Кошачий рай

Пролог

Рай. Трудно спорить о его существовании или несуществовании — всё зависит от веры человека. Если человек в него верит, Рай существует в его разуме. Здесь речь идёт о человеческом Рае — месте, куда попадает душа, свободная от греха. Бесконечны могут быть споры о том, что считается грехом, ведь в человеческий Рай попадают далеко не все люди.

Рай — это место, где бессмертная душа обретает вечное блаженство и ни в чём не нуждается. Бренное тело не способно постичь истинное блаженство, ведь оно создано для земного мира.

Но что же ожидает животных? Есть ли для них место в Раю? Или у них свой собственный Рай? Безусловно, такое место существует — Собачий Рай. Он во многом похож на человеческий: душа получает вечное блаженство среди яркого света, тепла и всепроникающей безмятежности.

Собаки славятся своей преданностью и бескорыстием, поэтому люди считают их лучшими друзьями, даже членами семьи. Вряд ли собаки сами верят в свой Рай, но в него верят люди. Эта вера — благодарность за любовь и преданность четвероногих друзей. Именно она породила Собачий Рай, где каждая собака может найти своё место.

Собачьего Ада просто не существует. Люди не верят в него, а значит, его не может быть. Возможно, человеческий и собачий рай едины, и именно там души людей и их питомцев пребывают в вечной гармонии.

Но что сказать о других животных? Есть ли рай для енотов или лосей? Может быть, существует Медвежий Рай, где каждый медведь найдёт покой? Вряд ли. Люди в такие места не верят, а значит, их нет.

Обычно говорят о двух раях и одном Аде. Но что, если есть ещё одно райское место? Особое — не похожее на человеческий или собачий. Не Рай в нашем понимании, но нечто уникальное. Оно рождено не человеческой верой, а чем-то иным — высшей силой, которую невозможно осознать и чьё существование никто не подозревает.

Этот Рай не принимает души — он их забирает. Забирает наперекор любой воле, поглощает, превращая в часть своего мира. Мира, где нет места блаженству и покою, но есть вечная борьба за существование. Однако победа в этой борьбе может стать наградой. Наградой — является свобода. У каждого своя свобода, и ключ к ней у каждого свой.

Имя этому миру — Veterum.

Глава 1: Natantes terrae

Земли Natantes terrae безжизненны и необузданны. Небо и земля сливаются в единое полотно, окрашенное в желтоватый цвет. Лишь где-то на горизонте зияет огромный черный диск, похожий на вход в тоннель. Иллюзия? Нет — это действительно тоннель, но куда он ведёт, никто не знает. Никто не приближался к нему достаточно близко, чтобы рассмотреть его как следует.

Этот диск не излучает ни тепла, ни света, однако здесь тепло и светло. Может показаться, что существо способно выжить в этом месте, но на деле здешнее тепло может обжечь, а свет — ослепить. Существо запутается. В какую бы сторону оно ни направилось — оказывается затянутым в зыбучие пески и поглощённым ими навсегда.

Путь только один — по узкой извилистой тропе. Куда она ведёт — тоже неизвестно, хотя сама тропа видна на многие километры вперёд. Ступи в сторону — и ты будешь поглощён этим миром. Атмосфера здесь царила жуткая. Глядя на эти земли, любое существо невольно впадало в отчаяние. Необъяснимая паника наполняла крохотный животный разум, не позволяя сделать даже шаг. Сама воля к жизни подавлялась всепроникающим кошмаром, высасывающим последние силы.

Катулус спокойно брёл по тропе, перебирая маленькими лапками по иссохшей дороге. Поправляя доспехи, серый котик шёл уверенно, даже не оглядываясь. Доспехи сидели впору и не сковывали движения. Меч был закреплён на поясе, который также удерживал серебряную кирасу. Шлем он не носил — тот слишком сдавливал его торчащие уши и тем самым притуплял слух. Длинные усики двигались в такт с носом, работавшим с завидной старательностью. Янтарные глаза вертелись то вправо, то влево, не упуская ни единого движения. На нижних лапах были железные сапожки. Верхние же остались непокрытыми — кот предпочитал, чтобы все органы чувств оставались максимально обострены. Да и чесать за ушком было удобнее без перчаток. В правой лапке Катулус держал палку, служившую ему опорой, словно трость.

Вид у кота был измождённый, в обреченных глазах зияла извечная апатия — он мечтал как можно скорее покинуть земли Natantes terrae и сделать привал.

Он прошёл уже довольно далеко, но, казалось, ни на шаг не приблизился к чёрному диску на горизонте. Усталость Катулуса была не от физического напряжения, но от бессмысленности своего путешествия. Оно казалось бесконечно бесполезным. И всё же, опираясь на трость, кот продолжал путь. Его походка становилась всё более расслабленной — он шёл вразвалку, готовый оступиться и рухнуть в любой момент. Мир Natantes terrae забирал последние силы, будто прижимая пушистое тельце к земле. Уши уже прилегли к голове, мордочка словно стекала вниз.

Кот нечаянно ступил чуть дальше края тропы. В этот миг земля содрогнулась, точно пробудившись от долгого сна. Из-под песка выползли существа, когда-то поглощённые этим местом. Кошки, крысы, вороны, быки — безликие создания, чья история уже не имела значения. Их плоть была расплавлена и растягивалась, словно резина. По всей пустыне расползалась масса мёртвых животных, медленно перетекавших из стороны в сторону. Эти движения напоминали морские волны. Тропа раскололась на несколько частей. Животные окружили земляные обломки, пытаясь удержать их целыми. Расплавленные лапы соскальзывали в песок, но они снова и снова хватались за край тропы. Катулус выпустил трость — её тут же поглотила плоть одного из погибших. Кот быстро прилёг на землю, опасаясь соскользнуть с островка безопасности.

Части тропы хаотично расходились по пустыне, и попытки животных удержать их были тщетны. Гораздо успешнее им давалось поглощение этих обломков.

«Кораблик» уходил в свободное плавание, и Катулусу нужно было действовать. Убедившись в равновесии, кот встал на лапы и осмотрелся. Вокруг качалось мрачное море из стонущих существ, переливающихся во все стороны. Одного неосторожного шага было достаточно, чтобы вмиг присоединиться к этим бедолагам.

Катулус подошёл к краю своего колышущегося «корабля» и приготовился прыгать. Страшно. Но деваться было некуда — рано или поздно этот кусок будет разрушен. Прыжок!

Резиновая лапа одного из существ схватила Катулуса за сапожок. Короткая шерсть встала дыбом. Если бы не молниеносная реакция — кота давно бы утянули в эту мёртвую пучину. Он выхватил меч и вонзил его в земляной обломок. Лапа растеклась по доспехам, но Катулус был проворным — он выбрался на сушу. Если бы не ловкость и жажда жизни, он бы не отделался одним утерянным сапожком.

Катулус перепрыгивал с блока на блок. Он чувствовал себя увереннее, но не пренебрегал безопасностью — если цель казалась недостижимой, он не рисковал. Биться с живыми «волнами» мечом было бесполезно — тут действовало одно правило: бежать. Кот был осторожным. В отличие от местных мертвецов, попавших сюда по собственной глупости. Хотя, если разобраться, Катулус тоже был… не то чтобы глуп, но наивен. Катулус был уверен, что его попадание в мир Veterum - чистая случайность, навсегда окутанная тайной. Сам он не знал, как стал прямоходящим, как нашёл доспехи и меч, и как вернуться домой, к своей человеческой семье. Время в этом мире не играло роли — его просто не существовало. Катулус рисковал провести в поисках выхода вечность.

Точнее, он знал, что ищет — но не знал, где именно. Кот искал клубок. Обычный клубок из шерстяных ниток, символизировавший его свободу. Размотай его — и ты дома. Так он думал. Но где искать — понятия не имел.

«Море» оставалось бурным. Кот не знал, как его утихомирить. Подняв измученные глаза, он увидел огромную стену, сложенную из панелей. В тёмных окнах маячили силуэты животных с горящими, словно автомобильные фары, глазами. Как только их свет падал на Катулуса, море мигом устремлялось к нему. Собрав последние силы, кот метнулся через несколько островков и прижался к стене, где свет не доставал. Однако оставаться у стены было небезопасно — животные тянулись к нему, разбрасывая ошмётки своих лап. Кот понимал: нужно карабкаться вверх, одновременно избегая лучей света.

Путь по отвесной стене был тяжёлым. Катулус кое-как карабкался по едва заметным выступам, цепляясь когтями. Те часто соскальзывали, не позволяя взобраться на самый верх. Проникнуть в одно из окон он не решался — его страшили силуэты животных с яркими глазами. Едва он приближался к краю окна, как зверь внутри расплывался, заволакивая пространство тьмой. Темнота распускалась, словно цветок, и тянулась к Катулусу. Расплавленные существа ползли по стене, точно гусеницы, пытаясь ухватиться за лапки кота. Но Катулус был проворнее.

Взобравшись наверх, он обнаружил, что его тропа осталась прежней — она по-прежнему вела к горизонту. Оглянувшись, Катулус не увидел ни стены, ни окон, ни расплавленных зверей — перед глазами сияла та же тропа, никем не тронутая. Странно… очень странно. Но Катулуса это не тревожило — он не впервые замечал подобное.

В мире Veterum нет ни жизни, ни смерти. Ничто не рождается и ничто не умирает. Здесь есть только существование. Существа могут находиться в одной форме, а под влиянием мира обрести другую — лучшую или ещё более ужасную. Здесь, кажется, нет времени. Всё существование свёрнуто в один момент, который никогда не кончится.

И пусть существование здесь вечное, силы — отнюдь нет. Усталость сломила Катулуса. Он решил сделать привал у обломка стены. Взяв из мешка несколько веток, он разжёг костёр и, опершись на стену, попытался уснуть. Далёкий треск портил тишину, но усталость была сильнее. Расположившись удобнее, кот отправился в мир грёз, хотя сны в этих краях были редкостью.

Не успев как следует отдохнуть, Катулус вздрогнул и вскочил. Его светлый уголок плотно окружили высокие чёрные коты. Ни шерсти, ни лап не было видно — на фоне ночного неба выделялись лишь острые уши и горящие жёлтым пламенем глаза с тонкими зрачками. Они не двигались — их охотничий взгляд был устремлён на Катулуса. Кот прижал уши и зашипел, но коты не дрогнули — напротив, их глаза стали ещё ярче, а уши вытянулись вверх. На их мордах сиял дикий ужас. Точно стая голодных собак, засмотревшаяся на добычу и выжидающая нужного момента, чтобы растерзать её.

Катулус прижался к костру, и коты сузили круг. Он поджал хвост, боясь даже коснуться окружающей тьмы. Глаза чёрных котов буквально вываливались из орбит, что пугало его ещё сильнее. Кот вытащил из мешка оставшиеся палки, поджёг их и расставил вокруг. Слабый огонь мигнул и был поглощён тьмой. Катулус судорожно бросал в огонь всё новые ветки и припал к земле. Страх не позволял ему уснуть. Он держал лапы на рукояти меча, тревожно озираясь по сторонам. Десятки глаз следили за его дрожащей фигурой. Томительное дыхание наполняло воздух страхом. В слезящихся глазах кота отражалось пламя — символ временной безопасности.

Катулус устал бояться. Устал идти неведомо куда, надеясь найти заветный клубок. Он даже не знал, куда направляться, чтобы достичь цели. Это угнетало. Однако глубоко внутри он верил: выход из мира Veterum существует. Хоть и была его вера слаба…

Глава 2: Instructa desperandum

Катулус даже не заметил, как оказался в землях Instructa desperandum . Цвет здесь был совсем иной — мрачный и безжизненный, в отличие от ядовито-жёлтых равнин Natantes terrae , где его чуть не поглотило расплавленное море умерших. Вечная ночь не пугала кота — весь страх он оставил у костра, где на него из тьмы смотрела свора черных котов. Когда они исчезли, Катулус бросился бежать, и в темноте наткнулся на лесную тропу.

Справа и слева высились мертвые стволы деревьев. Они стояли так плотно, что напоминали непроницаемую стену. Пройти сквозь этот лес было невозможно. Оставался лишь один путь — вперёд. Последние ветки догорели в огне, и Катулус двинулся дальше, сопровождаемый лишь звуками ночи. Где-то раздавался ужасающий скрежет, где-то — предсмертные завывания, а порой — печальные стоны, перерастающие в надрывный плач. В душе кота нарастал страх, но он подавлял его, сколько мог. Не замечая, как шаг перешёл в бег, Катулус мчался вперед, стремясь найти спасительный лучик света.

За очередным поворотом он остановился и, ослабев, рухнул на колени. Наконец-то — свет! Он не был ярким или тёплым, но это был свет — единственный проблеск надежды в этом безрадостном мире. Он расталкивал тьму, словно покрывало, способное укрыть любого испуганного путника. Подойдя ближе, Катулус обнаружил, что свет исходит не от обычных фонарей. Их держали медведи. Нижняя часть их тел напоминала толстые древесные столбы, а верхняя — истощённые медвежьи туши. Облезлые, измождённые, побитые временем и судьбой — животные с последними силами удерживали железные фонари. Шерсть на них была огрубевшей, уши обрезаны, зубов почти не осталось. Печальное зрелище. Внезапно один из медведей опустился вниз. Фонарь разбился о камни, а его свет мигом впитала земля, не оставив следа. Некоторые медведи были уже мертвы. Катулус почувствовал искреннюю жалость к этим созданиям. Взобравшись на спину одному из них, он помог ему перехватить фонарь из одной лапы в другую. Затем закрепил фонарь у следующего медведя на шее — лапы больше не держались. Утопая в отчаянии, Катулус оставался добрым существом даже в этом мире.

Медведи в знак благодарности раздвинули деревянный заслон. Именно тогда раздался первый выстрел. Катулус припал к земле, прижав уши. Из-за угла показались два человеческих силуэта. Кот прижался к стволу и лихорадочно оглядывался, пытаясь найти путь к спасению. Медведи, в свою очередь, расступились, открывая ему дорогу в чащу. Перебирая маленькими лапами, Катулус бежал изо всех сил. Он огибал деревья, перепрыгивал через корни, проваливался во влажную землю, но снова поднимался и бежал. Если бы мог двигаться на четырёх лапах — давно бы оторвался от погони.

Лай гончих приближался. Топот эхом летел то справа, то слева. Неразборчивые возгласы охотников гудели в воздухе. Дробь просвистела над головой Катулуса, осыпав его щепками. Но он не останавливался. Кот понимал: если его настигнут, лучше попасть в адские ветра vehementi , чем быть загрызенным.

Один из псов вцепился ему в лапу. Равновесие нарушилось, и Катулус покатился вниз по склону, угодив в болото. Охотники нагнали его, вытащили на берег. Гончие всё ещё рычали, разбрасываясь слюной. Кот съёжился — не от холода, а от страха. Он попытался рвануть в сторону, но один из охотников схватил его за шкирку и бросил в клетку. Забившись в угол, Катулус замер и пристально наблюдал за своими похитителями.

Это были не люди. По форме они напоминали людей, но их силуэты были темнее самой ночи. Вместо глаз у них сияли белые впадины. То же самое — с гончими: вместо глаз — буро-красные круги. Катулус даже обрадовался, оказавшись в клетке. Только она отделяла его от острых зубов зверей. Охотники подняли клетку и взглянули на кота. Их взгляды встретились. Катулуса прошибли мурашки. Он почувствовал, как проваливается в эти белые глаза, будто в колодец. Круги росли, становясь больше головы, захватывая всё пространство. В голове зазвенел тонкий писк, заглушающий все чувства. Страх исчез, но в груди осталось тревожное волнение. Катулус отвёл взгляд — и страх вернулся, сжав сердце. Охотники переглянулись и продолжили путь.

Оправившись немного, Катулус осмотрел окружение. Оно не напоминало живой мир. Небо, земля, деревья, тропа — всё было будто нарисовано карандашом. Грубые штрихи создали деревья, частые — небо. Большой диск в небе был плотно заштрихован. Две полосы — тропа. Дом на холме был детальнее, но всё равно казался плоским. Всё вокруг — картина на бумаге, не имеющая ни конца, ни начала. Его это не пугало — он видел места и пострашнее. Единственное, о чём думал Катулус — как бы поскорее уйти отсюда.

Один из охотников постучал ногами у порога. Выбежали женский силуэт и девочка. Охотник обнял женщину, посмотрел ей в «глаза». Они долго стояли так, пока Катулус искал щель в клетке. Наконец охотник обратил внимание на котика и показал девочке свою находку. Увидев пушистого зверька, девочка радостно обняла охотника, похлопала в ладоши и утащила клетку в дом. Больше Катулусу не нужно было думать о побеге — девочка открыла клетку сама. Но кот не спешил выходить — это его напугало ещё больше.

Девочка сидела на кровати и не двигалась. Всё вокруг замерло, словно на картинке. Лишь Катулус пошевелился — и мир ожил. Девочка уткнулась лицом в клетку. Две белые точки в черном овале впились в кота. Он посмотрел на неё. Её глаза увеличились, стали большими кругами. Зрачки Катулуса расширились — он почувствовал странное умиротворение.

Глаза девочки росли, пока не стали больше головы. И вдруг — образы. Поле. Девочка играет с котом. Бросает мячик, гладит, вертит его в разные стороны. Кот доволен — мурчит, прыгает, терся о ноги. Затем девочка относит его домой. За ужином кормит со стола, хотя мать против. После небольшой ссоры девочка убегает в комнату, а кот следует за ней. Он укладывается к ней в ноги, замурчал и уснул. Катулус смотрел на это с интересом. В нём просыпались воспоминания — о жизни, которую он потерял, попав в Veterum . Он хотел лечь рядом с этой девочкой, чтобы уснуть в её объятиях. Но внезапно картина изменилась.

Теперь котик стоял на крыльце, ожидая хозяйку. Она вернулась, но с козлиными рожками. Обняла его. Всё вокруг начало расплавляться. Штрихи собрались в одну точку — точку объятий. И вот, из этой точки появилось обезображено-кривое лицо девочки. Она кричала и рыдала. Крик был невыносим. Катулус упал, зажав уши. Хозяйка метнулась по дому, стирая всё вокруг ластиком. Кот бежал, боясь быть стёртым. Но ничего не случилось. Всё стихло. И осталась только белизна.

Катулус лежал, согретый дыханием девочки, и впервые за долгое время не слышал тревожного стука своего сердца. Тишина вокруг казалась бархатной — мягкой, глубокой, как закатное небо. И он, существо, привыкшее быть наедине со своей тенью и превозмогать свои страхи, вдруг ощутил, как легко можно забыть обо всём — даже о том, ради чего шёл так долго. Но память, словно старая рана, периодически давала о себе знать. Где-то там, за пределами комнаты, где мир Veterum поглощал неопытных путников, ждал свой клубок. Не просто свитая пряжа, нет — это был символ, напоминание, след из прошлого, который Катулус не мог игнорировать. Словно бы что-то важное было связано с ним — нечто большее, чем простая игрушка. То ли обещание, то ли утрата, то ли ключ к пониманию того, кто он есть на самом деле.

Он мурлыкал, но в этом мурлыканье проскальзывали нотки сомнения. Покой был хорош, но разве он справедлив? Разве Катулус имел право остаться в чужих объятиях, отринув всё прежнее? Он не знал. Его мысли были как осенний ветер — то ласковый, то резкий, то вовсе исчезающий. Внутри его души происходила тихая борьба: остаться или уйти, стать чей-то частью или продолжить одинокий поиск, в котором, возможно, и смысла уже не осталось. Уют. Безопасность. Это казалось настоящим. А клубок… может, он его и вправду не существовало. И всё же, когда рассвет начнёт красить окна, он встанет. Когда-то...когда в черно-белом мире взойдут краски.

Некоторое время Катулус жил у девочки. Отдыхал, ел, играл. Но внутри что-то не давало ему покоя. Он не чувствовал себя частью этого мира. Хозяйка гладила его — он не ощущал тепла. Ел корм — не чувствовал вкуса. Лежал на траве — не чувствовал солнца. Он старался подавить это чувство отторжения, но оно выедало его изнутри.

Но о побеге он не думал. Не думал до тех пор, пока не встретил Капру - молодую антропоморфную козочку, которая забрела на крыльцо заштрихованного дома не то случайно, не то намеренно. Она нашла Катулуса на крыльце, где он чистил свои доспехи — чистота всегда была важна для него. Капра взяла его за лапу и молча потянула к тропе. Катулус сопротивлялся. Хотел уйти, но не мог бросить девочку. Кроме того, он помнил, как именно эта козочка похитила другого кота у своей хозяйки.

Дверь распахнулась. На пороге появилась девочка. Увидев Капру, она замерла. Козочка тоже застыла, стараясь не встречаться взглядом. Катулус заметил, как штрихи начали исчезать — мир стирался. Глаза девочки расширялись, а из второго этажа донёсся звук взводимого ружья.

Хозяйка медленно подходила к Капре, но не к Катулусу. Кот стоял в замешательстве: остаться или бежать? Девочка была уже в шаге от козочки. Её пальцы удлинялись. Из окна высунулся охотник с ружьём, направленным на Капру. Та не шелохнулась. Смотрела прямо в глаза девочке, боясь дышать. И в этот момент Катулус прыгнул к Капре. Они покатились вниз по лестнице.

Выстрел.

Силуэт девочки смазался, разливая повсюду чернила. Часть женского образа окрасила бумажный лист. Охотник взвыл. Капра очнулась и обняла Катулуса. Чернила, разлитые из женской головы, залили всё вокруг. И вдруг...белизна. Кругом белизна. Слышен лишь быстрый топот, уносящийся в пустоту.

Глава 3: Corporis

Катулус очнулся в пещере. Он принюхался — но ничего, кроме сырости, не почувствовал. Капры нигде не было. Тревожность, которая так сильно вцепилась в него в землях Instructa desperandum , сменилась новым, не менее сильным волнением, терзающим его маленькое сердце. Кот ещё не знал, что оказался в землях Horruit sub terra , и ему казалось, будто он вернулся в свой мир. Обоняние не обмануло — такой едкий запах мог быть только в подвале дома, где он недавно жил. Оставалось найти семью. Катулус так ждал встречи с ними, что забыл обо всём на свете. Он даже не заметил, как антураж пещеры плавно перетёк в старинный подвал.

Вряд ли это был подвал многоквартирного дома — скорее, частного особняка девятнадцатого века. Побитые кирпичи вываливались из стен. Потолок осыпался, а прогнившие деревянные балки едва держали его над головой. Из трещин пробивался влажный мох, медленно разраставшийся по всему помещению. Катулусу становилось не по себе. То самое волнительное чувство перевернуло его воспоминания, которые раньше казались тёплыми и ласковыми. Теперь от них веяло холодом, несчастьем и отчаянием.

Перед Катулусом возникла дверь. Кот осторожно взял меч и принюхался. Никаких опасных запахов. Тогда он аккуратно заглянул в комнату и увидел огромную голую крысу, прибитую гвоздями к доске. Кровь, сочившаяся из её ран, уже запеклась, но стоило животному шевельнуться — и они снова открылись. Уродливая морда была покрыта гнойниками. Вся кожа — в порезах и ссадинах. На плечах висел рваный пиджак, а на побитой голове сидела изогнутая корона.

Катулус медленно продвигался вперёд, каждый шаг его был осторожным, как у охотника, что выслеживает жертву в густом подлеске. Но внезапно — вопль. Омерзительный, пронзающий тишину, он вырвался из пасти крысы. В тот же миг потолок застонал, кирпичи посыпались дождём, трещины разбежались по штукатурке, точно паутина после удара молнии. Прогнулась балка. Захрипел воздух.

Из темноты, будто щупальце древнего чудовища, вырвался облезлый хвост крысы. Он взвился над её головой и рванул в сторону Катулуса. Гвоздь, вырванный со стеной, полетел в кота, но ловкость не подвела — Катулус увернулся, перекувырнувшись через плечо. Однако следующий удар пришёлся в грудь. Хвост обрушился, как палачья плеть, и отбросил кота в стену. С глухим стуком он врезался в камень. Металлическая кираса звенела, деформируясь, а наплечники разлетелись в разные стороны, точно осколки разбитого зеркала.

Катулус приподнялся. Пыль оседала на его морде, боль стреляла в боках, но мысли были ясны: пути назад нет. Крыса уже не была просто жертвой боли и времени — она стала воплощением этого мира, его безумия, его вечной борьбы. И потому Катулус принял бой. Покрепче сжав меч, кот ринулся вперёд, двигаясь так быстро, что казалось — он скользит между каплями дождя. Крысиный хвост снова взметнулся, рассекая воздух, но Катулус уклонился, проворно проскочив под ним. Ловко огибая хаотичные взмахи, он достиг цели — передняя лапа крысы, приколотая к доске. Одним точным движением кот проткнул её своим клинком. Крыса завизжала — звук был таким, что даже стены задрожали. С яростью, достойной зверя, она вырвала лапу из крепления и с силой обрушилась на Катулуса. Меч выскользнул из лапы кота, отлетев в угол.

Но Катулус не был безоружен. У него было то, с чем он родился, то, что никто не мог у него забрать — инстинкт. Когти. Острые, как ножи, они сами вспомнили, как нужно охотиться. Кот вцепился в плоть врага, вонзая их глубоко в гниющую кожу, покрытую гнойниками и коростой. Крыса извивалась, но Катулус держался, словно запутавшийся в паутине паук, что не намерен отпускать свою добычу. Как только хватка врага ослабла, кот метнулся вверх — по грязной, истощённой туше, раздирая плоть на своём пути. Его когти оставляли кровавые полосы, будто перья писца, выводящего финальную строку. Уже почти достигнув горла, Катулус услышал свист. Не простой — смертельный. Это крысиный хвост, точно кнут, сорвался с замаха. Кот пригнулся в последний момент. Точный, как удар судьбы, хвост просвистел над головой и обрушился на собственную хозяйку — прямо в её глотку. Крыса выгнулась, исторгая предсмертный визг, который оборвался в один миг. Ещё секунда — и лапа, до этого придавливавшая Катулуса, дернулась в последнем усилии и повисла в воздухе. Существо затихло.

Подвал рушился. Стены трещали, потолок сыпался, деревянные балки скрипели, как раненые звери. Катулус, весь в крови и пыли, вжался под тушу мёртвой крысы. Его взгляд метнулся по комнате, искал путь. И нашёл — в дальнем углу, чуть видневшаяся дверца, полуразрушенная, но всё ещё целая. Без колебаний, без лишних движений, он бросился к ней. За спиной рухнул камень, там, где он стоял мгновение назад. Дверь вышиб ударом плеча. Он успел. Только нога переступила порог — сзади прогремел взрыв, и мощный поток ветра Vehementi подхватил пушистое тельце.

Сопротивляться было бесполезно. Вихрь закрутил его, подбросил, перевернул в воздухе, будто игрушку, брошенную ребёнком. Катулус исчез в урагане, оставив за собой лишь эхо металлического звона и слабый запах страха.

Vehementi — беспощадный ураган, проносящийся по всем землям мира Veterum. Никто точно не знает, как было рождено это явление, но ходили слухи, что именно Vehementi приносил души зверей в древний мир. Поговаривали и о том, что Vehementi - прародитель мира Veterum, и именно этот ужасный смерч создал все здешние земли. И всё же - правду уже не найти, она затерялась где-то в глубинах этого мира, куда ещё никто из существовавших и существующих душ не добрался. Катулус видел лишь оранжевый свет и вращающийся смерч, перемалывающий не то землю, не то песок. Ветер был так силён, что кот не мог даже открыть глаз. Раскатистый гул подавлял желание сопротивляться. Его кружило, метало, бросало во все стороны. Только доспехи спасли его от гибели. И так же внезапно, как началось, всё закончилось — ветра выплюнули Катулуса в новый мир. Это были земли Corporis .

Катулус пришёл в себя среди бесконечных песчаных барханов. Небо выглядело искусственным — будто растёртая ржавчина на железном полотне. Над головой горел красный круг с белой окантовкой. Он казался раскалённым, но не грел — наоборот, словно высасывал тепло. Где-то вдали скрипело гнущееся железо.

Но самым страшным было то, что лежало в песках — великан. Его лицо было перекошено, изрыто сотнями морщин, которые будто стекались во все стороны, точно ручьи после дождя. Казалось, оно медленно таяло под лучами солнца, хотя тепло не касалось его плоти. Гнойные наросты проступали сквозь кожу, как язвы времени и забвения. Руки были вывернуты в противоестественных углах, торчали обломки костей, будто остов древнего дерева, разрушенного бурей. Плоть гнила, но не источала запаха — ни тления, ни гнили. В этом была своя жуть.

Обойти великана было невозможно — путь занял бы дни. Но для Катулуса время не имело значения. Он давно уже понял: в мире Veterum нет ни начала, ни конца. Один лишь бесконечный момент, повторяющийся снова и снова.

И вот внезапно красное солнце над горизонтом начало бледнеть. Белый ободок потемнел, растрескался. Из трещин потекла густая кровавая жидкость, похожая на расплавленную смолу. Первая капля ударила в землю — образовалась воронка, засасывающая всё вокруг. Песок, воздух, само пространство сжимались, стягиваясь в бездонную яму.

Катулус не стал ждать. Он бросился к великому телу, проскользнул между его кривых зубов, взобрался на язык и исчез в глубинах его горла — прочь от шума, от распадающегося неба.

Сколько времени прошло с тех пор, как великан упал в эти земли — никто не знал. Возможно, он был здесь всегда. Возможно, именно он дал жизнь этим местам, а его вечная гниль стала их законом. Как он попал сюда? Что искал? И сожалел ли, что так ничего и не нашёл? Эти мысли терзали Катулуса. Особенно когда он видел тех, кто обитал внутри великана — Cockroach , странные создания с шерстистыми телами и четырьмя иссохшими лапками. Их головы напоминали засохшие яблоки с тремя провалами вместо лица. Они жили в ранах и трещинах великана, прятались в его внутренних пустотах, наблюдая за каждым шагом чужака десятками пустых глазниц.

Катулус двигался осторожно, не выпуская рукояти меча. Он чувствовал, как за ним следят, как ждут момента, чтобы напасть. И этот момент настал. Один из Cockroach метнулся на него — стремительный, как тень. Реакция не подвела Катулуса: кот увернулся и одним точным ударом отсёк голову нападавшему. Тараканы заволновались. Сверху, точно призрак, возникло новое существо — полу-человек, полу-неизвестность. Верхняя часть черепа у него отсутствовала, а нижняя челюсть была невероятно длинной, почти опоясывающей горло. Из пасти хлынули сотни личинок, за которыми выскочил острый, словно клинок, язык.

Убегать было бесполезно. Катулус решил действовать. Он прыгнул в сторону, уклоняясь от ядовитого щупальца, но не успел полностью уйти — удар сбил его с лап, и кот полетел в темноту. Тоннель, в который он угодил, был живым — стены его пульсировали, сжимались, будто хотели поглотить. Cockroach не отставали. Их жуткое стрекотание вползало в уши, вызывая исступление. Но Катулус не собирался сдаваться. Он кувыркнулся, подхватил равновесие и помчался вперёд. Спотыкался, падал, цеплялся лапами за стенки, покрытые чем-то липким и склизким. По пути он раз за разом отбрасывал назойливых тварей, пока случайно не поскользнулся — и закатился вниз, по спирали, уничтожая всех, кто осмеливался преградить ему путь. Его пальцы сомкнулись на одном из сосудов, что вились вдоль тоннеля. Катулус резанул его мечом — и полетел дальше, в самую глубь этого странного организма. Толчок. Мрак. В этой тьме он не заметил сердца, что висело над ним, прикреплённое к старым, прогнившим аортам. Cockroach приближались. Их жуткий шум становился всё громче. Но Катулус не мог позволить страху взять верх. Он собрал последние силы, развернулся и ударил по сердцу.

Раздался глухой удар — и мощная волна вырвалась из плоти, разметав врагов в разные стороны. Сердце дало второй толчок. Третий. Сосуды окрасились в розовое, аорты начали пульсировать. Cockroach в панике разбежались.

Катулус замер. Он был рад, что враги отступили, но каждый новый удар сердца пробуждал в нём нечто иное — воспоминания. Образ девушки, которая когда-то держала его у груди. Её сердце билось так же, как это — ровно, тепло, живо. Мысли нахлынули с такой силой, что Катулус едва не задохнулся от них. Не в силах больше терпеть эту боль, он прыгнул, вонзил меч в аорту и разрезал её.

Сердце сжалось. Выпустило последний толчок. И затихло. Кровь хлынула по трубам, разлилась повсюду. Хижины Cockroach были смыты, сами создания — унесены в водовороте, где они растворились без следа.

Катулус карабкался вверх по сосудам, преодолевая извилистые коридоры внутри великана. Наконец он выбрался наружу — и перед ним раскрылись новые земли. Земли Domum corvus встретили его своим холодным молчанием, готовые принять нового путника в свои загадочные объятия.

Глава 4: Domum corvus, Albavallis и Spatium scabra

Сложно сказать, давно ли Катулус покинул земли Horruit sub terra и начал своё бесцельное скитание по равнинам Domum corvus. Здесь, словно в чаше, собрались все оттенки красного. Небо отливало не то ржавчиной, не то бурой патиной. Облака, пропитанные ядовито-красным цветом, то медленно плыли в одну сторону, то вдруг начинали кружиться на месте. Голые деревья были наклонены в одну сторону — точно застыли в мгновенном порыве невидимого ветра. Выжженная огнём земля едва прикрыта пожухлой травой. И куда ни глянь — нет ни единого намёка на конец этих безжизненных просторов.

Земля казалась раскалённой, поэтому Катулус обмотал лапы тканью. Он мечтал о привале, но не решался остановиться. Каждый раз, как только он замедлялся, его душу охватывала тревога, которую невозможно было объяснить. Погружённый в свои мысли, Катулус даже не заметил, как добрался до странного прямоугольного сооружения, сотканного из тысяч веток. Это была величественная постройка, напоминающая человеческое здание, но в то же время больше похожая на гигантское гнездо. Ещё до того, как Катулус достиг входа, его окружили Oriole sanguineum — стройные птицы с черным оперением и алыми жилетками. Их лица напоминали лицо ворона, глаза — два огромных чёрных зрачка. Только они расправили могучие крылья, как Катулус упал на колени — ещё одной битвы уже не вынести. Птицы опустили крылья и гостеприимно провели разбитого путника внутрь.

В дальнем конце тронного зала, среди перьев и старых веток, возвышался древний трон. В нём коротал своё существование старый ворон. Укутанный в серый плащ, он лапкой поправлял съехавшую корону. Из-под большого помятого клюва торчали седые перья. Его глаза были затянуты бельмом, а перья слежались в беспорядочную массу. Но несмотря на это, ворон всё ещё излучал угрозу — не столько взглядом, сколько размерами. Катулус был просто крошкой рядом с ним.

Птицы плотным кольцом окружили кота. Катулус поклонился, но вряд ли ворон это заметил. Присмотревшись к гостю, ворон повернулся к соседнему, более маленькому трону, и чуть заметно кивнул. Катулус перевел любопытные глазёнки на фреску, где был изображен ворон со своей дочерью, на головке которой сияла диадема из веточек со светящимися ягодками, напоминающими алмазы. И сейчас, её место пустует. Видимо, ворон просил помощи в поисках исчезнувшей наследницы. Катулус снова поклонился, выразив согласие помочь в поисках — выбора у него не было. Катулус слишком хорошо понимал любовь к утерянному, ведь сам был потерян в этом мире.

Старый ворон ответил поклоном и вытащил из-под плаща связку старинных ключей. Один из Oriole sanguineum забрал их и открыл дверь, ведущую к вагонетке. На месте уже сидела Carpodacus roseus — маленькая птичка с розовой мордашкой и серым плащом. Завидев Катулуса, она радушно защебетала, размахивая пёстрыми крылышками. Котик же пока не знал, как ему реагировать на нового спутника. Carpodacus roseus двинула рычаг вперед, и вагонетка тронулась. Дом ворона остался далеко позади. Кругом вились спирали железных рельсов, напоминающие парк аттракционов. Железный скрежет столь сильно резал слух, что Катулус невольно прижимал ушки к голове. Его янтарные глаза лихорадочно скакали от одной вагонетки к другой — зрачки то расширялись, наполняясь непроглядной чернотой, точно надуваясь, как шары, то сужались до тонких вертикальных полосок. Каждый поворот пути заставлял Катулуса инстинктивно пригибаться — казалось, что вагонетка вот-вот сорвётся с рельсов, разбившись о каменную пропасть. И не без оснований: сама дорога была старой, изъеденной временем и ржавчиной, готовой обрушиться в любой момент.

Страх усилился, когда кот бросил взгляд вниз. Там, под ногами, бушевали песчаные бури — плотные, яростные потоки, способные поглотить всё живое. Но здесь, в мире Veterum , они не сулили смерти — её просто не существовало. Зато могли унести в такие глубины, где забывается даже имя. В места, где не осталось ничего живого. Где нет ни пути назад, ни надежды на выход. Что-то вроде вечного заключения. Carpodacus roseus управляла вагонеткой ловко, несмотря на её хрупкий вид. Птичка легко переводила их по рельсам, словно водяной паук по водной глади, уводя от смертельных порывов ветра. Она время от времени чирикала, будто успокаивая Катулуса. И котик чувствовал её намерение. Они миновали множество развилок, спиральных путей, соединений, которые могли запутать даже опытного проводника. Наконец, вагонетка вырвалась к месту, где ветер стих — в земли Albavallis .

Тишина здесь была почти оглушительной. Жёлтые пески сменились белыми, как свежевыпавший снег. Не было ни бурь, ни ветров, ни железной какофонии — только вечный штиль. Над головой простиралось чистое голубое небо, украшенное перистыми облаками — такими знакомыми, родными, как воспоминание о прошлом. А главное — солнце. Настоящее. То, которое светило и грело. Катулус вытянул лапы, позволил себе сладко зевнуть. Впервые за долгие странствия можно было расслабиться. Даже немного забыть о страхе. Carpodacus roseus тоже радовалась. Её мелкая головка двигалась в такт весёлому чириканью. По белым барханам тянулись следы, оставленные невидимыми путниками, ушедшими далеко за горизонты. За спиной остались сотни рельс, десятки опасных поворотов. Их путь продолжался.

Но внезапно Carpodacus roseus выпрямилась, замерла. Её чирик был резким, тревожным. Катулус напрягся. Перед ними, по белому песку, плелись фигуры Mortem — согбенные создания в чёрных плащах, вооружённые длинными косами. Они не обращали внимания на животных, но одно их присутствие рождало ужас. Один из Mortem провёл лезвием по песку и вытащил из него тушу совы. Другой насадил на косу исхудавшего белого кота, освободив его от доспехов и аккуратно упрятав тело в капюшон. Как будто бы проглотил его целиком. И ушёл дальше.

Mortem собирали души тех, кто потерялся в этом мире. Не ради спасения, не ради милости — а чтобы увести ещё глубже в кошмар, который невозможно описать словами. Иногда из песка взлетали чёрные птички, но те тут же истончались, становясь сухими листьями. Mortem подбирали их с той же аккуратностью, с какой убирают следы преступления. После них оставалась идеальная чистота — будто никто и никогда не ступал по этим землям. Катулус наблюдал, готовый в любой миг вскочить, хотя силы были на исходе. Он не хотел бояться, но его сердце сжималось. Впереди — развилка. Правый путь был разрушен. Carpodacus roseus перевела рычаг влево. Её движения были точными, но в них проскальзывала неохота. Белые земли остались позади. Теперь перед ними раскрылись Spatium scabra — земли, покрытые ржавчиной, болью и неминуемым упадком.

На границе двух миров песок резко обрывался в бездонную пропасть. Голубое небо стало плоским, будто начертанным на холсте. Цвет его изменился — вместо мягкого синего теперь — пятна ржавчины, разъедающие поверхность. Чем дольше Катулус вглядывался, тем явственнее чувствовал, как мир вокруг гниёт буквально на глазах. Антропоморфные лисицы, подвешенные на верёвках, пытались оттирать ржавчину тряпками. Тщетно. Местами небесная кора была истончена до предела — открывались чёрные полости, за которыми пряталась загадка. По легендам, когда небо окончательно проржавеет, на Veterum опустится Aeternumsilentium — великая тишина, уничтожающая всех. Лисички знали это. Потому и боролись. Потому и не сдавались.

Вагонетка резко затормозила. Ржавчина стала слишком толстой, чтобы продолжать движение. В этот самый миг сверху сорвалась одна из лисиц и рухнула прямо в вагонетку. Рельсы затрещали. Carpodacus roseus взмыла вверх, пытаясь уйти от падения. Катулус протянул лапу, но не успел. Его последняя надежда на спасение ускользнула. Конструкция рухнула. Кот оттолкнулся от вагонетки, попытался прыжками пробиться к своей спутнице, но очередной кусок железа ударил его с такой силой, что он уже не мог сопротивляться. Птица рванула за ним. Почти схватил её за хвост…но неожиданно лапа другого зверя вцепилась в её шею. Carpodacus roseus взвыла, завертелась в воздухе и исчезла в темноте, оставив Катулуса одного. Одинокого, беспомощного, летящего вниз, словно перо в урагане.

Яркий круг над головой сужался. От него осталась лишь маленькая белая точка. В угасающем сознании кота вспыхивали обрывки прошлого — как его, ещё котёнком, сбросили с балкона. Как он жил в подвале с мамой. Как однажды она не вернулась. Как он выбрался наружу, голодный и одинокий, и попал в руки детей. Как они вынесли его на крышу… и бросили вниз. Он не боялся. Воспоминания заглушили страх, но породили нечто важное — понимание собственного существования, отличного от прежней жизни. Он уже не был тем, кем был раньше. Он стал частью Veterum , мира, где смерть — лишь преображение. Где каждая опасность не убивает, а меняет тебя до неузнаваемости. И, быть может, именно это и страшнее смерти.

И потому, падая в бездну, Катулус не чувствовал боли. Только любопытство. Любопытство того, куда приведёт его падение. И что станет с ним в конце этого бесконечного полёта.

Глава 5: Viaheroibus и Rapinaecranium

Быть может, Катулус уже мечтал о смерти. О той, что властвовала в ином мире, но никак не в этом. Бесконечные странствия по миру Veterum измотали его до предела. Котика могли мучать раскалённые земли, терзать мерзкие твари, давить каменные плиты — но ни в одном случае он не найдет смерти. Та вечная сущность, которая в ином мире казалась кому-то проклятием, а кому-то даром, здесь стала чистым ужасом для каждого обитателя этого мира.

Как долго летел Катулус в черную пучину — неизвестно. Как только последний луч света исчез перед заплывшими кошачьими глазами, Катулус оказался рядом с покосившемся монументом, в жутких землях Viaheroibus. Всё вокруг затянуто густым туманом. Цвета здесь отливали ядовито-зелёным. Повсюду высились скрюченные ветви старых деревьев, пробивающие себе путь сквозь вымощенную кирпичами площадку. Над лесом парили раздробненные части многоэтажек, осыпающиеся бетонными осколками. На горизонте сиял яркий круг — словно застрявшая в небе жемчужина. Этот вид завораживал Катулуса, и его зрачки расширились так, что янтарные радужки исчезли.

Кот повернулся. На вершине монумента сидел воробей, не без любопытства разглядывая котика. В этот момент раздался звон цепей. Только тогда Катулус заметил окружавших монумент животных. Все до единого были закованы в миниатюрные доспехи - железо было буквально отлито на их бедных тушках. Завидев Катулуса, лисица дернулась вперёд — и медвежонок, стоявший напротив, резко откатился назад и повалился на землю. Катулус отпрянул в сторону и зашипел. Затем, он догадался, что цепи соединяли заключенных зверей, и каждый прыжок вперед у одного, вызывал у другого движение в противоположную сторону.

Рядом с Катулусом сидела маленькая мышь в рваном плаще. Почесав шрам на мордочке, она упала на колени и жалобно запищала, словно просила помощи. Слева сидел ушастый пес в потёртой кольчуге. Он не обращал внимания ни на Катулуса, ни на прочих узников. В его слезящихся глазах, похожих на стеклянные бусины, плескалось отчаяние. Он не просил ни спасения, ни смерти. Он просто хотел показать всем своё горе. Медвежонок беспомощно стонал, глядя на Катулуса. В этот момент лис потянул цепь на себя. Медвежонок резко откатился и ушёл в землю. И чем сильнее тянул лис, тем глубже опускался медвежонок в холодную почву. Кролик почти слился с деревом. Кора поглощала его без остатка. От его белой мордочки остался лишь один заплывший гнилью глаз и обвисшее до земли ухо. Кролик принюхался и перевёл на Катулуса свой уставший взгляд.

Катулус осмотрел каждого из затворников. И узнал в них… себя. Ведь он такой же беззащитный, такой же жалкий перед лицом всех опасностей Veterum . Он не лучше этих животных, несмотря на свою мнимую свободу. Раньше, в ином мире, Катулус не задумывался о смерти других животных. Он не замечал, как одни погибали под колёсами авто, другие — от холода и голода, третьи — от лап своих же сородичей. Теперь он понимал: рано или поздно станет таким же несчастным существом. Вопрос лишь времени и удачи.

Чирик.

Катулус даже не успел обернуться — внезапно на него обрушился волк. Его тело было охвачено черным пламенем, глаза полыхали красным светом. Котик заверещал, но страх не сковал его — он резко оттолкнул зверя задними лапами и встал в боевую стойку. Вокруг уже смыкалось кольцо. Целая стая окружала Катулуса, медленно сужая пространство между собой и своей жертвой. Он чувствовал их ярость, их голод, их непреодолимое желание разорвать его плоть. И знал: стоит убить одного — и остальные набросятся с ещё большей силой. Он не мог позволить себе ошибку. Не здесь. Не сейчас.

Прижавшись к монументу, Катулус держал меч наготове. Но именно в этот момент в дело вмешался лис. Рванув цепь, он хлестнул ею по морде одного из волков. Удар был точным — голова зверя отделилась от туловища и покатилась прочь, рассыпаясь искрами. Второй волк, рыча, бросился на лиса, поглощая его своим пламенем. Лис исчез в огне без единого крика. Не теряя времени, Катулус метнул свой меч. Клинок рассёк воздух и поразил следующего волка в самое сердце. Зверь взвыл — и разлетелся на сотни мерцающих искр.

Мышь, до этого прятавшаяся в тени, неожиданно вскочила. Её длинный хвост со свистом ударил по морде очередного хищника. Волк зарычал, но не успел ответить — бык, что до этого лежал, словно забытое время, внезапно сорвался с цепи. С грохотом он врезался в стаю, давя волков своими копытами, точно по хрустящему хлебу. Черное пламя охватило его ноги, но это лишь усилило его ярость. Бык ревел, метался, крушил всех на своём пути. И вот — рухнул на монумент, разваливая его основу.

Катулус не стал ждать. Он вскочил на четыре лапы и стремительно взобрался по шаткой конструкции. Мышцы горели, лапы дрожали, но он не останавливался. Выживание стало рефлексом. Инстинктом. Нужной частью его существования. Именно тогда он понял: воробей, который всё это время сидел на вершине монумента, не был просто птицей. Он был ключом. Возможно, связующим звеном между этим миром и чем-то большим. Что-то подсказывало Катулусу, что эта птица знала больше, чем показывала. Что её появление неслучайно. И что её исчезновение может стать концом всего, что он видел.

Но воробей попытался уйти. Он взмахнул крыльями, готовясь взлететь. Однако Катулус был быстрее. Он бросился вперёд, зубы щёлкнули — и птица оказалась в его пасти. В следующее мгновение монумент рухнул. Бык, всё ещё охваченный пламенем, продолжал биться в судорогах, давя тех, кто осмеливался приблизиться. Пыль, камни и пламя смешались в один хаотичный водоворот. Огонь лился повсюду, как река, разъедающая плоть и время. Катулус сжал челюсти. Хруст маленьких костей. Мгновение. И — свист. Громкий, резкий, будто треск разрывающегося мира.

И всё исчезло.

Тишина. Темнота. Пространство оборвалось, будто его никогда и не было. Только вдалеке, где-то за пределами восприятия, замаячили очертания нового места — холодного, чужого, ждущего. На фоне губительной черноты проявилась тень замка Rapinaecranium. Катулус слышал о нем. По легендам, в этом замке властвовал Фурорем — сиамский кот, вошедший в историю как один из первых обитателей мира Veterum. Некоторые даже считали его создателем этого мира. Его ум - гениален, а ярость - неизмеримо велика. Мирные земли рушились под его лапами, порабощённые им создания страдали, а желающие покончить с ним обрекли себя на вечное существование в самых мучительных уголках Veterum. Теперь Катулус понял - появление воробья ознаменовало приближение Фурорема.

Катулус забрался в самое сердце замка. Перед ним — огромный собачий череп, внутри которого застыла окаменевшая армия котов. Все они держали копья и щиты, ожидая приказа. По воздуху плыли мотыльки, с которых сыпалась блестящая пыль. На внутренней поверхности черепа были нарисованы картины, которые рассказывали о былых битвах: армия лисов из Viaheroibus против одного Фурорема; Медведь, взводящий моргенштерн над Фуроремом; гигантская белая сова, которая стояла на побежденном Фурореме, расправив крылья. И несмотря на то, что на некоторых картинах Фурорем изображен побежденным, на самой крупную из всех картине изображен сидящий на троне Фурорем. Катулус догадался, что все нарисованные существа были побеждены.

В глазницах собачьего черепа стояли два трона, собранные из древесных корней и ветвей. Ещё один виднелся в носовой полости и был заметно больше остальных. Видно, это и есть трон сиамского кота. У его подножия Катулус разглядел маленького котёнка породы экзот. Он не смотрел на Катулуса. Прижавшись к трону, он дрожал, глядя в пустоту. Его большие глаза и глуповатое выражение лица растрогали Катулуса. Он захотел помочь этому бедному существу.

Неожиданно, из-за трона поднялась гигантская белая сова. Катулус не дрогнул перед вытянутой пушистой мордой, на которой резко выделялся крючковатый клюв и большие черные глаза. Сова повернула голову под прямым углом. Катулус дернулся к котёнку и сунул его под кирасу, но уйти не успел. Расправив грозные крылья, сова схватила Катулуса за наплечники и понесла прочь от замка. Катулус не растерялся. Борьба с громадной птицей - мелочь по сравнению с тем, какие опасности он преодолел в других землях мира Veterum. Катулус вцепился когтями в тонкие лапы. Птица взвизгнула и резко нырнула вниз. Катулус полетел в спиральную бездну, вращающуюся вокруг одинокого человеческого глаза. Из спирали повылезали сотни людских рук, жадно тянущиеся не то к коту, не то к сове. На грязных ладонях Катулус различал человеческие лица, молящие о помощи. Лица растягивались, искажались в боли. Сам кот тоже чувствовал, как его тушка вытягивалась, точно пластилин, и теряла свою форму.

Котёнок жалобно мяукал из-под кирасы — тоненький, прерывающийся звук, похожий на плач новорождённого. Он звал на помощь. Катулус прижал его покрепче к себе, свернулся в плотный клубок и закрыл глаза. В этом мире, где каждый шаг мог стать последним, он оставался единственной защитой для маленького спутника. Сова рванула вниз, несясь сквозь мглу. Резким броском она швырнула Катулуса в человеческие руки и сама устремилась прочь, ловко уворачиваясь от цепляющих пальцев. Людские конечности заволновались, потянулись к коту, но внезапно начали дергать друг друга, точно спутанные нити в руках неумелого плетельщика. Среди этой схватки один глаз, юркий и любопытный, проскользнул между рук и поглотил обоих котиков. Глаз был холодным, как стекло, и голодным, как пасть бездонной ямы.

И вот — полёт. Падение. Бесконечное скольжение вперёд, подхваченное невесомостью. Вокруг — только пустота. Бескрайняя, безликая, давящая на разум. Катулус не спешил раскрываться. Он оставался в своём клубке, полностью оберегая котёнка. Молчание было не просто тишиной — оно было силой, что давила на сердце, заставляло ожидать нового удара судьбы. Но ничего не происходило. Только где-то вдали доносился тонкий свист — будто ветер гулял по трубам старого дома. И в этот момент невидимая мощь схватила Катулуса за спину и рванула вниз. Он полетел. Пространство стало шахтой, древней, забытой временем. Ни начала, ни конца — только движение. Затем коридоры. Длинные, мрачные, обвитые проводами, что жужжали, как живые. Из них торчали собачьи морды — безглазые, с оскаленными зубами. Они открывали пасти, словно хотели проглотить прошлое, настоящее и будущее. Катулус вцепился в стену, но та уже не была стеной. Она приняла образ мягкой ткани, почти материи бытия, и потянула его глубже, внутрь себя. Туда, где всё стекалось в одну точку — точно вода в смыве. Он понимал: сопротивляться бесполезно. И потому позволил себе быть унесённым. Но котёнок экзот думал иначе. Выбравшись из-под кирасы, он нырнул прямо в ткань, оставив на ней свой след — странный узор, будто отпечаток души. Катулус не мог оставить его одного. Он последовал за ним.

Пространство снова замерло. Невидимое и безмолвное. Катулус не знал, что страшнее — открыть глаза и встретиться с новым ужасом или оставить их закрытыми и сдаться. Его воля к жизни истощалась, исчезала, как вода в засушливом краю. Но котёнок не думал так. Он был полон детской наивности, которая не знала страха. Открыв глаза, он первым увидел то, что окружало их. Вдоль всей поверхности тянулись мёртвые туши животных — бесконечная процессия трупов, ведущая к огромному белому кругу на горизонте. Внутри него лица людей терзали друг друга, пожирали, перемешивались в плотную массу боли и смерти. Вокруг круга струилось сияние — не огонь, не свет, а нечто между ними. Белое, почти прозрачное, оно исходило из невидимого лица, скрытого во тьме. При каждом его выдохе — вспышка. Яркая, обжигающая, как удар молнии.

Котёнок взял Катулуса за лапу и поплыл к кругу. Что он чувствовал? Не страх. Не понимание. Интуиция — та, что не поддаётся разуму. Та, что вела многих путников к гибели или к чему-то большему. Он двигался, не колеблясь. Почти достигнув цели, он услышал знакомый чирикающий порыв — это Carpodacus roseus , розмолицая птичка, которая когда-то вела их вагонеткой по ржавым рельсам, метнулась к кругу и исчезла в очередном ослепительном всполохе. Чёрное полотно затрещало. Трещины побежали по нему, как молнии. Пространство распалось на крупицы. Катулус упал. Мягко, как опавший лист, он приземлился в кучу других листьев — осенних, хрупких, тихих. И впервые за долгое время — тишина была не враждебной. Она была… мирной.

Катулус очнулся в новых землях — Amplexari .

Глава 6: Amplexari, Lacus Somniorum, Frigidus cor meum и Inaeternum.

Земли Amplexari были, пожалуй, самыми спокойными во всем мире Veterum. Они представляли собой бескрайний осенний лес, пересечённый единственной тропой — из ниоткуда и в никуда. Посреди неё стояла деревянная скамья, на которой можно было увидеть то человека в шляпе, то обычного милого котика, то грациозного антропоморфного голубя. Попасть сюда считалось удачей для любого блуждающего путника. А учитывая, что никто не ждал удачи в мире Veterum , это было приятной случайностью для любого его обитателя. Легенды гласили: сюда может попасть только существо, терзающееся в поисках чего-то важного для себя. И Катулус как раз был таким существом.

Кот очнулся и, открыв глаза, сразу же зажмурился. Через некоторое время он осторожно осмотрелся. Перед ним — настоящий лес. Настоящее яркое солнце, излучающее тепло. Воздух наполняли птичьи трели. Он поднялся на лапы, но тут же упал, опираясь на дерево. За всё время странствий по Veterum он не встречал таких мирных мест. Даже если земли казались безопасными, они часто оказывались ловушкой. Поэтому Катулус оставался настороже. И правильно — рассмотрев небо повнимательнее, он заметил, что вокруг леса сгущается тьма. Лишь небольшой круг света освещал Amplexari , словно прожектор в бездне.

Катулус медленно бродил среди деревьев, разыскивая пропавшего котёнка. Возможно, этот маленький непоседа уже вовсю плещется в желтых листьях и наслаждается покоем. С каждым шагом желание остаться здесь захватывало Катулуса. Подобное чувство он уже испытывал в Instructa desperandum , но теперь всё было иначе. Тогда он видел лишь холодные образы прошлого. Здесь же дышала сама память — живая, тёплая, убаюкивающая. Он перестал думать о просьбе старого ворона; о котёнке, которого пытался спасти; даже о клубке, ради которого начал свой путь. Мысли отпустили его. Осталось одно — желание лечь в листву и больше не двигаться.

Дойдя до одинокой скамьи, Катулус увидел милого щенка, коотрый, завидев котика, радостно завилял хвостиком и приветливо тявкнул. Потянувшись к котику, щенок неуклюже свалился под скамью и утонул в листве. Катулус попытался помочь ему, но вдруг остановился — его внимание привлек...розовый клубок . Тот самый! Его заветная цель, за которой он гнался сквозь вечность. Котик отпрянул назад от неожиданности, побоявшись даже взглянуть на этот предмет. Но соблазн был сильнее страха. В мыслях возникло воспоминание: далёкое детство, когда его подкармливала старушка в розовых варежках. Однажды она обронила клубок розовых ниток. Катулус нашёл его и забрал в своё логово. На следующий день женщина исчезла. Спустя время он почуял её запах - странный, прогнивший, хотя ранее запах веял теплом и заботой. Женщину пронесли мимо котёнка в деревянном ящике. С тех пор Катулус на долгое время лишился своего тепла. Клубок стал для него символом надежды — однажды, старушка вернётся. Но шли годы. Дыру, через которую котик проникал в подъезд, залили бетоном, и котику пришлось уйти.

Катулус протянул лапу… и всё вокруг замерло. Золотые листья, сорванные с ветвей, медленно тянулись к земле. Клубок покатился прочь и скрылся под слоем листвы. Скамья треснула. Лес замер… и в следующее мгновение всё вспыхнуло. Катулус оказался в самом сердце ветров Vehementi . Режущие песчинки полосовали морду. Мирную тишину сменил истошный вой, насилующий слух. Лапки онемели. Котик попытался свернуться клубком, но из-за резких порывов сделать это было почти невозможно. Над ним пронеслась костяная лапа, за которой последовала тень огромной собачьей головы. Катулус пролетел между рёбер, ударился об костлявых хвост. Краем глаза Катулус заметил широкое зеркало, что расстилалось под собачьими лапами. И котик летел прямо на него. Касание с поверхностью оказалось мягким - котик плавно погружался в вязкую жидкость. В следующее мгновенье собачья лапа наступила на зеркало, и оно разлетелось на тысячи осколков. Катулус выдохнул. Опасность осталась там, в беспокойстве диких ветров.

Катулус мягко плыл по течению, словно перышко, упавшее в бездну времени. Пространство вокруг было плотно затянуто темнотой — знакомой и неизбежной, как дыхание мира Veterum . Сотни звёзд падали с неба, одна за другой, гася свой свет в воде с тихим шипением, будто последние вздохи угасающих воспоминаний.

Вдоль горизонта мерцала едва заметная голубая линия — слабое отражение чего-то давно забытого, что когда-то называлось надеждой. Но Катулус уже не искал её источник. Его глаза были устремлены к небу, где яркие точки прочерчивали черноту вечности. Он потянулся к одной из звёзд, осторожно прижав её к груди, точно ребёнок, нашедший потерянный кусочек былой теплоты. Больше он не двигался. Не боролся. Не думал. Только дышал — медленно, глубоко, почти неслышно. Течение уносило его всё дальше от боли, от страха, от мыслей о выживании. И пусть он не знал, куда оно ведёт, но больше не хотел знать. Впервые за долгие странствия Катулус чувствовал покой. Не победу, не освобождение — просто покой. Тишину, которая не жгла, не рвала, не манила обманчивыми целями. Она просто была.

Может быть, именно так должен закончиться его путь — не в последней схватке, не в спасительном прыжке, а в этом бесконечном скитании, где нет ни начала, ни конца. Может быть, это и есть высшее умиротворение — не смерть, но отсутствие необходимости сопротивляться ей. Он достиг Lacus Somniorum — самого глубокого места мира Veterum , откуда ещё никто не возвращался. Но теперь ему не нужно было возвращаться. Он устал быть героем. Устал быть искателем. Устал быть даже собой. И пусть течение унесёт его вовсе. Пусть забудут его имя, его след, его боль. Пусть растворится он в этом тёмном и бескрайнем покое — как одинокий зверь, наконец нашедший то, чего искал всю свою жизнь.

И если Катулус уже отпустил своё существо, предпочитая вечное пребывание в тиши, козочка Капра, которая ранее исчезла после событий в Instructa desperandum, не думала предаваться забвению. Как она оказалась здесь - неизвестно, да и сама она вряд ли смогла бы ответить на этот вопрос. Капра противостояла усталости и спокойствию, которые могли поглотить любого. Её копытца робко касались воды, рождая тихое, почти не слышимое волнение водной глади. Заметив Катулуса, она оттолкнулась от крысиной тушки и полетела вверх. Котик уже пребывал в глубоком покое, и даже не заметил свою знакомую. Его поблекшие глазки застыли, как две льдинки. По краям глазниц засохли слёзы.

Капра насильно вытащила звездочку из его лапы и бросила в воду. Катулус медленно перевёл взгляд на неё. Пасть приоткрылась. Козочка нежно обвила его своими человеческими ручками. Кошачьи зрачки сузились, раны начали затягиваться, шерсть снова стала мягкой. Пустота в сознании заполнилась волей к жизни. Но эта воля была бессильна — выхода из Lacus Somniorum не было. Эти земли находились слишком глубоко в Veterum . Выбраться мог только тот, кто обладал невероятной силой духа. Такой, как Фурорем — единственный, кто когда-либо ушёл отсюда живым. Как ему удалось можно только гадать. У Капры была догадка. Катулус понимал, но не хотел принимать её. Потерять волю к жизни — лучше, чем очутиться в ещё более страшном месте. Но Капра не спрашивала его мнения. Она толкнула кота в воду и последовала за ним.

Погружение было стремительным. Как только Катулус коснулся воды, её плотность исчезла. Его окружили сотни сухих рук, рванувших его вниз. Скорость нарастала. Он пролетал через арки, ржавые трубы, сырые подвалы и разрушенные комнаты. Вокруг витали человеческие вещи, забытые в реальном мире. «Белый» шум, знакомый по телевизионному экрану, теперь ревел внутри, отделяя кожу от мышц, мышцы — от костей. Пространство искажалось, принимая формы круга, волн, пустоты. И в этой бездне Катулус различил гигантский зрачок, куда стекались все эти образы.

Руки всё сжимались. Катулус чувствовал, как его тело растягивается, как резина. Только благодаря Капре он сумел вырваться. Но поток длинных конечностей не отпускал их. Капра схватилась за цветы неподалёку. Ромашка распустилась. Козочка вырвала её и метнула в руки. Лепестки оторвались, пространство расплавилось, превратившись в размытые краски. Лианы подхватили путешественников и унесли меж облаков, сложенных из человеческих лиц. Катулус крепко держался за Капру, опасаясь потеряться в Memento . Капра знала: если хоть немного сбиться с пути, можно навсегда остаться здесь, превратившись в призрак своего прошлого. И у каждого — свой призрак. Катулус не знал, что видела Капра. Но по её глазам понял — страх в них был настоящим.

Нырнув в деревянную раму, они оказались в центре водного вихря. Лианы растворились. Капра зажмурилась. Крики, доносившиеся из её ушей, резали воздух. Катулус пытался встряхнуть её, но она не отвечала. Пальцы разжимались. Кот вонзил когти — без толку. Капра ушла внутрь себя. Катулус остался наедине с землями Memento.

Водный поток превратился в рой насекомых, вползавших в человеческую пасть, откуда выползали длинные пальцы. Катулус пытался отбиваться мечом, но было бесполезно. Он проклинал себя — зачем послушался Капру? Зачем ушёл из Lacus Somniorum? Боль нарастала. Белый шум усиливался, разрывая тело на части. Но страх постепенно уступил место игривому безумию. Катулус жаждал столкновения. Его мысли превращались в хаос. Он обхватил Капру и бросился навстречу врагу.

И тогда из его пасти вырвался воробей — тот самый, которого он проглотил в Viaheroibus . Чирикнув, он развернулся, точно лист бумаги, и перед котами расстелились земли Frigidus cor meum . Шум оборвался. Холод сковал нос, шерсть встала дыбом, подушечки на лапах онемели. Катулус и Капра оказались в Frigidus cor meum — землях, где впервые в Veterum он почувствовал холод.

Frigidus cor meum была чужда ему. Он бывал в землях, где пекло жарило кожу, где душило тепло, где неощутимость времени делала мир абстрактным. Но холода он не знал. Всё вокруг покрывал лёд, на котором лежали покрытые инеем листья. Над головой — водная гладь, из которой падали осенние листья и моментально замерзали. Ни одного существа в округе. Катулус решил, что они в ледяной ловушке, откуда нет выхода. Но Капра не паниковала. Она знала, что делать. Указав на водную гладь, она намекнула — нужно просто «утонуть». Катулус не доверял, но выбора не было. Капра первой бросилась вверх. Из воды вылетели щупальца. Кот рубил их, пока не заметил, что Капра не сопротивлялась — она уверенно тянулась к ним. Он снова и снова рубил щупальца, пока одно не схватило его за лапу и не утянуло вниз. Капра прыгнула следом. На мгновение Катулус ощутил нечто родное. Тепло. Такое, которое рождается, когда рука человека гладит тебя по спине. Но оно быстро сменилось болью — болью отверженности, унижения, насилия. Боль, напоминавшая о людях, которые бросали его в мусорные баки, кормили отравой, издевались над животным. Эта боль высасывала последние силы. Но нужно было бороться. Бороться дальше. И даже не ради себя. Ради своей спасительницы.

Memento — земли, скрытые в самых недрах Veterum , являлись сердцем всех страданий. Сюда нельзя было попасть случайно или по воле других. Путь сюда лежал через последний миг существования — через воспоминания, через сожаления, через болезненные сны. Цвет здесь — тёмно-коричневой глубины. Серое небо давило, не позволяя выпрямиться. Огромные кляксы на фоне неба напоминали брызги краски, стекающие по холсту. Повсюду стояли короба, доверху забитые иссохшими телами. Некоторые из них были пустыми. Прямоугольные, тесные, они образовали бесконечный лабиринт. Катулус заглянул в один из них, но зря. Из короба вырвался пушистый мох, который тотчас же стал поглощать его, утаскивая в короб. Капра вовремя оттащила кота. Из-за короба показалась лапа, обвитая сухожилиями. За ней последовала обглоданная морда волка. Он принюхался и набросился на Катулуса. Капра оттолкнула его рогами, но помощь оказалась лишней — над волком нависло существо в чёрных одеждах. На голове — бараний череп. Ткань развевалась, словно на ветру. Она окутала волка и утянула его вместе с коробом в землю. Servus унёс ещё одну душу. Враг он или друг - непонятно. Да и не применимы были такие понятия к миру Veterum. Здесь каждый был сам за себя. Но Катулус был одним из немногих, кто отвергал этот принцип. И был рад узнать, что он не один.

Катулус и Капра двинулись дальше. Надежда всё ещё теплилась. Даже в этом аду. Именно Капра не давала коту сдаться. Без неё он бы остался в Instructa desperandum , где, быть может, обрёл бы долгожданный покой. Но движение стало смыслом его существования. Покой оказался обманчив — он не даёт отдыха, а порождает новые страхи. В своём движении Катулус забыл лишь об одном — вовремя остановиться. Чуть позднее путники столкнулись с великой хранительницей Memento — Albino . Высокая балинезийская кошка, из-под шерсти которой выглядывали человеческие руки, схватила Катулуса за шкирку и швырнула в короб. Servus уже подходил. Капра ударом сбила короб, и кот выкатился наружу. Albino бросилась за ней, но Капра ловко уворачивалась. Катулус решил действовать. Он опрокидывал короб за коробом, выпуская заточённых бедолаг. Существо в чёрном отвлёклось. В этот миг Катулус прыгнул к Albino, но было поздно — она бросила Капру в короб и захлопнула его. Кот понял: нападать в лоб — гибель. Он скрылся в неразберихе. Albino не мог найти его — вокруг уже кишела освобождённая тьма.

Уловив момент, Катулус вспорол морду Albino, вырвал коробок и убежал. Albino не сдавалась. Но внезапно рядом возник зов. Чистый, древний зов, услышанный каждым домашним зверем. Зов природы. Зов вернуться к своим истокам. Катулус вспомнил, как мечтал уйти в лес, стать охотником, занять своё место в дикой природе. Этот зов преследовал его до тех пор, пока он не нашел любящую семью...и здесь воспоминание оборвалось. Катулус посмотрел на своё отражение в луже — и увидел облезлого полуслепого кота. Перед ним стоял Albino , сложивший руки в замок. Катулус не почувствовал в нём вражды. Лишь схожесть судеб. Попытка понять друг друга ослабила его. Он не успел среагировать — Albino схватил его и бросил в короб. Кот цеплялся, но сил не осталось. Albino разжал свои ладони. В одной — чижик. Во второй — розовый клубок. То, за чем он гнался всю жизнь, было рядом. Но опыт научил его осторожности. Он не мог просто взять его. Он не мог уйти, оставив Капру.

Единственным решением стало действие. Катулус одним прыжком выхватил чижика. В этот миг он избавился от одежды и антропоморфности. Он стал первозданным котом. Albino закрыл глаза. Клубок упал в воду и исчез. Катулус почувствовал пустоту. Но не в душе — в теле. Мысли исчезли. Остались только инстинкты. Инстинкты к бегству. И он бежал. Моргнул — и оказался в новом месте. Перед ним — тоннель, ведущий в неизвестность. И только одна дорога — вперёд. В Urbe mortuos — город, где обитают те, кто сохранил разум в безумии Veterum . Там, возможно, найдётся способ освободить Капру.

Глава 7: Viridi distantias и Urbe mortuos

Тоннель, ведущий в прекрасный городок Urbe mortuos, был длинным, что позволило Катулусу поразмыслить о своей заключенной подруге. И поразмыслить действительно было над чем, ведь Капра появилась на его пути совершенно неожиданно. Она отличалась от других обитателей мира Veterum хотя бы тем, что не попыталась уничтожить котика. Напротив, она не раз спасала его из самых опасных ловушек, при этом жертвуя собой. Катулус впервые встречал такое существо на своем пути. И он был даже готов назвать её другом. Оставался открытым один вопросом: почему она помогала нашему котику? Чем он ей так приглянулся? Возможно, Капра желала ослабить бдительность Катулуса и овладеть им, как придет время? Котик старался не думать об этом просто потому, что не мог вынести столь гадкие мысли о своей неоднократной спасительнице. Но откинуть от себя мысли о странности в поведении козочки он не мог. Точнее, дело было даже не в её странностях, а в странном чувстве, которое Катулус испытывал рядом с ней. Эти чувства были сродни тем тёплым ощущениям, которые котик испытывал в реальном мире, находясь рядом со своей семьёй. Нечто родное и доброе. В пушистой головушке даже промелькнула мысль о том, что Капра и есть его путь домой.

Что удивительно, по мере приближения Катулуса к выходу из тоннеля, городской пейзаж понемногу размывался. И если котик делал несколько шагов назад – пейзаж вновь четко вырисовывался. Иного пути не было – пришлось идти вперед. Так Катулус попал в земли Viridi distantias.

Вечнозеленые ландшафты покорили сердце зверька, вот только спиральное пространство встревожило душу. Котик испытывал странные ощущения, глядя на лихо закрученные луга и поля. Сила притяжения постоянно менялась. Соскочив с одной спирали, вторая мигом притягивала Катулуса то лапками вверх, то головой в сторону. Земли перекручивались, меняли расположение. Любое движение заставляло котика привыкать к новому окружению. Он кое-как привык к постоянно изменяющемуся миру, и двигался свободнее.

Кусты зашевелились. Катулус прижался к земле и принюхался. Маленький пушистый комочек вылетел из кустов, заставив котика драпануть что было мочи. Катулус отпрыгивал от спиральных земель, двигаясь зигзагом. Лишь обернувшись, он заметил с десяток белых зайцев. Животинки резво метались туда-сюда в попытках нагнать трусливого котика. Их мощные лапы толкали землю с таком силой, что спиральная почва начинала вращаться. Уйти от преследователей было почти невозможно – Катулус отчетливо это понимал. Как бы проворный котик не старался укрыться в зарослях, проскочить через щели в почве, залезть на дерево – всё бестолку. Зайцы гнались за ним по пятам, и не стеснялись сбивать котика с курса своими крепкими лапами.

Земли Viridi distantias казались бесконечными. Куда не беги, а всё равно останешься в окружении спирального мира, гонимый зайцами. Катулус уже достиг этой мысли, но не знал, что же ему делать дальше. Совершенно неожиданно возник один план, порожденный внимательностью и острой кошачьей реакцией. По мере того, как двигались зайцы, Катулус обратил внимание на движение почвы – эти моменты были взаимосвязаны. Куда прыгнет один из зайцев – туда повернется одна из спиралей. Котик резко метнулся из стороны в сторону, заставив двух зайцев столкнуться. И две выкрученные в спираль поляны столкнулись. Куски земли посыпались вниз, погребя под собой несколько пушистых зайчиков. Сработало! Но этого было мало, ведь Катулусу предстояло точно рассчитать, движения какой животинки зависят от движения какой спирали. Но наш бравый котик не думал о трудностях – от успеха зависела его существо.

Катулус хоть и проигрывал зайчикам в проворности, однако абсолютно превосходил их в интеллекте. В этом плане мир Veterum был поразительным. Одни существа здесь обретали разум. Вторые – обретали дополнительную силу в сравнении с силой в реальном мире. Третьи – становились столь слабыми, что могли быть порабощены двумя вышеперечисленными группами, или же стать частью мира Veterum. А «стать частью» - значит слиться воедино с местным окружением, что могло превратиться в вечное заточение. Плененные миром звери быстро теряли рассудок, и становились не более чем оболочкой – слабым откликом того, кем они ранее являлись. И это было страшным кошмаром.

Катулус продолжал крутиться в спиралях, словно белка в колесе. Преследователей становилось всё меньше. Одних давила сама почва, вторые сталкивались друг с другом, превращаясь в желе и смешиваясь воедино. Третьи просто отступали, в ожидании удобного момента для атаки. Но нашего дорого Катулуса это не заботило – он почти что свершил задуманное. Резко затормозив, Котик атаковал преследователей в лоб. Зайчики разбежались. Пронзив мечом одного из них, Катулус скрылся в кустах. Почва двинулась по часовой стрелке. Иные спирали полетели вразнобой. Деревья сталкивались друг с другом, буквально вылетая из почвы.

Неподалеку раздался гулкий рёв, предвещая беду. Огромный барсук выбрался из-под земли и, заметив Катулуса, сразу же побежал на него. Котик кинулся прочь, сквозь порожденный им же хаос. Барсук был не столь проворным, да и эта проворность ему не требовалась. Его когтистые лапки ловко разгребали земляные потоки, а громадное тело могло прорваться через любые преграды. Заметив отступление хищника, зайцы присоединились к барсуку. И Катулус этого ждал. Обогнув часть спиралей, Катулус с разворота бросил меч в голову барсука. Животное взывало с такой силой, что зайчиков разбросало повсюду. Катулус быстро осознал, что его план сработал не идеально и, быстро поймав одного из зайцев, разрубил его мечом. Две земляные спирали пришли в движение и зажали барсука с двух сторон, натурально перемолов его тело. Зверь разревелся. И как бы он ни старался, а выбраться из заточения уже не получалось. Оставшиеся зайчики попытались вытащить своего предводителя, стараясь раздолбить землю лапками, но было тщетно. В этот момент Катулус заметил, что сама шерстка каждого зверька, включая и барсука, имела особую окраску – на спине вырисовывалась черная кошачья мордашка. Наш герой догадался, чья это мордашка, но всё не мог вспомнить, кому же она принадлежала.

Проявив осторожность, Катулус отступил. Правда, бежать уже было некуда. Почва осыпалась. Подступив к краю, котик заметил, что остался на маленьком клочке земли, который вот-вот развалится. Ему уже ничего не оставалось, кроме как принять положение. Выгнув спинки, котик стоил на месте, перебиваясь с ноги на ногу, пока последний комочек земли не ушел из-под лап. Котик полетел в пропасть…

Городок Urbe mortuos был единственным пристанищем для блуждающих существ в мире Veterum. Израненные, потребленные, покалеченные – все эти души находили дом здесь, среди таких же, пускай и загубленных, но не потерявших себя. Катулус ощущал себя здесь лишним. Он не привык видеть вокруг столько существ, которые не стремились навредить ему. Да и вид выстроенных в ряд слепленных домиков как-то тревожил его – он успел привыкнуть к выпотрошенной природе, выжженным просторам и гнилым болотам. Особенно его пугала громадная человеческая фигура, замершая высоко, на фоне ядовито-желтого неба. Пространство в раскрытом одеянии вело будто бы в другой мир, где небо имело кроваво-красный окрас, окропленный легкой темнотой. На фоне этого окраса виднелся шар, одна половина которого сияла белым пламенем, а другая – бирюзовым. Свет пламени расползался по небу, принимая вид древесных корней, причем он буквально заползал под кожу больному небу, словно вкачивая в него живость.

На подступах к городу Катулуса встретил низкорослый хорёк, обвитый тряпьём и поведал ему легенду о гигантском скитальце, который вел за собой загубленные души, желая открыть для них тихий уголок, где те смогли бы существовать в полной гармонии, поддерживая души друг друга от полного разложения. Якобы, этот великан единолично преодолел мир Memento и разрушил его – тот мир, что видел Катулус, всего лишь жалкие осколки того величия, которым оно обладало. Держатели земель Memento, впрочем, не растерялись и благодаря их усилиям, вокруг осколка мира Memento и был создан мир Veterum – менее ужасный, но более сложный. Это легко понять, представив яйцо, лежащее в середине птичьего гнезда.

Мир Memento был простым и незаурядным. Это смерть. Смерть и вечность. Душа умирала, но обретала вечное страдание, и страдание заключалось в вечности. Только душа, обросшая страданиями при жизни, могла запросто стать здесь своей и быть над прочими душами. Всё изменилось как раз с приходом Великана, желающего изменить ход вещей. Дабы защитить оставшиеся души от разрушительного рождения мира Veterum, Великан укрыл собой своих путников, да так и замер. Многие говорят, что как только мир Veterum будет окончательно отстроен, Великан повернется лицом к своим детям, и те смогут наконец-то отблагодарить его.

Хорёк показал Катулусу окрестности. Слепленные из грязи домики сменялись дырявыми башнями, и причудливой формы мостами. Катулус заприметил большой памятник трем животным: выдре, кролику и орлу, укрывающему их. Поверье гласит, что они были самыми близкими друзьями Великана, и помогали ему в нелегком пути. Именно их смелость и отвага помогли Великану отыскать слабое место в Memento и разрушить его. Пока бурундук делал акцент на памятнике, Катулуса привлекли рисунки на стенах домов, где был изображен силуэт черного кота с янтарными глазами на фоне полумесяца. Бурундук не останавливался на этих рисунках, однако, заметив сильный интерес гостя urbe mortuos, решился рассказать о них.

Однажды, в город наведался Фурорем в поисках чего-то очень сокровенного для него, но местные жители, завидев в душе кота убийственную ярость и разрушительный гнев, попытались выгнать его и даже наслали тогдашнего хранителя города - бурого медведя Aspero. Фурорем подчинил медведя своей воле, и чуть было не уничтожил город, но внезапно, познал пощаду и тихо ушел. Многие почувствовали облегчение. Некоторые были уверены, что под эгидой Фурорема город слился бы с миром Memento, и стал пристанищем сильных существ, но никак не слабых, каким он является сейчас.

Хорёк прервался. Рассказывать о Фурореме он совсем не желал, и даже избегал многих деталей, что огорчало Катулуса. Наш котик уже так много слышал о Фурореме, о его безграничной силе, ни он ни разу не слышал о его слабостях. А это было очень важно, ведь Катулус знал, что они с Фуроремом обязательно встретятся. Точнее, эта встреча уже неизбежна, ведь если они оба охотятся за Клубком, то Фурорем явно знает о нем больше, что и нужно Катулусу, а вот если Катулус узнает о местонахождении клубка раньше – Фурорем точно отыщет его.

Из мглы кривого переулка внезапно вылетел гриф — огромный, как тень смерти. Одним ударом когтистой лапы он разорвал хорька на клочья, будто тряпку, вспоровшуюся о нож. Катулус отпрянул в сторону, его кошачье чутьё не подвело — он метнулся в ближайшее здание, спасаясь от новой угрозы. Гриф не собирался отступать. Он развернулся, расправил крылья и ударил клювом по стене. Тонкий камень не выдержал — рухнул в облаке пыли и щепок. Катулус попытался ответить, рванув вперёд с мечом наперевес, чтобы рассечь глаза птице. Но тот лишь отмахнулся, точно от назойливой мухи. Снова и снова он тыкал клювом, стараясь вытащить кота, словно птенца из дупла. Получив несколько болезненных ран, Катулус понял: один на один ему не выстоять. Он отступил, бросившись в запутанные коридоры здания.

Птица не отставала. Её крылья неуклюже хлопали в разные стороны, но движение было неумолимым. Голод и гордыня слепили её, превратив в беспощадную машину охоты. Катулус чувствовал давление — каждый шаг мог стать последним. В голове мелькали мысли: если в лесу или на поле можно было уйти в укрытие, то здесь, среди замкнутых стен, шансов почти не было. Побег наружу был слишком рискованным — там, на открытой местности, противник имел преимущество.

Пробегая мимо обвалившейся стены, Катулус заметил торчащую колючую проволоку. В голове зародился план. Он начал выдирать её кусками, связывая между собой, чтобы сделать что-то вроде примитивного лассо. Однако быстро сообразил: на бегу это не поможет. Нужна была ловушка. Ловушка, которая заставит грифа потерять равновесие, ослабит его ярость. Но мысль пришла слишком поздно. Катулус свернул за угол — и оказался в тупике. Нет выхода. Только стена перед носом и птица за спиной. Катулус облизал взором всё вокруг, затем обхватил проволоку покрепче, убрал меч и ринулся вперёд. Гриф, уверенный в своей победе, не стал уворачиваться — он ждал, раскрыв клюв, как пасть древнего чудовища. Но Катулус был быстрее. Уклонившись он молниеносного удара кривым носом, котик накинул лассо на клюв и протянул его до шеи. Осталось последнее - затянуть лассо потуже и дёрнуть, дабы обезглавить врага. Но теперь уже Катулус медлил, что ему и аукнулось. Гриф заверещал так сильно, что часть здания тотчас же обрушилась. Звери полетели вниз. Несмотря на разорванные от истошных звуков ушки, Катулус не отпускал Грифа. Его крик был таким, что часть потолка обвалилась, обдав Катулуса обломками. В этот момент кот вцепился в крыло врага и вонзил зубы в плоть. Крыша трещала. Стены стонали. И вот — они оба рухнули вниз, сквозь этажи, через тьму и пыль, в самую глубину развалин.

Когда всё стихло, Катулус медленно выполз из-под поверженного грифа. Лапа болела, шерсть была забита кровью — своей или чужой, он не знал. Не теряя времени, он пополз прочь, прячась среди руин. Птица же, истекая и цепляясь за последние силы, пыталась подняться. Но её крыло, намотанное на здоровый булыжник, не давало ей взлететь. С трудом она поползла вслед за котом, надеясь одним точным ударом клюва положить конец бегству. Однако Катулус не был так уверен в своём спасении. С каждым движением он чувствовал, как силы оставляют его. Он еле держался на лапах, когда вдруг почувствовал, как что-то выпало из кармана. Коробок. Тот самый, в котором томилась Капра. Он остановился, резко обернулся. Птица уже двигалась к нему, но не успела.

Коробок раскрылся. Из него вырвался яркий свет — такой, что даже гриф отшатнулся. Свет озарил пространство, будто вспышка воспоминаний. Из лучей выглянула козья голова — знакомые рога, острые, как клинки, вынырнули из бездны. Молниеносным движением Капра насадила грифа на свой рог. Птица дернулась, но было поздно. Она застыла, точно жертва на алтаре. Капра мигом вернулась обратно в коробок, оставив его валяться на полу, как пустую раковину.

Ошеломлённый Катулус отполз в угол и свернулся в клубок. Он не мог поверить, что только что произошло. Что только что спасло его. Что только что вырвалось из самого сердца отчаяния. Он смотрел на коробок, и в очередной раз был благодарен Капре, и зол на самого себя. Ведь даже будучи в глухом заключении, козочка продолжает помогать Катулусу. А он, в свою очередь, не может даже вытащить свою спутницу на волю.

Мучения совести окончательно разбили его. Катулус брел дальше по улочкам города, но оставался в тени. Во многом, он размышлял, и размышлял больше не о Фурореме, а лишь о том, как ему вытащить Капру из коробка. Его даже не интересовало, каким образом дух Капры вырвался оттуда. Что интересно, Катулус уже показывал хорьку коробок, надеясь, что хотя бы он подскажет, как можно освободить его узника, но в ответ ничего не получил. И оно не удивительно, ведь многие местные существа даже не знали, что за пределами Urbe mortuos что-то есть. Только один обитель города что-то знал, и он повстречался Катулуса совершенно неожиданно.

Котик породы мэнкс по имени Timor нашёл Катулуса у одинокого дерева — обессиленного, почти безжизненного. Его тело лежало в узловатой тени, дыхание было слабым, как будто он уже не от мира сего. А вокруг — картина. Огромная, почти во весь горизонта, она была намертво привязана к ветвям древа, словно само дерево росло ради неё. На ней — тропа, залитая жёлтым светом. По её сторонам высились сотни деревянных крестов, напоминавших скорее надгробия, чем просто столбы. В щелях между ними виднелись едва заметные «окна» — разрывы реальности, сквозь которые просачивались чужие миры.

Из одного окна лился красный свет — будто пламя, что никогда не гаснет. Из другого — чернота, глубокая, как провал. Третье мерцало синевой, холодной и недоступной, а четвёртое дрожало, окрашенное в пепельный цвет, будто всё в нём было давно опустошено. Между этими «окнами», в судорожном движении, метался белый волчонок. Он казался потерянным, разорванным между выбором и страхом перед ним. То прижимая уши к голове, то снова их поднимая, он стоял на истёртых лапах, жалобно поскуливая, будто ожидая знака, который бы указал ему верный путь. Подушечки его лап были стёрты до крови. Глаза — огромные, черные, полные тихого, но уже необратимого безумия.

Катулус долго следил за ним. Его сердце сжималось. Он хотел помочь, протянуть лапу, показать этому созданию выход… но не понимал, как попасть внутрь самой картины. Пространство внутри неё было плотным, как старое воспоминание, которое не отпускает, даже если хочется забыть. Катулус молчал. Он не мог отвести взгляд от волчонка, потому что в этом существе видел самого себя — того, прежнего, ещё не изломанного Veterum .

Timor же был совсем иной. Молодой котик, облачённый в легкие, но начищенные до блеска доспехи. Шерсть аккуратно уложена, усики ровные, глаза — живые, с игривым блеском, будто он ещё не успел полностью осознать, куда попал. На фоне измождённого Катулуса он выглядел почти нереально — кристально-чистым, почти невинным.

Он говорил легко, двигался уверенно, но, глядя на него, Катулус чувствовал: это лишь вопрос времени. Пока мир Veterum не взял его в свои объятия, пока не исказил образ мыслей и веру в справедливость. Возможно, Timor действительно только недавно очутился здесь. Но кто может сказать точно? В мире, где время не движется, а висит, как незаконченный вздох, день или вечность — одно и то же.

Timor знал немного о Фурореме, что подогрело интерес Катулуса – он даже перестал думать о Капре. Черный кот полностью занял его голову ведь мало того, что Фурорем был легендой мира (это котика заботило меньше всего). Сиамский кот искал «Путь домой», равно как и сам Катулус. Timor поведал, что Фурорем – существо за гранью мира Veterum, отчего ни уничтожить его, ни обратить в иное существо не получится. И так произошло по простой причине: Фурорем достиг понимания мира. Он обрел великое знание, коим обделены все остальные существа. Только вот мир Veterum насильно отторгал их. Так, против Фурорема поднялись все земли и пытались заключить его в свои сети. Знание помогло сиамскому коту подчинить себе каждую землю, но в девяти из них он потерял часть своего существа. Эти «части» приняли облик птиц, сделав самого Фурорема частью мира Veterum – некой отдельной землей. И пока существуют птицы – Фурорем не способен покинуть этот мир. Поэтому Фурорем разыскивал «Путь домой» - он считал, что таким образом сможет развеять проклятие мира и вернуться в реальный мир.

И тут Катулус вспомнил о тех птицах, которые уже повстречались ему в землях Inaeternum и Viaheroibus. Timor добавил, что Гриф тоже был одной из птиц Фурорема – то есть, пять птиц были уничтожены Катулусом. Timor пообещал помощь в поиске последних шести птиц. Катулус заподозрил неладное. Timor удалось быстро его успокоить – серый котик не рвался в реальный мир и показал Катулусу свои нижние лапки, изувеченные страшными ожогами, покрытые белыми пузырями. Видно, мир Veterum более благосклонен к Timor.

Катулус проникся к своему новому спутнику не просто сочувствием — он понимал его боль так, словно она была частью его собственной души. Он видел в Timor отражение того, кем когда-то мог бы стать сам: существом, которое ушло от мира, потому что мир давно бросил его. Бетонные улицы без света. Холод зимних ночей, который леденил до костей. Боль голода, терзающего внутренности, и издёвки тех, кто сильнее. Все это загнало юного котёнка в Veterum , где он наконец обрёл покой. Не тот, что наступает после битвы, а тот, что рождается там, где больше нет сил сопротивляться.

Timor уже не слышал зова реального мира. Потому что никто не ждал его там. Никто не звал обратно. И для него этот мрак, эти странные земли, чуждые законы стали родными. Здесь ему было легче, чем в том мире, что когда-то отверг его.

Но Катулус был другим. Он всё ещё слышал голос, зовущий издалека. Тихий, едва различимый, но настоящий. Зов, который нельзя было игнорировать. Он шёл на него без принуждения, без страха, без колебаний. Потому что за этим зовом скрывалось нечто большее — воспоминание о доме, о тепле, о семье. О тех, кого он потерял, но которых всё ещё чувствовал в сердце. Для Timor этот мир стал прибежищем. Для Катулуса — холодной тюрьмой, стенами которой были не камни, а забвение. Veterum держал его здесь, не давая вернуться. Но Катулус не хотел сдаваться. Он искал путь, несмотря на то, что все дороги вели во тьму. Он продолжал движение, хотя каждый шаг напоминал ему, что он одинок. И даже рядом с Timor, пусть тот и был добрым, он чувствовал эту разницу. Один нашёл покой в забвении. Другой искал его в поиске. И именно это делало их разными.

Дуэт котиков вышел к морю, что разлилось на окраинах Urbe mortuos. Однако, морем это сложно назвать – огромное голубое покрывалось играло волнами и уходило далеко-далеко в чернь горизонта. По поверью, если кто-то отважится приподнять покрывало – настоящее море разольется и затопит город. Вдалеке покачивался одинокий корабль, от которого осталась лишь одна половина. Что стало со второй – неизвестно, но удивительно было то, что корабль не тонул. Timor указал на корабль – нужно держать путь туда.

Котики аккуратно ступили на покрывало, которое сразу же стало тонуть под весом животных. Покрывало слегка задралось у берега, куда ступила вода. Катулус был взбудоражен выросшими из-под покрывала человеческими руками, которые попытались его схватить. Недолго думая, Timor мяукнул и, упав на четвереньки, рванул вперед. Катулус побежал следом. Из-под покрывала то и дело всплывали конечности утопленников, которые тянулись всё выше к небу, будто пытаясь выплыть. Timor живо проскочил меж каждой изогнутой конечности и резво запрыгнул на корабль. Катулус уже был не столь проворен – сил у него почти не осталось. Он кое-как ускользал от цепких пальцев утопленников и буровил покрывало, стараясь не потонуть в нём. Собрав последние силы, наш котик уцепился когтями за борт корабля и заполз в кабину. Timor живо осмотрел Катулуса и вылизал ему мордочку, приведя в чувство.

Котики взобрались по лестнице и вышли в просторный зал. На дощатом полу сидел маленький слоник в обносках – точнее, его останки, укрытые мохом и сухими цветами. Меж лапок лежала ржавая клетка, где беспорядочно летала миниатюрная колибри. Timor принюхался. Вроде бы всё тихо, он не ощущал ни опасности, ни какой-то тревоги. Катулус аккуратно ступал вперед. Подушечки его лапок мягко ступали на доски, отчего их треск был почти не слышен. На обоняние наш герой уже не надеялся – после встречи с Albino он будто бы постарел и едва мог различать запахи. Все его чувства понемногу притуплялись.

Подобравшись поближе, Катулус замер. Вокруг останков образовалась черная плесень. Доски дрожали. Весь корабль трясло, будто он попал в неумолимый шторм. Плесень яростно прыгнула в сторону Катулуса. Котик отскочил влево. Плесень устремилась к нему, и коснулась доспех. Левый наколенник подгнил, штанина моментально превратилась в труху. Катулус вовремя сбил мечом наколенник, иначе сам котик запросто бы разложился, как и слоник. Timor в это время держался в стороне, боясь приблизиться к злосчастной плесени. Только вот оставаться непричастным у него не получилось – новая дорожка гадкой зеленой слизи двинулась к нему. И внезапно из плесени вырвался огромный паук и атаковал испуганного Timor своими острыми лапками. Timor уклонился от двух опасных атак, и ринулся к Катулусу. В этот момент последний уж наравне сражался с клешнями, что то и дело вылезали из мха и пытались разодрать пушистый комочек на части.

Плесень обогнула Каулуса со спины. Котик учуял опасность, но было уже поздно – клешня молниеносно схватила его за горло. Катулус задергался в судорожном припадке, пытаясь выкрутиться и улизнуть. Клешня крепко сдавливало его горло. Подоспевший Timor попытался разжать клешню. Ничего не вышло – плесень отогнала его прочь. Катулус уже почти не сопротивлялся. Странный запах натолкнул Timor на мысль. Кот взобрался по стене вверх и, вцепившись покрепче, пополз вдоль потолка. Клешни били по потолку нещадно, но ни разу не задели ловкого кота. Потолок хрустнул, и сверху посыпались пороховые бочки. Одна из бочек разбилась о клешню, что держала Катулуса. Последний встрепенулся, вывернулся и спрыгнул на пол. Весь пол был усеян порохом. Timor швырнул свой кинжал Катулусу прежде чем был прижат к полу. Катулус не растерялся и звонко чиркнул лезвиями. Родилась искра. Блестящий огонек разбился о черную крупу. Пламя ковром прокатилось вдоль палубы. Взрыв! Горящие ошметки разметало в разные стороны. Плесень растворилась в оранжевом пламени. Обугленные остатки корабля всё ещё висели в воздухе. Только вот от врага уже не осталось и следа – один только слоник неизменно сидел на месте, удерживая клетку. Timor разрубил хлипкую тюрьму своими острыми когтями. Птичка тотчас же улизнула из-под его носа. Правда, недалеко. Катулус метнул кинжал в миниатюрную колибри, оставив от неё лишь два красочных пера. Timor замер. На один миг он в действительности поверил в победу Катулуса над Фуроремом. Поверил, и лишний раз убедился в том, что он должен помочь ему. Всё кончено. Или нет…

В дальнем углу корабля загорелись зеленые очи. Затем потухли. Черный шерстяной метнулся в другой угол. Затем оттолкнулся и пролетел над плечом Timor. Левая лапка котика отделилась от тушки и пала на голубое покрывало. Катулус жалобно замяукал. Второй полет черного комка шерсти лишил Timor второй лапки, а фатальный, третий полет, лишил его головы. Даже не успев осознать происходящее, Timor оступился и полетел вниз. Мягко провалившись в покрывало, руки заботливо обвили неподвижное тельце животного. Катулус хотел было метнуться к нему, но Фурорем пронзил его кирасу насквозь всеми пятью когтями, и поднял над головой. Пребывающий на грани забвения, Катулус пытался разглядеть очертания легендарного Фурорема. Страшная усталость уже практически затмила его глаза. Фурорем одним броском швырнул Катулуса за борт, а сам отправился в город Urbe mortuos – стоило, наконец, навести свои порядки в этих землях.

Резкий удар деревянной балки привёл Катулуса в чувство. Он уже начал терять себя — витал где-то в невесомости, между разрушенными зданиями и замершими в вечном движении существами, что сновали туда-сюда по пустому пространству. Над ним, неестественно выгибаясь в спине, стоял Великан — огромный, как само время. В его груди, до недавнего времени, восседал большой круг, источник чего-то древнего и запретного. Но теперь этот круг был разрублен надвое. Обе половины медленно уходили друг от друга, образуя чёрную воронку.

Из раны Великана вытекала тьма. Она растекалась по краям, размывая очертания его тела, точно воду добавили в краску. Медленно, но неумолимо, воронка затягивала его внутрь — вместе со всеми, кто ещё оставался в Urbe mortuos . Существа improbusille , сухие, словно тени, летели добровольно. Они не сопротивлялись. Наоборот — стремились к этой бездне. По пути их тела начинали плавиться, превращаясь в подобие жидкого металла. Цель? Залепить портал. Закрыть его ценой собственного исчезновения.

Катулус не хотел быть сторонним наблюдателем. Он ловко перепрыгивал с одного обломка на другой, сбрасывая попавших ему под лапу improbusille прямо в самую гущу воронки. Его действия ускоряли процесс. Он помогал закрыть проход, несмотря на то, что не понимал всей глубины происходящего. Возможно, он просто не хотел, чтобы кто-то ещё мог пройти этим путём. Он не учёл лишь одного — чем ближе он подходил к воронке, тем скорее она начнёт тянуть его к себе. Пространство задрожало. Ноги потеряли опору. Тело стало невесомым. Катулус полетел вниз — точнее, вверх, внутрь спирали, что не знала направления. Может быть, он бы и спасся, если бы успел за что-нибудь ухватиться. Но камень — один из обломков рухнувшего мира — жестоко ударил его по морде. Удар выбил мысли, чувства, даже страх. Осталось лишь беспамятство.

Без сознания он проскользнул сквозь портал, через маленькую трещину, которую improbusille всё же не сумели полностью «залатать». А затем — ничего. Катулус исчез. Исчез навсегда. …или почти навсегда.

Потому что он не исчез из Veterum . Он вошёл в нечто большее. В Via vitae .

Глава 8: Via vitae и Memento (Inanisterminus)

Загадочные земли Via vitae пленили разум. Здесь чувства притуплялись, мысли будто уходили за пределы головы, оставляя её пустой, как заброшенный дом. Краски мира были смазаны — точно кто-то водой разбавил их до бесцветной дымки. Воздух напоминал мазню безумца, что размалевал пространство случайными оттенками. Однако, если прищуриться, можно было различить очертания травы, деревьев и заката — его капли крови стекали на землю крупными брызгами. Зелёные тона переходили в белые, будто больной художник пытался изобразить стену комнаты — слишком чистую, слишком новую, слишком неживую. Иногда холст прогибался под невидимым весом — словно чьи-то лапы или руки тянулись к картине с другой стороны.

Катулус не мог понять, где он. Все воспоминания будто смыло этим хаосом красок. Он лишь чувствовал собственное существование — слабое, трепетное, будто свеча в сквозняке. Хотелось прекратить всё здесь и сейчас, лечь и позволить себе потухнуть. Но нет — художник предусмотрительно оставил щель в своём депрессивном полотне. Не дыру даже, а трещину. Лазейку. Путь в другое место, хотя и оно было не лучше.

Катулус осознал себя. Не сразу. Не ясно. Скорее — как внезапный проблеск памяти, мелькнувший сквозь трещины в забытьи. Он понял: слишком долго он скакал от одной картины к другой, от одного обрывка воспоминания к следующему, не видя за этим хаосом ни цели, ни смысла. Всё это время он был всего лишь фигурой на холсте, которую кто-то рисовал, не зная, зачем. Теперь же — он хотел знать.

Ухватившись за гриву истощённой лошади, грубо намалёванной безымянным художником, Катулус бросился вперёд. Он понёсся вместе со стаей таких же исхудавших коней — вниз, внутрь безумия, что разворачивалось перед ним. Пространство дрожало, будто кто-то лихорадочно набрасывал краски на полотно, не давая им времени смешаться. Цвета сталкивались, переливались, переходили друг в друга так хаотично, что мысли запутывались быстрее, чем успевали появиться.

Художник давно потерял контроль. Возможно, он и сам уже не помнил, что задумывал изначально. Его мазки были жестокими, невнятными, точно выстрелы вслепую. Они взывали не к памяти, не к образу, а к инстинктам — темным, первобытным, до боли знакомым. Это было больше, чем пространство. Это была реальность, которая ещё не оформилась .

Пока лошадь под ним неслась во тьму, Катулус ощупью нашёл кисть, торчавшую из её ребра. Он вырвал её — и лошадь начала распадаться. Её тело стало жидкой краской, которая растеклась по остальным, затягивая их в тот же поток. Все они стали частью холста. Одна лапа Катулуса тоже исчезла — растворилась вместе с кистью, словно лишний штрих, который не прижился. Тьма вокруг всё густела. Он чувствовал — существовать будто бы оставалось совсем недолго. Но даже если он потеряет себя, пусть будет это не в одиночестве. Он достал коробок из-за панциря своих доспехов. Раскрыл его. Тихо прошептал имя, которого внутри не было. Капра ушла. Или её унесли. Или её никогда не было. И в этот самый момент — он сам исчез. Коробок закрылся. Поглотил. Поток красок завернул его в плотную спираль, и Катулус провалился. Где-то глубоко внутри него проснулось желание закричать, но голос пропал раньше, чем он успел его найти. Катулус боялся открыть глаза.

Он чувствовал каждую лапу. Левая, утерянная ранее, здесь — в этом странном месте — будто бы существовала. Это был страх не тела, а страшное ожидание того, что он может увидеть. Что, возможно, он уже не кот, а лишь тень, полужидкая форма, готовая испариться или стать чем-то чужим. Но запах…знакомый, тёплый, почти домашний — кошачий запах шерсти. Он ударил в нос, как напоминание о жизни, и заставил Катулуса осмотреться. Он узнал шатёр. И не просто узнал — он был в нём раньше. Вспышка памяти, резкая и болезненная, напомнила ему: да, это было. Когда-то, в далёком мире, его украли из любящей семьи. Краденое тепло, крадёное время — и крадёная жизнь. Семья странников увезла его в «холодные» края, где он впервые почувствовал, что мир может быть не только жесток, но и равнодушен. Что случилось потом — он не помнил. Via vitae вычеркнула всё. До последней капли.

Перед ним — величественная фигура. Бомбейская кошка, облачённая в серую мантию, с янтарными глазами, светящимися в полутьме. Катулус узнал Albino - та самая кошка, что дала ему выбор между чижиком и Клубком. Она протянула лапу, помогая ему подняться. Каталус отнёсся к ней настороженно, но её мурчание был мягким, но холодным, как зимний ветер после битвы - котик оказался в неизведанных землях Inanisterminus . Угасшие земли. Катулус оглядел окрестности. Небо было цвета пепла, висело низко, как обвисшая крыша. Земля покрывалась болотными оттенками, словно кто-то пролил на неё чернила и не потрудился их вытереть. Звёзды крепились к нему, точно булавки, прикалывающие ткань. Без них — всё бы рухнуло.

Под ногами оказалась не земля, а горб антропоморфного оленя. Животное еле двигалось. Из пасти текла серая жидкость. На рогах висели сухие лианы, между которыми проглядывали останки других животных. Их взгляды были прикованы к Катулусу. Он опустился на край платформы. Мысли тяжёлыми камнями легли на грудь. Он был так глубоко в Veterum , что куда бы ни направился — выхода не было. Мир Memento держало его крепко, намертво. Одинокий клубок, за которым он гнался, мог быть где-то там, наверху. А он — падал ниже. Albino подошла к нему. Облаченная в мантию, Albino сверкнула своими желтыми глазками и вывела Катулуса наружу. Окинув лапкой серые степи, она представила ему угасшие земли Inanisterminus. Она положила лапу на плечо. Не как воин. Не как правительница. А как тот, кто знает цену отчаяния. Катулус молчал. Он знал эту боль. Он сам оставил кого-то. Или его оставили.

Albino попала в мир Veterum вместе с Фуроремом. Они были не просто спутниками — они были связаны узами, что порой крепче крови. Оба искали один и тот же путь: «Путь домой». Но чем дольше они бродили по этим землям, тем яснее становилось, что он не существует. Фурорем часто терял силы. Он гнался за призраками былых надежд, а потом просто опускал лапы, позволяя отчаянию заполнить его душу. Albino не давала ему сдаться. Она поддерживала его, когда он уже не мог стоять на ногах. Обнимала, когда его тело сотрясалось в непреходящем треморе. Она знала: если отпустить его хоть на миг, он растворится во мраке, как многие до него.

И однажды это случилось.

Фурорем сделал неосторожный шаг. Или, может, не случайный. Возможно, он ждал этого. Они оба провалились в Memento , словно сквозь дно забытого кошмара. У Albino был шанс остаться. Один-единственный, хрупкий момент, когда можно было остановиться и не следовать за ним. Но она прыгнула вслед. Не задумываясь. Словно матерь, бросающаяся в воду за ребёнком, даже если знает, что не умеет плыть. Она пожалела об этом позже. Когда всё вокруг стало лишь воспоминанием о мире. Когда каждый день был повторением самого страшного сна. Когда Фурорем, вместо того чтобы искать выход, начал искать покоя. Он говорил ей, что хочет исчезнуть. Что хочет быть свободным от этой вечности. Albino не могла понять — как можно желать забвения? Но однажды…она тоже сдалась. Когда уже ничего не оставалось, кроме собственной тени и глухого шепота прошлого, она оставила Фурорема одного. Казалось, он сам выбрал этот путь. Казалось, он найдёт там, что искал — спокойствие, которого не знали живые. Но она ошиблась. И с тех пор каждый день её существования наполнялся мыслью: неужели я могла спасти его?

Огромный олень внезапно остановился. Его горб, служивший платформой для шатра, затрясся. В небо взметнулись три гигантские змеи — их тела извивались, будто трещины в реальности. Одна ударила хвостом — и земля под ногами Катулуса разломилась. Другая раскрыла пасть, и свет потускнел. Третья смотрела. Просто смотрела. Её глаза были черными, бездонными, как колодцы, в которых давно нет воды.

Albino побежала к шатру. Но не успела. Змея одним ударом смяла его, точно бумагу. Птица вырвалась из-под накидки — маленькая птичка, которую Катулус сразу узнал. Carpodacus roseus. Та, что вела их по железной дороге Albavallis , кто-то между жизнью и смертью. Но теперь её крылья больше не чирикали. Змея проглотила её целиком.

Олень заревел. Развернулся, вонзил рога в одну из тварей. Вторая впилась ему в шею. Гигантское тело застонало и завалилось на бок. Земля треснула. Из щелей вырвалась тьма, готовая поглотить всех, кто ещё дышал. Albino исчезла из поля зрения. Катулус метался по каменным обломкам. Перепрыгивал, карабкался, падал, снова бежал. Он видел, как одна из змей летит прямо на него. Успел увернуться, но не смог уйти от клыков. Удар — и он уже в воздухе. Клыкастая пасть нависла над ним — и он уже не помнит, как его тело прижали внутренности змея. Удар — и он вспомнил.

Ещё будучи котёнком, он жил в подвале. Тепло трубы заменяло ему дом. Он прижимался к ней, как к матери. Но однажды — шорох. Шарканье по полу. Запах — плотный, маслянистый. Он обернулся. Из угла выползал питон. Большой, скользкий, с кожей, которая блестела даже в темноте. Катулус попятился. Сердце билось, как бешеное. Он метнулся к выходу, но змея была быстрее. Хвост ударил его по морде. Кровь. Боль. Крик. Он свернулся в угол, слабый, испуганный, почти без сил. А питон полз. Медленно. Спокойно. Словно знал: беглецу некуда деться. Тогда, в том далёком мире, Катулусу повезло. Он услышал голоса. Люди. Они нашли его. Вытащили. Унесли прочь от смерти. Но здесь — в Via vitae , в Inanisterminus , в самом сердце Memento — никто не придёт. Никто не спасёт.

Катулус пришел в себя. Кругом темно и тесно. Тушку котика сжимало что-то очень мягкое, склизкое и, более того, живое. Стенки двигались сами по себе, словно живые. Катулус обнажил когти и впился в стенку. Снаружи послышался вопль. Катулус вогнал когти поглубже. Стенки затрепетали, однако этого было мало, чтобы выбраться. Тогда Катулус воспользовался кинжалом, который забрал у Timor перед его пропажей. Распоров змеиное брюхо, Катулус выскочил наружу. Перед ним стояла ошеломленная Albino. Катулус обнял кошку и принялся вылизывать её мордочку до тех пор, пока та не пришла в себя. Страх отступил. Он уже не боялся. А Albino не сдавалась. Несмотря на заточение, она искала путь, даже когда все силы ушли. Но рано или поздно и она осознала: Veterum не отпускает тех, кто теряет волю. Фурорем сдался. И, возможно, именно это и погубило его. А теперь и Катулус был здесь, на этом перепутье. В Memento , где время становится болью, а пространство — ловушкой. Он чувствовал, как оно тянет его внутрь. Как тянет не тело, а мысли , меняя их, искажая, уничтожая.

Albino осмотрела Катулуса и достала его его тушки огромный змеиный клык. Albino была удивлена – яд змея должен был растопить тело Катулуса, как оставленное на солнце мороженное. Но этого не произошло – кроме того, котик почти не почувствовал боли. Удивление в глаза Катулуса быстро сменилось пониманием – котик вспомнил о путешествии в землях Inaeternum, где он впервые за долгое время ощутил себя диким хищником. Тогда он потерял часть своей души, как и многие, прошедшие Memento. А это значит, что он отчасти стал связан с миром Veterum. Он хоть и чувствовал себя здесь совсем неприкаянным, но его связь с миром была отчетлива. И это расстраивало Катулуса. Как бы бедный котик не пытался сбежать отсюда, а чудовищный мир настойчиво держал его рядом, словно непослушного щенка.

Albino выразила признательность Катулусу за спасение и показала ему синичку, что сидела на её облезлой лапке. Её ножки были покрыты ледяной коркой, на пёрышках сиял иней. Наш котик догадался, что эта птичка – особенная, и Albino об этом знала. Эта птичка – ключ к выходу из этих гиблых земель. Albino сама не использовала её, хотя наверняка мечтала выбраться отсюда. Ведь после того, как она оставила Фурорема, а сама ушла в одинокое путешествие, то застряла в этих землях. И когда окрепший Фурорем всё же прибыл к ней – он не приложил усилий для её спасения, но оставил на память эту птицу. Albino было столь совестно за свой поступок, что она добровольно заточила себя в Inanisterminus, надеясь, что когда-нибудь Фурорем простит её и позволит покинуть эти земли. Но этого не произошло.

Катулус не хотел брать птичку и попытался отказаться, но Albino насильно сунула птичку в его лапку и пошла прочь. Не успел Катулус окликнуть её своим «мяу», как Albino исчезла. На мрачном фоне продолжали шагать десятки измученных гигантов, неся тяжкое бремя в виде тяжелых камней. Часть звезд угасли. Небесное полотно отклеивалось, обнажая космическую пустоту. Нужно идти. Катулус сжал в лапке птичку. Клюв птички раскрылся, и оттуда вырвались таинственные земли Torque, что заволокли нашего котика.

Глава 9: Torque и Fores

Земли Torque , заключённые в теле синички, вырвались наружу внезапно — словно шарик, наполненный до предела и лопнувший без предупреждения. Катулус даже не успел осознать перемену — одно мгновение он был у ног Sacramentum , следующее — уже в непроглядной черноте.

Кругом звенели цепи. Они свисали отовсюду — из воздуха, из самой тьмы, из ничего. На них болтались животные. Одни поднимались вверх, другие опускались вниз. Те, что падали во мрак, исчезали бесследно. А тех, кого тянуло к свету, ждал другой конец — огромный слепой крот, чья морда казалась больше самого пространства, хватал их своими когтями. Слух его был острым — каждый звон цепей для него был призывом. Он ощупью находил «счастливчиков», вырывал их из вечности и тащил к трещине в потолке или в небесном полотне — никто не мог сказать точно. Из этой трещины лился свет. Жёлтый, почти белый, но с едва уловимым оттенком гнили. Как только существа касались его, они будто растворялись — превращались в воспоминание, в дуновение, в эхо. Никто не возвращался.

Справа, сквозь мглу, показалась морда слепыша. Он работал без паузы — зуб за зубом, зверь за зверем. С каждым движением челюстей он поглощал очередную жертву, а те встречали это с каким-то странным торжеством. Их вопли были не от страха, а от чего-то большего — словно они входили в новую форму бытия. Катулусу повезло — его цепь медленно, но верно тянула вверх. Однако радость была недолгой. В этот же миг он заметил Капру . Она спускалась вниз — в самую глубину мрака. Не случайность. Не судьба. Это было решение. Решение земель Torque.

Катулус не раздумывал. Он бросился к ней. Ловко перебирая лапами по холодному железу, кот рвался сквозь хаос цепей, отбиваясь от животных, что карабкались на него — одни, чтобы выбраться, другие — чтобы сбросить его вниз. Он достал кинжал. Один удар — и тварь падала. Второй — и ещё одна исчезает в бездне. Цепи покачивались, раскачивались, пока не начали сталкиваться друг с другом. Он понял. Если раскачать цепь достаточно сильно — можно попасть на соседнюю. Можно изменить направление. Можно вырваться.

Цепи задрожали. Повисшие звери заволновались. Крот взревел, пытаясь удержать порядок, но всё было напрасно — хаос охватил пространство. Цепи ударились друг об друга, запутались, стали одной большой спиралью движения. И тогда появились они. Саранча. Но не обычная. Их тельца были покрыты плотной коричневой кожей, а вместо голов — лица людей. Бритые черепа с огромными чёрными глазами и зашитыми ртами. Они лезли к животным, как насекомые, что пробираются под кожу. Их стрекотание заглушало даже звон металла. Сотни крыльев, сотни лапок, сотни взглядов, которые смотрели сразу в прошлое, настоящее и будущее.

Катулус судорожно обвязал Капру вокруг себя. Его лапы дрожали, но мысль была ясной — он не оставит её здесь. Ни за что. Он уже слишком многим обязан ей. Если она когда-то вырвала его из Lacus Somniorum , то теперь он сделает то же самое.

Но саранча не отступала. По мере продвижения вверх, цепи ржавели. Скользили под лапами. Обрывались с легкостью. Один зверь — и вот снова падение. Снова страх. Снова боль. И снова надежда. На грани сил Катулус заметил огромного медведя. Того, что уже почти коснулся света. Почти вырвался. Но тот увидел кота — и вместо того, чтобы продолжить путь, бросился на него. Медведь сбил Катулуса с курса. Отправил вниз. В самую гущу тьмы.

Удар. Боль. Тишина. Но сознание ещё удерживалось на хлипкой нити несокрушимой воли. Катулус очнулся. Лапы дрожали. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Глаза застилало пылью и слезами. Но он не останавливался. Он не мог остановиться. Он вцепился в новую цепь. Подтянулся. Забрал Капру поближе. И снова начал свой путь. Каждое движение давалось с трудом. Когти ломались. Подушечки стиралась кожа. Иногда он соскальзывал — и подтягивался зубами. Даже когда те стирались до крови, он продолжал. Потому что в этот раз двигался не ради себя. А ради неё.

Именно это делало его сильнее. Он не просто бежал от мира Veterum. Он боролся за право быть рядом с теми, кто верил в него. За тех, кто видел в нём не потерянного кота, а героя. Он не хотел быть героем. Он хотел быть свободным. Но если свобода требует выбора между собой и другими — он выберет других. Очередной рывок. Последнее усилие. И — свет. Катулус не знал, куда он ведет. Но он чувствовал: там — ответ. Там — выход. Там — воля.

Вот он! Свет уже совсем рядом. Его тепло слегка ощущалось – оно было таким естественным, что Катулус на мгновенье расслабился. И цепь под его лапками слетела. Мгновенный удар сердца затмил все мысли. В глазах блеснула надежда, и тут же угасла. Но нет! Сдаваться рано! Катулус мигом разорвал веревку, что приковывала Капру к нему, и швырнул козочку вперед. Она и коснулась света. Катулус замер. Свет подхватил Капру и понес её нежное тельце вверх, а вместе с ней и самого котика. Напряжение снимало свои путы с кошачьего сердца. Мышцы остыли – боль вернулась с двукратной силой. Глаза одолела нестерпимая резь. Последнее, что увидел Катулус, так это огромную морду слепыша, что пыталась поглотить его.

Щелчок. Катулус очнулся. Он даже не понял, в каких теперь землях он оказался. Припав к почве, он крепче прикрыл глаза и какое-то время провел в таком положении. Он уже устал. Очень устал. И удручала его эта нескончаемая борьба с этим миром. Сколько бы он не бился с существами этого мира, сколько бы не спасался и не пытался идти вперед – всё равно он стоял на месте, словно статуя. По мере преодоления тех или иных земель путешествие становилось всё более невыносимым. Поиски Клубка казались бесполезными. Катулус не мог даже вообразить, что хоть кончиком когтя касается своей цели. Она была где-то далеко-далеко – за пределами досягаемости. Капры рядом не было.

Взглянув на заднюю лапку, он заметил, что те раны, что были получены им в ином, реальном мире, исчезли, но появились бесчисленное множество тех, что даровал ему мир Veterum. И раны эти столь глубоки и резки, что расстраивало бедного котика до слез. Он был опечален не глубиной своих ран, но тем, что старые раны – те раны, которые напоминали ему о доме – растворились, как растворились и его воспоминания о прошлом. Котик ощущал свою привязанность к миру Veterum. Он уже стал частью нового мира, и чем сильнее он привязывался к этому месту, тем сильнее отдалялся от реальности. И желание заполучить Клубок понемногу затухало в его сердце. Порой Катулус даже впадал в неожиданное беспамятство, в котором терял всякую мотивацию. Поиск Клубка превратился в саму цель, но вот что делать дальше, Катулус не представлял. Желание вернуться домой стало глухим отзвуком былого.

Немного передохнув, Катулус поднялся и осмотрелся. Всё вокруг было серым, словно кто-то украл все краски. У заваленного лесом горизонта виднелось большое усохшее сердце. Исходящие от него сосуды скрывались в пышных тучах. Приглядевшись, можно увидеть сплавленные меж собой человеческие лица, застывшие в ужасной ухмылке. Десятки костлявых рук тянулись к слабой мышце, однако каждый толчок отталкивал конечности, не позволяя им приблизиться.

Перед Катулусом лежала протяженная извилистая тропа, по обе стороны от которой высились деревянные двери. Котик отворил одну из них. Холодная тьма, и столь плотная, что ничего не было видно. Нарастающая тревожность колола маленькое звериное сердце. Дрожь прокатилась по всей тушке. Шерсть встала дыбом. Катулус принюхался. Его зрачки округлились. Чем дольше котик всматривался в тьму, тем сильнее тревожность разрушала его разум. Опасность! Катулус быстро захлопнул дверь. Вокруг косяков разрослись черные линии, похожие на древесные корни, а сама дверь почернела.

Котик бросился к противоположной двери. Катулуса тотчас же встретил резкий порыв обжигающего ветра, отбросивший его назад. Безжизненный пейзаж рдел. На фоне бордового неба, на холме, стояло голое дерево, вокруг которого толпились стада бесшерстных четвероногих зверей без головы. Животные неспешно бродили неподалёку, с трудом перебирая хрупкими ножками. Катулус попытался войти в эти земли, но ветер упорно не пускал его. Словно, котику просто не следовали попасть туда. Но наш котик упорствовал. Ему нужно попасть туда, но для какой цели – не знал даже сам Катулус. Дверь закрылась, и как бы зверек ни старался, она не поддавалась.

В другом дверном проёме Катулуса встретили холодные синие тона. Кругом были раскиданы руины древнего города, над которыми завис младенец с гигантской головой. Младенец свернулся в калачик, будто в утробе. На его животе виднелись две половины одного круга, соединенные уродливым швом. Приглядевшись к разрушенным постройкам, Катулус узнал в них город Urbe mortuos. Видно, Фурорему всё же удалось его разрушить. Над останками местных существ пронеслась зловещая тень. Катулус успел закрыть дверь прежде, чем белокрылая сова смогла бы вцепиться в него своими когтями.

За следующей дверью Катулус вновь увидел тьму, но тьма эта была не столь густой, как ранее. Вдалеке стоял человек в белой рясе. Головы у него не было – вместо неё сияла большая звезда. Из широких рукавов стекала блестящая жидкость и, ударяясь о землю, образовывала несколько тонких ручьев, разгоняющих тьму. Катулус побоялся заходить внутрь, но решил дотянуться до ручья. Внезапно, на его лапке появились страшные ожоги – шерстка быстро сгорела, кожа запеклась. Котик жалобно мяукнул и отступил. Дверь закрылась.

Следующая дверь погрузила Катулуса в глубокое оцепенение. Посреди мраморного песка стояла пещера. Меж камней прослеживались вихревые потоки, из которых отчаянно пытались вырваться облезшие лесные зверьки. Воспоминания нахлынули одним потоком. Воспоминания свежие, рожденные будто бы вчера. Катулус помнил всё урывками. Заснеженный лес. Мороз. Одышка. Блеск зеленых очей. Погоня. Пятна крови. Каменная горка. Сырость. Части мозаики не давали целой картины.

Щелчок. Он не был звуком. Это было ощущение — будто реальность разломилась по шву. Катулус очнулся напротив пещеры, искажаемой двумя вихрями — один кружился сверху, другой снизу. Они были плотными, как дыхание чудовища, и жадными, как воспоминания о смерти. Боясь быть затянутым внутрь, кот бросился вглубь пещеры.

Посреди её мрака стояло существо в плаще. Оно не двигалось, но пространство вокруг него дрожало. Взгляд Катулуса упал на него — и сразу же отпрянул. Под капюшоном горели два зелёных глаза. Холодных и высокомерных. Такой взгляд мог заставить замереть даже самого дерзкого хищника. Он пронзал, не спрашивая разрешения. Он говорил: ты здесь потому, что должен быть здесь. Или потому, что я этого хочу. Катулус хотел отступить. Один только взгляд Фурорема, легенды мира Veterum, заставлял трепетать от страха. Этот кот подчинил себе почти все земли Veterum, прошел через Memento, обрел вечное существование, а его навыки просто не поддавались осмыслению - бой с таким врагом уж точно будет проигран.

Катулус попятился назад. Фурорем упал на четыре лапы и в одно мгновенье появился за спиной нашего героя. Катулус кое-как смог уйти от смертоносных когтей. Фурорем шастал вокруг потерянного Катулуса, нанося резкие и быстрые удары. Лишившись глаза, наш котик забился в угол, выгнул спинку и зашипел – единственное, что он мог противопоставить силе легенды. Фурорем выскочил из неоткуда, вцепился зубами в плечо Катулуса и принялся драть его кирасу нижними лапками. Металл был весь смят, словно бумажный лист. Грудь тоже была слегка подрана. В плече зияли две раны от крупных кликов. Катулус не чувствовал боли, что его очень тревожило – неужто он окончательно стал вечным существом и потерял возможность вернуться в реальный мир?

Катулус ударил Фурорема кинжалом по ребрам. Фурорем отпрыгнул. Лезвие слегка задело его. Казалось бы, эта рана была пустяком в сравнении с ранами Катулуса, но Фурорем схватился за неё и выдохнул сквозь зубки. Вечное существо легендарного котика ослабело. Если раньше он мог кинуться в бой, не переживая о полученных увечьях, то теперь, потеряв шесть из девяти птичек, вечность понемногу покидала его. Его связь с реальным миром крепла. А вот связь Катулуса с реальным миром была невероятно слаба – причем, она слабела не то по мере уничтожения птичек Фурорема, не то после прохождение через Memento. Какой смысл сражаться, если нет возможности вернуться? Какой смысл сохранять форму существа, если здесь придется провести вечность? Катулус не знал, что ответить самому себе на эти вопросы.

Фурорем зигзагом подпрыгнул к Катулус с намерением завершить бой. Катулус не бежал, решив уже принять поражение и остаться здесь. Воспоминания почти не находили отклика в его сердце. Душа была изранена, но существо почти стало вечным. Фурорем нанес удар. Катулус пал навзничь. Фурорем запрыгнул сверху и принялся терзать бедного котика. Само желание выбраться из этого гиблого места приняла форму властвующей ярости. Катулус не сопротивлялся. Если бы не подоспевшая Капра, которая оттолкнула Фурорема рогами, от нашего котика осталась бы кашица. Фурорем кое-как уклонялся от нападок нового противника, однако один из ударов всё же достиг цели – Фурорем отлетел в темный угол, где и затих. Капра решила добить наглого кота, но переоценила себя. В углу показались два огромных зеленых глаза, которые поднялись чуть ли не под потолок. Фурорем зашипел, отбросив козочку назад.

Ни у Капры, ни у Катулуса уже не осталось сил. Фурорем прикрыл огромные глазищи, и вышел на свет в своём обличии. Капра атаковала. Фурорем уклонился и, схватив Капру за один рог, надломил его. Искромсав тело козочки, кот вырвал у неё второй рог. Капра больше не вставала. Фурорем пробил её грудь своей лапой и достал оттуда красивого свиристеля. Птичка покорно уселась на лапку Фурорема и вертела любопытной мордочкой в разные стороны. Злобный черный кот пронзил свиристеля своим коготком. Птичка рассыпалась, оставив после себя лишь несколько перьев. Капра не двигалась. Бледная кожа становилась жухлой и темной. Кусочки плоти распадались на сухие листья. Веки козочки наполнились слезами. Она повернула жалостливый взгляд на обескураженного Катулуса, и её милый лик застыл в холодном оцепенении. Катулус замер. Он глядел на помятую тушку своей спутницы, и не мог издать даже звука. Кое-как поднявшись на лапки, он поплелся к Капре. В голове всё затихло. Все эмоции растворились в горечи, что перерастала в глухую апатию. И тут родились мучения – мучения совести. Катулус не смог защитить ту, что ни раз помогала ему существовать. Слабость размягчила коленки задних лапок, и Катулус завалился на живот. Опустив голову, он жалобно замяукал.

Фурорем презрительно фыркнул. Он не терпел проявлений слабости, ведь он знал не понаслышке – мир Veterum не щадил слабых. И он, как часть этого мира, хотел уничтожить любую слабость, что видел перед собой. Но это было слишком просто. Он не желал покончить с существованием Катулуса – в нем не было ненависти к котику, но была ненависть к родившейся в нем слабости. Однако, он, как существо, что было когда-то скованно слабостью, очень хорошо понимал Катулуса, и знал, как обратить слабость в ярость.

Фурорем подошел к Капре и пнул её, развеяв сухие листья по ветру. Образ козочки рассыпался. Катулус перевел обреченный взгляд на Фурорема. Лапки окрепли. Зрачки сдулись, став одной черной линией. Мышцы лица задрожали. Прижав ушки к голове, Катулус совершил молниеносный прыжок. Фурорем отступил в сторону, но не успел среагировать на последующий удар Катулуса. Фурорем вылетел из пещеры. Замешкавшись, он пропустил третий удар и через дверь вылетел обратно в земли Fores.

Фурорем выхватил свой меч и встал в боевую позу. Катулус выхватил ржавый меч из останков. Коты схлестнулись в жестокой схватке. Катулус сражался бездумно – его хаотичными движениями правила внезапная ярость. Фурорем же сражался более вдумчиво, при этом двигался он медленнее, нежели раньше. Лишившись семерых птичек, Фурорем стал всё ближе к реальному миру, и дальше от мира Veterum, отчего он потерял почти все свои навыки. Что удивительно, Катулус эти навыки постепенно приобретал. Во время очередной атаки, Катулус громко и протяжно замяукал. Из ушей Фурорема сразу же брызнула кровь. Черный кот прижал уши. Это не помогло – всё его тельце содрогалось от сильный вибраций. После, Катулус зашипел и одним ударом выбросил Фурорема через ближайшую дверь.

Фурорем сразу же подпрыгнул на лапки и, достав из кармана маленькую звездочку, швырнул её в огромную картину, что держало крупной существо, облаченное в мантию. Из-под его капюшона бил яркий свет. Он скользил по разрушенным каменным постройкам, обнажая бродячих вокруг существ, чьи мордочки были смазаны, как если бы картину смазали неудачным мазком кисти. Существа эти бесцельно слонялись туда-сюда, не обращая внимания на сражение двух котов. Звездочка улетела в картину, пронеслась вдоль каменной лестницы, уходящей вверх, к пещере. На том конце продолговатой пещеры проглядывался выход, за которой можно было разглядеть зеленые листья и голубое-голубое небо, очень похожее на реальное. Катулус даже не обратил внимание на всё это окружение – перед его дикими глазами виделся только ослабевший Фурорем.

Черный кот понимал, что если не закончит битву сейчас, то проиграет. Он повидал много врагов, сражал самых сильных существ мира Veterum, преодолевал земли, откуда никто бы не смог выбраться – и сейчас, стоя напротив котика, которому просто повезло оставить своё существо в целости, он не мог проиграть. Его великая история не могла закончиться так трагично и бесславно. У него был план победы, но стоило немного подождать, растянуть битву, при этом не получить большие увечья. Задумавшись о пущенной звезде, Фурорем ослабил реакцию – Катулус молниеносно растерзал его левую лапку в клочья. Черный кот отступил, пытаясь спрятаться за спинами безликих существ, но это не помогло – Катулус кромсал всех без разбора, желая приблизиться к своей цели.

Огромное существо, что держало картину, перевело свет на Катулуса. Один костлявый палец выпрямился. Картина пошатнулась. Твари, что бродили по лестнице в картине, покатились кубарем вниз. Фурорем воспользовался суматохой и выхватил кисть из руки одного из них, и с разворота провел ею по Катулусу. Мордочка котика окрасилась в черный. Катулус застыл пространстве и не шевелился. Фурорем сразу же рванул к картине. Второй палец разогнулся. Картина покосилась вперед.

Второй палец гиганта выпрямился. Картина дрогнула. В беспросветной черни засияли янтарные глаза. Катулус дернулся. Одним движением лапки он содрал краску с лица, и бросился на Фурорема. Последний споткнулся. Катулус обнажил когти. Ещё немного, и наш котик разорвет своего противника и положит конец легенде мира Veterum. Остаётся только одно касание!

По ту сторону картины раздался птичий выкрик. Взмах крыльев эхом пронесся по пещере. Третий палец выпрямился. Когтистые лапы схватили Катулуса за плечи и понесли прочь. Фурорем побежал к картине, попутно метая в гиганта камни. Выбив четвертый палец, картина полетела вниз. Фурорем остановился на ступеньках, и в последний раз взглянул на разъяренного Катулуса, пытающегося вырваться из цепких лап белой совы. В уставших глазах Фурорема виднелось облегчение – ни единой нотки ярости там уже не осталось. Только вымученная победа. Но где-то внутри Фурорем ликовал. Преодолев такой непростой путь в борьбе с самим миром Veterum, он наконец-то приблизился к освобождению. Осталось всего две птицы, и он станет ближе к реальному миру. К своему тихому житию в лесу, под теплыми дубовыми корнями, где вместе со своей кошкой пытался прокормить новый выводок котят. Всё отчаяние и злоба остались позади…и Фурорем надеялся, что он больше никогда к этому не вернется.

В глазах же Катулуса не осталось ни капли волнения и усталости – одна только безудержная ярость. Он забыл о Клубке, о птичках, обо всём своём приключении, и даже о Капре, чьё исчезновение стало причиной его сумасшествия. Разум потонул в эмоциях. Плененный мучительной яростью, Катулус исчез во тьме мира Veterum…

Глава 10: Tranquilla и Origo nihil

Сова унесла Катулуса в неизвестность — в глубины вечности, куда никто не совался. Никто уже и не помнил его имени. Никто не задумывался о том, что он мог бы вернуться. Для них он стал просто ещё одной потерянной душой - одной из миллионов, которые растворились в бездне мира Veterum. Однако Катулус не пропал навечно. Он всё ещё был здесь. Просто…он уже не был прежним.

Его воля к борьбе угасла, а жажда победы над миром, который поглощал его с каждым шагом, исчезла. Поиски Клубка, когда-то казавшиеся смыслом его существования, теперь стали лишь тенью прошлого. Он стал скитальцем - без цели, имени, пути. Брел он бесцельно. Бездумно. Как лист, который летит по ветру, не зная, куда его понесёт. На поясе он закрепил погнутую клетку, в которой вился маленький совёнок - остатки души той самой совы, которая ранее чуть было не растерзала его. Катулус уже и сам не помнил, как одолел её. Помнил лишь, что завалил птицу навзничь и пронзил мечом. Внутренности стремительно вытекали наружу, и сова понемногу сдувалась, как шарик. И когда птица стала не больше голубя, Катулус залатал её раны и посадил в клетку, в надежде, что когда-нибудь она пригодится.

В своих пустых странствиях Катулус оказался на берегах Tranquilla - место беспокойное, несмотря на спокойную почву под ногами. Солнце повисло где-то на краю света, будто на виселице. Оранжевая стена небес казалась не просто краской на холсте, а плотной, почти осязаемой массой — как будто кто-то вылил горячий воск на мир и тот затвердел, превратившись в твёрдую грань. Песок был жёлтым, словно золото, но без блеска. Он лежал ровным слоем, будто выструганный из камня. На возвышенности ровного склона пустели каменные домики - старые, обветшалые, как будто сам воздух вокруг них рвался в клочья. И повсюду кружили птицы.

Катулус бродил по этому берегу, словно во сне. Лапы двигались сами собой, но мысли куда-то затерялись. Всё, что осталось от его прежнего «я», — это мех, который иногда трепетал от ветра, и янтарные глаза, которые всё реже открывались. Воспоминания не то что о былой жизни, но и о собственных приключениях покинули его. Те самые воспоминания, что раньше помогали ему выживать. Память о семье, о мире, который он когда-то знал, о тех, кто помогал ему в пути. Все эти образы становились всё более размытыми. Иногда он замечал, как его собственные мысли начинают расплываться. Каждое движение казалось последним, но Катулус не мог остановиться. Его тело продолжало идти, хотя разум уже давно отключился. Он не знал, куда направляется. Может быть, вниз, может быть, вверх. Может быть, вовсе никуда. Ветер обжигал остатки шерсти, пыль завихрилась. Катулус продолжал свой путь и уже не хотел ничего менять. Не хотел бороться. Не хотел искать выход. Он просто брёл, в ожидании собственного исчезновения.

Внезапно один из домов разлетелся в клочья, и перед Катулусом возникло огромное восьминогое чудище, увешанное старым тряпьём и сияющими ожерельями. Голова была залита блестящим серебряным металлом, вокруг которой сиял диск, покрытый шестью глазами. Вместо мордочки блистала тьма - плотная, кошмарная, завораживающая. Из тьмы доносился монотонный шум, способный обескуражить и испугать любого. Взор существа устремился на безразличного Катулуса, который даже и головы не хотел поднимать, в отличие от совёнка - птичка безумно металась по клетке, желая спастись. Существо двинулось вперед. Катулус двинулся навстречу.

Катулус оказался внутри и побрел дальше. Совёнок же не унимался, буквально расшибаясь о гнутые стенки. Кругом - тьма. Лапки щекотал песочный ветер, стелившийся где-то внизу. Пейзажи здесь вряд ли сменяются, и вряд ли этот путь куда-то может привести. Для Катулуса это было идеально. Он был рад, что встретил это чудовище на своём пути. И был совсем не рад своему новому путнику, который показался перед котиком в считанные мгновения.

Вместо знакомства с новым заключенным этих черных земель лисичка Fennec сразу же вырвала клетку с пояса Катулуса и разбила её. Совёнок вылетел наружу, но, не успев взлететь выше роста зверьков, рассыпался в труху. Разозленный Fennec взял остатки клетки и швырнул в котика, попутно отчитывая его на непонятном животном языке. Единственное, что слышал Катулус - резвое тявканье, похожее на собачье. И всё же, чуть позднее Катулус понял, что имел ввиду Fennec. Совёнок был нужен Fennec для перемещения в иные земли мира Veterum - именно так работали птички в его понимании. У любого зверька такие птички есть, и эти птички символизировали прекращение существования существа в тех или иных землях. Если душа близка к исчезновению - появляется птичка, которая вбирает в себя жизненные силы души и не позволяет зверьку исчезнуть. Поэтому в мире Veterum нет исчезнувших душ. Души, ставшие частью древнего мира - те несчастные, которые растеряли свою жизненную силу, и были неотвратимо приговорены к вечному заключению здесь. Fennec упомянул и о том, что некоторые земли были созданы как раз из душ заточенных здесь зверьков. И совёнок - был частью души Катулуса, на что последний, к слову, возразил. Энергия Fennec дала искру в душе нашего безнадежного героя, и он поведал Fennec свою историю, закончив на том, что совёнок - птичка Фурорема. Заслышав это, Fennec прижал ушки и отпрянул. Он не понаслышке знал о Фурореме и боялся одного только упоминания о нем. Как-то ему самому довелось сражаться с ним в Urbe mortuos. Fennec проиграл в той битве, и был рад, ведь исход мог быть гораздо хуже. Что удивительно, в награду за проявленную смелость Фурорем не подчинил Fennec себе, но дал задание - отыскать бедствие Aeternumsilentium, и призвать Фурорема, чтобы тот подчинил его. Катулус уже слышал об этом бедствии из уст Хорька в Urbe mortuos, и был удивлен, что Фурорем его ищет. Так и случилось, что в ходе поисков Fennec попал сюда, и теперь не знает, как выбраться. Катулус был приятно удивлен познаниями Fennec, и вновь воспылал тягой к поискам. А Fennec оживился, встретив зверька, который побывал в стольких землях, и при этом сохранил свой рассудок. При этом, его удивляло то, что Катулус так мало знает о мире Veterum.

Несмотря на скудность знаний о мире Veterum, Катулус был сообразительным зверьком. Ему не требовались знания, чтобы выбрать из какой-либо опасной ситуации. Да, отчасти ему сопутствовала удача, но только благодаря удаче невозможно продержаться в мире Veterum, не потеряв своё существо. За время своих приключений Катулус смекнул, что в любых землях есть лазейка - и если этой лазейкой верно воспользоваться, то появится шанс вырваться. Здесь ситуация была такой же. Катулус обратил внимание на песчинки, а именно на то, как они реагируют на живые души. Катулус попробовал собрать несколько песчинок в руке, что удалось без труда - песчинки вращались в его руке упорядоченно. Fennec повторил то, что сделал Катулус. Тогда котик подошел к своему спутнику и пересыпал часть песка в его лапки. Вдали мелькнул свет. Fennec пересыпал немного песка обратно в лапки Катулусу. Окошко просвета стало больше. По мере того, как зверьки пересыпали песок меж лапок, проход расширялся. В один момент Катулус собрал все песчинки и швырнул к свету. Проход застыл. Fennec был поражен уму котика, что разогрело в нем надежду на спасение. Катулус побрел к свету. А вот Fennec внезапно попятился назад. В его черных глазках чувствовался животный страх и очень настойчивая просьба - он весь дрожал. Его состояние будто предупреждало Катулуса немного подождать и не покидать это место ещё немного. Катулус не послушал. Он уже загорелся желанием продолжить своё путешествие, и если он останется - это желание испарится.

Вынырнув из тьмы, Катулус оказался во власти бешеного водоворота. Он не просто кружился — он ревел, как древний зверь, проснувшийся после тысячелетнего сна. Вихри рвали плоть на части, хотя никакой боли котик не чувствовал. Он лишился доспехов мгновенно — те разлетелись, точно пыль перед ураганом. Шерсть его вздыбилась, затем начала отделяться от кожи, будто её выщипывали невидимые пальцы. Глаза напряглись, готовые выскочить из орбит.

Это был хаос всех времён и пространств. Здесь смешивались обломки земель Veterum, ошметки забытых душ, чудовища, что давно должны были исчезнуть, но всё ещё существовали в форме воспоминания. Дым, события, битвы, поражения — всё это крутилось в потоке, словно обрывки старых картин, разорванных на полотне времени. Казалось — он попал в момент рождения самого древнего мира. Или его конца. Огромная воронка, известная лишь по легендам, называлась Origo nihil. Она была не просто местом, а самой историей, которая никогда не записана, но всегда присутствует. Сюда стекалось всё, что когда-либо случилось или могло случиться. Здесь формировались новые события, здесь гибли старые, здесь исчезали те, кто решал заглянуть внутрь себя.

Катулус раньше никогда не слышал об этом месте. Но Fennec знал, что Origo nihil — это сердце вечности, исток, который никуда не ведёт, потому что все пути начинаются в нём. Никто не знал, как оно возникло, и никто не сможет понять, что стало его причиной. Здесь рождался хаос, который потом разносился по всему миру Vehementi, где ветры бросали его в угол за углом, создавая новые формы, новые ландшафты, новые судьбы. Поток был беспорядочен. Он мог объединить два противоположных момента в один. Мог столкнуть земли, которые никогда не встречались. Мог склеить две души в одну, лишив их прошлого, настоящего, имени. Поток был рождением и уничтожением одновременно. Где-то в глубинах воронки виднелись расходящиеся струи — они уводили хаос прочь, распыляя его по другим частям мира. Они двигались не по прямой, а по спирали, точно язык безумного бога, который пробует реальность на вкус.

Мысли Катулуса внезапно получили форму. Среди хаоса он увидел себя. Увидел Капру. И свору птиц, что бились в потоке, пытаясь вырваться, но всё снова затягивало обратно. Каждый, кто оказывался здесь, терял себя. А может, находил? Нырять было опасно. Но если не нырнуть — тебя разорвёт давлением событий, которые уже не принадлежат тебе. Из последних сил Fennec ухватился за лапу Катулуса. Зажмурившись, он летел следом, как ребёнок, которого тянут за собой. Катулус нырнул. И сразу же заметил Капру. Он бросился к ней. Протянул лапы. Хотел успеть. Но не успел.

Перед ней внезапно возник Фурорем. Его лапа рассекла воздух. И горло Капры стало разрываться, как бумага. Из-под её тушки вырвался котёнок породы Мэнкс — тот самый, кого Катулус потерял в Amplexari. Котик метнулся к нему. Обнял. Прижал к себе. И в этот момент раздался щелчок — звук рычага. Катулус инстинктивно отвёл взгляд, но уже слишком поздно.

В небе показался человеческий силуэт. Свет, будто вырвавшийся из глубин вечности, окружал фигуру. Это был человек — или то, что когда-то было человеком. Его лицо скрыто тьмой, как будто он сам стал частью этой тьмы. Но несмотря на это, его присутствие наполняло пространство силой, которая заставляло сердце замирать от страха и благоговения. Его лицо было сокрыто во мраке, но вокруг него виднелся круг, похожий на нимб. Он не сверкал, лишь усиливал ощущение давления, которое исходило от всей фигуры.

Поток ринулся в обратную сторону. Капра вновь ожила, Фурорем отошел от неё. Однако, Катулусу не удалось вернуться к той картинке, чтобы спасти свою драгоценную спутницу. Он был так близок, но поток словно помешал ему войти в событие. Вместо этого Катулус, Fennec и Infantem (такое имя даровал котику поток Origo nihil) полетели назад, толкаясь меж событиями, куда проход был закрыт. Поток разорвался, словно ткань. Зверьки тотчас же рухнули в лужу. Земли вокруг были укрыты ярко-белой простыней. Свет, будто растекающаяся кровь, лился из трещин белоснежных каменных блоков, коих тут было не меньше сотни. Весь ряд прямоугольных камней уходил далеко-далеко к горизонту. Повсюду лежали зверьки, укрытые тонким покрывалом, больше похожим на плотную паутину. их фигуры почти сливались с фоном, будто они уже стали частью этой бездны. Меж каменных блоков бродили другие зверьки - они казались потерянными, как будто искали выход, которого не существовало. Вода была спокойной, но её поверхность трепетала, будто кто-то под водой двигался. Добро пожаловать в земли Vallis Somnii.

Глава 11: Vallis Somnii

Среди всех тушек Катулус отметил одну, которая ещё трепыхалась на пути погружения в вечный сон. Катулус вытащил зверька из-под пелены и сбросил его капюшон. Кошачьи ушки встали. Черная шерстка зашелестела. Зеленые глаза мелькнули на белом фоне. Катулус сразу же потянулся за мечом, но его не оказалось. Fennec упал и свернулся клубочком. Один только Infantem не насторожился. Он подошел к ослабшему Фурорему и потерся об его лапки несколько раз. Фурорем с недоумением осмотрел своих спасителей и указал лапкой на желтый, черный, серый, красный, белый просветы в каменных блоках. Тот или иной просвет вел в разные земли мира Veterum. Причем, земли было не просто "разные", как указал Fennec. Черный и серый оттенки указывали на земли прямо у Memento. Красные - чуть дальше. Желтые - ещё дальше. Белые - максимально удалено от Memento, окраины мира Veterum. Катулус подошел к черному свету, но Fennec быстро увел Катулуса оттуда. Лисёнок понимал, что Катулус путешествовал по землям Memento и теперь его бессознательно влекло к той вечной тиши.

Фурорем вел себя очень странно, да и поведение других зверьков казалось странным Фурорему. Кроме Infantem, который ластился только к нему. В знак признательности за помощь Фурорем решил проявить доброжелательность и показал зверькам синичку, которая покорно сидела под его одёжками. Та самая синичка, которую Albino хранила долго время и передала Катулусу. И тут наш герой понял, что он оказался в моменте меж тем, как Albino оставила его одного и тем, как Фурорем стал покорять мир Veterum. Fennec тоже пришел к этой мысли, только думал он несколько иначе - зверьки не попали в прошлое, как могло показаться Катулусу - в мире Veterum нет времени. Есть череда событий, которая постоянно меняется, и невозможно знать, какое событие было "до", а какое "после". Весь порядок событий мог сохраняться только в сознании существа. Fennec утаить это знание, так как боялся, что Катулус вновь потеряет свою волю, как сам Fennec когда-то.

Фурорем уже собирался войти в трещину, источающую красный свет, но Fennec вовремя оттолкнул его в сторону. В тот же момент из трещины вылезло отвратительное чудовище. Его очертания резкие, как острые края скалы, а поверхность покрыта множеством трещин, будто кто-то долго пытался разбить его, но не смог. Глазницы глубокие, как ямы в земле после дождя, и они пустые, словно в них нет ничего, кроме вечной тьмы. Её когти длинные, как стальные крюки, коими она без проблем разрушила десяток каменных блоков, не тронув разве что блок, разливающий белый свет. Они кажутся слишком большими для её тела, будто созданы для того, чтобы разрывать всё на своём пути. Лапы похожи на корни старого дерева, и каждый шаг оставляет следы, будто она проламывает землю под собой. Голова твари похожа на древний камень, обработанный временем до состояния почти полного разрушения. Её шерсть — это хаотичная масса волос, которые торчат во все стороны, будто она только что проснулась от долгого сна. Эти волосы напоминают разорванные нити, которые больше не могут быть связаны обратно. Они то раскрываются, то свиваются в клубок, точно гигантские змеи, готовые удушить свою жертву.

Катулус схватил Infantem и, не теряя ни секунды, он рванул прочь, оставляя позади сумасшедшее битие теней и удары, сотрясавшие воздух. Fennec потащил Фурорема за собой, но последнему это не понравилось. Он вырвался из хватки, точно разъяренный дух, и метнулся к бетонному блоку, источающему красное сияние. В этот момент Fennec понял: Фурорем искал не просто прибежище, не только силу или ключ. Он искал то самое, что сам же и поручал найти Fennec - бедствие Aeternumsilentium. И если Фурорем так стремился найти это бедствие, значит, оно обладало чем-то большим, чем просто разрушение. Возможно, это была смерть, которая здесь всё же могла быть. Или даже нечто большее — конец всему, что Катулус знал о мире Veterum. Fennec решил следовать за ним. Пусть страх и грыз его изнутри, но лучше быть рядом с тем, кто знает дорогу в бездну, чем идти ею одному.

Тем временем чудище бушевало. Оно крушило всё вокруг себя — неумолимо, хаотично, будто само воплощение ярости, выпущенной из клетки. Земли Vallis Somnii трещали под его шагами, деревья выворачивались с корнем, горизонты смещались, как будто их кто-то перерисовывал. Это существо не просто разрушало — оно стирало. Уничтожало не плоть, а воспоминания. Не тела, а смыслы. Катулус не знал, как сражаться с таким врагом. Чудовище же было выше всех его прежних врагов — не потому, что больше, не потому, что страшнее, а потому, что оно не имело цели. Оно было движением без направления. Бездной, не знающей дна.

Поэтому он побежал. Не лучшая тактика, но единственная, что оставалась. Но бег не делал его слабым. Он бежал, чтобы видеть. Чтобы наблюдать. Чтобы понять. А потом ударить! И он заметил странную вещь.

Чудище крушило всё — камни, деревья, животных. Но одно оно сторонилось: белые блоки, которые стояли по всей округе. Тихие, спокойные, почти невидимые. Они светились, не ярко, но чисто, и всякий раз, когда чудовище приближалось к ним, его движения замедлялись. Как будто внутри него просыпался древний страх перед светом, которого давно не существовало.

Тогда Катулус придумал новую игру. Он повёл монстра между белыми блоками, ловко уходя от его взмахов, стараясь не привлекать внимания. Он двигался по кругу, вынуждая существо повторять его путь. Он играл с ним, как паук с мухой в паутине. И вот — шанс. Один из блоков был почти разрушен. На его поверхности зияли трещины. Свет, который он излучал, становился слабее. Катулус резко развернулся. Ловко обвил ноги чудища волосами, что тянулись к нему, словно щупальца. Он обошёл их, точно кошка, пробирающаяся сквозь завесу дыма. И одним точным движением столкнул блок в самого монстра.

Свет ударил в его тело. Яркий, почти болезненный. Один бок существа вспыхнул, точно бумага под факелом. На коже остались глубокие ожоги — раны, которые не заживают, ведь они были ранами бытия, а не плоти. Катулус собирался повторить манёвр. Но времени не было. Чудище стало умнее. Оно ожидало его. Когда котик снова попытался подобраться, чтобы сместить следующий блок, монстр резко обернулся. Его лапа — огромная, покрытая черными волдырями — схватила Катулуса. Хруст костей. Жалобный мяук. Боль, которая не могла убить, но могла сломать. И Катулус чувствовал, как ломается. Затем — вспышка. Мелькнувшая в воздухе тень. Синичка. Та самая, которую Albino дала ему ранее, и которая досталась Albino от Фурорема.

Птица вспорола воздух своим крылом, точно молния, и пробила череп чудища насквозь. Голова существа разлетелась на сотни нитей — черных, длинных, как волосы самой судьбы. Тело распалось. Сначала на волосы. Затем на тени. Затем — на ничто. Разорвав плоть монстра, она рассыпалась в полёте, оставив после себя лишь несколько перьев, что медленно опустились на землю.

Фурорем помог Катулусу встать на лапки и даже приобнял его, чему котик был удивлен. Он был готов к удару. К пронзающему крику. К ледяному ужасу, который разрывает грудь на части. Но не к объятиям. Лапки охватили его тело, точно змеи из глубины старого подвала, где нет света, только память о нём. Прикосновение было холодным, но не ледяным. Оно было давним , как воспоминание о том, чего ты сам уже забыл. Странное чувство, созданное смешением ужаса и теплоты, разъедало его постепенно.

Это было похоже пробуждение. Пробуждение того, что он хотел забыть. Пробуждение всего, что он скрывал внутри себя. Его мысли запутались, как верёвки в порванном морском парусе. Образы прошлого начали выплывать: — Подвал, где он видел свою мать в последний раз. — Люди, которые вытащили его из тепла. — Дети, которые бросили его с крыши. — Капра, которая вытащила его из бездны. — Sacramentum, которая поверила в него, когда он перестал верить в себя. — Земли Amplexari , где он почти остался. — Клубок, за которым он гнался, словно сумасшедший.

Теперь всё это вернулось. Не как память. А как приговор. Объятие Фурорема было не лаской. Это была печать. Он не обнимал — он словно присваивал. Катулус чувствовал, как его душа начинает истончаться. Как будто она просачивается сквозь пальцы, оставляя после себя лишь след. Он не терял сознания. Он терял себя. Частица за частицей. Мысль за мыслью. Страх за страхом...

Группа зверьков двинулась дальше, по промерзшим землям Vallis Somnii. Свет, будто рука невидимого бога, прорывался сквозь тяжёлые завесы тумана. Он падал на каменные громады, которые возвышались над водой, словно зубья древнего молота, готовые раздавить всё живое. Возведенные природой стены этих сооружений были изуродованы временем — их поверхность покрывали трещины, как паутинные нити, оставленные после долгих лет борьбы с природой.

Горизонт раскололся, точно ледяной щит под напором вулкана. Вдали, где свет и тьма сходились в вечном поединке, стояла величественная фигура — нечто, что казалось одновременно знакомым и чуждым. Это был замок, но не просто замок. Это было сердце забвения, которое держало в своих стенах все тайны мира Veterum. Камни, из которых он был сложен, напоминали обугленные кости давно умершего исполина. Они выглядели так, будто сами стали частью вечности, которая здесь царила. Туман, клубясь вокруг, создавал иллюзию движения, хотя сам воздух был неподвижен. Он окутал землю, как пелена, заставляя сердце Катулуса биться быстрее. Этот туман был не просто холодным — он был живым, будто кто-то намеренно закрыл его от всего мира, чтобы никто не смог найти выход.

Вода перед замком была спокойна, как зеркало, отражая каждую деталь этого места. Но это спокойствие было обманчивым. Оно казалось мертвой маской, за которой скрывалась бездна, готовая поглотить любого, кто решится приблизиться. Волны, едва заметные, будто шёпоты прошлого, плескались о берег, оставляя после себя лишь следы песка, который быстро исчезал в тумане. Замок же…он был монументом вечности, который уже давно перестал быть домом для кого-либо. Его окна были пустыми, как глазницы черепа, который потерял своё содержимое. Двери, когда-то могучие, теперь напоминали руины, готовые рассыпаться в любой момент. И всё же, этот замок продолжал стоять. Будто сама вечность решила, что он должен остаться, чтобы напоминать всем, кто осмелился прийти сюда, что время — это нечто большее, чем простое течение событий.

Группа зверьков думала о своём. Fennec размышлял о своём походе, до сих пор не понимая, стоило ли ему ввязываться в это путешествие, или же продолжать путь в одиночку. С одной стороны, с группой безопаснее, да и он мечтал узреть бедствие Aeternumsilentium. С другой стороны, Фурорем его настораживал...даже больше, чем ранее. У Катулуса были смешанные чувства - больше всего он думал о Фурореме, но порой, его мысли о нем перекликались с мыслями о поиске Клубка и птиц. Раньше цель была проста: найти клубок, который поможет ему вернуться домой, но сейчас, Катулус знал гораздо больше о мире Veterum и пока не мог предвидеть, что ещё может случиться в дальнейшем. Возможно, он откажется от идеи покинуть этот мир, ведь почти все мысли о прошлом остались где-то в Memento. А может, он подружится с Фуроремом, и они действительно смогут стать одним целым! Не стоило забывать, конечно, и о том, что иной Фурорем по-прежнему охотился на Катулуса и желал выбраться. А вот сможет ли молодой Фурорем помочь в борьбе со старым - вопрос. Молодой Фурорем думал только о своей цели - бедствие Aeternumsilentium. Иногда в голову залетала мысль о покинувшей его Albino, но он знал, что как только доберется до бедствия, то обязательно найдет её.

Путь к обледенелому замку был трудным. Fennec ухватился на Фурорема, который карабкался только благодаря когтям. Катулус тоже использовал когти и придерживал с собой Infantem - котёнок жутко боялся высоты и укутался поглубже в одежды Катулуса. Кроме высоты котёнка страшили огромные каменные блоки, из которых сочилась тьма, точно проползающий по полу дым. Тьмы становилось всё больше - поток черноты усиливался. Катулус уже чуял опасность - вопрос был только в том, когда же она ударит.

Позади зверьков возник силуэт, напоминающий черный провал, способный без сомнения поглотить всё светлое, что когда-либо существовало. Глаза его были пустыми точками, словно две дыры в бесконечности. Тело существа казалось разорванным, как древний занавес, который уже давно потерял своё предназначение. Каждая часть его кожи была покрыта неровными шрамами, будто кто-то долго рвал её, но она всё ещё оставалась целой. Руки вытянулись вверх, точно корни древнего дерева, которое пыталось достать до неба, чтобы унести свою душу вместе с последним вздохом. Голова существа была обезглавленным черепом, который сохранил лишь очертания того, кем он был когда-то. Однако, это существо не было человеком. Оно было частью ночи, которая никогда не рассветает. Оно было забытым богом тьмы, который забыл, каково это — быть живым. Оно было самой тьмой, которая всегда ждала, чтобы поглотить свет.

Окружение потемнело. Не поворачивая головы, Катулус метнулся в сторону. Силуэт распустил свои конечности и ударил, словно хлыстом, оставив на месте удара черный шлейф, похожий на кляксу. Фурорем рванул вперед. Катулус за ним. По мере приближения к вершине силуэты стали появляться всё чаще, атакую бежавших зверьков. Некогда белая гора становилась пятнистой и постепенно покорялась тьме. Фурорем и Fennec были уже далеко, а Катулус отставал, уже понимая, что вряд ли нагонит своих спутников. Внезапно, в одной из клякс воспылали зеленые глаза. Легендарный Фурорем мигом выскочил из черного пятна и сбил Катулуса. Последний кое-как удержался на обрыве, однако когти медленно соскальзывали с обледенелой поверхности. Ещё немного, и он бы сорвался. Фурорем устремился прямо к нему, готовясь нанести фатальный удар. Но у Катулуса был план - не зря он прихватил немного волшебного песка из места, где встретил Fennec. Катулус кинул шматок песка в Фурорема, и всё вокруг замерло. Картинка, что замерла в моменте перед ударом, стала таять, будто снег. Краски сходили с холста, оставляя его белым-белым. Кроме Катулуса и Infantem остались только их тени. Тогда Катулус швырнул остатки песка под ноги, и чернота вновь разрослась.

Катулус очутился в пещере и не медля пошел вперед, надеясь выбраться где-то неподалеку от своей группы. Но чем дальне он шел, тем скорее исчезала эта надежда. По обе стороны появлялись зеленые лианы, что уже казалось Катулусу странным. Через зияющую в пещере дыру, окаймленную зеленью, Катулус не поверил глазам - это было где-то за пределами реальности. Катулус будто вернулся в реальный мир! Мир, где земля была покрыта тонким слоем травы, а небо — звёздами, которые мерцали, как слёзы забытых богов. Луна, подобная серой маске, висела над горизонтом, словно следила за каждым шагом путника, что решился войти сюда. Тропинка, уходящая вдаль, была тонкой ниточкой, связывающей этот мир с чем-то неведомым. Она извивалась среди полей, точно червь, пробирающийся через почву. Камни по краям тропы были бледными осколками, которые могли рассказать истории тех, кто уже давно исчез.

Каждый шаг по этой тропе был непредсказуемым, как судьба самого мира Veterum, однако с древним миром эти земли не имели ни малейшего сходства. Разве что они напоминали земли Amplexari, отчего здесь стоило ожидать коварства. Посреди тропы Катулус замер. Он чувствовал, что здесь его ждёт что-то важное. Может быть, это место — источник силы, которую он так долго искал? Или же это кладбище его надежд, где всё, что он когда-либо стремился найти, превратилось в пепел? В любом случае, эти земли назывались Vortex Animae.

Глава 12: Vortex Animae

Земли Vortex Animae были не похожи на прочие земли мира Veterum. Катулус долгое время ожидал какого-либо подвоха: или же резко объявится легендарный Фурорем, или же ветра Vehementi резко подхватят его и унесут прочь. Но котик шагал по тропе, и ничего не происходило. Всё вокруг было каким-то неестественным, рисованным - примерно как в Instructa desperandum. Быть может, эти земли как-то связаны с Instructa desperandum. Если так, то Катулусу лучше поскорее отсюда убраться.

Единственное, что напрягало нашего котика - постоянные наблюдатели. Из-за кустарников и деревьев выглядывали милые, но настораживающие мордочки здешних животных: мышки, лисички, волки, птички. При этом, все они будто бы были срисованы из детской сказки. И никто из них не излучал ни страха, ни злости, ни агрессии. У многих животных за головой виднелся едва заметный полумесяц. Зверьки окружили Катулуса и обнюхали - давно наш котик не видел такого приветствия. Мышка в маленьком плащике и вовсе зарылась в грубую шерстку котика и задремала. Катулус был ошарашен увиденным и боялся даже на мгновенье ослабить бдительность. К котику подошел белый волчонок с маленькой короной над головой и, взяв Катулуса за лапку, повел вдоль тропы. Катулус ощутил глубокое умиротворение. Здесь было так хорошо, так спокойно. Ощущение опасности, преследовавшее котика всё его путешествие затихло. Было даже непривычно существовать без этого чувства в древнем мире.

Волчонок показал Катулусу маленькую птичку, вокруг которой почти что сформировалась золотая окружность. Её белое тельце почти полностью было черным - непонятная проказа почти полностью захватила её тельце. Почти в то же мгновенье круг замкнулся, и птичка полностью почернела, застыв на месте. И тогда Катулус стал понемногу понимать, что за болезнь сразила обитателей земель Vortex Animae. Виной всему - существо Erinaceus, который обитает на окраинах здешних земель. Судя по рассказу местных животных, Erinaceus прибыл сюда из других земель, принеся с собой дикость тех мест. Животные стали понемногу исчезать, превращаясь в обугленные изваяния. И сколько животные не пытались прогнать Erinaceus, но тот не желал уходить, угрожая подчинить земли Vortex Animae себе. Кроме того, пребывание самого Катулуса и Infantem несет угрозу этим землям, так как они не принадлежали этим землям.

Рассказ слегка растрогал Катулуса, только вот у него не было желания помогать местным зверькам - лишних сражений он просто хотел избежать. Да и он желал как можно скорее отыскать Фурорема и Fennec. И в моменте, когда Катулус уже пошел прочь, Infantem взобрался на голову Катулусу и принялся колотить её своими лапками. Его лёгкие удары кричали только об одном - Катулус должен помочь этим несчастным животным, ведь если он не может принести мир кому-то, то вряд ли сможет сделать что-от подобное для себя. Катулус не был согласен с этим, да и он был уверен, что все его страдания уже стали приличной ценой для освобождения из этого проклятого мира. Но...ради Infantem он решил помочь здешним обитателям. Сложно объяснить, что Infantem был очень дорог Катулусу. Он и сам пока не понимал, в чем ценность этого котёнка, однако чувства приказывали ему придерживать котёнка рядом.

Катулус согласился помочь зверькам. И когда они крепко обняли его в знак благодарности, эти прикосновения пробудили в глубинах его души сокровенное воспоминание — то самое, которое он пытался забыть, но что теперь всплыло с такой силой, будто оно никогда не покидало его. Он вспомнил свою хозяйку из реального мира. Её нежные руки, которые так часто защищали его от соседских котов, даже если это стоило ей глубоких порезов. Она прижимала его к груди, шепча слова, которые быстро успокаивали тревожность, пронизывавшую его сердце. Даже когда муж её гнал его по квартире за любую провинность, она стояла рядом, не позволяя мужчине даже прикоснуться к нему. Это тепло было бесценным. Каждый раз, когда она защищала его, Катулус готов был отдать всё ради возможности вновь ощутить её чуткое прикосновение. Эти воспоминания были как луч света, который внезапно прорвался сквозь вечную тьму Veterum . Они напомнили ему, что где-то существует место, где можно быть просто собой, без страха, без борьбы, без вечного исчезновения. Здесь, в этих мирных землях, где к нему относились, словно к семье, он снова начал верить, что существование может быть другим.

Продолжая свой путь, Катулус миновал чистые луга, которые казались невероятно живыми и яркими после всех ужасов, через которые он прошёл. Он встретил крутые равнины, которые расстилались перед ним, как бесконечная картина спокойствия. Леса здесь были непроходимыми, но не потому, что они хотели причинить боль — скорее, потому что их красота была слишком велика для человеческого понимания. На опушке он столкнулся с удивительными созданиями: огромный филин с завораживающими оранжевыми глазами, милые бычки, пасшиеся стадом у тропы, и маленькие суслики, седлающие куриц, словно маленькие всадники на своих крылатых конях.

Всё вокруг казалось для Катулуса невероятным и немыслимым. Впервые он находился в месте, где не нужно было бороться за выживание. Где каждое движение, каждый звук, каждое прикосновение говорили о том, что здесь нет места тревоге или боли. Это было мирное царство, где время будто бы действительно текло, хоть и медленно. Желание остаться здесь навечно стало таким же мощным, как и ужас, который он испытывал в мире Veterum. С каждым шагом, с каждым вздохом, с каждой минутой, проведённой в этом месте, борьба с этим желанием становилась всё труднее. Казалось, что этот мир мог стать его новым домом — местом, где он наконец-то нашёл то, чего так долго искал: спокойствие. Но Катулус знал: это чувство — лишь иллюзия. Мирные земли могут быть ловушкой, точно так же, как и в землях Amplexari. Но сейчас он не хотел думать об этом. Он просто хотел позволить себе насладиться моментом, когда его душа начала снова ощущать себя частью чего-то большего, чем вечная борьба за существование.

Катулус медленно подошёл к опушке, где деревья расступились, открывая вид на край обрыва. И там, посреди уныния и покоя, он застал Erinaceus. Маленький ёжик, чья спинка была усеяна лезвиями, сидел спокойно, будто не ощущал ничего вокруг. Он безмятежно жевал ягоды и наслаждался спокойствием. Будто не было боли, не было трепета, который грыз всех, кто оказался в древнем мире. Его движения были размеренными, как у того, кто нашёл свой тихий уголок. Катулус сжал меч. Он помнил, что должен был сделать. Его прошение было простым: выгнать ёжа за пределы этих мирных земель. Но теперь Катулус колебался. Не из-за слабости. А из-за понимания.

Он подкрался сзади, осторожно, как хищник, который уже давно забыл, что значит быть добычей. Но Erinaceus услышал его. Или скорее — почувствовал. Одно из лезвий, точно брошенное воспоминание, вылетело из его спины и полетело прямо в Катулуса. Кот отбил удар, но не смог продолжить атаку, потому что Infantem сошёл с его плеч. Маленький котёнок, которого он так долго защищал, медленно направился к Erinaceus, словно знал его больше, чем Катулус мог себе представить. Они встретились взглядами. И тогда Erinaceus протянул ему ягодку. Простую, красную, как кровь. Infantem сел рядом и начал есть. Словно они всегда знали друг друга и были старыми друзьями.

Катулус понемногу опустил меч, ощутив внезапных прилив усталости. Усталости от постоянной борьбы. От вечного выбора между праведностью и состраданием. Erinaceus тихо и взвешенно поведал, как сам попал в Veterum давным-давно. Как скитался по землям, где боль была нормой, а ужас — воздухом. Как искал покой, как все они. И как наконец нашёл его здесь — в этих землях, которые не тронут хаосом. Где можно просто сидеть и не бояться. Но цена его мира была высока. Его присутствие губило это место. Где бы он ни останавливался, местные животные начинали болеть, истощаться, терять себя. Его прикосновение было разрушением - мягким, почти незаметным, пока не становилось слишком поздно. И тогда в недрах сознания Катулуса возник вопрос, который не имел ответа: "Виновен ли тот, кто хочет найти покой, даже если ценой его покоя становится чужая гибель?"

Катулус не мог судить. Потому что он сам мечтал об этом. Остановиться. Отдохнуть. Перестать бежать. Перестать бороться. Перестать быть героем.

Но он также знал: эти земли были единственным местом, где можно было существовать без боли. Единственным, где душа не разрывалась на части. И если Erinaceus действительно разрушал это место, то Катулусу нужно было выбрать — спасти других или понять одного.

Прежде чем он успел принять решение, земля затрепетала. Из-под корней выползли шгуты — плотные, тугие, как канаты казни. Они обвились вокруг Erinaceus, не дав ему даже пошелохнуться. Справа показались бурундучки на курицах, вооружённые копьями. Слева — мышки в доспехах, готовые выпустить стрелы. Все они ждали сигнала. Ждали решения.

Erinaceus начал резать жгуты, но каждый удар лезвия порождал новые. Он бил, рубил — но не мог освободиться. А Катулус стоял в стороне. Он знал, что должен был вмешаться, но уже выбрал сторону. Его молчание было приговором. Его присутствие — свидетелем.

Он наблюдал, как белый волчонок с короной на голове приближался к ёжику. Как поднимал меч. Как делал последний шаг. Как Erinaceus закрывал глаза. И как его лицо становилось спокойным. Катулус не шевелился. Он не знал, что чувствует. Облегчение? Стыд? Удовлетворение? Или предательство собственной совести?

Потому что он понимал одну вещь: Если бы не их с Erinaceus сущеность, он бы тоже мог сесть рядом. Если бы не обещание, он бы тоже попросил ягодку. Если бы не страх перед собой, он бы тоже остался с Erinaceus и вместе с ним смог насладиться этими землями. Именно поэтому он позволил этому случиться.

И когда белый волчонок уже взметнул меч над поникшей головой ёжика, Erinaceus выпустил всё, что у него было — всеми лезвиями разом. Вихрь стали обрушился на войско, точно порыв ветра, срывающий листву с дерева осенью. Большая часть животных рухнула, рассыпаясь в бесплотную труху. Сам волчонок, с короной на голове, не успел даже закричать — он просто исчез, будто его вычеркнули из пространства. Подняв голову к небу, Erinaceus заверещал так, как будто боль всех зверей мира сошлась в этом одном крике. И тогда те, кто ещё мог чувствовать, замерли. У некоторых зверушек нимб над головой мгновенно сошелся, превратившись в круг. Они застыли, окаменев под звуком ужаса, будто их тела были вылеплены из воска, который внезапно начал таять.

Катулус обнажил меч. Но прежде чем ударить, он встретился взглядом с Erinaceusом. Тот смотрел жалобно, как тот, кто давно потерял себя, но всё ещё помнил, кем был раньше. Потом ёжик широко раскрыл пасть — и из её глубины выползло нечто, что не должно было существовать. Это было чудовище, рождённое самой бездной. Его тело напоминало высохший древесный корень, покорёженный кислотой и гнилью. Посреди этой плоти виднелась дыра, похожая на человеческий рот — но без губ, без голоса. Лицо его было сплетено из еловых ветвей, торчащих во все стороны, будто они сами выбрали себе форму. Из-под одежды тоже выползали ветви — точно такие же, как у чудища. Они скользили по воздуху, оплетали пространство, будто проклятие, которое медленно поглощало земли Vortex Animae.

Катулус бросился вперёд. За ним потянулись жалкие остатки воинов, словно призраки, забывшие, как быть живыми. Но они не были воинами. Даже не были бойцами. Скорее — тени, которые пытались сопротивляться, но не знали, как. Каждый шаг, каждый взмах клинка выдавал их неопытность. Они двигались, как дети, впервые взявшие в лапы холодное железо. Катулус — нет. Он был старше. Быстрее. Опытнее. Он знал вкус битвы. Знал, как долго можно терять и продолжать идти вперёд. Меч в его лапах был слабым против ветвей, которые снова и снова пробивались из плоти чудовища. Срубишь одну — две нарастут вместо неё. И каждая будет крепче предыдущей. Каждая — ядовитее.

Тогда зверьки сменили тактику. Они начали метать бутыльки с блестящей жидкостью. Та, попав на Erinaceusа, мгновенно разрасталась в пышную зелень, цепляясь за его тело, как дикие побеги, впивающиеся в плоть. Это помогало — но ненадолго. Чудище вырывалось из растительного плена с яростью, которая пугала больше, чем любое оружие. С каждым новым рывком оно становилось сильнее. А его противники — слабее.

С каждым падением очередного зверька звёзды на небе меркли. Это было превращение: кто-то рассыпался в уголёк, кто-то — в прах. Небо темнело, как будто само начало терять свет. И только сотни золотых нимбов, парящих над головами тех, кто ещё держался, освещали поле боя, давая хоть какой-то ориентир в этом хаосе. Казалось, эта тихая гавань вот-вот будет поглощена. Что бы ни было здесь, оно не предназначалось для вечности. Только для тех, кто ещё не готов был сдаться.

И тогда, среди шума и боли, в голове Катулуса возникла мысль. Не план. Не стратегия. Просто интуиция. То, что остаётся у тебя, когда уже нечего терять. Он схватил несколько бутыльков. Ловко обошёл неразбериху вокруг, проскользнул между ветвями, что хлестали по воздуху, и взобрался на спину Erinaceusа. Одним точным броском он швырнул сосуды один за другим прямо в горло чудища. Враг взревел. Звук этот был таким, будто разломилась сама реальность. Его ветвистая рука рванула вверх — и вонзилась в тело Катулуса. Он мяукнул, но не от боли. От удивления. От того, что в конце концов был схвачен. Котик рубанул ветви. Те обвалились. Его тело упало наземь с глухим стуком. А потом… началось нечто странное.

Меж ветвей Erinaceusа пробился мох. Медленно, почти осторожно. Он опутал его, обездвижил. Затем — цветы. Быстро, стремительно, как будто весна решила вернуться на одно мгновение. Лепестки раскрывались прямо на глазах. Цветы росли, будто пробуждались из долгого сна. Из горла чудовища, точно из вазы, показались десятки лилий, распуская свои белые крылья во все стороны. И Erinaceus замер. Навсегда.

Infantem подбежал к Катулусу и принялся царапать веточки своими крохотными когтями. И Катулус заметил, что несмотря на такие серьёзные повреждения, он не рассыпался и не усох, как остальные воины. Видно, он окончательно стал единым с миром Veterum, и его существо не изменится, какие бы раны он не получил. С одной стороны, Катулус был рад этому, ведь теперь такие раны ему не страшны. С другой стороны, такая связь с древним миром пугала котика, ведь он не желал остаться здесь навсегда.

Обитатели Vortex Animae собрались вокруг. Их глаза светились золотым огнём, точно мерцающие угли, что не желали гаснуть. Они молчали, но их взгляды говорили больше, чем слова: они были благодарны. Это был не просто бой. Это было искупление. И как знак признательности, один из них протянул Катулусу несколько бутыльков — сосудов, наполненных блестящей смесью, а также один полукруг, похожий на месяц. Котик принял подарки без колебаний. Он понимал: в этом мире, где всё может быть врагом, даже память, такие вещи слишком ценные, чтобы их отвергать. Он покидал земли Vortex Animae с чувством, к которому давно забыл дорогу — с удовлетворением. Он сделал что-то важное. Что-то, что дало надежду другим. Это было не спасение. Но это было что-то большее , чем победа.

Раньше он редко спасал других - только близких. Теперь же он спас целые земли от неминуемого разрушения. Именно поэтому этот момент казался ему таким тяжёлым. Потому что он знал: не все земли можно защитить. Он помнил Urbe mortuos — город, который рухнул под натиском хаоса. Мир, который он не смог уберечь. Тогда он тоже хотел помочь. Но было слишком поздно. Сейчас он успел. Но геройство здесь не давало силы. Оно лишь добавляло ответственности. И потому он поспешил уйти, пока Vortex Animae не начал терять свою форму. Пока остатки зверюшек не стали каменными статуями, чьи души исчезли бы в вечном штиле Veterum.

Его провожала маленькая мышка — с фонариком в лапках и тревогой в глазах. Она молча повела его и Infantem к старой лодке, что покачивалась на водной глади, словно корабль забвения, готовый отплыть в никуда. Указав лапкой за горизонты, она показала на едва видную точку вдали — белую крепость, чьи очертания болезненно напоминали ему ту, что была в Vallis Somnii. То же чувство тревоги. Та же тишина перед падением. Катулус попрощался со своими новыми спутниками. Он не произнёс ни слова, но каждый жест, каждый взгляд — был прощанием. Он понимал: если бы не они, он бы не остался собой. Если бы не их помощь, он бы стал ещё одной тенью, затерянной в пространстве между страхом и забвением. Сев в лодку, он взялся за весла. Infantem устроился рядом, тихий, почти доверчивый. Плыть было страшно. Но оставаться — страшнее.

Перед ним — новый путь. Он должен найти Фурорема и Fennec. И он должен найти клубок, который так долго вёл его сквозь земли Veterum. Но самое главное…он должен решить, кто он теперь. Не просто потерянный котёнок. Не просто странник. А тот, кто может изменить то, что уже считал необратимым.

Глава 13: Lacrima Mundi и Porta Oblivionis

Катулус не так часто бывал в землях, где было столько света. Чтобы сосчитать количество таких мест достаточно одной лапки. И котик был рад, что спустя столько земель, он вновь оказался в таких землях, так близких к реальному миру.

Катулус сидел в лодке, которая качалась на воде, будто она сама была живой. Лодка была маленькой, почти детской, и казалась такой же беспомощной, как он сам. Он чувствовал себя потерянным, как лист, который плывёт по реке, не зная, куда его понесёт. Берег уже был близко. Берег земель Lacrima Mundi.

Свет был тусклым, как дыхание умирающего. Небо над головой казалось слишком высоким — словно кто-то растянул его до предела, чтобы оставить лишь тонкую пелену между миром и вечностью. Вода вокруг отражала этот свет, но не ярко, а будто бы через слой тумана, который никогда не рассеется. Перед ним лежали скалы, которые выглядели так, будто они сами были частью моря, только застывшей его частью. Они поднимались из воды, точно зубы древнего чудовища, которое решило показать свои клыки последний раз перед тем, как исчезнуть навсегда. Скалы были покрыты лишайниками, которые свисали, как пряди волос давно забытого человека. Их поверхность была грубой, как кожа старика, который уже не помнит, что значит быть молодым. Между скалами простирался замок, от которого остались только три стены и два этажа. Внутри замка разрослась природа, будто подчиняя ошметки древней цивилизации. И вот, когда он поднял взгляд, он увидел то, что раньше казалось ему безжизненным. Но теперь...теперь он понял: здесь будто бы есть жизнь. Она просто скрывается. Как будто кто-то решил, что эта земля больше не нуждается в ней.

Катулус посадил Infantem на голову и сошел на берег. Кругом - тишина, словно здесь никогда и никто не существовал. Однако, Катулус на песке были видны кошачьи следы. И не одни. Судя по запаху, тут определенно кто-то был. Запах очень похож на Фурорема. Катулус не спешил бежать - возможно, его поджидает именно легендарный Фурорем, а не тот молодой котик, который ещё не успел проявить себя. Котик осторожно продвигался вперед, буквально на подушечках, пока не наткнулся на Фурорема. Их глаза встретились. Катулус внимательно вглядывался в зеленую бездну, чтобы понять, кто именно стоял перед ним. Раздался взрыв. Кусок белого камня упал неподалеку, подняв в воздух клубки пыли. Вдоль стены струился Fennec, быстро перескакивая из стороны в сторону. Позади него появился новый враг - существо, очень похожее на смерть! Оно было полностью покрыто белой накидкой, которая плавно спускалась по спине, как покров вечности, готовый поглотить всё живое. Лицо — это просто пустота, где нет ни глаз, ни носа, ни рта. Только контур. Всё его тело было будто прозрачным, как туман над рекой ранним утром. Руки — тонкие, как паутинные нити, и они слегка трясутся под тяжестью здоровенной косы. Катулус не верил, что Фурорем обрел власть над Mortem.

Удар! Часть стены полетела вниз, подняв столб пыли. Fennec ловко ушел из-под атаки, но случайный камень сбил его. Молодой Фурорем убегал от Mortem, как только мог, стараясь спрятаться поглубже в обломках.

Хвост легендарного Фурорема скользнул по земле. Катулус напрягся. Вспышка! Катулус рванул вперёд, ударив клинком по воздуху, разрезая пространство между ними. Но Фурорем был быстрее. Он исчез и возник сзади, как мысль, которую невозможно прогнать. Удар когтями — боль, которой Катулус почти не чувствовал. Тело его больше не принадлежало ему. Оно стало частью Veterum, но существо ещё принадлежало ему. Он упал, но не от страха. От осознания. Фурорем продолжал метаться вокруг Катулуса, то и дело нанося мощные удары. Каждый шаг, каждый взмах клинка рождал новые образы, которые закручивались в голове Катулуса, как кольца дыма над старым костром.

Он различал:

Подвал , где его нашла старушка с розовым клубком.

Amplexari , где он хотел остаться, чтобы спастись от боли

Lacus Somniorum , где он чуть не утонул в своих страхах

Inaeternum , где его связывали коробами и тянули вниз, как камни на шее утопающего

Viaheroibus , где он смотрел на заточённых животных и видел в них своё отражение

Albino, которая верила в него, когда он сам в себя не верил.

Капру, чьи рога были сломаны, но не её решимость

Infantem, маленького котёнка, которого он так и не сможет защитить до конца.

От бессилия Катулус швырнул в Фурорема свой меч, но тот, подхватив хвостом камень, сбил лезвие с курса. И тут, средь боли и унизительных ударов возникла светлая мысль! Катулус постарался достать фигуру полумесяца из-за пояса, чтобы воспользоваться ей. Однако, Фурорем выбил её из рук Катулуса, и отшвырнул кота в сторону. Наш герой уже не шевелился. Он попытался что-то придумать, но идей сопротивляться уже не было. Фурорем наступил на побежденного кота и буквально вдавил в землю. Зрачки его зелёных глаз расширились, словно он готовился поглотить всё, что осталось от Катулуса. Катулус лежал обессиленный, с мечом в лапах, который теперь казался лишь символом былой силы. Он чувствовал, как его тело становится всё более прозрачным, как будто сам мир Veterum начал забирать его. Его зрачки тоже расширялись, отражая то же чувство безнадёжности, что и у Фурорема. Катулус почувствовал, как его тело начинает растворяться. Не от удара. А от принятия. От того, что он больше не хотел бороться. Он видел, как его лапы становятся прозрачными, как будто он уже стал частью этой земли. И хотя он не двигался, внутри него шевелилась мысль: он нашёл свой покой.

Вспышка! Фурорема отбросило в сторону. Рядом стоял Infantem, вокруг морды которого вращался полумесяц. На полумесяце, точно на строке, виднелись непонятные символы, похожие на руны. Глазки Infantem отливали золотым оттенком. Вся шерстка стояла. Из под лапок выглядывали длинные коготки. Infantem поднял одну лапку, как все три Mortem встали рядом с ним. Это было удивительно! Infantem наслал на Фурорема ещё пару вспышек, и тот, весь обожжённый, отступил к развалинам. Было ли это конца? Далеко нет. У Фурорема были свои козыри. Черный кот достал из кармана два бутылька с черной жидкостью и всюду её разлил. Как только она достигала земли, то сразу скучивалась, принимая образ миниатюрных маленьких котиков. Десятки сформированных котиков сразу же бежали в атаку.

Mortem бросились в атаку. Один из черных котиков запрыгнул на одеяние Mortem, моментально растаял и застыл, из-за чего Mortem потащило к земле. Катулус уже не знал, что противопоставить Фурорему. Его атаки всегда были на голову выше, чем их и уйти, казалось, было уже невозможно. Но шанс был всегда - Катулус уже знал, что не бывало таких земель, откуда бы не было выхода. Как земель, так и ситуаций. Катулус рванул к Infantem, подхватил его одной лапкой. Fennec побежал следом. Фурорем ушел от атаки чернильных котиков и все вместе они побежали к единственному оставшемуся Mortem. У Катулуса был последний шанс - прыгнуть под капюшон Mortem, и узнать, куда же этот прыжок их заведет. Вряд ли оставшиеся спутники обрадуются плану котика, но бежать было некуда. Fennec быстро смекнул, что хочет сделать Катулус и осёкся. Фурорем не отставал - его увлекало безрассудство Катулуса, и он решил проверить, что же всё-таки случится. Катулус очень ему импонировал своей смелостью, отчего он ощущал полную готовность пойти за ним хоть на край света.

Приближаясь к Mortem Катулус разглядел едва заметное искажение пространства, что витало вокруг черного капюшона - словно под ним сияла черная дыра, втягивающая весь свет. Катулус дернулся - как будто что-то внутри него дернуло за край мысли и потянуло вниз. Его тень вытягивалась вперёд, точно знала больше, чем ты сам. А потом началось. Небо тянулось к тебе. Свет вытягивался в ниточки и причудливо съёживался, перегибался, рвался по краям. Пространство вокруг стало меняться, будто кто-то взял холст и начал его сминать — медленно, с наслаждением, чтобы ты видел, как всё, что было знакомым, теряло форму. Катулус не ощутил прыжка - он даже не почувствовал это усилия в лапках перед прыжком. Mortem словно сам затягивал его внутрь. Горизонты начали сужаться. Кругом — чёрный водоворот, который не крутился, а всасывал. Он затягивал: уверенно и безжалостно. Как воспоминание, которое хотелось забыть, но которое не отпускало. Картинка перед глазами замерла, а затем, тлела в разных местах, понемногу исчезая под напором тонких огненных линий.

Катулус ощутил непреодолимый жар, который дал толчок к новым воспоминаниям. Катулус помнил обжигающий холод железа. Искристый огонёк. И взрыв петарды, после которого послышался едва различимых детских смех. Такой злобный, жуткий. Петарды летели одна за другой. Ожоги с запекшей кровью быстро облепили тело бедного котика. Катулус страдал очень тихо, почти беззвучно. Мяукать было бессмысленно, так как это только раззадоривало детей. Затем всё стихло. Котик просидел в ведре всю ночь. В дырках виднелся снегопад. Такой красивый, мирный. Катулус любовался им всю ночь, в ожидании очередного взрыва, которого так и не произошло. С первыми лучами солнца некто поднял ведро. Ослепленный дневным светом Катулус не смог разглядеть человеческого силуэта. Длинные черные руки потянулись к нему. И вся боль внезапно ушла.

Катулус приоткрыл глаза. Свет падал откуда-то из глубины, точно капли ртути, которые не хотели рассеяться. Вода тонкими струями стекала по камням, будто слёзы древнего величия, которое уже давно ушло в небытие. Всё пространство превратилось в жидкость. Окружение напоминало разрушенную бетонную клетку, парящую над морем. Местами прослеживались трещины, в которых мерцали глаза - то красные, то белые, то оранжевые. Судя по зрачку, всё они принадлежали хищникам.

Посреди разломанной земли, среди трещин, что растекались по бетонному острову, как жилы болезни, стоял Fennec. Но это был не тот Fennec, которого знал Катулус. Это было разрушенное подобие его спутника — израненное, истерзанное, побитое временем и судьбой. Нижняя часть его туловища уже давно перестала быть плотью. Она была поглощена живыми трубками, которые напоминали крупные сосуды. Они расползались по острову, питаясь им, пробивая его, создавая всё новые и новые щели. Из этих трещин уже начинали выползать хищники — неизвестные, но явно голодные. Суща, которая ждала лишь одного: чтобы Fennec ослаб. Он держал их. Сжимая зубы так, что они почти ломались, он усилием воли затягивал трещины, удерживал стадо по ту сторону. Но Фурорема рядом не было. И Infantem тоже. Только он один.

Катулус остановился в нескольких шагах. Что-то в этом существе было знакомым, но одновременно чуждым. Fennec выглядел… неестественно. Его движения были точными, но слишком медленными. Глаза — остекленевшими, но полными какой-то странной уверенности. Он не боялся. Не дрожал. Он просто держал границу, которую никто больше не мог удержать. Катулус понял. Это был другой Fennec . Тот, кто прошёл через Origo nihil, сквозь потоки событий, где исчезает смысл. Тот, кто попал в Memento , выбрался из Fores, покорил Lacus Somniorum и даже... одолел Фурорема. Голова черного кота, повешенная на поясе Fennec, свидетельствовала об этом. Но она не была головой того Фурорема, которого Катулус знал. Это был молодой Фурорем, слабый, почти несформированный. Возможно, эта история ещё не произошла в мире Катулуса. Или уже никогда не случится. Fennec стал центром новых земель мира Veterum. Земли Porta Oblivionis, где события словно переписывались заново. Fennec был не просто героем. Он был подневольным ядром, вокруг которого рождались новые земли. Его боль становилась законами. Его мысли — правилами. Его воспоминания — новыми сценариями бытия.

Он посмотрел на Катулуса. И в этом взгляде не было надежды. Только сожаление и грусть. Словно он уже знал, что должно произойти. Словно он видел будущее. Для Катулуса. Fennec протянул ему яйцо. Осторожно. Катулус понюхал его. Почувствовал запах старых воспоминаний. Знакомый, но далёкий. Он хотел спросить. Хотел узнать. Хотел вернуть своего друга. Но не успел. Удар пришёл изнутри. Не физический. Осознание. Катулус разглядел глаза Fennec. Один из них был зелёным. Таким же, как у Фурорема. Это стало началом понимания. Он находился не в своих событиях. Он вошёл в пространство, которое принадлежало иному течению событий. Это были не его истории. Это был другой Veterum , который ещё не родился, но уже начинал рождаться. Пространство, где одна версия Fennec превратилась в узел, связующим звено между мирами. Да и сам Катулус уже не знал, остался ли он тем котом, который начал это путешествие, или обратился в блеклую тень самого себя. Вполне возможно, что сам Катулус давно стал иным, по мере прохождения земель Veterum, и совсем потерял себя. Единственное, что связывало его с тем самым Катулусом - цель и воля. И возможно, если он выберется из Veterum, то сможет вновь обрести себя.

А Фурорем...точнее, один из тех, который был порождены этим миром, вырвался из потока Origo nihil и начал свой поход. Он начал переписывать всё, что происходило раньше. Событие за событием. И этот новый Фурорем — не молодой, но легендарный, самое первое его воплощение — был лишь началом. Легендарный Фурорем, который знал Катулус, возможно, уже победил его. Или нет. Или победит позже. Или никогда не победит, потому что теперь всё зависело от порядка событий, а не от силы.

Катулус взглянул на лужу и увидел своё отражение...точнее, отражение всего своего пути. Его глаза были живыми, полные жизни и любопытства. Каждая линия была точной и правдивой. Это был мир, где всё ещё имело форму, цвет и смысл. Но уже тогда можно было заметить первые признаки хаоса. Образ постепенно расплывался. Котик становился более абстрактным, его форма теряла четкость. Глаза становились неестественными, как будто он видел мир сквозь психоделическую дымку. Цвета ярко вспыхивали, словно кошмарный психоделический трип. Катулус превращался в абстракцию, где формы больше не существовали. Оставался только симметричный узор, который напоминал мандалу или геометрический символ. Глаза кота сияли космосом, как звёзды, которые светятся в темноте вечности. И в конце концов, кот совсем исчез. Теперь это были абстрактные композиции, похожие на советские ковры, где цвета сливались в единую массу. Катулус отпрянул от лужи.

Наш герой уже и не знал, что делать дальше. Казалось, его путь уже давно завершился, но он раз за разом пытался искусственно продлить его, рисуя всё новые и новые тропы. Земли Porta Oblivionis давали ему прекрасную возможность всё закончить. Мир Veterum оказался сильнее - он давил, изматывал, разрушал саму душу. Воля Катулуса уже раздроблена. Осталось сделать последний шаг. Шаг, способный закончить всё прямо здесь. Катулус взобрался к Fennec по трубкам и легким движением провел когтями по горлу лисёнка. Он расслабился. Трещины разошлись, точно небрежно заштопанная ткань, и чудища единым потоком дёрнулись прямиком к Катулусу.

В этот момент яйцо воспылало ярким дневным светом, создающее защитный барьер от тварей - воплощения того, что осталось после их утраты. Свет этот казался притягательным, но одновременно страшным, потому что от него исходила энергия, которая могла быть как спасением, так и гибелью. Каждый из этих чудищ тянулся к свету, как к последней надежде. Чудища сливались воедино, затем разлеплялись, превращаясь в ещё более уродливое отражение самих себя, а затем вновь соединялись в единую отвратительную массу. Они буквально окружили светлую ауру, пытаясь пробиться сквозь свет. Катулус свернулся в клубочек, в ожидании, когда свет погаснет. Но возможно, этого никогда не произойдет...

Глава 14: Crypta Sonorae

Fennec не помнил событий Lacrima Mundi. Память о них исчезла, точно капля дождя в пустыне, оставив после себя лишь липкий след — смутное ощущение, что он когда-то был близок к чему-то важному, но упустил это. Последнее, что сохранилось в его сознании — это прыжок под капюшон Mortem , будто бы он влетел внутрь чужой боли. Тогда всё стало размытым. Всё — до этого самого момента.

Fennec очнулся в тёмном помещении. Его шерстка отливала блеклым светом, и это было единственным освещением в землях Crypta Sonorae. Над головой свисали десятки огромных колоколов. Fennec сделал шаг. Его левая лапка ощутила натяжение, как вдруг сокрушительный звон колокола обрушился на землю, содрогнув тушку лисёнка. Неподалеку проплыло непонятное существо, очень похожее на большого змея, и быстро скрылось. Он согнулся от давления, чувствуя, как его туловище прогибалось под весом эха. Тогда он заметил: вся его тушка была покрыта человеческими глазами. Маленькими, мертвыми, но живыми внутри. Каждый зрачок соединялся тонкой нитью с язычком одного из колоколов. И если колокол звенел — боль резко вспыхивала в теле Fennecа. Если он двигался — она предупреждала его, предвещая новый удар. Каждое движение могло стать смертельным ритуалом.

Пока Fennec продирался сквозь колокольное поле, в его сознании то и дело возникали образы своего путешествия, которое было прервано появлением Катулуса внутри существа в мире Tranquilla. Fennec не помнил, как появился в мире Veterum. В нем не было ни жажды путешествия, ни жажды освобождения из древнего мира. Он просто желал найти тихий уголок, где мог спокойной существовать. И такой уголок он нашел - земли Album pingere, которые облепили существа, желающие того же, что и сам Fennec. А потом в эти земли пришел Фурорем...и началась бойня! Фурорем подчинил себе всех обителей этих земель, кроме самого Fennec. Фурорем не подчинил его, но приказал отыскать бедствие Aeternumsilentium. И Fennec взялся за это задание. Из страха, но не из интереса. Fennec побывал во многих землях мира Veterum в поисках этого сокровища и, в конечном итоге, оказался там, где Катулус его и нашел. За время путешествия Fennec услышал много легенд о бедствии: что это спасение, что в этом кроется разгадка мира Veterum, что тот, кто его обнаружит, сможет обрести истинную вечность. Fennec заразился желанием найти это бедствие. И Катулус помог ему обрести это желание.

Вновь звон. Fennec замер. Змей протиснулся меж колоколов в поисках добычи. Свисающие с его головы седые волосы чуть коснулись испуганного лисёнка. Зверек старался унять дрожь, боясь, что змей быстро учует его. Но нет - всё обошлось. Змей скрылся.

Заглянув под один из колоколов, Fennec заметил, что к язычкам привязаны зверьки, и каждый звон приносил им невыносимые страдания. Fennec стал двигаться ещё медленнее. И чем спокойнее он продвигался, тем меньшее натяжение испытывал. Таким образом Fennec выбрался у огромному залу, буквально увешанному колоколами. В центре повис Infantem. Маленький котёнок, связанная плоть детской невинности, висел в воздухе, точно святой, распятый на музыке вечности. Его лицо было безмятежным, хотя его тело явно терзало. Нимб за головой превратился в огромную золотую тарелку, покрытую древними рунами, которые менялись при каждом звучании колокольного удара.

Fennec крался. Тихо. Плавно. Как будто дышал не сам, а кто-то дышал за него. Он добрался до верёвок, что исходили от Infantem, словно тонкие нити судьбы, связывающие ребёнка с чем-то большим, чем просто пространство. Каждый узел был сплетён плотно, как обещание, которое нельзя разорвать без последствий. Лисёнок двигался осторожно — слишком осторожно для того, кто знал, что мир Veterum замечает даже шёпот мысли. Он не был таким смелым, как Катулус. Не мог броситься в пасть опасности, как огонь в воду. Но он был проворным. И терпеливым. И это делало его существом, далёким от мира Veterum.

С каждым движением он старался не потревожить колокола над головой. Они висели повсюду — чугунные, холодные, будто выкованные из костей самого времени. Их языки были готовы ударить в любой момент. А каждый звук — грозил привлечь внимание того, что ждало внизу. И тогда один глаз на его теле закрылся. Верёвка, связанная с этим глазом, отцепилась и устремилась вниз, точно падающая звезда. Но Fennec успел схватить её. Он не дал ей коснуться пола. Не дал создать эхо. Он не хотел, чтобы мир заметил его. Почти подобравшись к Infantem, лисёнок потерял ещё одну связь. Звонкий трепет металла разорвал тишину, как нож разрезает кожу. Звук.

Fennec прижал уши, но было уже поздно. Его лапа дернулась невольно — и ещё одна верёвка ослабла. Грохот усилился. Колокола защебетали. Чугун стал живым, когда начал сталкиваться друг с другом, рождали всё новые и новые тона. Звуковые волны множились, превращаясь в какофонию, которая могла бы свести с ума любого, кто окажется внутри неё.

Из теней выполз змей. Медленно, но уверенно. Скользящее, как тень, которую невозможно прогнать. С длинным хвостом, покрытым глазами. С пастью, полной зубов, которые не знали боли от ржавчины. Fennec не стал ждать. Он добрался до Infantem и начал рвать верёвки, не обращая внимания на то, как они жгли его лапы. Каждый обрыв становился болью, но также — свободой. Колокола дребезжали. Шум нарастал. А змей летел. Быстро. Смертельно. Когда почти все верёвки были перерваны, Fennec обхватил Infantem и бросился обратно в царство колоколов. Мимо падающих глыб чугуна, сквозь завесу звона, через трепет воздуха, наполненного страхом и болью. Змей не отставал, хоть Infantem и пытался его замедлять, рассыпая за собой блестящую пыльцу. Его гибкое тело скользило по полу, как будто оно тоже было частью этого места. Частью механизма, который не прощал беглецов.

Но Fennec не был просто беглецом. Он был тем, кто освобождает других, даже если боится сделать шаг сам. Очередной рывок. Один из колоколов, сорвавшись с потолка, врезался в змея. Удар. Миг проявления мира в его пользу. Это была его победа. Маленькая. Незаметная. Но настоящая. Fennec устремился вперёд, минуя обломки и не обращая внимания на звенящую боль в лапках. Он знал: этот звон будет преследовать его долго. Возможно, он станет частью его самого. Но сейчас…он спасёт Infantem. Даже если весь Veterum будет этому против.

Очередной колокол всё же накрыл Fennec. Темнота колокала быстро сменилась на светлый тоннель, стены которого напоминали плотный серый туман. Впереди виднелся призрачный синий свет, отдающий холодом. К свету тянулись каменные бруски, по которым Fennec надеялся добраться до света и очутиться в менее враждебных землях. Змей не отставал, спиралью нарезая круги меж брусков. Внезапно, перед Fennec появился Фурорем, но лисёнок не думал останавливаться. Фурорем выгнулся, приготовившись к прыжку. Fennec внимательно наблюдал за черным котом, выискивая момент, в который он сможет проскочить мимо. Но этого не потребовалось. Фурорем прыгнул прямо на змеиную морду и принялся кромсать её своими длинными когтями. Змей взревел, и из его пасти вылетела огромная морда легендарного Фурорема, который, обнажив клыки, полетел прямиком на Fennec. Лисёнок оттолкнулся и исчез в объятиях спасительного света, и полетел дальше, совершенно не контролируя свой полет. Казалось, лисёнок преодолевал одну землю за другой. Уровень за уровнем, разделенные тонкой, едва заметной гранью. Мимо мелькали пышные леса, пёстрые сады, живые поля, плодородные почвы, взволнованные реки, тоннели из стеклянных старинных окон, отсыревшие пещеры. Fennec словно застрял в этом бесконечном полете, и не имел возможности хотя бы ухватиться за что-либо. Infantem оттолкнулся на лисёнка и исчез. Просто. В одно мгновенье. А Fennec остался здесь. Навеки запертый в веренице отзвуков реального мира...

Глава 15: Speculum soni и Fores

Последнее воспоминание, что промелькнуло перед глазами молодого Фурорема, было Porta Oblivionis — тёмное пространство, где он вместе с Катулусом и Fennec бросился под капюшон Mortem, чтобы скрыться или спастись, никто не знал точно. И тогда — тьма. Густая и бесформенная. Не ночь. А нечто, которое поглотило его целиком.

Когда он очнулся, то уже был здесь — в Crypta Sonorae, среди колоколов, которые дышали эхом, а не воздухом. Он видел, как Fennec и Infantem убегают от огромного змея, чей хвост покрыт глазами, а пасть — голодом. Молодой Фурорем остановился. Выгнул спину. Готовясь к прыжку. Не ради победы. А ради спасения тех, кто ещё мог быть спасён .

Fennec замешкался. Но не остановился. Змей неумолимо приближался. Тогда Фурорем бросился вперёд. Точнее — на самого змея. Его лапы впились в плоть твари, когти вспороли кожу. Он рвал её глаза, словно они были не органами, а заблудшимися мыслями, которые нужно уничтожить. Змей извивался, пытаясь стряхнуть его, но черный кот не отпускал. Он не хотел, чтобы путь его друзей был напрасным, ведь именно они когда-то спасли его, и именно они были готовы поддержать его на пути к его цели! И тут, из пасти змея вылетел легендарный Фурорем. Взгляды двух черных котов пересеклись, но молодой не осмелился препятствовать врагу. Да и отвлечься было невозможно. В конце концов, змей просто устремился в тёмную пучину, ухватив за собой черного кота. Фурорем слился с тьмой, словно всегда ей принадлежал. И только зелёные глаза сверкали в ночи.

Тьма мгновенно сменилась светом. Впереди стоял легендарный Фурорем. Однако драться он не желал - в его глазах не полыхала ярость, а от намерения уничтожить, так четко просматриваемое в его взгляде, не осталось и следа. Его правая лапка была покрыта ожогами, отчего тот порой скалился - боль волнами истязала его. И несмотря на эту рону, молодой Фурорем не осмелился противостоять ему. Нечего было противопоставить. Только цель, которую он всё ещё хранил внутри. Только слабость, которая делала его не готовым ко всему, что ждало впереди. Легендарный кот сделал шаг в сторону, и открыл взору молодого себя то, за чем тот так долго охотился. Aeternumsilentium .

Это было не просто место. Это была причина всех событий, что происходили в Veterum . Прямоугольная фигура, наполовину погребённая под землёй, окованная цепями, словно опасность, которую стоило всегда держать под замком. И в этой фигуре кипел хаос — бесконечные потоки сознания, рождение и гибель, порядок и разрушение, жизнь и забвение. Это было движение без начала и конца, как река, что течёт в обратную сторону.

Но среди всего этого хаоса Фурорем увидел одно — ромашка. Обычный цветок. Словно вырванный из детства. Но именно он был тем, чего он хотел больше всего. Свободы. Как клубок для Катулуса, этот цветок был ключом, который мог разорвать цепь вечности и вернуть ему право быть собой. Быть тем, кем он был до Veterum. Фурорем потянулся к нему. Но легендарная версия его самого встала между ним и желанной свободой. И показал ему картину.

Перед глазами расцвёл луг. Бескрайний. Летний. Полный тепла и света. По траве бродили котики. Не антропоморфные. Не воинственные. Просто животные, что нашли свой рай. Они играли, мурлыкали, лежали на солнце. Все они были довольны и счастливы. Потому что Aeternumsilentium забирало у них боль, страх, страдание. Оставляло только покой. Вечный. Безмятежный. И все они чувствовали себя хорошо. Потому что их души были освобождены от прошлого.

Но один котик не был доволен. Он понимал: это не свобода. Это иллюзия, которая держится на забвении. Этим котиком был Фурорем, ещё не знавший своего имени. Ещё не наделённый человеческой формой. Ещё не потерянный в мире Veterum. Он смотрел на Aeternumsilentium и знал: Этот цветок — спасение. Этот цветок - возможность освободить себя, даже ценой боли других. Этот цветок, ровно как и клубок Катулуса - "Путь домой", который жаждет найти любое существо, желающее выбраться из этих подневольных земель.

И однажды, Фурорем попытался его достать. Он прорвался через защитников бедствия. Одолел тех, кто не хотел, чтобы бедствие было открыто. Он подобрался к цветку. Лапка уже коснулась стебля. И тогда — всё рухнуло. Хаос вырвался наружу. Ромашка исчезла. Вместо неё — поток, который затянул его, выбросил прочь, а затем унёс вглубь событий, которые он больше не контролировал. И когда он снова открыл глаза, он был другим. Чёрный. Антропоморфный. Фурорем. Его сознание стало острым, как клинок. Его силы обрели новые горизонты. Он помнил, что такое боль. Что такое потеря. Что такое жажда свободы. И мир Veterum будто бы воплощал всё это в себе, создавая одну возможность - вырваться в реальный мир. Больше не было никаких иллюзий. Veterum был рожден.

Молодой Фурорем в ужасе отпрянул от прямоугольника. Теперь он понимал, что бедствие - начало Veterum, а Фурорем - причина его рождения. И если бы не тяга Фурорема к свободе, мир бы не был таким беспощадным. И рай для кошек и других существ оставался бы неизменным. Показанная картина подсказала молодому Фурорему, что теперь ему стоит отправиться на поиски цветка, чтобы обрести свободу, однако легендарный кот преградил ему путь. И тут молодой котик понял, что битвы не избежать - невозможно разделить цветок, если кто-то из них найдет его первым. Но с другой стороны, он недоумевал - зачем же тогда легендарный Фурорем показал ему картину рождения мира Veterum? У легендарного котика был план, как они оба могут отыскать Ромашку и вернуться домой. И молодой Фурорем доверился.

Перед глазами возник Infantem - окруженный светлой аурой котёнок метался во тьме, словно муха в банке, откликаясь на множественные отзвуки давно забытого мира. С одной стороны - нежный голос хозяйки, с другой - песни птичек, с третьей - стрекот кузнечиков. Infantem летал от одного звука к другому, словно шальной, но никак не мог добраться ни до одного из них. Только подобравшись к звуку, он тотчас же затихал. Infantem оказался запертым в звуках собственных воспоминаний, и теперь молодому Фурорему предстояло спасти Infantem и доставить легендарному Фурорему. И выбора у молодого котика не было. Он подошел к огромной трещине в полу, откуда доносились разные звуки: не то плач, не то разговоры, не то крик. Фурорем встал над трещиной, и стал понемногу таять, стекая в неё. Полностью обратившись в жидкость, он проникал всё глубже и глубже, проскальзывая в самые недоступные для существ места. И в конечном итоге, Фурорем принял свою изначальную форму уже в новых землях - Speculum soni.

Что удивительно, легендарный Фурорем сам создал эти земли, и они не несли какой-либо опасности для её обитателей. Земли представляли собой сплошную, будто разломанную, как старая кожа, пустыню. Каждый шаг здесь оставлял след, который тут же исчезал, словно песок, смытый ветром. Вокруг лежали белые камни. Белые, круглые, как слёзы, они лежали по всей поверхности, будто кто-то намеренно расстелил их для путешественника, чтобы тот не забыл, что он всё ещё существует. Но эти камни тоже были обманчивыми, потому что каждый из них мог стать последним, который ты когда-либо увидишь. Они были частью забвения, которое поглощает всё, что попадает в него. Неподалеку стояло дерево, ветви которого напоминали кости и были будто бы вмяты в общий пейзаж.

Фурорем подошёл к камням. Близко. Осторожно. Словно прикасался не к поверхности, а к чьей-то душе.

И в каждом из них он разглядел заключённый мир. Маленькие вселенные, запертые внутри минерала. Животные, барахтающиеся в вечном кошмаре, не могли вырваться. Их формы сливались, как отражения в мутнённой воде. Каждый камень был клеткой. А за ним — ещё один. И ещё. Легендарный Фурорем когда-то давно подчинил себе десятки земель. Не ради власти. Не ради силы. Просто чтобы наблюдать. Как в зоопарке, где животные теряют себя, забывая, кто они были. Один из камней притянул его взгляд. Infantem. Котёнок бесконечно гнался за звуками, которые так и не мог достичь. Его глаза светились, как будто в них жила надежда. Но это была всего лишь иллюзия. Он не мог выбраться. В другом камне барахтался знакомый лисёнок — Fennec. Он летел сквозь поток воспоминаний, пытаясь удержать себя, но каждый шаг в прошлое делал его слабее. Он уже почти не шевелился. Только мелькал в образах, словно старая плёнка, которую невозможно остановить. Ещё один — Timor, тот самый кот из Urbe mortuos. Он висел на одном из тысяч мраморных столбов, окружённый другими пленниками. Птицы, похожие на чаек, прилетали снова и снова, клевали плоть, пока та не становилась частью самого камня. Теперь Timor смотрел в никуда. Смиренно. Как тот, кто уже понял: выхода нет.

Фурорем подошёл к камню, в котором томился Infantem, и осторожно коснулся его. Его лапы начали таять. Становясь черной жижей, которая просачивалась внутрь, точно кровь сквозь трещины. Но тогда Infantem заметил его. Свет его вспыхнул ярче. Словно он узнал в этом коте не просто нового заключённого — а ключ к свободе. Яркая вспышка. Фурорем отступил. Он всё понял. Это был не случай. Это был расчёт легендарного Фурорема. Он отправил его сюда, к Infantem, чтобы тот стал следующим звеном в цепи. Чтобы свет Infantem уничтожил его. Чтобы он исчез, как исчезают все, кого легендарный Фурорем больше не считает нужными.

Но молодой Фурорем не собирался быть частью этой игры. Он уже не хотел быть её продолжением. Он обхватил когтями камень, в котором летел Fennec, и метнул его в заключение Infantem. Удар. Гром. Разрыв. Камни раскололись. Из точки соприкосновения хлынула краска — бурлящая, хаотичная, живая. Она въелась в пространство, оставляя пятно на полотне Speculum Soni. Земли сдвинулись. Пространство затрещало. Из деревянных окон, где Fennec проводил свою вечность, вырвалась тьма — она вымыла лисёнка из ловушки, как волна выбрасывает корабль на берег. Звуки, прежде стройные и контролируемые, теперь стали хаотичными. Они рассыпались по воздуху, как стеклянные осколки после удара колокола. С дерева посыпались кости. Infantem метался между ними, потеряв ориентацию. А Фурорем…он продолжал действовать. Разбивая камни друг о друга, он создавал хаос, подобный тому, который породил легендарный Фурорем, формируя сам Veterum. Поток смешанных земель обрушился на него. Разрывал на части. Но он не жалел. Потому что видел то, чего не видел легендарный Фурорем. Он видел не только свою свободу. Он видел тех, кого готов был спасти. Катулуса. Fennec. Infantem. Он помнил, как они нашли его в Vallis Somnii , как не позволили ему стать такой же тенью, какой был Фурорем. Он не желал быть таким, как его легендарная версия. Он стремился к свободе, да. Но не ценой их гибели.Или, может быть…

Ценой?

Этот вопрос всё чаще возникал в его голове. Иногда он казался страшнее любого врага. Легендарный Фурорем ощутил, как одно из своих «я» освободилось. Но он не двинул усом. Не обернулся. Не остановил процесс. Потому что именно так и должно было случиться. Speculum Soni должно было обратиться в хаос. Именно так начинается следующий этап. Именно так он доберётся до Катулуса, используя Infantem как ключ.

Но план начал рушиться раньше, чем был завершён. Infantem внезапно метнулся к одному из камней. И очутился в знакомых нам землях Fores , где каждая дверь вела в иную реальность. Fennec проскользнул следом. И сразу скрылся за одной из них.

Перед глазами Infantема стоял исполин — величественный, но пугающий . Его тело было обтянуто белой тогой, которая казалась одновременно прозрачной и плотной, будто кто-то намеренно скрыл его истинное лицо под этой тканью. Вместо головы — яркая звезда, которая светилась так ярко, что её свет проникал в самые дальние уголки души котёнка. Из рукавов тоги стекала жидкость, похожая на свет, который становился всё более реальным, чем дальше он уходил от источника.

Infantem кружился рядом со звездой, как бабочка вокруг огня, не понимая, чего хочет больше: завладеть этим светом или быть им поглощённым. Каждый шаг к нему приближался, но каждый шаг был непреодолимым барьером , потому что свет этот был живым, и он мог изменить всё, что попадёт в него. Эхо прошлого продолжало звучать в ушах котёнка. Звуки были намертво запечатлены в его воспоминаниях, словно кто-то специально заставил их остаться там навсегда. Они манили к себе, но также напоминали о том, что время всё же неумолимо движется вперёд , и нет пути назад. Infantem всё ещё помнил тот день, когда он пробирался через развалины своего дома. Многоэтажка трещала, готовая обвалиться в любой момент. Снаружи слышались голоса людей, которые шептали друг другу что-то невнятное. Неподалёку скулил пес, а где-то из-под земли доносился детский плач. Это был мир, который он потерял, но который теперь казался ему частью вечности, которую невозможно вернуть. Когда он добрался до желанного света, всё замерло. Эта картина запечаталась в его сознании, и как бы он ни старался — достичь её было невозможно. Он был слишком маленьким, чтобы преодолеть это чувство беспомощности. Но именно здесь, в мире Veterum, он искал только одно — свет. И наконец-то нашёл его…

Infantem затерялся в звезде, но лишь на мгновение. Затем, из космического света вылетела яркое яйцо , которое Fennec поймал. Когда он пригляделся, внутри яйца плавал Infantem, наслаждаясь покоем, которого так жаждал и сам Fennec. Этот покой был обманчивым, но вместе с тем — искренним, потому что никто не мог сказать, что это конец.

Звезда погасла. Реки высохли. Освещая себе путь яйцом, Fennec вышел в земли Fores и отправился на поиски Катулуса.

Глава 16: Infundibulum и Ferrum luna

Молодой Фурорем исчез из ныне происходящих событий, однако легендарный по-прежнему оставался здесь. И у него был план. Во многом, уже не удавшийся, ведь Fennec всё ещё не отыскал Фурорема и неизвестно, через сколько событий он его отыщет. Фурорем пытался просчитать это количество, но оно просто не поддавалась исчислению. Итог был один - Fennec окажется в западне, и именно Катулус найдет его, после чего, останется в ловушке, опираясь только лишь на защиту золотого яйца. Фурорем знал, что это произойдет - он уже видел эти события. Однако, прокинуть в это событие он не мог, сколько бы не старался. А ответ прост - связь Фурорема с миром Veterum не прочна. Фурорем уничтожал своих птиц одну за другой, стараясь максимально истончить связь с древним миром. И чем тоньше связь - тем меньше возможностей исследовать мир. К тому же, такое существо становится более уязвимым для здешних опасностей, и мир Veterum, будто нарочито, подкидывает тебе новые трудности, которые и порождают новых птичек. Парадокс.

Фурорем не желал обретать новых птичек - он уже достиг необходимого баланса, чтобы и не быть жертвой в очередных землях, и иметь возможность покинуть мир Veterum, уничтожив последних птичек. И одна из таких птичек есть у Катулуса. Фурорем не знал, как и каким образом Катулус забрал её себе, но цель была проста - уничтожить эту птичку и с помощью Ромашки вернуться, наконец, в реальный мир, где он вновь смог бы обрести свободу. Пора в путь - найти Катулуса и в пути, уничтожить последних оставшихся птиц.

Фурорем ушел в каменистый тоннель и вышел к лестнице, уходящей воронкой далеко вниз - земли Infundibulum. Свет, что спустился на эти земли, был бордовым, как кровь, которая уже давно остыла. Он падал из центра, точно капля ртути, которая расплывается по поверхности. Это место казалось покинутым, как будто кто-то вычеркнул всё лишнее, оставив только то, что действительно важно. Вдоль всей лестницы тянулись небольшие здания, вырезанные из камня. Где-то окна были поменьше, где-то побольше. Их объединяло одно - пустота, которая поглощала всё, что попадало в неё. Кое-где всё же можно было наткнуться на перепуганных насекомых, что жались поближе к тьме - гусеницы, тараканы, паучки. Топот отпугивал их просто потому что они знали, кому он принадлежал. Фурорем спускался по лестнице без опаски - он шел безропотно, словно эти земли уже давно принадлежали ему. Особо любопытным обитателям он без колебаний срезал усики и даже головы. Пару раз на него даже пытались напасть, но Фурорем с лёгкостью отразил все нападки и скинул надоедливых созданий вниз, к зеленому свету.

Из одного оконца вылетела Trochilidae - маленькая колибри. Зависнув в воздухе, она с любопытством взглянула на Фурорема, напомнив ему, как ранее его самого сбросили в зеленую пучину. И тот, кто это сделал, всё ещё обитал здесь. Кот убрал меч в ножны и ловкими прыжками попытался добраться до птички. Колибри улизнула в ближайшее окно, откуда затем вылетело огромное существа. Чешуйчатая кожа крепко защищала его. Вдоль всего позвоночника проходили острые шипы. Крылья, похожие на те, что носили летучие мыши, приняли устрашающую форму. На голову был натянут бронзовый шлем в виде черепа. Несмотря на худобу, чудище казалось крепким, и Фурорем знал это не понаслышке - в прошлый раз он пал его жертвой. В этот же раз Фурорем ожидал реванша.

Черный котик ушел от двух атак и вогнал меж чешуи - в брешь, которую он сам когда-то оставил. Существо взвыло, но не отступило. Один взмах крыльев отбросил Фурорема в окно, где кота сразу же облепили местными насекомые. Все остальные ощутили власть, и множеством набросились на вторженца. Фурорем понял, что нужно добавить огонька - он достал из-за пояса бутылочку с зажигательной смесью и швырнул в сторону. Пламя вырвалось из окна раскаленной лавой, накрыв всю воронку. Горящие тараканы словно дождь посыпались вниз. В пламени блеснули зеленые глаза, и огненная волна ударила по гигантскому существу. Подпрыгнув, Фурорем зацепился мечом за крыло и скользнул вниз, полностью отрезав эту часть от вражеской туши. Враг продолжил карабкаться вверх, пока Фурорем драл его чешую то мечом, то когтями. Выбравшись наружу, существо вспорхнуло. Преодолев заслон из пепельных облаков, оно полетело прочь, желая скинуть назойливого кота вниз.

Желтые молнии били вразнобой. Меж облаков бродили сколопендры, стреляя кислотными снарядами по Фурорему.. Появляющиеся силуэты скелетов то возникали, то терялись, в попытках насадить кота на острые костяшки. Но Фурорем держался. Любой удар, от которого он уклонялся, приходился по чешуе. В один момент существо не выдержало и пикировало вниз. Захваченный ветрами Vehementi побитую тушу рвало на части, а Фурорем ловко забрался под шлем, ожидая окончания этого хаоса. В конце концов, от врага остался только этот шлем, который яркой кометой свалился на черную паутину, опоясывающую медовое небо. Фурорем выбрался наружу, удерживая шальную колибри в лапке, после чего - раздавил её. Птичка лопнула, причем с такой силой, что треснуло само пространство, напоминающее зеркало.

Фурорем не двигался. Тушка его дрожала от осознания. Это был распад вечности, которое он так долго считал своей силой. С каждым уничтоженным перышком он становился всё менее легендой , всё более собой. Но кто он теперь? Не тот, кем был. И не тот, кем стал. Где-то между двумя мирами, он превращался в кого-то нового. Кого-то уязвимого. Тяжесть мира сдавливала его всё сильнее. Он ощутил уже давно забвенную слабость. Удары болели. Даже взгляды иных существ мира причиняли боль. Страх, который он внушал другим, тоже начал рушиться - Фурорем это ощущал. Он больше не вызывал трепета одним взмахом лапы. Всё меньше мог сломить противника своим присутствием. Он чувствовал, как Veterum начинает его отвергать. Как пространство вокруг него становится чужим. Как сам мир старался выбросить его, будто он уже не принадлежит ему.

Но вместе с этим он ощущал волны свободы. Мир, который он почти забыл, стал пробиваться сквозь тьму. Он помнил его запах: свежий воздух, шёпот ветра, тепло солнечного света на коже. Здесь, в этом странном переходе между вечностью и животным естеством, Фурорем впервые замяукал от боли , не пытаясь её скрыть. Он позволил себе быть слабым. Позволил себе вспомнить, что значит быть живым. Что значит терять. Что значит надеяться. И пусть он разрушал всё, что попадалось ему на пути, пусть он был яростным, жестоким, иногда бездушным…теперь он знал: когда последняя птица будет уничтожена, он станет тем, кем был прежде , до того как стал легендой. Или он станет тем, кем никогда не был, но всегда хотел быть. Свобода пугала его. Потому что свобода — это не только выход. Это конец его власти над миром, конец его связи с Veterum, конец его силы. Это было предательство самому себе , если понимать, что он целую вечность строил этот мир, чтобы остаться внутри него.

Но он знал: Он больше не хочет быть тенью, которая движется сама по себе. Он больше не хочет быть источником кошмара, которым его сделали. Он больше не хочет быть героем или злодеем. Он хочет просто быть — живым и свободным.

И в этот момент, когда очередная птица ушла, он почувствовал, как его тело стало немного теплее. Как его мысли начали выстраиваться не хаосом, а цепью воспоминаний, которые можно снова называть своими. И хотя он ещё не видел конца своего пути, он почувствовал движение вперёд , и это было впервые за долгие времена что-то настоящее.

Земли Ferrum Luna были поразительны — не только по своей красоте, но и по той загадке, которая витала в воздухе. Это место напоминало великую картину , или даже древнюю фреску, созданную неведомым мастером, который хотел запечатлеть вечность в одном кадре. Небо здесь было бирюзово-синим, словно кто-то разбавил его водой, чтобы сделать более прозрачным. В центре всё пространство вращался круглый диск молочного цвета, который казался зашпаклеванным, будто кто-то попытался скрыть то, что находилось под ним. Но это не удавалось. Удар бронзового шлема расколол небо, точно стекло. Десятки уродливых трещин разного размера расползлись повсюду, как паутинные нити, которые пытались связать то, что уже давно разбито. Свет от диска затейливо скользил по осколкам , создавая завораживающую картину. Кое-где можно было даже разглядеть пейзаж: осенний лес на фоне алого заката. Необычно спокойное и красивое зрелище.

Фурорем ступал вперёд аккуратно , прощупывая каждый осколок. Он ранее не бывал здесь и следовало полностью изучить эти земли прежде чем делать резкие движения. Его острые глаза останавливались на подозрительных осколках, и он бросал туда камни. Снаряды плавно погружались в стекло, точно в воду, всюду разбрызгивая жидкое зеркало. К самому диску он не приближался — боялся, что произойдет что-то непоправимое. А кошачьи чувства его редко подводили, и даже не раз спасали от необдуманных решений.

Внезапно стекла задребезжали. Меж трещин протискивались десятки зеленых лягушек. Уродливые, склизкие. Их выпуклые глазищи горели притягательным и в то же время пугающим заревом. Фурорем немного пригнулся, меч уже был наготове. Земноводные атаковали. Фурорем ловко обошел первые трех и попробовал разрубить четвертого. Но не тут-то было. Лягушка натянулась, точно резина, и обвилась вокруг лезвия. Фурорем швырнул меч в сторону и побежал прочь. Лягушка попрыгали за ним. Часть из них потонули в зеркальных озерах, что немного отвлекло Фурорема - он попытался понять, почему его враги передвигались по этим пластинам без всякой опаски. И это его подвело. Фурорем оступился и сам окунулся в зеркало, которое вывело его на противоположную сторону земель. Он попал точно в зазеркалье, где светлый диск был уже серым, точно пыль, а пейзаж казался безжизненным. Будто зазеркалье. Тут-то черного кота встретили "потонувшие" лягушки. Одна зацепилась за лапку, вторая прилипла к спине. Не беда - Фурорем достал из-за пояса бутылек со странной бесцветной жидкостью и облил существ, которые тотчас же обратились в камень и рухнули на стекло, раскрошив его на ещё более мелкие части. Фурорем знал - попасться этим лягушкам никак нельзя, ведь если существа тех или иных земель захватывали твоё существо, то ты направлялся в более глубокий мир. Ты становился ближе к Memento, ближе к миру Veterum. И символом этой близости служила птичка, владеющая частью твоего естества. Единственным способом выбраться из каких-либо земель без последствий было выбраться своими силами.

Зазеркалье создавало большие просторы для маневра. Фурорем гнал, словно бешенный, ныряя в одно стекло и выныривая из другого. Он крутился меж двух миров, словно белка в колесе, попутно стараясь понять законы, по которым работали земли Ferrum luna. Но мыслей не было, а усталость понемногу нарастала - стоило поскорее сбросить всех земноводных с хвоста. И котелок черного кота заработал. Свалив ещё две окаменелых лягушки, Фурорем заметил, что чем больше в зеркале трещин, тем труднее лягушкам прорваться из одного мира в другой. Единственная трудность - необходимо сделать как можно более мелкие трешины, чтобы скользкие лягушата не смогли прорваться. Фурорем начал действовать. Обливая лягушек одну за другой, Фурорем крошил зеркала, как только мог, порой прибавляя к этому недюжинную силу своих лап. Врагов становилось всё меньше. Некоторые лягушата буквально застревали меж миров, неспособные даже пошевелиться. Однако, силы Фурорема заканчивались быстере, чем численность врага. Тогда Фуроерм решился на шаг - приблизиться к диску. Он делал это осторожно, понемногу приближаясь к нему по спирали и отслеживая своё самочувствие. И всё было хорошо - диск не сбивал ориентацию и не атаковал...но что-то в нем было странное. Уже приблизившись к диску, Фурорем резко ушел в сторону, позволив нескольким лягушкам упасть на поверхность. Эти же лягушки почти сразу были поглощены возникшей из диска фигурой здоровой рыбы, пасть которой за раз поглотила их и скрылась. Стоило найти другой способ справиться с опасностью.

У Фурорема уже был запасной план. Подхватив шлем ранее развоплощенного ветрами Vehementi существа, Фурорем стал набирать в него "жидкое" зеркало и разбрызгивать его в сторону лягушек. Капли поглощали лягушек, заключая их в очень тесную клетку, которая тотчас же разбивалась о "твердое" стекло вместе с ней. Так Фурорем смог перебить всех врагов, но последняя загадка осталась не разгадана - как ему покинуть земли Ferrum luna. Но и здесь у черного кота было предположение и, скорее всего, ответ. Кот набрал побольше "жидкого" зеркала в пустой бутылек, на всякий случай, а также в шлем, после чего швырнул шлем на белый диск. Существо в диске не отреагировало, однако сам диск поблек. Белые оттенки постепенно сменялись серыми, пока краски окончательно не потускнели. Теперь Фурорем отважился ступить на диск. Безопасно. Фурорем взялся за меч и раскрошил небольшой проход в диске, ведущий в неизвестность...

Глава 17: Dunes de Tranquillitate и Refugium

Фурорем быстро нашёл тропу и двинулся по ней, не оглядываясь. Он шёл сквозь голубые барханы Dunes de Tranquillitate — земли, что казались спокойными, даже ласковыми. Песок здесь двигался волнами, точно взбудораженное море, которое успокоилось только на поверхности. Вдалеке доносился звук — будто тысячи песчинок обрушивались друг на друга, вызывая едва уловимую дрожь под лапами. Но всё это было обманом. Спокойствие — лишь маска, и Фурорем это знал. А над головой царила тьма. Беззвёздная, бесформенная. Только в ней плыли лодки. Зверьки, чьи силуэты уже почти стёрлись, остались лишь глаза — светящиеся, как звёзды, потерянные во времени. Они смотрели на него. Не с жалостью. Не с надеждой. Просто смотрели. Как те, кто тоже искал путь. И потерял его. Это был не просто маршрут. Это был его путь. Именно здесь он должен был оказаться, преодолев башню Infundibulum, вот только у крылатого существа были другие планы.

Шатёр вырос перед ним внезапно. Огромный, почти живой, он скрывал внутри себя тепло осеннего леса — запах земли, влажного воздуха, старых листьев. Рваное покрывало шатра местами имело человекоподобную форму, точно несколько людей забрались под ткань и охраняли вход в это теплое место. С потолка свисали древесные корни, словно это были ноги хранителей. Заметив Фурорема, хранители повернули к нему своим головы, но, не учуяв опасности, отвернулись к страждущим лодкам на небе. Черный кот прошмыгнул мимо. Пробравшись сквозь заросли, он увидел её — ворону, повисшую над землёй, связанную прочными корнями. Её крылья были сложены. Голова опущена. Она дышала медленно, будто бы боялась лишнего движения.

Черный кот осмотрел её - в голове вспыхнула былая битва с Oriole sanguineum и кража принцессы вороны из земель Domum corvus, прямо из-под клюва старого ворона, который ничего не смог сделать бойкому котику. Фурорем знал, что рано или поздно эта птичка пригодится ему - для подчинения земель Domum corvus, однако цели изменились - теперь кот желал использовать её для победы над Катулусом. К слову, он не знал, жив ли наш герой. Хоть ему и было неизвестно, жив ли был наш герой или нет, Фурорем почему-то чувствовал его существо. Он и сам не мог себе объяснить эту таинственную связь. Он предполагал, что скреплял именно Infantem - котёнок, которого Фурорем некогда держал в своем замке в землях Rapinaecranium. Ранее, черный кот считал Infantem своим "Путем домой" - он связывал душу маленького котёнка со своей тягой к свободе и ключом к ней, ведь он напоминал ему ту самую Ромашку, за которой охотился так долго. Но затем понял, что ошибся - как раз в тот момент, когда Катулус выкрал котёнка из замка. С тех пор связь между котами лишь крепла и становилась более отчетливой.

И Катулус тоже ощущал эту связь — ту тонкую нить, что держала его над пропастью. Но теперь он уже не просто шёл по краю. Он был внутри. В самом сердце кошмара. Забвение было странным. Не страшным. Не болезненным. Оно было приятным, почти ласковым. Порой, сквозь мрак, который опутывал его разум, просачивались образы из прошлого:

Женщина с розовым клубком в руках,Тепло её ладони,Радость от внезапной еды, которую принесли дворовые дети,Её голос, что звенел как колокольчик в пустом доме.

Эти воспоминания были единственным, что ещё держало его здесь — в себе. Они напоминали ему, что он когда-то был не просто существом, потерянным во тьме. А кем-то живым , кому кто-то дарил тепло.

Катулус очнулся внезапно. Он не понял, где находится. Не понял, почему до сих пор держит в лапах лицо с мечущимся Infantem внутри. Вокруг него — щупальца. Клешни. Твари, что пытались пробить желтый свет, за которым укрылся наш герой. Но силы покинули его. Не только тело. Даже мысль о сопротивлении стала чужой. Зачем продолжать? Ради чего?

Поиски Клубка, которые когда-то казались его призванием , теперь выглядели как бессмысленная гонка , где финиш постоянно ускользает. Может быть, лучше остановиться? Найти своё место в этом мире. Уйти в Memento, отдаться в пасть первому же зверю, что протянет к нему свою лапу. Это будет новая глава. Глава забвения. Глава покоя. Глава небытия. Но прежде…прежде он должен закончить эту историю. Сделать это грандиозно. Чтобы его след всё же остался. Чтобы Veterum запомнил его.

И тогда в голову пришла мысль — он вспомнил давнее обещание. Обещание, которое он дал, будучи ещё другим собой. Вернуть молодую ворону её отцу. Он давно забыл о ней. Забыл, потому что боль этого мира затмила совесть. Но теперь она была близка, он чувствовал это. Как последний камень в стене, что ещё можно положить. Как последняя капля, которая может изменить течение реки. Катулус вздохнул. Его лапа сжалась на бутыльке, подаренном жителями Vortex Animae. И в этот самый момент одна капля упала на светлую ауру. И та самая капля, только коснувшись ауры света, разрослась в пышный кустарник. Жизнь, словно вырванная из самой глубины памяти, вспыхнула вокруг, точно хлопушка на детском празднике. Листва выстрелила в стороны, разрывая ауру света и протыкая тела чудищ, окружавших Катулуса. Щупальца свернулись. Клешни замерли. А затем — исчезли. Земли вокруг стали другими. Густым лесом. Теперь в них мог скрыться даже страх. И в этот самый момент яйцо, что хранилось внутри света, вздрогнуло. Оно поднялось. Вырвалось вверх. Пробило древесный заслон. И оставило после себя тропу. Путь, который вёл прочь.

Фурорем почувствовал это. Перемену. Беглеца, что снова начал двигаться. Он ощутил высвобождение Катулуса так же отчётливо, как чувствовал собственную боль. Пора. Он вытянул лапу. И на неё тотчас же опустилась крошечная птичка — Erithacus rubecula, красногрудый мухолов, чей клинок был острым, как правда, и быстрым, как предательство. Она напомнила Фурорему о старой битве в этих землях с самой вороной, о своем поражении от её когтей, возвращении и взятии реванша. Сунув лапку поглубже в глотку маленькой птице, он вытащил оттуда полотно, ведущее в земли Refugium. Подойдя к вороне, он взглянул в её левый глаз, который медленно окрасился в зеленый цвет, после чего они прошли через полотно. К последней битве.

Он сунул лапу глубже в горло птицы и вытащил оттуда кусок ткани, тонкий и плотный, как прошлое, которое не хочешь вспоминать. Полотно, ведущее в Refugium. К последней битве. К последнему шагу. Фурорем подошёл к вороне. Посмотрел в её глаз. Левый глаз медленно потек, окрашиваясь в зелёный. Он кивнул. И они прошли сквозь полотно. Вместе. Как два существа, чьи пути должны завершиться в одном месте.

Катулус быстро бежал по тоннелю, прямиком к свету, от которого тянуло таинством и опасностью. Уже приблизившись к свету, котик заслышал взмах крыльев. Несколько острых черных перьев пробили дерево и чудом не задели Катулуса. Котик вылетел из тоннеля, оказавшись в землях Refugium. Фурорем заметил его, но атаковать не спешил - решил предоставить эту задачу вороне.

Земли Refugium - это бесконечный поток безудержного хаоса. Десятки искривленных пространством вихрей бродили по остаткам города, перемалывая их и отправляя далеко в небо, где те смешивались с размытыми, точно в палитре, существами. В вихрях виднелись змеиные хвосты, крылья летучей мыши, скользкие конечности осьминога, рыбьи головы, вразнобой стреляющие снарядами черного мазута. Вихри казались скрученной тушей дракона, сметающие всё на своем пути. Земля была раскаленной до предела - она обжигала лапки всякого существа до глубоких ожогов. Кругом бродили страшные существа с тысячей пастей на голове, из которых тянулись призрачные черепа, расплываясь в безумной улыбке. Заключенные в его рёбрах крысы безуспешно грызли свою клетку, желая поскорее выбраться на волю. Фурорем был доволен этим зрелищем. И не спроста, ведь именно отсюда черный кот начал своё приключение в образовавшемся мире Veterum - здесь он и хотел закончить его.

Ворона метнулась к Катулусу и атаковала его шквалом из черных перьев. Котик затаился под обломками старого здания, после чего перебежками бежал прочь, уклоняясь от перьевых атак и стараясь придумать план битвы с вороной. Фурорем не встревал - он спокойно наблюдал за движениями Катулуса, ожидая, что ворона сама расправится с этой угрозой. Наш герой ловко обходил все атаки кружащей вокруг вороны и даже успевал уклоняться от атак местных существ, чья пасть и когти резво охотились за котиком. А в голове блуждал только один вопрос - как ему развеять проклятие Фурорема над вороной и вернуть её домой, к любящему отцу. Ворона спустилась на землю и набросилась на Катулуса. Последний отражал её цепкие когти мечом - его собственные когти были бесполезны. И наш герой пока не понимал, как ему сразить огромную ворону без причинения вреда.

Ответ пришел сам собой. Яркая звезда раздвинула потухшие небеса. Гром прокатился по землям. Молния расколола вихри. Infantem, словно звезда, проскочил сквозь торнадо, полностью упокоив его. Ворона отвлеклась, и хвостом устремилась за игривым котёнком. Хоть это и не входило в планы Фурорема, но он не отчаялся - всё же, последняя битва с Катулусом должна была достаться именно ему. Два кота встали друг напротив друга. Янтарные глаза соприкоснулись с зелеными. Мечи были наготове. И пусть победитель наконец-то будет определен! Клинки сошлись. Первый удар — резкий, неуправляемый, как вспышка боли. Они начали быстро. Слишком быстро для того, чтобы думать. Слишком яростно, чтобы просто сражаться.

Фурорем был спокоен. Его движения — быстрые и точные. Он спешил уже скорее расправиться с надоедливым рыжим котором, что существование мешало Фурорему выбраться из этой темницы. Он высвободил всю свою ярость. Лапа, клинок и злостный взгляд, словно он уже знал, чем всё закончится. Катулус же — противоположность. Его меч двигался медленно, точно ветер, что гнал его по землям Veterum. Его ярость была остывшей, а душа - спокойна. Его удары — точны, но полны отчаяния. Отчаяния сохранить самого себя. Отчаяния понять своего противника.

И вот, при первом столкновении их клинков, оба ощутили нечто странное. Прикосновение мыслей. Не слова. Не крики. А чувства , которые просачивались сквозь металл, будто бы сами лезвия были проводниками душ.

Катулус увидел очень знакомые ему образы: Одиночество. Голод. Бесконечный путь, который никуда не ведёт. И в этом холодном одиночестве он разглядел прекрасную свободу. Свобода эта была грязной , пустой , понурой. Но свобода всё же. И Фурорем цеплялся за неё, как за последний вздох, чего совершенно не понимал наш герой. У него был один вопрос: "Как возможно стремиться ко всему этому?". Но вопрос так и остался внутри, потому что Фурорем тоже задавал себе свой.

Катулус ударил. Фурорем отразил и ответил выпадом. Катулус сделал шаг вперёд. Инициатива перешла к нему. Он рубанул слева, затем справа, пытаясь пробить защиту Фурорема, который, несмотря на её плотность, всё же начал пятиться. Меч Катулуса свистел над головой, рассекая воздух, будто бы пытался разорвать пространство между ними. А Фурорем, чувствуя это напряжение, внезапно ощутил чужую тоску. Ту самую — тепло человеческой ладони, мягкость ковра под лапами, запах еды, которую не нужно было добывать клыками. Катулус вспоминал. Фурорем — чувствовал. Теперь он понимал, почему Катулус так долго шёл. Почему не сдался. Почему не стал частью Veterum. Потому что этот дом, этот уют, эта клетка из любви и страха была единственным, что сохраняло в Катулусе остатки живости. У него был один вопрос: "Как возможно стремиться ко всему этому?".

Инициатива качнулась обратно. Фурорем атаковал. Его лапы двигались с прежней яростью, почти буйством. Движения стали жестче и хаотичнее, как будто он вложил в каждый взмах всю свою историю. В каждом движении — разрушение мира, которое он совершил. В каждом шаге — ненависть, которую он пронес сквозь всю историю древнего мира. В каждом взгляде — память, которую он потерял. Катулусу стало страшно. От понимания.

Через сталь он ощупал душу Фурорема. И то, что он нашёл, потрясло его. Страх быть любимым. Боль быть принятым. Бегство от тепла, потому что оно сжигает тебя изнутри. И если Фурорем пытался уничтожить в Катулусе ту часть, которую не понимал, то Катулус наоборот, старался понять эту часть у Фурорема.

И снова Катулус вырывал инициативу. Он контратаковал, не давая Фурорему закрепиться. Лезвия скользили друг о друга. Искры летели, как воспоминания, что не хотели исчезнуть. Каждый звон становился диалогом. Каждое движение — исповедью. Катулус видел: Фурорем бежал не от чего-то. Он бежал к чистой воле, где никто не сможет связать его правилами. Где он будет только собой. Фурорем в свою очередь видел: Катулус не бежал. Он шел не прочь, а домой. К тому, что Фурорем давно забыл. К тому, что считал цепями.

Клинки врезались в землю. Оба кота замерли. Дыхание сбилось. Инициатива переходила из лап в лапы, как пламя, что не хочет угаснуть. Катулус бил снизу, с силой, с болью, с желанием быть услышанным. Фурорем — сверху, с расчётом, с горячей уверенностью, что никто не вернётся домой. Каждый шаг, каждый удар — это спор, который нельзя выразить словами. Катулус понимал: Фурорем не ненавидит его. Он его боится. Потому что Катулус — это тот, кем он когда-то был. Теперь потерянный. Фурорем понимал: Катулус не ненавидит его. Он не понимает его. Потому что не может представить жизни вне тепла. Вне прикосновения хозяйки, крова и теплой еды. Бой затих на мгновение. И тогда они посмотрели друг на друга. Не как враги. А как два существа, потерянные в одном мире, но идущие разными путями.

Фурорем задумался. Лишь на мгновение. Его мысли вращались вокруг Катулуса — его мотивации, его целей, его смысла. Но всё это было слишком сложным для понимания. Фурорем не был создан для таких вопросов. Он был создан для борьбы. Для свободы, которая никогда не приходила к нему самой. И всё же…когда он пронзил Катулуса своим клинком. Когда его лапы скользнули по застывшей от изнуренных приключениями шерсти, Фурорем ощутил что-то новое. Эта жалость была странной. Она напоминала ему самого себя, когда он только попал в мир Veterum. Когда он ещё верил, что сможет найти выход. Когда он ещё надеялся, что свобода — это не просто забвение. Катулус оттолкнул Фурорема. Силы были на исходе. Но сквозь боль он знал: если будет сражаться, то проиграет. И быть посему.

Infantem вился вокруг вороны, словно мотылёк, пытаясь извести назойливую ворону. Его светлый нимб теперь казался огромной звездой, готовой разорвать пространство. Но ворона была хитра. Она подстерегала момент, когда котёнок расслабился, и сбила его с пути. Нимб скользнул с его головки. Золотой свет рассеялся, оставив после себя горстку блестящей пыли. Ворона же подхватила нимб, который, точно по собственной воле, взобрался на её голову. Тушка Infantem тяжелым грузом полетела в буйствующее торнадо, где навсегда и скрылась. Ветер взревел. Земля треснула. И Катулус прыгнул следом за котёнком. Он не знал, куда его понесёт этот вихрь. Но он знал одно: Infantem нельзя потерять, ведь он не дал Катулусу затеряться здесь. Как Хозяйка не дала Катулусу затеряться в приюте. Как женщина с розовым Клубком не дала Катулусу затеряться в собственном одиночестве. Желание спасти ворону улетучилось. Точнее, Катулус даже не осознал этого. Его тело прыгнуло следом за Infantem само по себе. Само его естество желало спасти котёнка. И будь, что будет.

Фурорем узрел последний момент прыжка Катулуса. Он стоял на месте, словно окоченелый. Он пока не осознал мотивов своего врага и пытался как-то объяснить их себе. Да только не мог. Из вихря, где скрылся наш герой, вылетела Cardinalis cardinalis - красная птичка с черными пёрышками у миниатюрного клювика. Это был знак. Знак, что Фурорем не победил, хотя и должен был. Знак, что Катулус не сбежал, но ушел за тем, кто действительно был ему дорог. И это была не борьба с Фуроремом. Это спасение близкого. Черный кот задумался. Он будто бы допустил до себя ту страшную мысль, от которой бежал всю жизнь. Любовь. Верность. Совесть. Он ощущал себя...проигравшим? Или наоборот, обретшим прозрение. Он раздавил птичку Катулуса, потому что...должен был выказать уважение к его стремлению. Потому что он понял: свобода — это просто забвение. Это понимание, что ты можешь выбирать. Что ты можешь остановиться . Что ты можешь вернуться домой. И тогда Фурорем поклялся Катулусу. Что ради него он выберется из Veterum. Что он попробует познать ту свободу, которой так стремился Катулус.

Глава ХХ. Tace Locum и Rubrum caelum noctis

Катулус затерялся в мире Veterum. Затерялись даже его следы. Его имя — забытое шепотом ветра , который несёт пыль чужих воспоминаний. Его образ — вычеркнут из памяти тех, кто ещё недавно боялся его шага. Его меч — исчез вместе с ним , оставив после себя лишь отпечаток в виде болезненной тревоги. Он был котиком в доспехах. Маленьким, одиноким путником, что шёл сквозь земли, где никто не мог выжить долго. Он искал Клубок — розовый, живой, как последнее напоминание о доме. Но теперь даже этот клубок стал частью прошлого, которое он сам уже не помнил.

Старый ворон, чья вера в Катулуса была единственным, что у него осталось, послал своих отрядов на поиски. Они ходили по следам, которые уже давно не существовали. Лазили по лестницам, что рухнули в вечность. Проникали в земли, которые больше не имели выхода. И многие так и не вернулись. Тогда ворон отправился сам. Один. С надеждой, которая уже давно должна была угаснуть. Но не угасла.

Говорят, он попал в ветра Vehementi, те самые, что рвут плоть на части и стирают мысли, пока ты не станешь просто тенью. Говорят, он хотел выбраться к Amplexari, тому месту, где можно было бы спрятаться от всего мира. Но ветра не отпускают тех, кого уже взяли. Где он теперь — никому неизвестно. Может быть, он заперт в Memento, среди воспоминаний, которые больше не принадлежат ему. Может быть, он всё ещё ищет свою дочь, или забыл, что искал её. Может, он уже не ворон, а просто эхо, которое блуждает между уровнями, как бесплотный крик , потерянный во времени.

И если Катулус тоже стал таким эхом…если его путь оборвался там, где нет ни света, ни тени…то кто-то обязательно услышит его голос. Кто-то закроет глаза и почувствует его. Потому что в Veterum не бывает настоящего исчезновения. Только переход, который не все могут понять. Только забвение, которое всё равно оставляет след.

С тех пор, как Фурорем одолел Катулуса в землях Refugium, он исчез. Навсегда. Или почти. Его не видели ни в Vortex Animae, где даже тени рассказывают истории. Не слышали в Origo nihil, где ветра носятся по кругу, собирая обрывки забытых имён. Не нашли его следов в Lacus Somniorum, где отражаются не только лица, но и души.

Говорили — он наконец-то нашёл свой Путь домой. Что он ушёл сквозь трещину между мирами, оставив Veterum позади, точно старую кожу, которую больше не нужно носить. Будто бы он разорвал цепь событий, что связывала его с этим миром. Или просто исчез. Но были и такие, кто ждал его возвращения. Они верили: только Фурорем мог восстановить порядок, который давно был потерян. Только он мог собрать разбросанные звенья вечности, соединить рухнувшие земли и сделать так, чтобы Veterum снова начал дышать. Не хаосом. Не забвением. А чем-то настоящим. Чем-то живым. А может быть, они просто боялись того, что теперь всё зависит от...случайности. От безумного мира, который бил не глядя. От мира, чья история не закончена. От существ в нем, которые всё ещё могли стать чем-то большим, чем память. Легенды о двух котах — жестоком и наивном — стали стираться. Сначала из голосов. Затем из мыслей. Потом из самих земель, будто Veterum тоже решил забыть их.

Те, кто помнил их имена, менялись. Превращались в нечто несуразное — без языка, без глаз, без души. Их формы теряли смысл. Их голоса — звучание. Их память — очертания. И вот тогда, когда все слова были уже почти забыты, исчезли окончательно. Лишь эхо шагов да мерцающий силуэт в зеркальных лужах напоминали о том, что они действительно были.

Катулус и Фурорем. Два противоположных героя. Два пути. Один конец? Или начало чего-то нового?

Когда новые существа попадали в мир Veterum , первым делом они искали укрытие. Не просто кров, не просто стену — а место, где можно было бы хоть ненадолго остановиться, перевести дух, дать себе шанс не бороться, а просто быть. Таким местом были земли Tace Locum. Они не излучали света, не звенели миром, не пели песнями прошлого. Они были серыми, как закат без солнца, как дыхание того, кто уже давно забыл, что значит жить. Но именно в этой бесцветной тишине животные находили покой. Внутри них пряталось старое, почти развалившееся здание — его стены трещали под напором вечного гнета, но стояли. А сквозь крышу, через щели, через окна, даже через пол, пробивалось дерево. Его ветви были кривыми, точно руки потерянных душ, которые всё ещё пытались потянуться к жизни.

Здесь, в Tace Locum, существа могли позволить себе медленное существование. Никто не гнал их прочь. Никто не требовал от них битвы. И длится это будет до тех пор, пока существовал Этернус — великий хранитель этого мира. Прошлое Этернуса — непостижимо для многих. Он был полностью укрыт в длинную мантию, будто сплетенную из останков земель древнего мира. Из-под капюшона выглядывала маленькая кошачья мордашка — мягкими чертами она напоминала домашнего котёнка, но в её глазах тлел очаг древней мудрости. Эти глаза были спокойными, но в то же время пронзительными, словно они видели всё, что когда-либо происходило в мире Veterum , и знали, как всё закончится.

Этернус встречал каждого путника не как хозяин, а как хранитель, который знает цену утраты, страха и одиночества. Он согревал тех, кого терзал жар Vehementi . Восстанавливал тех, кто истощён Inaeternum. Лечил тех, кого изранило Memento (если таковые добирались до Tace Locum). И ни один зверь не покидал Tace Locum, не получив хотя бы частичку надежды. Существовали легенды, что Этернус возник из пепла города Urbe Mortuos и обрёл тайное знание, способное подавить Veterum и воскресить те земли, что когда-то разрушил Фурорем. Легенды о том самом Кошачьем рае, разрушенным Фуроремом, стали проникать в умы странствующих по древнему миру. Но эти истории казались слишком фантастическими, чтобы быть правдой. Возможно, они были лишь частью того, что делает мир Veterum таким непредсказуемым и завораживающим.

Когда новый гость появился в Tace Locum, Этернус встретил его с обычной своей мягкой улыбкой, которая была полна мудрости, но не давила. Этот кот в мантии казался вневременным, будто он всегда был здесь, даже если никто не помнил, когда именно он прибыл. Его присутствие успокаивало, но вместе с тем вызывало вопросы: кто он? Откуда взялся? И почему именно он стал хранителем этой земли? Этернус не был просто существом, которое защищало Tace Locum . Он был частью её души , её сердцем , её мудростью. Он был тем, кто позволял этому месту существовать, несмотря на хаос, который царил во всём остальном мире Veterum . Его спокойствие и мудрость поддерживали мир, где каждый шаг казался последним, а каждое дыхание — последним. Именно благодаря ему Tace Locum оставалась островком спокойствия среди безумия. Именно он был тем, кто сохранял порядок, несмотря на то, что сам был тайной, которую никто не мог раскрыть.

Его помощницей была Albino — величественная бомбейская кошка, когда-то вырванная им из глубин Inanisterminus. Там, среди болотных красок и пепельного неба, она потеряла себя. Здесь, в Tace Locum, обрела снова. Сначала её считали холодной, даже жестокой — ведь воспоминания о вечном мраке не отпускали её. Но со временем её лапы стали ласковыми, её взгляд — понимающим, её мурчание — тихим утешением для всех, кто нуждался в нем. Но ничто в мире Veterum не может оставаться целым слишком долго.

Покой Tace Locum был нарушен. Не грохотом битвы. Не воплем боли. А тихим шагом кота породы Мэнкс, чьё появление казалось случайным, но было чем-то большим. Он не просил укрытия. Не просил пути. Он просто вошёл внутрь — как будто всегда был частью этого места. Как будто его тень уже давно скользила среди трещин в стенах, среди шелеста старых листьев, что пробивались из окон.

Его движения были неторопливы, но неспокойны. Его глаза — пустые, но внимательные. Он не искал спасения. Он искал что-то конкретное, хотя никто не знал, что именно. Этэрнус заметил его сразу. И чувство, которое охватило хранителя, было странным. Знакомство. Забвение. Память, которая не хотела проснуться.

Котик Мэнкс тоже узнал Этэрнуса. Но не как хранителя Tace Locum, а как кого-то другого. Кем? Где они встречались? В Vallis Somnii ? Или в Vortex Animae , где время не имеет значения? Этэрнус не мог вспомнить. А может, и не хотел.

Albino поняла: этот момент опасен. Она знала, что если воспоминания встрепенутся, всё изменится. Поэтому она отвлекла гостя. К местным землям как раз подбирались Ossa — существ, собранных из тысячи костей, с чистыми, но пустыми лицами, черными дырами вместо глазниц и продолговатым ртом, который больше шипел, чем говорил. Albino обратилась к Этэрнусу, отметив, что котик сделал всё что мог и земли Tace Locum – первый шаг к установлению спокойного существования душ в мире Veterum. Она будет продолжать это дело, а самому Этэрнусу нужно поскорее найти «Путь домой» - благо, она знает, где его искать

Он не понимал. Не слышал её до конца. Но Albino не стала ждать ответа. Она опустила лапку под его мантию, словно знала, что там найдёт. Подцепила что-то тонкое, живое, почти невидимое — и вытащила маленькую ласточку, сжатую в комочек, как забытое обещание. Этэрнус вздрогнул. Его мантия разошлась по швам, точно старый замок, который больше не может удерживать свои секреты. Под ней проступила броня, потрескавшаяся, но прочная. На поясе висел меч, давно проржавевший, но всё ещё тяжёлый от воспоминаний. Ласточка взлетела и громко вскрикнула. Словно кто-то тронул сердце вечности. И тогда Катулус очнулся. От долгого сна, в котором забыл себя. Он протянул лапки. Сжал птицу в них. Раздавил. И почувствовал, как раны, которые он считал навечно залеченными, начали расходиться по швам. Как старые рубцы теряли плотность. Как свет, даже самый крошечный, находил способ проникнуть внутрь.

В этот момент в помещение вбежал Мэнкс и бросился в нижние лапки Катулуса. Albino добавила, что теперь осталась только одна птица, отделяющая Катулуса от возвращения домой, и Фурорема – от вечного существования. И что в дальнейшем произойдет – решать только герою. Только вот, Катулус пока не знал, как ему поступить. Тяга к поиску Клубка у него давно угасла, а победа над Фуроремом никогда не занимала голову. Он уже практически не помнил ни реального мира, ни образов оттуда. По сути, в его голове оставались только останки от былой цели, исполнение которой его уже не будоражила. Что удивительно, это не относилось к котику Мэнксу, которого сам Катулус повстречал, когда тот был ещё котёнком – в замке Фурорема под названием Rapinaecranium. Внезапный гость мечтал выбраться из мира Veterum, и, в отличие от Катулуса, он хранил цель глубоко в душе, не позволяя никак препятствиям подкосить свою веру.

Вера рыжего котика не воодушевила изнуренного Катулуса. Он мог бы отважиться на новое приключение, но усталость от пребывания в древнем мира уже подавила его дух, а всё тельце свернуло в мучительную спираль. Albino лизнула Катулуса в мордочку и обняла. Её очень заботило путешествие Катулуса, причем главное целью было не собственное бегство из мира Veterum, о чем думал сам герой, а бегство Фурорема – Albino хотела остановить его. И Катулус не понимал, зачем его останавливать. Фурорем почти что отрекся от древнего мира, стал гораздо ближе к реальному, и исходя из его путешествия, он заслуживал бегства гораздо больше, чем сам Катулус.

И логика Катулуса могла бы быть правдой, если бы не план Albino. Ведь не все птички, которых уничтожал Катулус, принадлежали Фурорему. Свиристель отнюдь не были птицей Фурорема – свиристель был птицей Катулуса. И уничтожив свиристеля, Фурорем не стал дальше от мира Veterum, но стал сам Катулус. И стриж принадлежал Катулусу, а не Фурорему. Получается, Фурорему необходимо уничтожить ещё трех птиц, в то время как сам Катулус свободен от оков древнего мира. И всё же, это не объясняет, почему Фурорем должен остаться здесь навсегда. Albino была уверена, что если столь крепко связанный с миром Veterum Фурорем покинет его, то произойдет нечто страшное. Что-то, что никто не может предсказать.

Катулус лизнул Albino в ответ, что можно считать согласием. Albino покрепче обняла своего героя, и отдала ему острую фигурку полумесяца. Котик Мэнкс встал рядом. Катулус взглянул на Albino в последний раз, стараясь быстро убедить себя в правильности поступка, ибо сожалеть об этом он не желал. И всё же, сомнения оставались. Чтобы избавиться от них, Катулус всё же сжал фигурку. Шерстка обмякла, словно её облили водой. Ушки опустились. С усиков капала вода. Странные ощущения – словно, вода будто была под кожей и двигалась по направлению к полумесяцу. Вся тушка понемногу таяла, превращаясь в нечто жидкое, что впитывалось фигуркой, пока от Катулуса совсем ничего не осталось. Наш герой пришел в себя в самых отдаленных землях мира Veterum – Rubrum caelum noctis.

Земли Rubrum caelum noctis были окрашены в разные оттенки красного – от легкого румянца в небе, и до цвета Красного дерева, коим были облиты земли. Да и землей-то это было сложно назвать – почва была очень мягкой, немного скользкой, и походила на отбитое мясо. Неподалеку лежал полумесяц – очень похожий на фигурку, только гораздо больше, и весь обросший странное паутиной. Всюду стояли деревянные коробы. Грубо сколоченные гробы высились к бардовому небу, пробуждая в Катулусе утраченные воспоминания о городских высотках, где он пытался отыскать немного еды. Этот образ из далёкого прошлого затмили уже знакомые котику коробы из земель Inaeternum, где он когда-то потерял свою спутницу Капру. Мысли о ней подкосили нашего героя. Лапки согнулись. Мэнкс вовремя подхватил Катулуса и замурчал. Это нежное, почти родное урчание привело сломленного кота в чувство.

Меж прогнивших досок вываливались десятки сухощавых человеческих рук. Некоторые из них лениво тянулись к котикам, стараясь погладить их. Катулус сторонился их и одергивал Мэнкса, который всё норовил принюхаться к ним. Костлявый палец дотронулся до Катулуса. Грубая шерстка встала дыбом. Ушки дернулись в такт. В маленькой головке Катулуса пронеслось видение: женская рука ласково прижала его к груди. Сверху лился чудный голосок, напевающий легкую мелодию. Второе касание костлявой руки проявило эту сладкую картину. Девушка прижала Катулуса крепче к себе. Котик ощущал чуткость её руки каждым волоском. Глазки непроизвольно закрывались. И только жалобное мяуканье Мэнкса вернуло Катулуса. Последний подпрыгнул на месте и с боем вырвал своего друга из цепких ручищ. Мэнкс лежал на земле, медленно то сгибая, то разгибая лапки. Зрачки растеклись в его светлых глазах. Полный надежды взгляд тронул Катулуса, и он принялся вылизывать котика, пытаясь вернуть его. Но Мэнкс не приходил в себя.

Один из коробов внезапно обвалился. С грохотом, от которого земля вздрогнула, конечности существа вывалились наружу — как будто кто-то разорвал узел, полный боли и забвения. Катулус отскочил. Мгновенно сжал рукоять меча. На обнажённой ладони, покрытой пылью и следами времени, сидела нахохлившаяся птичка — снегирь, что была птицей Фурорема. Маленькая, безобидная на вид, она казалась просто комком перьев, но Катулус уже знал: под мягким клювом скрывается нечто гораздо более жестокое. Он приблизился осторожно. Словно охотник, который знает, что за мгновенье до броска может быть смерть. Снегирь расправил крылья. Щелчок. Треск. Из маленького клюва птицы вырвалось чудовище — огромная сколопендра, сотканная из плоти и боли. Её ножки стрекотали, точно часы, отсчитывающие последние секунды жизни. Желтоватые усики беспокойно вращались, словно щупальца мысли, которая уже давно сошла с ума. А её глаза… они были черными, как сама вечность. И клыки — готовыми сомкнуться перед лицом испуганной жертвы.

Катулус отступил. Он не был глуп. Он знал, что нельзя давать ей шанс. Сколопендра рванула вперёд. Катулус закрутился между деревянных коробов, как тень среди ветра. Он чувствовал каждый шаг, каждую паузу. Многоножка была не столь маневренная, как ускользавший от неё котика, и постоянно билась о коробы, полную конечности безымянных существ. Уклонялся, прыгал, пробирался — он искал слабость. И нашёл. Наблюдательный котик заметил, что каждое столкновение заставляло сколопендру вздрагивать и на мгновенье теряться в пространстве. Тогда, наш герой встал рядом с коробом и до последнего не отступал от него. И за мгновенье до того, как жадные клыки могли бы сжать тельце зверька, Катулус отпрянул в сторону. Короб с грохотом развалился на куски. Сколопендра мучительно извивалась на месте, ожидая, когда страшных шум наконец-то утихнет. Катулус воспользовался этим, и обрубил многоножке её усики и клыки. И если бы не подоспевших Мэнкс, который сбил Катулуса, то последнего бы наверняка пронзили острые ножки сколопендры.

Котики попеременно отвлекали мокрицу на себя, заставляя её врезаться в постройки. Эта битва разожгла огонь в душе Катулуса – он вернул былую живость своим движениям, но при этом, он не рисковал зря, удерживая в уме мудрость прошлого путешествия. А вот Мэнкс был неопытным существом мира Veterum, и им двигал азарт и легкость, что в битве никому не прощалось. Сколопендра подловила Мэнкса и, обвив его тельце, стала душить. Катулус боялся подойти ближе – наверняка сколопендра просто приманивала его, чтобы разом поглотить их двоих. Наш герой сразу же бросился к снегирю, что по-прежнему мирно сидел на месте. Обойдя все нападки прытких конечностей, Катулус разрубил птичку пополам. Взрывная волна отбросила Катулуса в короб, который с треском обвалился и погреб под собой несчастного котика. Сколопендра рассыпалась. Не успев прийти в себя, Мэнкс сразу же кинулся на помощь к своему спутнику. Жаль, что было уже поздно…

За окном висела пасмурность, будто кто-то набросал на небо мутное стекло, чтобы скрыть то, что находится за ним. Дождь не прекращался — капли дрожали на поверхности, точно боялись того, что может выйти извне. Растения на подоконнике давно засохли, оставив после себя лишь жухлые стебли, напоминающие чужие руки, которые так и не смогли защитить. Ковры были изодраны. Места, где когда-то цвели узоры, теперь слились в одно серое пятно. Вдоль стены высились кошачьи лежанки, домики, когтеточки. Они особо не отличались светом – почти все были в нейтральных тонах и сливались с невзрачными обоями. Но не было тепла. Не было уюта. Только жизнь, которая просто была.

Снаружи разразился гром. Гроза, как старая память, пришла внезапно. Молния блеснула холодным светом, озаряя комнату всего на мгновение — но этого хватило, чтобы увидеть страх во всех глазах. Местные котики разбежались по своим домикам, пряча головы под лапами. Только Катулус остался на месте. Он проскользнул под стол, прижался к полу и стал смотреть в окно. Его взгляд был не таким, как у других. Он не искал спасения. Он просто ждал. И не знал даже чего. Его любимое место — у чугунной батареи — оказалось единственным островком, где он мог хотя бы немного расслабиться. Летом здесь дышалось легко. Зимой — тепло. А сейчас — сырость. Холод. Тихий писк воды, которая сочилась сквозь швы, напоминал ему о том, что он всё ещё жив. Но никто из других котиков не хотел быть рядом. Для них это было слишком мрачное, слишком странное место.

Дверная ручка скрипнула. Хозяйка вошла первой — высокая, молодая, светлая. Её запах был другим. Не таким, как у людей, которых он раньше знал. От неё шло умиротворение, мягкое и осторожное, словно она знала, как быть рядом с тем, кто потерял себя. Остальные котики кинулись к ней — карабкались по ногам, прыгали на плечи, лезли в сумки. Они хотели внимания. Хотели быть частью чего-то большего. А Катулус…он просто лежал. Завёл лапы под живот, свернулся, почти уснул. Ему было всё равно. Но девушка заметила его. Обошла весь зал. Поговорила с каждым. И только потом подошла к нему. К тому, кого все забыли. К тому, кто сам забыл, каково это — быть любимым. Она опустилась на колени. Пахло от неё надеждой, какой он давно не чувствовал. Не просто заботой. Не просто едой. А чем-то большим. Чем-то, что он когда-то знал, но что теперь казалось мифом.

Когда её ладонь коснулась его спины, Катулус вздрогнул. Не от страха. От воспоминаний. Он снова видел ту старую женщину с розовым клубком. Видел, как она берёт его в руки. Как гладит, несмотря на то, что он был грязен и полон ран. Как говорит что-то тёплое, чего он уже не мог вспомнить. Он видел, как она плакала, когда муж гнал его прочь. Как закрывала дверь перед самым носом тех, кто не понимал, что такое нежность. И вот — девушка. С тем же запахом. С тем же взглядом. С тем же прикосновением, которое говорило: Я не отпущу тебя.

Катулус выгнул спину. Медленно, почти осторожно. Это был первый раз, когда он хотел быть замеченным . Когда он не оттолкнул чужую ладонь, а потянулся к ней. Она взяла его. Без лишних слов. Без попыток обмануть. Просто — забрала. Последнее, что он увидел — лица других котиков. Они смотрели на него, как на того, кто ушёл туда, куда им нельзя. Их глаза были пустыми. Угасшими. Такими же, как и он сам, когда впервые попал сюда.

Катулус добровольно забрался в переноску. Это был первый раз, когда он не сопротивлялся. Осенние ветра завывали за углом дома. Снег уже начал покрывать тротуары. Он зарылся в одеяло, спрятал носик в мех и стал ждать. Ждать нового дома. Ждать новой жизни. Чувство нарастающего счастья медленно поднималось внутри. Тепло. Уют. Руки, которые держали его осторожно, а не бездушно. Но удар. Резкий. Переноска упала. Дверца распахнулась. И вокруг — зимний лес. Не дом. Не улица. Не квартира. Ничто. Катулус оцепенел. Снег. Мороз. Пустота. И снова — страх, который он только что чуть было не забыл. Он терпел. Он ждал. Он верил. Потому что эта девушка — не просто надежда. Она была обещанием. Тем, к кому он не должен был позволить себе привязаться, потому что всё хорошее всегда уходило. Но всё равно привязался.

Мэнкс вытянул Катулуса из неприятных воспоминаний, сорвав с него последнюю сухую руку. Заметив своего спасителя, наш герой внезапно отпрянул назад и угрожающе зашипел. Мэнкс не подал виду – видно, он понимал, какой шок испытал Катулус, находясь в плену сухих рук. Мэнкс поднял свою приплюснутую мордочку и принюхался, после чего вновь перевел взор на Катулуса. Последний повторил движения и учуял знакомый запах. И нет, этот запах не навевал ни уюта, ни тепла, но ощущалось нечто знакомое, причем из самого мира Veterum. Запах напоминал герою о былом страхе. О ярости. О чувстве потери. Немного повозившись в израненном сознании, Катулус понял, что учуял запах Фурорема. Будто бы черный кот совсем близко. Видно, с уничтожением последней птички, Катулус смог учуять Фурорема, как нечто живое, чужеродное древнему миру. Этот запах одурманил Катулуса. Позабыв о Мэнксе, он последовал на зов, в надежде, что скоро его история закончится...

Глава ∞. Folium autumnale, Spatium и Vanitas

Путь до Фурорема мог показаться долгим, но в мире Veterum время – ничто. И Катулус совсем не заметил, как преодолел берег Красного замка, вокруг которого вечно вились птицы. Не заметил он и паучих сетей, сковывающие меж собой ржавые железные постройки. Не заметил и как миновал узкую тропу, по обе стороны стесненную великими статуями человеческих скелетов в рясах.

Земли Folium Autumnale тормозили их путь, как будто само время здесь застыло в ожидании. Искривлённые тропы причудливо переплетались между собой, словно чьи-то мысли, что давно потеряли направление. Они были увиты увядающей листвой — не просто листьями, а чем-то плотнее, почти металлическими. Словно кто-то намотал старые трубопроводы на деревья, обёрнутые теперь в золото осени. Пока Мэнкс брёл вперёд, заворожённый мелькающими насекомыми, Катулус заметил странное: листья реагировали на его шаги. Тончайшая волна пробегала по поверхности, точно кожа дерева вздрагивала от прикосновения. Это озадачило котика. Он свернул на другую тропу, где движение было менее явным, а листья — более покорными.

Но не прошло и мгновения, как всё изменилось. Деревья вздрогнули. Снизу, из глубины пространства, вырвалась огромная белая сова. Она метнулась в небо, будто бы хотела разорвать его своими крыльями. Мэнкса снесло ударом воздуха. Катулус успел зацепиться за листья, зависшие в пустоте, но только на миг. Птица схватила его цепкими лапами и рванула вверх, прочь от всего, что казалось ему знакомым. Лиственные пути начали восстанавливаться за спиной героя. Листья склеивались друг с другом, образовывали новые тропы, которые могли вести куда угодно. Но красота этого мира была уже далеко позади. Теперь он летел над ним, без опоры, без шанса уйти. Только страх удерживал его. И понимание, что если он не освободится, то станет ещё одной тенью, потерянной среди Veterum .

И тогда Мэнкс бросил ему спасительную ветвь. Белая сова дернулась. Её хватка ослабла, и Катулус не думал колебаться. Он вцепился когтями в её лапы, пытаясь удержаться, пока падал. Страх высоты был, но он сжал зубы и принял удар. Удар о тропу был жестоким. Катулус пролетел через несколько слоёв листвы, прежде чем упал на одну из них. Тогда же листья сомкнулись вокруг него, точно мягкая, но голодная пасть, которая не спешила выпускать свою добычу.

Мэнкс подоспел вовремя. Решительно и яростно он рванул вперёд, разрывая покрывало из листьев, и вытащил Катулуса наружу. Но опасность не отступала. Сова снова набирала высоту, готовясь к следующей атаке. Из её клюва вырвалась черная жидкость, густая, как смола, и такая же плотная. Она разбилась о тропу, мгновенно застыв в форме оков, которые сковали Мэнкса. Он задёргался, но не мог сдвинуться с места. Его глаза расширились. Он понял — это конец. Если не сейчас, то очень скоро. Катулус не мог позволить этому случиться. Он бросился к Мэнксу, царапая замерзшую массу, но его когти лишь скользили по её поверхности. Ничего не помогало. Сова снижалась. Её клюв был острым. Её взгляд — холодным.

И тогда Катулус сделал единственное, что мог. Он прильнул к тельцу Мэнкса. И черная скорлупа начала растаять. Не потому, что тепло спасло их. А потому, что страх соединил их. Сова промахнулась. Успела лишь полоснуть когтём по кирасе Катулуса, оставив болезненный порез, который кровью напоминал ему, что он всё ещё существовал. Котик устоял. Выпрямился. И потянул Мэнкса за собой. Сова не отставала. Её тень скользила над листвой, как предупреждение. Они знали: если не одолеют её сейчас, выхода из Folium Autumnale им не видать.

Животные проявили хитрость. Они разбежались в разные стороны. Затаились. Сова не растерялась. Её взгляд метнулся к зарослям. И она бросилась на Мэнкса. Катулус шёл в тени. Следил. Ждал. И когда сова придавила Мэнкса к листве, он вышел из укрытия, готовясь нанести один точный удар. Меч вошёл в голову птицы легко, почти естественно. Сова упала. Медленно. Словно сама осень плакала над её телом. Живое покрывало начало смыкаться. Листья тянулись к ней, окутывали её, как тело матери, которая берёт своего ребёнка обратно. И Мэнкс…мяукал. Пытался выползти. Но уже слишком поздно. Катулус попытался помочь, но...остановился. Поняв: спасти его уже нельзя. Осталось только запомнить.

Былая битва уже окончательно отпустила Катулуса. Все существа, вся история, что привела его до нынешнего момента, уже не имела для него смысла. Впереди его ждал только Фурорем. И только Клубок, за которым он охотился. Добравшись до черного круга, окаймленного белым светом, Катулус сел в этот круг, и вознесся высоко-высоко в небо.

Земли Spatium всегда были недосягаемы для большинства обитателей Veterum — не из-за их силы или защиты, а просто потому, что они находились слишком высоко. Так высоко, что до них могли добраться только те, кто умел летать. А ещё выше тех, кто сумел подняться туда, где воздух становится плотным, как воспоминание, и каждый вздох — это шаг к себе или от себя.

Единственными жителями этих земель были гигантские лица, похожие на планеты. Они плыли в пустоте, точно луны, потерянные в вечности. Каждое лицо выражало одно чувство: Одно — гнев , такой яркий, что казалось, оно вот-вот разорвёт само себя. Другое — грусть , будто бы оно уже давно забыло, как быть живым. Третье — радость , странная и чужая, как смех среди похорон. Четвёртое — страх , застывший в глазах, которые никогда не закрывались. Пятое — любовь , почти неприятная в своей искренности, потому что здесь, в Spatium, любовь была слабостью.

А между ними протянулись лианы — не просто растения. Это были связи, напряжённые и плотные, как нервы перед прыжком. Они соединяли лица, делали их частью чего-то общего. И хотя каждое выражало свою эмоцию, все они смотрели в одну точку. В ту, где начинается падение. Где-то далеко, над этим странным небом, сияло женское лицо, окружённое языками пламени. Оно было красивым, слишком красивым для Veterum. Но красота здесь — не знак добра. Это был огонь, который тоже наблюдал. Тихий. Невидимый. Но всеобъемлющий.

Неподалёку витал обломок древней башни , словно сама память о том, что когда-то здесь было. Катулус, всё ещё цепляющийся за свой транспортный круг, отдёрнул лапы от его краёв и рванул вперёд — прямо в раскрытую пасть одного из окон. Он не колебался. Он знал: если остановишься, тебя затянет обратно. А он не хотел этого.

Внутри было пусто. Стены, пол, потолок — всё это было забыто, как старые вещи, которые больше не нужны. Катулус пригнулся, осторожно проскользнул в коридор, где время шло медленнее, чем обычно. Воздух здесь был тяжёлым, будто каждый вдох приносил с собой часть чужой боли. Впереди маячил проход в белый зал. Просторный. Холодный. Без границ. Катулус сделал шаг…и тут же был сбит с ног. Фурорем вырвался из тьмы. Неожиданно. Словно он уже давно ждал именно здесь. Схватив Катулуса за шкирку, черный кот швырнул его в стену, будто бы проверяя, точно ли это тот самый Катулус, что затерялся в землях Refugium. Удар был жестоким. Стена треснула. Голова Катулуса ударилась. Лапы задрожали. Но Фурорем промахнулся с первым, решающим ударом. Не потому, что не смог. Потому, что не захотел.

Фурорем остановился. Он не ждал его. Не хотел его видеть. Но будто бы знал — Катулус вернётся. Как неоконченная история. Фурорем не верил. Просто так не восстают из забвения. Особенно те, кто добровольно туда ушли. Но внутри что-то захрустело , как старый механизм, который снова начал работать. Его чувство подсказывало: это он. Это тот самый кот, который пришёл за своим. За свободой. За клубком. Или просто за тем, что осталось недоговоренным. При мысли о крайней битве в землях Refugium в груди Фурорема заклокотало. Тогда он был уверен в себе. В каждом движении. В каждом ударе. Он чувствовал, что победа уже рядом. Что Катулус сломлен. Уничтожен. Превращён в часть мира Veterum, как и все до него. Но тогда… он промахнулся. Не добил. Позволил ему уйти. И теперь понял: он ошибся. Не в его силе. А в его понимании. Катулус больше не был тем потерянным котёнком, что кротко пытался обрести "Путь домой". Сквозь грязь, сквозь кровь, сквозь лабиринты Memento и Spatium, через Fores, Lacus Somniorum, Origo nihil, через Refugium — Катулус шёл. Он учился. Он становился тем, кем никогда не должен был стать.

Фурорем почувствовал разницу. Это было не в движениях. Это было в его воле. Она была плотной. Горящей. И она давила. Давно прошло то время, когда воля Катулуса была слабой, как шепот ветра. Теперь она была резкой, как удар когтей по коже. Фурорем сжал зубы. Его уверенность в победе — не исчезла, но стала тяжелее. И всё же, он почувствовал радость. Маленькую. Едва заметную. Но настоящую. Потому что Катулус оказался достоин. Он не сломался, не сдался, не стал частью Veterum, как все другие. Он пришёл обратно. И это значило, что он не такой, как остальные.

Оба были правы. Оба были сломлены. И оба — ещё не закончили свой путь. И Фурорем впервые подумал: А может, он и рад, что Катулус вернулся. Потому что если кто-то и сможет разорвать цепь Veterum — то это именно он. Или — именно они вместе.

Коты встали друг напротив друга, обнажив мечи. Фурорем был спокоен. В его взгляде не отражалась ни ненависть, ни ярость, но сияла решительность покончить с врагом и вырваться из этого злосчастного мира. Катулус едва ли оставался спокойным – с трудом сдерживая гневные порывы, он топтался на месте, нервно царапая гранитовый пол. Не сдержав очередной порыв, Катулус ринулся в бой. Так началась великая битва двух существ за право вернуться в реальность.

Бой разразился жестокий. Коты то и дело сцеплялись друг с другом, кубарем прокатываясь по коридорам. Катулус бил беспорядочно, стараясь искромсать врага до неузнаваемости. Фурорем же старался не ввязываться в беспорядочную драку – он отталкивал Катулуса задними лапами и старался нанести один, но очень точный удар. Эта тактика не работала – переполненный яростью Катулус очень живо уходил от любой атаки. Тогда Фурорем отступил в тень и, приманив Катулуса поближе, стал наносить быстрые удары когтями. Катулус не успевал. Он только и успевал ловить летающие туда-сюда зеленые очи. Острые удары остудили пыл Катулуса. Поразмыслив над атаками Фурорема, он отступил, решив выждать удобный случай – все атаки сыпались то слева, то справа. Уличив момент, Катулус схватил Фурорема за лапу и одним ударом оставил порез на лице черного кота. Сражаться бездумно – верный путь к поражению. К этой мысли пришел Катулус прежде, чем Фурорем молниеносным ударом уложил его на пол.

Грохот. Всё задрожало. По потолку прошлась трещина, обнажив верхние этажи. Катулус вовремя успел ухватиться за колонну. Фурорема перебросило в соседнее помещение, где он чуть было не вылетел из окна. Оказалось, башня врезалась в круг, на котором поднялся Катулус. Верхушка рассыпалась. Башня вошла внутрь круга, за которым была лишь тьма иных земель - более абстрактных и непонятных разуму. Чистая непроглядная тьма, без единого намёка на каких-либо существ. Поговаривали, что земли Vanitas очень распространены в мире Veterum, и они являлись или пепелищем от ранее существовавших здесь земель, или же зачаток для образования населенных земель. И Фурорем знал, что выбраться отсюда невозможно. Он попробовал оттолкнуться от башни, дабы улететь обратно к кругу, но Катулус схватил его за лапку и вернул внутрь. Фурорем вновь попробовал проскользнуть мимо, только вот Катулус оказался проворнее. Котики выдохлись.

Башня понемногу раскалывалась. Её части рассеивались во тьме. Алчная мгла медленно пожирала постройку. Фурорем и Катулус стояли друг напротив друга в ожидании следующей атаки. Никто не хотел начинать её, но никто даже не думал проигрывать. Катулус изо всех сил старался не показывать усталость, однако она буквально просачивалась через каждый тяжелый выдох. Продолжать битву он не желал, но отступать было некуда. Да и само бегство означало бы не только его проигрыш, но и заключение в землях Vanitas. Оставался только один путь – одолеть Фурорема и отыскать Клубок.

Фурорем думал о том же с одной лишь поправкой – он возжелал оставить Катулуса здесь. Заточение своего врага ознаменовало не только победу, но и мучения проигравшего. И неизвестно, чего Фурорем желал больше. Мысль о нескончаемых мучениях своего врага очень прельщала черного кота. Он без зазрений совести представлял себе вечное пребывание Катулуса в землях Vanitas, и упивался этим желанием. У него уже был созревший план.

Коты встали друг напротив друга. Мечи обнажены. Глаза горели. Дыхание — как удары сердца перед прыжком в бездну. Фурорем был спокоен. Не холоден, не равнодушен — а именно спокоен. В его взгляде не было ни ненависти, ни ярости. Только решимость. Решимость закончить всё здесь. Закончить не просто битву, а свой путь, который тянулся через земли Veterum, как шрам по плоти. Он хотел выбраться. И знал: чтобы уйти, нужно остановить Катулуса.

Но Катулус… он не мог быть таким же. Его лапы подрагивали от напряжения. Грудь хрипела от сдерживаемой боли. Сердце колотилось, как будто знало: это будет последнее сражение. Либо он возьмёт Клубок, либо останется здесь навсегда. Не выдержав, Катулус рванул вперёд. Резко. Беспорядочно. С яростью, которая не давала ему задумываться о последствиях.

Бой начался.

Они кружили, как две тени, что боролись за право быть светом. Катулус бил беспощадно, почти бездумно. Его меч рассекал воздух, словно пытался разорвать сам мир вокруг. Он хотел сломать Фурорема. Уничтожить его. Показать, что он не легенда, а всего лишь кот, как и все остальные. Фурорем двигался иначе. Он не спешил. Отбивался задними лапами, точно чужую боль отводил прочь. И если атаковал — то один раз. Эта тактика не работала против Катулуса. Ярость делала его быстрее. Упрямство — живучим. А желание вернуться домой — неуязвимым.

Тогда Фурорем отступил в тень. Приманил Катулуса ближе. И стал наносить удары из темноты. Когти свистели над головой. Зелёные глаза вспыхивали, исчезая и снова появляясь. Катулус еле успевал следить за ними. Его движения стали медленнее. Лапы — тяжелее. Сила — истощалась. И тогда он понял. Что-то изменилось в нем самом. Он схватил Фурорема за лапу. Резкий рывок. Удар породил порез на лице черного кота. Но Фурорем не замедлился. Он только улыбнулся. И одним движением снёс Катулуса с ног. Грохот эхом прокатился по коридорам. Потолок затрещал. Трещина разбежалась по нему, будто молния, поражённая своей собственной силой. Башня, на которой они сражались, врезалась в круг, что вёл в Vanitas. Её верхушка раскололась. Из трещины вырывалась тьма, какой не бывает даже ночью. Тьма, которая не имела формы, но была плотной, как пепел забвения.

Катулус успел ухватиться за колонну. Фурорема же отбросило в соседнее помещение, где он чуть не провалился сквозь окно. Там, за башней, была не просто ночь. Фурорем знал, что если упадёт туда, то уже никогда не вернётся. Поэтому он попытался оттолкнуться. Вернуться обратно. Но Катулус не дал ему этого сделать. Своей лапой он схватил его за шкирку. И потянул обратно. Фурорем дергался. Пытался проскользнуть мимо. Но Катулус был проворнее и не отпускал его. Потому что знал: если Фурорем уйдет, то никто больше не остановит этот кошмар.

Башня дрожала. Каждый их шаг, каждый вздох, каждый удар — всё это добавляло веса её гибнущему телу. Осколки начали отделяться. Падали во тьму. Исчезали безвестно. Как те, кто не сумел вырваться из Vanitas.

Фурорем не спешил. Он наблюдал, как усталость проступает на каждом движении Катулуса. Он видел, как Vanitas начинал поглощать его. И это радовало. Потому что значит — Катулус не сможет уйти. Значит — он останется здесь, как и все до него. Катулус тоже ждал. Не потому, что боялся. А потому, что знал: если он потеряет контроль, то станет ещё одной тенью, которую можно использовать против других.

Стены дрожали. Пол трещал. Воздух стал плотным, будто смесь воспоминаний и страха. Никто не хотел начинать следующий удар. Но никто не собирался отступать. Катулус сжал зубы. Он чувствовал, как усталость просачивается в кости , как реальность начинает растекаться. Фурорем тоже думал. Только его мысли были другими. Он не думал о победе. Он думал о том, как оставить Катулуса здесь. Как запереть его в Vanitas, как наказать его за то, что он не сдается. Он представлял его вечное скитание, вечную борьбу за выход, которого никогда не будет. И эта мысль грела его душу.

Башня раскалывалась. Куски падали в Vanitas, где их поглощала чистая тьма, лишённая даже намёка на существование. И Фурорем, и Катулус знали: там, внутри, нет ничего. Только пустота, которая забирает тебя, пока ты не станешь частью её. Фурорем сделал первый шаг. Словно для того, чтобы закончить всё сейчас, прежде чем мир сделает это за них .Катулус ответил тем же. Не страхом. А решимостью.

Фурорем метнулся к окну и, оттолкнувшись, полетел обратно, прямиком к разлому. Остался последний штрих – маленький чижик, которого кот приберег на самый конец. Последняя птица Фурорема. Чижик был не простым – от одного касания, он мог взорваться, разметав всё вокруг. И Фурорем надеялся на это. Мало того, что Катулуса отбросит в самую глубь пустынных земель, сам Фурорем окончательно избавиться от связи с миром Veterum и покинет его. Вопреки этому желанию, Катулус ринулся следом за врагом. Отталкиваясь от зависших в пространстве каменных осколков, он смело приближался к Фурорему.

Черный кот сделал свой ход. Он уже ощутил кроткое трепыхание за пазухой. Достав чижика, он не глядя швырнул его в сторону Катулуса. Так он думал. Заострив внимание на чижике, он разглядел кусок смятой ткани, что была оторвана с его же плаща. И когда Катулус достал чижика из своего кармана, Фурорем окончательно растерялся. У него не осталось идей, не осталось никаких победоносных планов. Он оказался беззащитным в бескрайнем черном пространстве. Котик не мог даже оттолкнуться, чтобы продолжить путь к разлому. Поглощенный идеей уже свершившейся победы, он остался полностью опустошенным. Фурорем просто завис в невесомости, оставляя последний ход за своим врагом, в надежде, что тот совершит ошибку.

Что удивительно, идея о победе не захватила Катулуса, уже держащего маленького чижика наготове. В его израненной головушке ютилась только единственная мысль – добраться, наконец, до заветного Клубка. И это всё. Ни мыслей о победе, ни мыслей о том, чтобы выбраться отсюда. Катулус отбросил все эти рассуждения, оставив в голове только цель. Или же, он не мог помыслить о чем-то другом?

Катулус метнул чижика. По мере его приближения зрачки Фурорема всё расширялись. Уклонившись от птички, Фурорем вдруг очнулся. В его безнадежном положении появился едва заметный просвет – уничтожить эту птичку. На это и рассчитывал Катулус, который воспользовался отвлечением Фурорема и накинулся на него. Оба котика сплелись в ожесточенной борьбе. Чижик коснулся осколков башни. Клювик отлетел. Глазки выстрелили наружу. Из-под перьев вырвалась взрывная волна. Яркий свет заполонил пространство. Остатки дрейфующей башни разметало повсюду. Катулуса ослабил хватку, и Фурорем оттолкнул его. Но это уже не имело смысла. Дело сделано. Катулус расправил лапки, позволив свету поглотить себя. Фурорем же напротив, выставил перед собой когти, приготовившись к противостоянию. Но вряд ли он мог что-то сделать. Бесконечно темные земли Vanitas затопило белизной…

Тонкий писк то нарастал, то улетучивался, принося с собой страшные вибрации, что беззастенчиво проникали под кожу. Единственное, что оставалось неизменным – окрашенное белой краской окружение. Могло почудиться, что оба котика вернулись в реальный мир, но это было отнюдь не так. Поглощенное мурашками тело ужасно зудило. Как же хотелось просто содрать всю кожу и избавиться от этого нещадного чувства. Мышцы онемели. Любая попытка хоть как-то пошевелить конечностями терпела неудачу. Мысли не просто спутались – монотонные вибрации разбрасывали их по оглушенному сознанию. Где-то на макушке родилось назойливое колкое чувство, пронизывающее до самых пят. Казалось, страдания никогда не закончатся.

И всё же, замученный горькой болью, Катулус пришел в себя. Неподалёку лежал Фурорем, тихонько мяукая. Его тельце разлилось по разбитой каменной лесенке, что была обвита живыми лианами. Высохший язычок торчал меж желтых клыков. Зрачки донельзя расширены. Уставший взгляд склонился к Катулусу, раскинувшему своё тело чуть ниже по лестнице. Слева мирно журчал ручеёк. По древесным верхушкам лениво катилось солнце. Катулус сделал усилие, и поднялся на лапки. Все его доспехи были изодраны в клочья. Лапки дрожали. Ушки были слегка завернуты в трубочку. Катулус подобрался к Фурорему, который не мог даже шевельнуться. Фурорем уже понимал, что проиграл эту битву. Он уже не питал надежду на то, что сможет взять реванш, и эта мысль давила слезы из его затухающих глаз. Единственное, что ему остаётся – окунуться в вечное сожаление. Катулус же глядел на своего поверженного противника с долей сожаления. Быть может, если бы они встретились при иных обстоятельствах, то смогли бы покинуть мир Veterum вместе. Но судьба распорядилась иначе.

Котики долго смотрели друг на друга, пока глаз Катулуса не упал на лежащий в кустах розовый Клубок. Вот он, заветный "Путь домой", за которым охотился наш дорогой герой! Потянись – и покинь мир Veterum. Катулус не спешил. Он даже не задержал взгляда на клубке – больше его волновала судьба Фурорема. Черный котик замер. Зеленые глазки застыли в исступлении. История черного котика, что лежал перед лапками Катулуса, окончена. Катулус подкрался к Фурорему, обнюхал его, после чего кротко лизнул. Фурорем не шелохнулся. Тогда Катулус взялся его вылизывать в надежде, что тот хоть как-то отреагирует. Но в ответ ничего не последовало.

Клубок выкатился на лестницу, намекая Катулусу поторопиться с решением. Но котик не торопился. Глядя на свой "Путь домой", он колебался. Быть может, потому что не верил, что наконец-то добрался до клубка. А может и потому, что его избитое путешествием сознание просто не могло понять происходящего.

Покрытый блестящими каплями клубок всё же отрезвил Катулуса. Обвороженный герой робко прикоснулся к нему лапкой. Клубок скатился на несколько ступенек вниз. Катулус прыгнул следом. Клубок покатился вниз. Катулус не отставал. Упав на четвереньки, котик игриво метался из стороны в сторону. Доспехи остались позади. Кольчуга рассыпалась. Ножны зацепились за ветвь. Котик бежал за клубком на четвереньках, не упуская его из виду. Увлеченный игрой, Катулус не заметил, как лестница оборвалась. Подхваченный ветрами Vehementi Катулус потонул в песчаном водовороте. Ухватившись когтем за колготившуюся в ветрах нить, котик свернулся калачиком.

Мимо пронеслась костлявая собачья лапка. Катулус плавно обогнул её меж локтевой кости, прошел чрез ребра, и почти что был схвачен лапой. Мимо проскользнул кошачий череп, сквозь который наш герой пролетел без труда. Катулус плыл по течению, задаваемому ветрами Vehementi, ведь ничего другого ему не оставалось. Каждое робкое «мяу» разрывалось порывами ветра. Катулус уже почти не держался за нить, но она сама обвивала его лапку, словно утягивала за собой.

Ветра затихли. Котик приземлился на бетонный пол. Запах сырости заполз поглубже в розовый носик. Рыжие трубы тянулись вдоль обшарпанных стен, уходя вверх по лестнице, к приоткрытой двери. Сквозь небольшую щель скромно протискивался теплый дневной свет, на фоне которого вились мелкие насекомые. Котик поднялся на дрожащие лапки и осторожно поднялся по лестнице. Ветра продолжали буйствовать где-то позади. Нервные звуки уходили в пустоту, подавляемые живым стрекотанием сверчков. Снаружи доносились птичьи песни. Котик в последний раз оглянулся. Ветра почти рассеялись, а природная музыка слышалась всё отчетливее. Подняв мордочку, котик обтерся о дверь и замурчал. Погруженный в редкое блаженство, наш герой выгнул спинку и вышел наружу. Он оставил боль. Оставил отчаяние. Оставил свой разум…