тебе устрою курс молодого бойца!

Ну, пришлось побежать. И легко, и свободно, и юрко как-то. Дай бог ноги, простите — лапы. Лиса хихикала позади. Что было, то было: котом я вышел толстым и неуклюжим.

Примерно через час прибежали в потёмках на поляну за ельником. Кот остановился.

— Здесь!

Он посмотрел на лису.

— Поприсутствуешь, Инта? Или как?

Лиса принюхалась, затем подобралась и худой селёдкой юркнула к лесу.

— Не, пойду восвояси. Я всё-таки собачьего племени.

— Ну как знаешь.

Я сам не знал, что делать, а потому лёг на пузцо и прижал уши к макушке. Кот, приведший меня на поляну, оскалился.

— Страшно? То ли ещё будет.

Внезапно на поляну, как цунами, начали выскакивать коты — прыгали с деревьев, выбегали из чащобы, кувыркались, шуршали листвой в кронах и, упираясь передними лапами, с визгом срывались по коре. Я засмеялся. У кошек всегда так — наверх, как пуля, а вниз — бывает и МЧС вызывают. Глупые, чревоугодливые кошаки. Однако…

Каких только не было, и всё народец какой-то блатной, облезлый. Потом степенно подошли полосатые, наетые и чванливые. Я в котовьих марках не очень разбираюсь, но вроде мейн-куны… или мейкуны, бог их знает. Трое. Они встали на краю поляны и одновременно замурлыкали.

— Котовья братва. Наступил Иванов день, и все мы собрались на нашей священной поляне из разных мест. Помойные коты, объявитесь!

Из-под сосны замурлыкало пришибленно-облезлого вида разномастное котовьё.

— Квартирно-домашние. Вы где?

На поляну выбежал ухоженного вида кот.

— Все здесь. На поляну выходить не хотят. Я один за всех.

Челюстомордый мейкун выпятил глаза.

— Чего так-то?

Ухоженный почтительно приблизился и начал что-то намурлыкивать в оттопыренное мейкунье ухо. Я услышал только два слова: глисты и блохи.

Мейкун понятливо кивнул и указал лапой на поляну.

— Ладно. Только тихо, не ори. Мы же все братья.

Мейкун повёл мордой по сторонам.

— Подвальные.

Группа котов отозвалась со своего места.

— О, замаскрировались. Я и не углядел. Так, дальше… Бабушко-деревенские, сеновальные, подворные, магазинные, питомничьи…

Мейкун выкликал — коты отзывались. В конце он позвал лесных, и с деревьев раздалось мяуканье. Следом позвали манулов, но, как выяснилось, они не пришли.

— Ну да и фиг с ними. Итак, собравшиеся на Иванов день в нашем священном месте коты! Сегодня у нас на повестке несколько вопросов.

Я, честно говоря, не знал, что делать и вообще зачем я здесь нахожусь. Слово попросил второй мейкун чёрно-дымчатого окраса с белым пятном на груди, этакий прям маркиз.

— Говори, брат Потап.

Кот прыгнул на середину поляны, крутанулся за своим хвостом, поймал и уселся на него как на подушку.

— Собственно, я всё о старых делах. Человек — самое глупое существо на планете, да и сама планета-то ему не принадлежит. Как вам известно, наши далёкие предки явились на эту благословенную Землю после падения нашей родной планеты Фелис…

Кто-то в котовьей толпе промурлыкал:

— Да знаем всё. Дело говори.

— А я и говорю дело. Следует усилить контроль над человеческим сообществом и действовать через их детей. Подсылать к ним маленьких котят…

Со всех сторон раздалось недовольное мяуканье и шипение.

— Сейчас не времена фараонов!

— О горе нам, великая богиня Баст, не допусти позорища!

Сверху донеслось:

— Мы лесные, у нас с человеком разговор завсегда короткий! Чик и приветик!

— Демагогия! Ересь! Человек нам служить должен — я ради них коготь о коготь не ударю! Котят им ещё!

Домашние коты гурьбой высыпали на поляну из своих затишков.

— Это кто тут против людей развонялся?! А ну!

На домашних тут же посыпались помойные, вокзальные и подвальные. Кто-то завизжал:

— Подстилки человечьи! Ногогрейки!

— Сам ты подстилка, блоховоз!

И понеслось. Коты сцеплялись попарно, катались по траве, лупили друг друга по-казачьи задними лапами и разлетались в стороны, оставляя в воздухе клочья шерсти. Один серый котян перелетел через куст, другой запрыгнул на муравейник — загребал лапами и кидался.

— Я тебя ещё достану, гондурас.

Я отступил к сосне. Оно мне надо?

— Холку пропарю, гнида!

На меня налетел бельмастый котяра с перекошенной мордой и полоснул когтями. Хорошо, я успел увернуться. Когти просвистели возле самого носа.

— Ты чего, одноглазый?! Я тебя вообще первый раз вижу!

— А мне до фонаря! Давай раз на раз!

Он прыгнул снова, но до меня не долетел. Рыжий котофей, отконвоировавший меня на поляну, врезался ему в бок и снёс с курса. Бельмастый перекувыркнулся, поднялся, но тут же получил по морде справа, слева и ещё раз справа. После такой серии он осоловело моргнул и обмяк.

Котофей подмигнул мне.

— Я чемпион по кото-комбо.

И опять бросился в драку.

Мейкуны-паханы сначала пытались пресечь свару по-хорошему. Главный ходил по краю поляны, пучил глаза и взывал к здравомыслию:

— Братья! Одумайтесь! Иванов день всё-таки!

Мимо него пролетел вопящий кот и вцепился в другого.

— Мы же все одного племени!

Кто-то снизу цапнул мейкуна за хвост. Тот взвыл и подпрыгнул на месте.

— А ну, банда! Лапы в землю! Разбейте понт! Всех перекоцаю!

Он хотел сам броситься в драку, но его удержали за хвост. Коты шипели, орали, визжали и мутузили друг друга почём зря. Тогда мейкун вскарабкался на поваленное дерево, раздулся вдвое и рявкнул:

— Эй, камышанцы! Чего глядите? Уймите этих засранцев!

С веток, как спецназовцы, послетали лесные дикари с такими бандитскими харями, словно каждое своё утро они начинали с убийства. Лесные камышанцы утихомирили всех в один миг. Коты сбились в общую кучу без различий и рангов. Одного домашнего прижали к земле, двоих подвальных раскидали по кустам.

— Ну? Все успокоились?

Рябой помятый кот поднялся и потрогал лапой морду.

— Чего так бить-то? — Рябой пытался посмотреть на свой хвост, не оторвали ли. — Вы мне одну из девяти жизнек отмахали. Буду жаловаться.

Коты нехотя разошлись по своим местам зализывать расцарапанные бока и морды. Бельмастый, отступая к подвальным, сверкнул на меня единственным зрячим глазом.

— Я тебя ещё достану!

Однако успокоились. Мейкуны переглянулись, и главный снова начал ораторствовать.

— А теперь второй вопрос. Суд над нарушителем кошачьего спокойствия и врагом котовьего достоинства.

Все жёлто-зелёные взгляды разом сосредоточились на мне. Я обалдел.

— Я, что ли? Чего ещё?

— Молчать, подсудимый!

Чёрно-дымчатый мейкун вышел на середину поляны и начал перечислять мои преступления. Выходило, что утром я без всякой причины напал на законного добытчика, угрожал ему, обозвал курвой, а потом отобрал честно пойманную рыбу и выбросил её в канаву. Последний факт котовье общество восприняло особенно тяжело. По поляне прокатилось возмущённое мяуканье.

— Рыба была наша! — возмутился я. — Мы её вчера поймали!

Главный мейкун усмехнулся.

— Лично ты поймал?

— Не лично. Бригада.

— Бригада — это кто?

— Люди.

Мейкун повернулся к собравшимся.

— Сам признал: добычу не ловил. Ввиду отсутствия сообщника по названию «Бригада» продолжаем суд.

— Она лежала в нашей кадке!

— Ты тоже лежал в вагончике, — заметил мейкун. — Вагончик теперь твой?

Коты одобрительно загудели. Я открыл рот и снова закрыл. По факту — всё верно. Да как так-то? От рябины проверескало:

— Это что же такое делается, братья-коты? Сколько ещё люди над нами куражиться будут? Ату его. Ату!

Неожиданно кусты на краю поляны раздвинулись, и, вальяжно переваливаясь с бока на бок, вышел белый котяра. Просто громадина. Он медленно переставлял толстенные лапы, волоча за собой пушистый хвостище. Коты почтительно расступались с поклончиками. У меня в голове мелькнуло: король, а может, и… палач.

Белый уселся возле мейкунов, прикрыл глаза и замер. Коты зашептались. Главный мейкун наклонился к нему, выслушал несколько коротких фраз и выпрямился. Приговор читали торжественно. Меня признали виновным во всём сразу и постановили оставить в кошачьем облике до конца моей человеческой жизни. Формулировка была какая-то хитрая, но смысл я уловил прекрасно.

— Вы чего, совсем ошалели?!

По поляне прокатилось недовольное шипение. Мейкун поднял лапу.

— Впрочем, подсудимому дозволено искупить вину.

Белый кот растяжно зевнул, открыл глаза и лениво закорябал мшину перед собой. Оказалось, он прибыл из дальнего кавказского воеводства, и у тамошнего кошачьего князя умыкнули котёнка. След привёл в город и оборвался возле многоэтажек. Коты несколько раз пытались подобраться ближе, но ничего не выяснили — там обосновались чердачники, коты-беспредельщики и дали всем в холку, кто бы ни приблизился.

— А нам ваш князь не указ! Только суньтесь!

Теперь понятно, зачем понадобился я. Человек в кошачьей шкуре. Знаю людские повадки, понимаю речь, могу разобраться, куда унесли котёнка и как его вытащить. Спасу княжеского отпрыска — обвинения снимут и вернут мне прежний облик. Хорошо устроились. Я всё же попытался.

— Я считаю ваш суд неправомерным! Вы не имеете права судить меня по вашим кошачьим законам! Я человек вообще-то!

Мейкун усмехнулся.

— Что ещё скажешь? Всё! Мы решили!

Настоящие коты. Всё для себя и желательно чужими лапами.

— Так это же в город надо. Город отсюда километров сто будет. Вы чокнулись?

Мейкуны посмотрели на меня как на дурака. И тут я опешил от собственной догадки.

— Вы что, летать умеете?

Главный мейкун посмотрел на меня ещё выразительнее.

— Раньше умели. Давным-давно. Наши предки сюда с планеты Фелис явились. А теперь…

Он поднялся на задние лапы и хлопнул передними.

— Эй, летяги! Ко мне!

Над поляной зашелестело. С верхних веток одна за другой сорвались белки-летяги. Они опускались по спирали, расправив между лапами широкие перепонки, и вертелись, как маленькие вертолёты. Коты пригнулись. Несколько летяг приземлились прямо на поваленное дерево, остальные облепили низкие ветки покрепче.

Я заморгал. Со стороны белки показались этакими лётчиками-делягами, что-то навроде пилотов и таксистов в одном флаконе. Их командир, коричневый, с чёрной полосой вдоль спины, выслушал мейкуна и сразу заговорил об оплате. Сто километров, встречный ветер, плюсом обратная дорога.

— А пассажиры кто?

Мейкун кивнул на меня и ещё на двоих. Беличье-летучий командир присвистнул.

— Этот жирняк? Да вы шутите.

— А этот, по-вашему, пушинка? — Я показал на белого. — Да он жиробасее меня втрое!

Командир летяг мельком посмотрел на княжеского посланника.

— Этот проходит как дипломатический груз.

— А я прохожу, как человек!

У белки алчно засверкали глаза. Мейкун цыкнул на меня:

— Снова споришь?! Не чини разор между державами!

Он приобнял белку и указал на меня.

— Ты его не слушай. Он кошачьей мяты надышался. Шарился по огородам. — Мейкун повысил голос, зыркнув на меня. — Вот и порет околесицу!

Все посмотрели на меня. Стыдно, капец. Ну и в мужицком обличье я не худыш, ну и не толстяк. Нафига здесь-то жирнить меня было? Интересно, а на кошек женского пола я бы какое впечатление произвёл?

Мейкуны начали задабривать летягу. Обещали кедровые орехи, сушёные грибы и право на сбор шишек в ближнем бору. Летяга долго не соглашался, шевелил усами и высчитывал что-то на коре когтем.

— Да всего троих, — уговаривал его мейкун. — Вы раз — и готово.

Троих — это меня, рыжего Котофея и белого княжеского посланника. Последний сидел неподвижно, словно речь шла не о перелёте в сто километров, а о прогулке до соседнего пня. И ведь он жирнее меня будет, но всем хоть бы хны. Видать, княжья кровь у котов тоже подороже сермяжьей ценится. Монархисты пушистые!

— Я никуда не полечу!

На меня цыкнули. Камышанцы одновременно повернули головы. Жуть.

— Полетишь, полетишь, как миленький, — спокойно сказал главный мейкун, — или они тебя упакуют. Им без разницы, в сознании груз или нет.

Я вспомнил, как лесные котяры утихомирили всю поляну, и решил не спорить.

Летяги принесли сплетённые из ремешков петли. Меня обвязали под животом и грудью, проверили узлы.

— Ну вы полегче.

— Ничего, небось не задушим. Терпи. Полёт долгий будет.

Рыжий устроился рядом, белого посланника едва втиснули в отдельную сбрую. Командир летяг снова что-то пересчитал, посмотрел на белого, потом на меня и потребовал доплату за перегруз. Затем деловито поинтересовался у меня:

— Без багажа? А то ещё доплатить придётся.

Я фыркнул.

— Мой багаж — усы, лапы, хвост и гузно!

Пока нас готовили к полёту, мейкуны обратились к кошачьей шобле:

— Ну а теперь все к угощениям!

Из-за кустов вытащили мешки с «Вискасом», связки колбасы и целые горы рыбы. Коты с воем ринулись к еде. На поляне снова началась давка, только теперь уже без всякой политики. Кот с ирокезом вдоль хребта орал:

— Товарищи! Товарищи, мы цивилизованные коты.

Но когда он увидел, как дербанят хавчик, не удержался и рванул в самую гущу — к краковской колбасе. Блин, я так-то тоже не жрамши.

Летяги натянули петли. Меня дёрнуло вверх. Обидно, блин!

…

Поляна провалилась вниз. Я заорал. Не от страха, разумеется. Просто, когда тебя поднимают за пузо двенадцать белок… ну ладно, страшно тоже было. Ну вы представьте себе только.

Первые минуты мы не летели, а мотались между соснами, собирая мордой хвою. Потом летяги выровнялись, растянули перепонки и понеслись над лесом, клином, как эскадрилья. Рыжий котофей щурился от ветра и выглядел так, будто всю жизнь только и летал на белечьей тяге. Белый княжеский посланник сразу прикрыл глаза. Его тащили две смены, брюхо задевало макушки молодых ёлочек.

— Выше толстого! — кричал командир летяг.

Белый лениво открыл один глаз, но промолчал. Достоинство у него было княжеское, а вес вполне купеческий.

Летели перебежками. Белки разгонялись с высоких сосен, скользили над тайгой, цеплялись за ветки и рывками поднимались вверх. На больших прогалинах ловили тёплый воздух и парили с нами под мохнатым… шасси. Со стороны, наверное, красиво. Я же болтался, как авоська с картошкой, и старался не смотреть вниз.

На одной из пересадок ремень подо мной треснул. Передние петли ещё удержались, но задние разошлись и повисли двумя ниточками. Лес качнулся и поплыл зеленью навстречу. Я завизжал и замолотил лапами. Подчиняясь кошачьему инстинкту, я оттолкнулся от воздуха (мгновенно понял, как это получается у кошек в миру, ну или там, скажем, коротко пробежать по воде) и полез на белку. Белка заверещала:

— Эй! Куда? В салон нельзя!

Котофей вцепился зубами в оборванный ремень и повис рядом. Две летяги подхватили моё пузо снизу, остальные вытянули нас к сосне. Через минуту я уже лежал на толстой ветке и обнимал её всеми четырьмя лапами.

— Цел? — спросил рыжий котофей.

Летяги заменили упряжь и снова подняли нас в воздух. Я поглядывал на рыжего. Зачем он за мной прыгнул? Спас ведь, как бог свят.

К городу добрались после полудня. Сначала под нами потянулись дачи, затем какие-то гаражи и склады на промзоне. Летяги сбросили высоту и закружили вокруг старой водонапорной башни, а затем высадили нас на крыше.

— Давай, коты, по-военному. Скоренько. Гоу-гоу-гоу!

Я лёг на тёплый рубероид, но нутром ещё продолжал лететь. Голова кружилась. Командир летяг назначил обратный вылет на закате. Кто опоздает, останется в городе на неделю: ветер менялся, а в нелётную погоду белки не работали ни за какие орехи. К рыжему коту они обращались по имени — Ефим, так я и узнал, как его зовут. Белый же задремал на тёплой кровле.

Ефим подошёл к краю крыши и посмотрел на город. Где держали котёнка, знали приблизительно. Городские вороны проследили за женщиной, которая унесла его от автобусной остановки: проспект Строителей, дом семнадцать, верхние этажи, на балконе жёлтая занавеска.

С башни спустились по ржавой пожарной лестнице. Я пытался идти задом вниз, нащупывая перекладины лапами. Котофей Ефим смотрел на мои мучения и лыбился в усы. Он ловко спрыгнул на трубу, с трубы — на пристройку, оттуда — на старую покрышку.

— Делай, как я!

Белый княжеский посланник повторил за ним. Мастодонт в натуре. Мне тоже пришлось прыгать.

Город встретил нас собачьим лаем. За гаражами жили три псины — грязные, лохматые, с одинаково дурными мордами. Они сорвались с места, едва учуяли нас верховым чутьём. Ефим выгнул спину и превратился в рыжий ёрш.

— Не растягиваться. Пёсиглавые не дремлют.

Я состроил любопытную моську.

— Кто-кто? Пёсиглавцы?

— Ну! Тоже эту планетку облюбовали, людям шестерят. Это они нашу Фелис угробили, ну дай срок… за всё рассчитаемся. Фррррр! Бегом!

Чёрный пёс с синюшными глазами вынырнул из-за металлического листа у забора.

— О, кошаки! Что, опять сметану у людей воровать? А ну стоять!

Ефим ощерился.

— Песиглавая пропаганда! Коты не воруют! Я вам за Фелис лапы переломаю!

Обсудить причины планетарной катастрофы подробнее мы не успели. Псы заклацали зубьями. Неожиданно белый вышел вперёд.

— Вы чего, псы, законы нашей жизни забыли? Вы знаете, кто я такой? Проблем хотите?

Псы одновременно кинулись к нему.

— Хвост оторву!

Белый заверещал:

— Бежим, братва! Нарвались! Они же беспредельщики!

Легко сказать. Я рванул первым и упёрся в высоченный забор. Человеком я бы на него без лестницы не полез.

— Эх, мама родная!

Я прыганул — лапы сами нашли щели, когти вцепились в дерево, и через секунду я уже сидел наверху. Под самым хвостом клацнули зубы.

Ефим вскарабкался следом. Доски трещали, собаки подпрыгивали, а белый двигался с достоинством княжеского посланника, словно происходящее совершенно его не касалось. Мало того, он ловко и нагло наступил на морду пса и залез… нет… не залез, а именно воздвигнул себя на забор. Один из псов пролаял:

— Я сдеру с вас шкуру и буду на ней спать в конуре.

Ефим шикнул.

— Иди за хозяином гнилую кашу доедай, барбос!

За забором оказался детский сад. Возле веранды молоденькая воспитательница собирала игрушки и в полголоса материла детей. Её подопечные копошились у песочницы и думали, каких ещё проблем подкинуть воспиталке. Мы крались вдоль живой изгороди и уже добрались до калитки, когда девочка с двумя хвостиками и личиком-лапушкой повернула голову.

— Киска!

Дальше произошло страшное. На нас понеслась вся группа. Человек пятнадцать, не меньше. Маленькие, шумные, в панамках и кепочках. Княжий белый котофан метнулся вправо, но его ловко перехватил мальчик-крепыш, этакая задорная ряшка краснощёкая. Не вывернешься. Ефим проскочил между ног и угодил прямо в руки девочке с хвостиками.

Она прижала его к груди и засюсюкала. Ефим неожиданно зафырчал и начал устраиваться поудобнее. Я не поверил своим глазам: вроде такой прям боевик был, а тут… Я увидел, как он наполовину выдвинул коготки, но через мгновение они снова спрятались. Фыркал, как трактор на холостом ходу. Но девочка потеряла к нему интерес и выпустила из рук. Сама же она побежала к мальчугану, затискивающему беляка.

Ефим упал на песок и обалдело посмотрел вслед девчушке.

— Муррр… измена… мяу… ну погладь ещё… муррр…

Я протиснулся под калиткой. Ефим встряхнулся и пришёл в себя.

Белошерстого передавали из рук в руки, гладили против шерсти, дёргали за хвост, щупали и трясли, как грушу. Он мог расцарапать детишек и уйти, но только прижимал уши и терпел. Две девочки-близняшки выкатили из веранды кукольную коляску и выдворили из неё пластиковую куклу.

— Сюда его! Сюда!

Через минуту княжий кот лежал на спине, накрытый розовым одеяльцем. На шею ему повязали голубой бант, а на голову натянули кружевной чепчик.

Он поймал мой взгляд и зевнул.

— Идите. Муррр. Я вас прикрою… фрррр… задержу их.

Девочка поцеловала его прямо в нос, и он заснул.

Мы с Ефимом перебежали на другую сторону улицы. Первого бойца мы потеряли, не пройдя и километра.

— Почему он их не цапнул?

— Детёныши, — ответил Ефим. — Законом запрещено.

Я оглянулся. За оградой девочка везла коляску, из-под чепчика торчали два белых уха. Девочка напевала, а из коляски раздавалось умильное фырчание. Кайфожор.

Дальше шли дворами. Держались под машинами, перебегали от палисадника к палисаднику. Город с кошачьего роста выглядел иначе. Каждый бордюр — стенка, каждая лужа — озеро, каждый пакет на ветру — неизвестная тварь. Да и запахи другие: так сладко попахивало чем-то съестным, ноздри щекотало автомобильными выхлопами, волнующе пованивало помойкой… А вот, собственно, и она.

У мусорных баков копалась худющая, облезлая кошка. Из пакета соблазнительно торчала куриная кость. Кошка вытянула её… и я едва не потянулся лапами. Ефим засёк это.

— Что? Нравится? Вот носом в тебе помойного кота чую. Даром что польских кровей.

Он подмигнул кошке.

— Эй, матёрая? Как тебе? — Он ткнул мне мордой в бок. — Нравится корефан мой? Познакомить?

Кошка кокетливо промурлыкала и задрала хвост. Блин, мне это понравилось, но внезапно появился дворник и стукнул метлой по железу. Кошка шарахнулась под машину, а кость осталась лежать в грязи.

Я снова потянулся к ней, но Ефим не дал.

— Куда, помойка? Жить надоело?! Это же дворник. — Он зашипел в сторону старикана-дворника. — У, хунхуз!

На большой дороге мы застряли. Шесть полос, машины идут сплошняком. Ефим приготовился перебегать, но я остановил его. Котам, может, девять жизней положено, а у меня одна, человеческая. Где она сейчас хранилась — в этом теле или где-то отдельно, — проверять не хотелось.

Дождались зелёного и пошли с толпой. Я гордо ступал по переходу, пока об меня не споткнулась дородная матрёна с авоськами.

— Ой, чтоб тебя! Брысь!

От неожиданности я шарахнулся в сторону. Нас обругал водитель, которому мы не дали повернуть, но через дорогу мы всё-таки перебрались.

У продуктового магазина Ефим замедлил шаг. Возле двери стояла пластиковая миска с молоком. И запах такой жирный, коровий. Возможно, даже со сливками.

Ефим отвернулся и прошёл метра три. Остановился. Вернулся, повёл носом по воздуху и опять отвернулся. Из магазина вышла полная женщина в синем фартуке. Она увидела Ефима и подлила в миску из пакета.

— Кыс-кыс-кыс.

— Ефим, у нас задание.

Пофигу мороз. Ефим сделал шаг к миске. Я попытался снова.

— Княжеский котёнок.

Ещё шаг.

— Эй! Хорош дурью маяться, я тебе потом ящик молока куплю!

Ефим опустил морду и лизнул беленькое. Через несколько секунд он уже лакал так, что брызги летели по усам. Передние лапы мяли асфальт, хвост мелко подрагивал, из груди доносилось могучее урчание.

— Ефим!

— Отстань! Муррр! Неделю молочка не пробовал. Фрррр.

Он на мгновение поднял голову. Глаза затуманились.

— Уходи… оставь меня… спасайся… со мной всё… кончено…

И снова сунулся в миску.

Женщина в фартуке присела, осторожно погладила его, а потом подняла и вместе с миской понесла прямо в магазин. Ефим тянулся лапами на лету. Его взгляд осоловел. А женщина взяла его поудобнее.

— Пойдём-пойдём, кыса. У нас в магазине тепло, сосисок дам, а ты в подсобочке мышь поймаешь.

Я реально офигел. А мне теперь что делать? Ефим внезапно упёрся в стекло изнутри. Форточка была открыта, и я хорошо расслышал:

— Найди котёнка. Тогда снова человеком сделаем… а нет… так…

Из-за его спины донеслось:

— Кыс-кыс-кыс.

Ефим заиграл хвостом и спрыгнул с подоконника. Изнутри донеслось его мурлыканье:

— Сосиски же обещала. А это что? Колбаса? Пфеее.

К исходу первого часа городской спецоперации княжеский посланник был взят в плен детским садом, проводник безоговорочно капитулировал перед молочной продукцией, и спасать наследника предстояло мне самолично. Чума. Кавказское воеводство могло спать спокойно. Мне ж не впервой в таком участвовать…

Всё. Проспект Строителей пришлось искать в одиночку. Читать вывески я мог, но с моей высоты это было неудобно. Дважды забирался на лавочки, один раз — на крышу припаркованной машины. Хозяин нажал на сигнал, я подскочил и оставил на капоте четыре борозды. Потом минут десять прятался под соседней «Газелью», слушая, как он поминает мою мать и грозится оторвать мне хвост.

На остановке висела схема маршрутов. Я вскарабкался на урну, с неё на спинку скамейки и нашёл нужное название. Проспект проходил через полгорода. Пешком до заката не успеть.

Подошёл автобус. Двери открылись, и люди полезли внутрь. Я пристроился за старушкой с авоськами и проскочил между её ног. В человеческой жизни зайцем почти не ездил — как-то по-пацански. А в обличье кота совесть меня не мучила вовсе. Я принюхался к авоськам. Курица, что ли? Ммм, точно, курочка… охлаждённая. Я едва сдержался, чтобы не цап-царапнуть, и полез под сиденье.

Под сиденьем было грязно, зато не так заметно. Автобус тронулся. Я следил за объявлениями остановок… и едва не сошёл с ума от боли, когда мне наступили на хвост.

— Твою мать! Урод!

Какой-то не то панк, не то рокер. Провалиться тебе на месте. Больно-то как. Я мял хвост в лапах и пытался подуть на него.

На третьей остановке в автобус вошла девица с пекинесом в переноске. Пекинес сразу же меня заметил, но я показал ему когти. Собака буравила меня бусинками глаз.

— А я чего? Я ничего. Здесь автобус — на транспорт перемирие объявлено.

— Вот и сиди в своей кутузке!

Пекинес вздохнул.

— Сижу, сижу. А ты уличный что ли?

Я поднял морду.

— Я? Самый что ни на есть пацанский кот!

На следующей остановке в салон зашёл мальчишка с матерью. Он увидел меня под сиденьем и радостно потянулся. Я попятился. Мать заголосила:

— Не трогай. Бродячий. Заразный, наверное.

Она отдёрнула сына, будто я собирался его сожрать. Раньше я бы с ней согласился. Коты шастают, где хотят, в помойках роются. А теперь я сам лежал в пыли, голодный, и знал наверняка: ничего заразного во мне нет. Я мурлыкнул:

— Не заразней тебя! Щеглу своему сопли утри!

Мать кивнула, убедившись в собственных мыслях.

— Ещё и бешеный кажется!

На проспекте Строителей я вышел вместе с толпой. Дом семнадцать оказался девятиэтажной панелькой с аркой и магазином на первом этаже. Балконов с жёлтыми занавесками я насчитал четыре. Во дворе пахло горячим асфальтом, мусорными баками, жареной рыбой; откуда-то сверху тянуло кошачьим туалетом и, хоть убейте, валерианкой.

Мои усы задрожали сами собой и начали ходить вверх-вниз, как аккордеон. Запах привёл меня к третьему подъезду. Дверь с домофоном была закрыта. Мне повезло. Я ведь кот — и есть в этом что-то такое мистическое. Через пару минут подошёл курьер с квадратной сумкой и набрал номер квартиры. Замок щёлкнул, и я проскочил следом.

Валериановый дух опускался густым облаком сверху. Чутьё подсказало однозначно — надо на девятый этаж. Возле лифта стояла женщина с пуделем. Я вошёл вместе с ними. Пудель напрягся, и хозяйка натянула поводок. Ехала она до седьмого. Отлично. Оставалось всего два этажа.

Пудель не сводил с меня глаз и тихо рычал.

— Чего расхрипелся, пудель крашеный?!

Он отступил, сел хозяйке на ногу и до седьмого этажа смотрел в стену.

— Что ты, Филипп? Это же просто котик. Смотри, умный какой, домой, наверное, едет с прогулки. — Она смотрела на меня и улыбалась. — Да? Какой жирненький.

Я мурлыкнул.

— Тебя Филиппом зовут? Киркоровым?

Пудель рыкнул.

— Я за глупости хозяйки не отвечаю! Жирносек! Скажи хозяйке своей, чтоб беговую дорожку тебе купила.

Неожиданно я дал отповедь.

— Это у тебя хозяева. А коты — вольный народ!

Когда лифт открылся, я вышел первым и нарочно помедлил — пусть ждут. Потом поднялся ещё на два пролёта. На девятом запах валерианы бил прямо в нос. Я прошёл вдоль дверей и остановился возле квартиры восемьдесят шесть. Изнутри доносились музыка и женский голос. Дома кто-то был.

Неожиданно на лестницу от чердака выскочил старый, покоцанный кот.

— Так-так-так… это кто у нас тут? А-а-а, маленький жирный котик из соседних домов.

Он спрыгнул на площадку и обошёл меня.

— Вам было сказано, что здесь чердачные мазу держат? А ну плати за нарушение границ!

И говорок такой гоповатый, уголовный. Ну всё. Сейчас я выхожусь!

— Чего вякнул, урка? — Я сграбастал чердачного за грудки и саданул ему мордой по носяре. — Рамсы попутал? Нюх-то проветри, шнифты раскрой! Не видишь, я заколдованный? Я твою богадельню по щепкам разнесу!

Чердачник обалдел, но постарался взять ситуэйшн в свои лапы.

— Эй, братва, наших бьют!

Но никто не сунулся ему помогать. Я засмеялся.

— Хреновую впрягу себе набрал. А ну пошёл отсюда!

Чердачник взвизгнул, запрыгнул на лестницу и завизжал:

— Я ещё вернусь! Я на тебя все чердаки подтяну!

Я отмахнулся.

— Да, да! Смотри не обоссысь.

Блин, а самому тоже хотелось уже не по-детски. Ну я и опрыскал стенку. Интересно, как коты территорию метят? Может, проканает?

Пока я творил непотребное, на площадку поднялся уже мелькнувший внизу курьер. Пешком шёл — спортсмен. Вот ведь полезный человек — сам не знает, что второй раз за день работает на кошачью братву. Интересно, а что у него в сумке. Муррр. Пепперони пахнет, дух-то какой… валериана… пепперони… рай. Курьер по счастливому случаю звякнул в нужную мне хату. Мистика.

Дверь открыла молодая женщина в халате. Пока она принимала коробки, я прошмыгнул между ногами. Внутри было чисто и светло. Возле дивана на зелёной подушечке, раскинув лапы, лежал рыже-белый котёнок. Перед ним стояла миска с паштетом. Зелёная подушечка… муррр… валериана.

— Это ты что ли с кавказского воеводства княжонок?

Котёнок обнимал подушечку передними лапами и блаженно тёрся мордой. Я шепнул:

— Я за тобой! Кончай токсикоманить, малолетка!

Княжич лениво поднял голову.

— Чего? Китти-кэт принёс?

— Чего-чего? Домой идём! Живо!

Он уткнулся носом в подушечку и выдал:

— Не хочу. Чего я там не видел.

— Князь-отец всё воеводство на уши поднял.

— Пусть сюда приезжает.

— За тобой прислали трёх котов и двенадцать летяг!

Княжич лениво приоткрыл один глаз.

— А где они?

Я честно пересчитал остатки экспедиции.

— Белый сейчас спит в кукольной коляске. Ефим в продуктовом припухает. Летяги ждут на башне.

— А ты?

— Я всё, что от экспедиции осталось.

Княжич подумал и снова уткнулся в подушку.

— Не, не пойду. Пусть других присылают. Ты дурак какой-то.

Я чуть не взвыл. Из-за этого сопляка меня превратили в кота, судили, подняли в воздух, протащили как мешок и отдавили хвост. А он даже нос от подушки не оторвал.

— Пошли давай!

— Здесь паштет.

Он обнял подушку крепче.

— Тебя похитили или нет?

Княжич задумался.

— Ну… муррр… это как посмотреть…

Оказалось, никто его не похищал. Он сам забрался в открытую сумку на автобусной остановке у дачного кооператива: внутри лежала подушечка с валерианой. Женщина обнаружила пассажира уже дома. Она накормила и решила оставить котёнка себе. Нарекла Аперолем.

— Так а как ты сюда с Кавказа-то попал?!

Котёнок мурлыкнул.

— Говорю же, дурака прислали. Кавказцы только на Кавказе живут? Я здесь… муррр… в академии учусь. Военной… муррр…

Неожиданно женщина вошла в комнату, а я нырнул за штору. Она почесала котёнка за ухом. Он растёкся по подушечке и замурлыкал. Потом женщина достала телефон и кому-то позвонила.

— Да, котёнок у меня. Объявления снова расклеила… Нет, пока никто не звонил. Если хозяева найдутся, конечно, отдам. Просто переживаю: вдруг выбросили.

Я сидел за шторой и слушал. Вот тебе и люди. Одни метлой отгоняют от мусорки. Другие тащат чужого котёнка домой и ищут хозяев. Мы, значит, тоже разные. Как коты: помойные, домашние, подвальные, мейкуны-паханы. А я всех под одну гребёнку — вороватые засранцы.

За окном тем временем собирались тучи. Ветер распахнул фрамугу и взметнул жёлтую занавеску. До заката оставалось часа три, от силы четыре.

Можно было уйти одному. Вернуться на летягах к точке отправления, сказать, что котёнок жив, здоров, но возвращаться не желает. Только коты обещали человеческий облик за спасение, а не за подробный доклад. Когда женщина вышла из комнаты, я вылез из-за шторы.

— Собирайся.

— Да не хочу я! Что я там не видел?

— Это я уже слышал.

Княжич перебежал по ковру и запрыгнул на подоконник.

— Не пойду я! Не хочу! Отстань!

Пришлось забираться следом.

— Я с тобой церемониться не буду! Тоже мне, князь грузинский! Уши оборву!

Котёнок зарысил на подоконнике.

— А ты догони!

С первого раза живот потянул меня якорем вниз. Я повис на шторе и подтянулся. Карниз жалобно скрипнул, но выдержал.

Валериана ударила в нос. От валерианового дурмана по спине прокатилось сладкое тепло. Хотелось самому потереться о подушку щекой, потом другой, лечь рядом — и пусть весь мир подождёт. И котёнку подушка нравилась… Так… стоп… Я спрыгнул с занавески, нечаянно растерзав её, и вцепился в подушечку.

— Пойдёшь! Сейчас зелье твоё в окошко выкину!

Я цапнул подушку зубами и потянул. Княжич завизжал, спрыгнул вниз и вцепился всеми четырьмя лапами. Подушка порвалась по шву, и наружу полезла сухая валериана. Котёнок обомлел, а потом зарылся в неё мордой.

Я остановился в шаге от него.

— Совсем пропащий.

Женщина услышала шум и вошла в комнату. Я схватил край подушки и потащил к двери. Княжич пополз следом, не отрывая носа от шва.

— Апероль! Ну что за манеры?! — Она удивлённо посмотрела на меня. — А ты откуда взялся?

Она попыталась поймать меня. Я проскочил, вылетел в прихожую и прыгнул на обувную тумбу. Оттуда — на полку у зеркала. На пол посыпались ключи, расчёска, я задел лапой… капец, даже у самого сердце ёкнуло… флакон духов разбился о кафельный пол.

Дверь была не заперта, но ручка находилась высоко. И тут во мне наконец проснулся монтажник. Ручка нажимная, язычок свободный, нагрузка требуется вертикальная. Килограммов семь-восемь должно хватить. Судя по тому, сколько раз за сегодняшний день меня назвали жирным, запас грузоподъёмности имелся.

Я прыгнул и повис на ручке всем весом. Ручка опустилась, и дверь приоткрылась. Ещё чуток… и свобода, но не тут-то было.

Женщина схватила меня за заднюю лапу. Быстрая бестия! Я дёрнулся, когти проскребли по дереву, но я смог вырваться, и подушечка была при мне. Княжич рванулся за мной.

— Отдай кайф. Отдай.

Женщина заорала вдогонку:

— Апероль! Стой!

Я вырвался на лестничную площадку. Котёнок следом. Вот они, отпрыски князей! Тьфу ты, срамота! Видывал я таких на работе, сыночки и дочки.

Лифт был внизу. Пришлось бежать по лестнице. Княжич прыгал следом и кувыркался через голову. По лестнице застучали шаги. Погоня. На седьмом этаже открылась дверь. На площадку вышел знакомый пудель, увидел нас и залаял. Княжич, одурманенный валерианой, на бегу ударил пуделя лапой по носу.

— Ты оборзел?

Я посмотрел на пуделя. Блин, ну должен же он понимать.

— Слышь, Филя? Меня коты заколдовали. Я сам человек, отвечаю. Помоги. Блин!

— Ошалел, кошачья харя?

— Да я тебе в натуре говорю. За нами погоня. Задержи, по-братски.

Пудель какое-то время смотрел мне в глаза, а затем разлаялся.

— Эй, мама Люся, сюда. Скорее сюда. Здесь котёнка украли.

В дверях показалась его хозяйка.

— Филипп, ну чего ты разлаялся?! — Она увидела нас. — О, коты.

Мы рванули вниз, я промяукал на ходу:

— Козёл пёсиглавый! Попса!

На пятом этаже котёнок устал. Прижался к стене и заявил, что у него болят лапки. Я схватил его за шкирку. Он оказался лёгким, но попробуйте спуститься пять этажей, держа в зубах болтающегося княжича, который ещё и норовит вцепиться в харю. На каждом пролёте он бил меня хвостом по глазам и требовал:

— Ну дай нюхнуть!

Подушку пришлось оставить. Я оторвал от неё маленький лоскут с валерианой и сунул котёнку под нос. Он оживился и снова побежал сам.

Домофонную дверь на первом этаже открывал какой-то мужичара. Я выбежал в прощёлок наружу. Княжич задержался возле мусоропровода — оттуда пахло чем-то сладким и помойным. Пришлось вернуться и укусить его за хвост.

— Ты же княжеский кавказец. А ведёшь себя как… пират!

Во дворе поднялся ветер, вот-вот накрапнет дождиком. Надо поторопиться. Женщина выбежала из подъезда, но мы успели юркнуть под машину.

Она ходила между рядами, звала Аперольку, заглядывала под колёса. Княжич порывался выйти, но я удержал его лапой.

— Пусти! Она же волнуется. Она хорошая.

Апероль рванулся изо всех сил и завизжал:

— Паштет!

Котёнок выбрался наружу. Женщина ахнула, подхватила его и прижала к себе. Он уткнулся ей в подбородок. Вот и всё. Можно возвращаться без него. Прощай человеческая жизнь. Я уже повернулся, когда княжич заёрзал, выскользнул из её рук и подбежал ко мне. Потёрся мордой о плечо.

— Ладно, я пойду. Только скажи ей, что я её не бросил.

Неожиданно, конечно.

— Сам скажи.

Он вернулся, обтёрся о ноги женщины, потом снова подошёл ко мне. Она поняла по-своему. Опустилась на корточки, погладила его и тяжело вздохнула.

— Значит, домой собрался, беглец?

Она достала из кармана открытый пакетик паштета и положила перед нами. Я со вчерашнего ничего не ел. Запах ударил так, что в животе свело. Княжич сунулся первым, но подвинул мне половину. Не совсем пропащий.

Мы поели прямо на асфальте. Женщина сидела на корточках и гладила нас. От её ладони шло тепло. Раньше мне казалось: кошки лезут к людям, потому что нахальные и знают, что может что-то перепасть. Теперь понял — дело не только в еде. Иногда тебя просто касаются рукой, и на несколько секунд мир перестаёт быть огромным и чужим.

Когда мы ушли, она долго смотрела вслед. До башни оставалось полгорода, а до возможности улететь меньше двух часов. Я показывал княжичу валериановый лоскут и вёл за собой. Если он отставал, давал понюхать и снова убирал. Наркоманишка малолетний.

Возле проспекта нас заметили две собаки. Сытые, в ошейниках, но от этого не менее азартные. Одна бросилась наперерез. Я толкнул котёнка под припаркованную машину и нырнул следом. Собаки окружили нас. Одна сунула морду под днище и клацнула зубами.

— А ну вылазьте.

Княжич растопырил когти и зашипел. Я примерно так же, но, может, не так эффектно.

— А ху-ху, ни хо-хо? Только сунься — морду освежую!

На остановке автобус громыхнул дверями. Метров пять открытого пространства. Я дождался, когда собаки полезут с одной стороны, и вытолкнул княжича с другой.

— Вперёд! Не оборачивайся!

Он побежал. Собаки развернулись за ним.

Я выскочил следом и хватанул одну из них зубищами за заднюю лапу. Едва не поперхнулся от вкуса. Капец… вот натуральная псятина со вкусом палёной шерсти и деревенского сортира. Собака споткнулась, взвизгнула и переключилась на меня. Княжич уже был у автобуса. Я рванул в противоположную сторону.

— А ну догоняй, блошиный цирк! За мной, холера ясна!

Всю жизнь считал кошек глупыми. А теперь сам уводил собак от чужого котёнка. Причём даже не думал о том, что летяги улетят без меня и человеком я, возможно, уже не стану.

Собаки догоняли. Я чувствовал за хвостом горячее дыхание. Впереди стоял мусорный бак. Я прыгнул на колесо и следом на крышку. Собака врезалась в бак, и тот покатился по асфальту вместе со мной.

Я едва удержался. Бак набрал скорость, выехал на тротуар и опрокинулся возле остановки. Пакеты, бутылки и я разлетелись в разные стороны. Собаки снова бросились ко мне. И вдруг случилось неожиданное. Я услышал гул вертолётных лопастей, в небе появились летяги, а собаке на голову свалился громадный белый кот — ядерной вспышкой, молнией ярости.

Он вцепился псу в ухо, проехал по хребтине и отскочил. На шее у беляка болтался голубой бант.

— Бегом! Поляк, прикрывай котёнка!

Мы понеслись к автобусу. Княжич держал дверь, вцепившись когтями в резиновый край. Водитель ругался и жал кнопку. Кто-то орал в салоне.

— Да не дави! Котёнок застрял! Я сейчас ментов вызову!

Мы влетели внутрь, двери захлопнулись перед собачьими носами. Мужик в кожанке усмехнулся.

— Смотри, какие умные. — Он посмотрел на собак через стекло. — Что, несолоно хлебавши?

Белый котофей пах детским мылом и чем-то сладким.

— Как выбрался?

— Да у них тихий час начался. Воспиталка — молодец: загнала всех, ну я и слинял.

Белый приблизил ко мне морду.

— И ещё одно.

— Что?

— Про произошедшее — никому.

Я удивлённо моргнул и состроил моську.

— А что произошло-то? Вот вашего наследничка спасли, ты и я.

Он удовлетворённо кивнул.

— Правильный ответ.

Белый снова замолчал и покосился на котёнка-княжича. Понятное дело, протокол соблюдает. Ну, чую, достанется малому в дальнем воеводстве, поваляется в лапах у мамашки.

Автобус довёз нас до гаражей почти без происшествий. Летяги на водонапорке недовольно расхаживали по карнизу. Небо потемнело, первые капли дождя застучали по крыше.

Их командир присмотрелся к нам.

— Где Ефим?

— Молоко жрёт в магазине. Сам выберется.

Летяги переглянулись. Объяснение их вполне устроило.

Нас обвязали ремнями. Княжич прижал к груди валериановый лоскут и потребовал лететь плавно. Командир летяг буркнул:

— Тоже мне вип-пассажир. Может, ещё и напитки подать?

Княжич оторвал лоскуток от носа.

— А можно? Тогда мне…

Белый щёлкнул его лапой по макушке.

— А ну цыц! Я с тобой ещё дома поговорю! Почему не сказал, что тебя из академиев отчислили? Одни кошечки на уме!

Котёнок послушно примолк.

Обратный путь прошёл под дождём. Ветер швырял нас из стороны в сторону. Белый летел рядом и контролил котёнка. Один раз наши упряжки столкнулись, и он упёрся лапой мне в бок, не давая перевернуться.

На священную поляну вернулись ночью. Там ждали мейкуны-паханы и несколько незнакомых котов. Посреди них сидел старый серебристый котяра с порванным ухом и тяжёлым взглядом — князь дальнего воеводства собственной персоной.

Котёнка отцепили. Отец смотрел строго.

— Ну, сынок, теперь тебе одна дорожка — в армию. У меня в Таймырском губернаторстве свояк, он из тебя кота сделает! В мышебойные войска!

Князь обнюхал сыночка, чихнул и завращал глазами.

— Валерианка? Это тебе люди дали?!

Коты загудели. Кто-то потребовал мести, кто-то предложил отправить в город боевые подвальные сотни. Я вышел вперёд.

— Люди не виноваты! Его накормили и дали крышу над головой! Имейте совесть! Боже, ну какие же вы наглецы!

Поляна затихла. Княжич опустил голову и рассказал, как сам забрался в чужую сумку из-за валерианы. Женщина нашла его, накормила и искала хозяев. Никто его не крал.

Князь долго смотрел на сына. Потом отвесил ему лапой по затылку.

— В армию! И никакая мама теперь меня не отговорит!

Княжич пискнул и сел ровнее. Главный мейкун первым заметил валериановый лоскут и накрыл его лапой.

— Вещественное доказательство. Изымается для… мурр… рассмотрения.

Второй мейкун напомнил о себе и потянулся лапой:

— Я тоже суд.

— И я, — подал голос третий.

Лоскут разделили на три равные части. После этого моё дело разрешилось с поразительной быстротой. Главный мейкун торопливо объявил, что задание выполнено, честь княжеского рода восстановлена, а человеческий облик мне будет возвращён немедленно.

Странное дело, ещё утром только этого я и хотел. Мечтал снова встать на две ноги, взять сигарету, послать всю хвостатую братию куда подальше. А сейчас вспомнил худую кошку у мусорки и Ефима. Они так и останутся котами, со своим бахвальством, деланой независимостью, мистическим флёром. Останутся пушистыми зверюшками среди машин, дорог и собак. А я снова стану большим и перестану замечать, что творится у меня под ногами.

Я вышел в середину.

— Подождите. Ефим остался в городе.

Мейкун поморщился.

— Найдёшь его, когда станешь человеком. Если захочешь — поможешь.

Слова прозвучали разумно. Белый подошёл ближе.

— Глаза закрой.

Я вздрогнул.

— А без мордобоя никак?

— Никак. Обычай.

Я закрыл глаза. Через секунду он со всего намаха вцепился мне в морду. Всё повторилось: когти, удары задними лапами, шерсть во рту. Перед глазами вспыхнул зелёный свет, земля перевернулась, и наступила темнота.

…

Я очнулся от мокрого в лицо.

— Томек! Томек, мать твою, открой глаза!

Надо мной склонился Серёга Цыганов. Рядом стоял бригадир. Я лежал за вагончиком возле кадки. Лицо горело, руки саднили царапинами.

— Ты где весь день и всю ночь шатался?

Я сел. В голове гудело. За вагончиком блеснули зелёные глаза.

— Кота искал.

Мужики переглянулись.

— И как? Нашёл?

— Нашёл. — Я откашлялся. — Мужики, дайте попить.

Через два дня мы поехали в город за электродами и крепежом. Помня моё неожиданное появление, бригадир под страхом увольнения запретил покупать водяру, но я всё-таки уговорил водителя остановиться возле продуктового.

— Томек, только продукты. Я потом огребаться не хочу!

— Будь спок, шеф. Колбасы куплю и хлеба.

Он крикнул вдогонку:

— Курева возьми два блока.

— Окей!

Ефим лежал на подстилке в картонной коробке. Перед ним стояло блюдце. Он стал заметно круглее и чванливо зевал, вылизывая лапы.

Женщина в синем фартуке рассказала, какой замечательный кот к ней пришёл: спокойный, умный, поначалу мышей ловил, но чего-то обленился. Ефим приоткрыл один глаз и глянул на женщину.

— Сама лови. Эх… вчера молоко посвежее было.

Он поднялся и вылез из коробки.

— Хорошо здесь, но поговорить не с кем.

Человеческий облик мне вернули, а способность понимать зверьё почему-то оставили. Женщина вместо слов Ефима услышала обычное мяуканье.

Пришлось объяснить, что это мой кот, который просто потерялся. Она не поверила. Поверила только после того, как Ефим сам забрался ко мне на руки и улёгся, свесив лапы. Я оставил деньги за молоко и на выходе заметил у стены миску.

— Вы её для бездомных ставите?

— А для кого же ещё? — удивилась женщина. — Их здесь много. Жалко.

Раньше прошёл бы мимо и даже не увидел. Через неделю привёз ей полосатого котёнка, который жил под вагончиком на основной базе. Продавщица нашла ему хозяев за два дня. Потом рабочие подобрали на трассе сбитую собаку. Раньше я бы сказал: не моё дело. Теперь сам завернул её в куртку и повёз в ветлечебницу.

Собаку спасли. Пока искали хозяина, она жила на объекте. Бригадир ворчал, но бросил собаке старую спецовку.

— Помёрзнет ещё на земле. Скажи поварихе, пусть объедки ей кидает.

Одной собакой дело не закончилось. К концу вахты я понял, что обратно к прежней жизни уже не вернусь. Не потому, что коты меня заколдовали. Просто один раз посмотрел на мир снизу и больше не мог сделать вид, что ничего не заметил.

Через несколько месяцев я арендовал небольшое помещение на окраине города. Там потихоньку начал кучковать беспризорных зверюшек и назвал своё учреждение «Девять жизней». Потом подключились волонтёры, магазины, знакомая ветлечебница. Даже городская администрация подсуетилась — выделила старую «Газель». Везло, как коту. Мистика.

А сегодня вечером я сидел дома и говорил по телефону.

— Да, Марина Викторовна, с клиникой договорился. Наших берут без очереди. Прививки подешевле обещали… Вакцина хорошая, да… Нет, четырёх котят завтра не везите, мест пока нет. Двух заберу утром, остальных после выходных. И по собаке с промзоны объявление уже дали. Корм привезут завтра к десяти утра.

Ефим лежал у меня на коленях. Туша тяжело давила и лениво сползала к полу. Я придержал его рукой. Он замурлыкал, не открывая глаз.

— И молока купи. Нормального. Топлёненького. Муррр.

— Тебе врач молоко запретил. Да и вообще, братец, может на диету? Ты же по кото-комбо чемпион… был.

Ефим обиженно отвернулся.

— Ещё чего.

В трубке переспросили, с кем я разговариваю.

— Это я не вам. Сотрудник здесь… бунтует.

Ефим недовольно шевельнул хвостом. Я почесал его за ухом, и он снова заурчал.

— Томек, ты слушаешь? — спросила Марина Викторовна.

— Слушаю. Записывайте адрес. Никого там не оставляйте, всех заберём со временем.

Снаружи на подоконник запрыгнул белый котофей. Посмотрел на меня зелёными глазами, потом на Ефима и довольно прищурился.

— Можно я у вас перекантуюсь? Наш князь воробьиную охоту устроил, потом турнир по краже яиц… устал я от дел придворных. Чего на обед-то сегодня?

Я улыбнулся.

— Приветствую, Анзор Мягколапович. Сегодня… а сегодня у нас отварная рыба.

Белый уважительно шевельнул усами. Ефим промурлыкал, не открывая глаз.

— Всё-таки люди не такие уж и дуролеи. Ты бы, Томек, рассказ об этом всём написал, что ли.

Он пристроился поудобнее, мурлыкнул и сладко уснул. Наверное, ему снилась далёкая, неизвестная Фелис — родина всех котов и кошек на Земле.