Кощей. Слово Злодея

Глава 1

Утром мне поручили подняться на дозорный холм и осмотреть степь. Я пошел через всю деревню, хотя прямая тропа вывела бы туда за четверть часа. Мне было семнадцать, и любое поручение я умел превратить в прогулку.

От реки тянуло прохладой. Солнце уже грело плечи сквозь рубаху, на лугу пахло мокрой землей и свежим сеном. Черные кудри лезли в глаза, я то и дело отбрасывал их рукой. Лук висел за спиной, колчан похлопывал по бедру в такт шагам.

У спуска к реке мне встретились Любавка с двумя подругами. Полные ведра тянули коромысла вниз, вода плескалась на подолы.

— Севка, раз улыбаешься, бери коромысло, — позвала Любавка.

Щеки у нее раскраснелись от подъема.

— А если разолью?

— Тогда снова пойдешь к реке.

Довод справедливым. Я поправил лук и снял коромысло с ее плеч. Дерево сразу впилось в мое, но перед девушками я выпрямился и понес ведра так бережно, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Куда тебя с утра несет? — спросила Любавка.

— На дозорный холм.

— Через наш двор?

— Врага надо искать тщательно.

Подруги засмеялись. Любавка покачала головой, но пошла рядом.

У ее избы я опустил коромысло на лавку. Ведра качнулись, несколько капель упало на землю.

— Вечером мы с девками к реке пойдем, — сказала она.

— И я приду.

— Тогда мы уйдем выше по течению.

— Зачем же так далеко ходить?

— Чтобы ты нас искал.

Она забрала коромысло и скрылась во дворе. Подруги еще смеялись, когда я двинулся дальше.

На завалинке соседней избы сидел дед Мирон и чинил сеть. Он щурился даже в тени, зато чужую лень замечал издалека.

— Доброго утра, дедко!

— И тебе, Севка. До холма сегодня доберешься или заночуешь по дороге?

— Солнце еще низко.

Мирон провел костяной иглой сквозь ячейку и затянул узел.

— Саблю нынче держал?

— Лук при мне.

— Вижу. На плече висит, работа легкая.

— Берега да поля сами себя не усторожат.

— Вот и ступай.

Я сделал два шага спиной вперед.

— Ступаю.

— Дурью маешься.

— И это успеваю, — хохотнул я.

Мирон махнул на меня иглой.

— Иди уже, ветрогон.

За последними избами мужики косили траву. Ратай первым заметил меня и поднял кувшин.

— Севка! Поди сюда, квас еще холодный.

После воды, наставлений Мирона и всей этой суеты я наконец-то добрался до заслуженного глотка. Квас оказался с кислинкой, на дне плавал осадок, но зато он был холодный.

Ратай выждал, пока я допью, и подал мне косу.

— Раз уж сторожишь наши поля, покажи, что умеешь.

Сначала у меня получалось вполне сносно. Трава ложилась аккуратной полосой, и я даже с довольным видом глянул на мужиков. Но уже на втором взмахе коса увязла в плотной кочке.

— Сила у тебя есть, — сказал Ратай. — А вот терпение где-то растерял.

— На дозорном холме. Пойду поищу.

Я вернул ему косу и отошел, пока меня не успели втащить в общий строй. Мне вслед бросили охапку травы.

Тропинка за полем была знакома мне до последней кочки. У старого дуба я когда-то разбил колено, а в прибрежных кустах прятал от Мирона рыболовные крючки. Здесь все помнили мои проделки и при случае с удовольствием приписывали мне еще и чужие.

Дозорный холм стоял у самого края леса. С его вершины открывался вид и на дорогу, и на поля, и на далекую полосу степи. Я обошел вершину, задержался на восточном склоне и решил, что на этом все.

Лук лежал рядом со мной, а трава под спиной еще хранила утреннюю свежесть. Я прикрыл глаза и слушал стрекот кузнечиков.

Топот пришел со стороны степи. Сперва я принял его за табун, но звук быстро приближался и держал ровный ритм.

На гребень дальнего увала поднялись трое всадников, следом показались еще трое. У седел висели короткие луки, на копьях трепались конские хвосты. Такие отряды я видел прежде на другом берегу.

Это были степняки.

До деревни оставалось меньше половины версты. Я схватил лук и побежал вниз по склону. Один из всадников крикнул, за ним повернули еще двое.

— Степняки! — заорал я в сторону полей.

Мужики находились слишком далеко. Ветер относил голос к лесу.

Позади тяжело дышали кони; из-под копыт летели комья сухой земли. До первых стогов оставалось шагов двести, когда на траву рядом со мной легла конская тень.

Я успел повернуть голову. Над плечом всадника мелькнула рукоять плети, обмотанная темной кожей. Удар пришелся в затылок, ноги подломились, и земля ударила в лицо.

Сознание вернулось вместе со вкусом крови. Щека лежала на сухой траве, затылок ломило в такт пульсу. Сыромятные ремни стягивали запястья за спиной и лодыжки.

Рядом разговаривали двое. По-нашему они говорили с сильным степным выговором.

— Коням отдых нужен, иначе до переправы не дойдем.

— Дойдут. Добыча легкая.

Я приоткрыл глаза. В трех шагах валялся мой лук с треснувшим плечом, оборванная тетива запуталась в траве. Возле лица стояли запыленные сапоги, подбитые железными скобами. Пахло конским потом и сырой кожей.

Добычей называли меня. На речном торгу это слово относилось к мешкам соли и купленным лошадям, а теперь двое степняков решали, далеко ли я протяну. Ремень впился глубже, когда я попробовал развести руки.

Холм закрывал деревню. Оттуда не доносилось ни криков, ни звона оружия. Я вспомнил Любавку у ворот, Мирона с сетью и Ратая, который наверняка снова взялся за косу. Кто-нибудь мог услышать мой крик, но расстояние было слишком велико.

Сапог уперся мне в бок и перевернул на спину. Надо мной стояли двое. У старшего шрам тянулся от виска почти до угла рта. Молодой был широк в плечах, один передний зуб у него почернел.

— Очухался, — сказал молодой.

Он присел и сжал мою руку выше локтя, проверяя мышцы.

— Смотри, Куркутэ. Крепкий звереныш. В рабы возьмут.

Старший ткнул меня ножнами под ребра. Я напряг живот, но воздух все равно вышел коротким хрипом. Куркутэ осмотрел мои руки, потом ноги.

— Худой.

— Зато длинноногий. За конем побежит. А дальше не пойдем. Мало нас.

Пальцы сложились в кулак. Я снова потянул ремень, и кожа на запястьях обожгла сильнее.

— Вставай, — приказал Куркутэ. — Коня жалеть будем, тебя побережет дорога.

Молодой перерезал ремень на моих лодыжках, затем взялся за запястья. На миг руки освободились. Я подался к нему, но затекшие пальцы едва слушались, а ножны Куркутэ уже упирались мне в горло.

Степняк завел мои руки вперед и стянул их веревкой. Свободный конец он привязал к задней луке седла. Потом ухватил меня за ворот и рванул вверх.

Плечи отозвались болью, колени подогнулись. Я оперся ладонями о седло, набрал воздуха и выпрямился.

— Что с деревней? — голос сорвался на хрип.

Молодой поднялся в седло.

— Почем нам знать? На торгу увидишь новый дом.

Он тронул коня. Веревка натянулась, заставив меня шагнуть следом. После второго рывка пришлось перейти на бег.

Я оглянулся на холм, зацепился сапогом за кочку и едва удержался на ногах. Всадник прибавил ходу. На повороте склон заслонил реку и крыши деревни, а веревка дернула снова.

Кони шли шагом, и это спасало меня от падения. После короткой погони они взмокли, поэтому степняки берегли их перед дальней дорогой. Веревка тянулась от моих запястий к седлу молодого всадника. При каждом повороте лошадиной головы узел дергал руки вперед.

Затылок гудел, плечи болели после ремней. Я переставлял ноги и следил за землей, стараясь попадать в конские следы. Там пыль была примята и меньше забивалась в сапоги.

Когда-то Мирон учил меня оценивать противника.

— Сначала считай, — говорил он. — Испугаться успеешь потом.

Я зацепился носком за кочку, опустился на колено и, пока молодой ругался, оглядел отряд.

Их было шестеро. Впереди ехал Куркутэ со шрамом на щеке, рядом держался широкоплечий степняк в выцветшем кафтане. Трое растянулись позади. Молодого с почерневшим зубом звали Илаосом. Это имя я услышал, когда Куркутэ велел ему укоротить веревку.

Ни запасных коней, ни пленников у них не было. За седлами висели только дорожные мешки, на оружии я не заметил свежей крови. Похоже, шестеро промышляли на отшибе и схватили того, кто сам вышел им навстречу.

Значит, до деревни они, скорее всего, не добрались.

Эта догадка позволила дышать ровнее, но радости не принесла. Попадись я на дороге или возле поля, мужики подняли бы крик. Вместо этого я растянулся в траве подальше от всех и упростил степнякам работу.

Любавка звала вечером к реке. Я еще слышал ее смех и ответ про то, что искать девушек придется выше по течению. Теперь меня самого вели на веревке, а она, возможно, ждала у ворот и сердилась на пустое обещание.

Илаос оглянулся.

— Не споткнись, — сказал он. — Коня жалко, а тебя волочить лень.

Я промолчал. Слова оставались единственным, что он пока не мог отнять, поэтому тратить их на него не хотелось.

Дорога уходила в степь. Я запоминал, как всадники сидят в седлах, с какой стороны носят сабли и кто чаще тянется к бурдюку. Куркутэ почти не разговаривал и держал оружие под левой рукой. Один из задних всадников прихрамывал, когда спешивался. Илаос любил оглядываться, каждый раз сначала поворачивал голову, а уже потом тело.

Шестеро против одного. Руки у меня были связаны, оружия не осталось, а вокруг тянулись овраги. Солнце уже клонилось к закату. Надо было дождаться, пока они дадут слабину, и успеть сделать это до темноты.

К вечеру всадники остановились у сухой балки. Двое занялись лошадьми и спутали им ноги, остальные собрали хворост и развели небольшой костер. Меня усадили у куста, а длинный сыромятный поводок продели через кольцо на седле. Руки по-прежнему были связаны передо мной.

Илаос бросил мне край лепешки. Я обеими руками схватил его, откусил и сразу пожалел. Во рту было так сухо, что хлеб царапал горло.

— Воды, — попросил я.

— Скоро пойдет дождь, тогда и напьешься.

Он усмехнулся и снова сел у огня. Ветер дул от лагеря к балке и уносил дым вместе с голосами.

За кустом из земли торчал плоский камень с острым краем. Если лечь на бок, до него можно было дотянуться. Я опустил голову и несколько раз медленно качнулся, будто совсем выбился из сил. В это время степняки спорили из-за мяса и почти не смотрели в мою сторону.

Куркутэ сидел у костра, положив саблю поперек колен. Илаос развязал мех с водой, сделал долгий глоток, потом поднялся и отошел к краю балки справить нужду. Его конь остался возле куста.

Я повалился набок, перекатился за сухие ветки и прижал поводок к камню. Сыромять была толстой, размокшей от пота. Камень снимал с нее узкие стружки, но до середины оставалось далеко.

У костра засмеялись. Кто-то позвал Илаоса, он ответил бранью. Я тер быстрее, сдирая кожу с пальцев. Поводок натянулся и лег на острый край удобнее.

Раздался сухой щелчок. Перерезанный конец упал в пыль. Связанные руки мешали подняться. Я уперся ладонями в землю, вскочил со второй попытки и побежал к темнеющей балке. До склона было не так далеко. За ним начинались заросли, где коню пришлось бы сбавить ход.

Позади заревел Илаос. Судя по ругани, он еще натягивал штаны. Первые двадцать шагов дались легко. Потом левая нога ослабла, в груди задергало от нехватки воздуха. Я слышал, как у костра вскочили и загремели оружием, но смотрел только на край балки.

Конский топот пришел справа. Куркутэ успел подняться в седло и теперь заходил сбоку, отрезая путь к зарослям. Я свернул вниз по склону.

Он догнал меня у самого спуска. Лошадь поравнялась со мной, Куркутэ наклонился и ударил короткой дубинкой по внешней стороне колена. Сустав вывернуло, в ноге хрустнуло. Я упал на плечо и проехал по сухой земле несколько локтей.

Илаос подбежал первым. Он навалился мне на спину, вдавил лицо в пыль и затянул на запястьях новый ремень. Остальные окружили нас, перебрасываясь ругательствами. Кто-то пнул меня в бок, другой потребовал оставить силы для дороги.

Куркутэ спешился и проверил мою ногу. При его прикосновении колено задрожало само.

— Идти сможет? — спросил широкоплечий.

— Сегодня нет.

— На коня его.

Меня подняли и перекинули животом через седло Куркутэ. Голова свесилась с одной стороны, ноги с другой; поврежденная задела стремя, и я закусил губу до крови.

Илаос шел рядом. Он хлопнул ладонью по моему сапогу, добрался до больного колена и надавил большим пальцем.

— Что, щенок, понравилось? Теперь в кощеевом седле доедешь.

Слова показались незнакомыми.

— Он не знает наших обычаев, — сказал Куркутэ. — Объясни, чтобы еще раз не рыпался.

Илаос ухватил меня за волосы и приподнял голову.

— Кого кладут поперек седла, тот принадлежит всаднику. Куркутэ посадил тебя сюда, значит, он твой хозяин, а ты его вещь. Сбежишь, тебя вернут. Даже кости вернут, если за них заплачено.

Он отпустил волосы и снова шлепнул по больной ноге. Я уткнулся лбом в конский бок. Слова Илаоса цеплялись за память, но я не собирался оставлять их там одних.

Мысленно я произнес свое имя: Всеволод. Повторял его на каждом шаге лошади, пока от мерной качки перед глазами не поплыл вечерний свет.

Глава 2

Любавка звала меня Севкой, Мирон произносил полное имя, когда сердился. В дороге я повторял оба варианта, чтобы слово Илаоса не прижилось. Первые дни он обходился без имени.

— Эй, оглобля, шевелись!

Куркутэ позволял мне ехать поперек седла только после заката. Днем приходилось ковылять за конем. Поврежденное колено распухло, кожа натянулась и стала горячей. Я опирался на здоровую ногу, а когда падал, поводок тащил меня по земле еще шаг или два.

Илаоса это забавляло.

— Что, Кощей, опять нога отвалилась? До стоянки дотащишь, там посмотрим, годится ли кость на навар.

Он первым превратил название седла в мое прозвище. Остальные подхватили его быстро: настоящее имя им было без надобности. Через несколько дней даже Куркутэ говорил «Кощей», когда приказывал подать мне воду или подняться.

Я отвечал не сразу. Потом начал оборачиваться вместе со всеми, и это пугало сильнее побоев.

Пищи давали мало. По утрам мне бросали край лепешки, вечером позволяли обглодать кость после остальных. Рубаха висела свободнее, ремень на поясе пришлось затянуть на новую дырку. Колено почти перестало сгибаться.

Сколько длилась дорога, я потерял счет. Степь сменилась редколесьем, затем пошли сырые низины. Кони вязли в мягкой земле и уставали быстрее. Куркутэ все чаще смотрел на меня, потом на спину своего жеребца.

На одной из стоянок он подозвал широкоплечего степняка и кивнул в мою сторону.

— Коней жалко. Из-за него только спины ломать.

— До торга далеко, — согласился тот. — За хромого много не дадут.

— Бросим.

Илаос сидел у костра и точил нож. Услышав решение, он осклабился.

— Везет тебе, Кощей. Опять не придется работать.

Я ждал удара. Вместо этого Куркутэ перерезал поводок, забрал ремень с моего пояса и велел собираться. Мне оставили пустую флягу и остывающий костер.

Степняки уехали до заката. Топот стих среди деревьев, дым от костра потянулся между стволами. Я сидел на земле и слушал, как потрескивают последние ветки.

Смерть была рядом и торопиться не собиралась. Можно было лечь возле углей, закрыть глаза и дождаться, пока холод закончит работу. Такая мысль казалась разумной ровно до тех пор, пока я не вспомнил довольную физиономию Илаоса.

Я нашел обломанную ветку, поднялся на здоровой ноге и сделал первый шаг.

Низина тянулась под уклон. Там росла ольха, а между кочками блестела вода. До нее я добирался почти час: переставлял ветку, подтягивал больную ногу и садился, когда темнело в глазах. Вода пахла листьями, но оказалась холодной. Я напился, наполнил флягу и остался ночевать под корнями вывороченного дерева.

На следующий день пошел дождь. Он прибил дым степняков и размыл следы, поэтому дорогу домой пришлось искать по солнцу, когда тучи расходились. Лес был незнакомым. Я держался западного направления, хотя понятия не имел, где осталась река.

Голод заставил забыть разборчивость. Под корнями попадались жесткие клубни, на земле я нашел гнездо с двумя яйцами. Одно выпил сразу, второе раздавил в ладони, когда оступился.

К вечеру больная нога почти перестала держать. Я полз между кустами, волоча ее следом, и время от времени останавливался послушать. Вместо погони лес ответил стуком дятла и шумом дождя в кронах.

На второй день я почувствовал дым. Запах еле доходил до меня, и в нем чувствовалась горечь. Стоило только подумать о степняках, как живот сжался, но на новую дорогу у меня уже не оставалось ни сил, ни выбора.

За кустами стояла приземистая избушка. Полкрыши заросло мхом, труба заметно кренилась в сторону. Из щелей тянулся дым, а у крыльца лежала связка высушенных корней.

Я дотянулся до двери и постучал костяшками.

— Кого нелегкая принесла? — раздался недовольный хриплый женский голос.

— Прошу. Помогите, — взмолился я.

Дверь приоткрылась совсем чуть-чуть. На пороге появилась сгорбленная старуха в грязном платке. Из-под него торчали седые пряди, а лицо блестело, словно его натерли жиром или какой-то мазью. Только глаза у нее были живые и цепкие.

Она осмотрела меня с ног до головы и задержала взгляд на колене.

— Чего явился, сухая кость? Убирайся, пока цел, — фыркнула она.

— Уже не могу, — я только покачал головой.

— Ходят тут всякие. Прочь отсюда, — не сдавалась старуха.

Я попытался встать, но ветка выскользнула из руки. Колено подломилось, и я повалился прямо к ее ногам.

Старуха наклонилась ко мне. От нее пахло старым салом, дымом и травами.

— Почему ты другую дорогу не выбрал? — зло бросила она.

Запах перехватил горло, стало трудно дышать, а потом все вокруг потемнело.

Очнулся я на жесткой лавке. Было тепло, в печи тихо потрескивали дрова, над огнем висел маленький котелок.

Хозяйка стояла у стола и растирала корни в каменной ступке. Спину она снова согнула, будто тяжелый горб мешал выпрямиться.

— Жив? — спросила она, не оборачиваясь.

— Похоже на то.

— Как зовут?

Я уже открыл рот, чтобы назвать настоящее имя, но вовремя остановился. Всеволод принадлежал дому, Любавке и Мирону. В этой избе безопаснее было оставить его при себе.

— Кощей.

Старуха хмыкнула. Она налила в деревянную чашку мутный отвар и вложила ее мне в руки.

— Пей. Горько будет.

Отвар обжег горло полынью и оставил на языке железный привкус. Я выпил до дна.

— Благодарствую, бабушка. А тебя как звать?

Хозяйка вытерла руки о передник.

— Ягой.

Она отвернулась к печи. При каждом движении седые космы сползали с плеч, открывая шею без старческих складок. Рука, которой Яга подняла тяжелую ступку, двигалась уверенно; дрожь появилась только тогда, когда она заметила мой взгляд.

Позже я притворился спящим. Яга прошла к двери, выпрямив спину, и на несколько шагов стала выше. Возле порога снова согнулась, поправила платок и вышла наружу.

Старухой она только казалась.

Я повернулся к стене и прикрыл глаза. Пока нога не держала, ее тайна была в большей безопасности, чем мое настоящее имя.

Утром Яга застала меня сидящим на краю лежанки. Нога была туго обернута тканью, под повязкой холодила пахучая мазь.

— Раз сидишь, значит, отвар подействовал, — сказала она. — Теперь уходи.

Я поставил здоровую ногу на пол и попробовал подняться. Больное колено выдержало, но через два шага пришлось ухватиться за стену.

— Далеко уйду, — сказал я.

— До порога доберешься, а там ползи куда нравится.

Яга мешала что-то в котле и смотрела только на ложку. Сегодня ее горб выглядел меньше, зато лицо покрывал новый слой серой мази.

— Позволь остаться, пока нога не окрепнет. Буду работать за еду и лечение. — И что ты умеешь? — с недоверием спросила старуха.

— Дрова рубить умею и воду носить. С луком тоже управлюсь, — торопливо ответил я.

— Только лука у тебя нет. Да и вообще при тебе ничего нет, кроме беды под мышкой.

— Тогда сперва займусь дровами. А дальше скажешь, что делать.

Она осмотрела повязку и надавила пальцами вокруг распухшего места. Я стиснул зубы.

— Три дня, — вынесла она вердикт. — Если станешь мне в тягость, сама за порог выволоку.

Но три дня растянулись на неделю. По утрам она меняла повязку и заставляла пить противный отвар. К вечеру колено начинало пылать, зато опухоль постепенно спадала. Сначала я добирался до поленницы с палкой, а потом и вовсе перестал в ней нуждаться.

Без дела я не оставался. Принес воды из ручья, наколол щепок, починил протекший навес. Яга брала мою помощь так, словно я был ей чем-то обязан по старому уговору, о котором мне просто забыли сообщить. Если у меня выходило хорошо, она молчала. Но стоило допустить промах тут же начинала ворчать.

— Прилип на мою голову.

Как-то раз я пытался расколоть толстую ольховую чурку. Топор то и дело цеплялся за сучок и застревал. Я кряхтел и тихо ругался.

Яга вышла из избы, оперлась на костыль и долго смотрела, как я маюсь.

— Неправильно колешь, — сказала она, скрестив руки. — Дерево тебе ничего худого не сделало, а ты на него будто нападаешь.

Я вытер лоб рукавом.

— Я по-другому и не умею, — ответил я как можно тише и учтивее.

Яга только фыркнула и скрылась в избе, а потом вернулась с ножом и подала его мне рукояткой вперед.

— Гляди на сучки и замечай как идут волокна?

Я пригляделся и заметил на срезе темные линии, огибавшие плотную сердцевину.

— Вот по ним и режь. Сила без глаз только портит дело, — хрипела Яга.

Нож удобно лег в ладонь.

— Тут топором не взять, — покачал я головой.

— Ты не думай. У тебя думать нечем.

Я повиновался и приложил лезвие к темной полосе и надавил. Дерево тихо треснуло, а срез вышел ровный и чистый.

— Не может быть, — с удивлением произнес я.

Яга одобрительно хмыкнула.

— Вот так. Теперь бери топор и делай так же. Рубить легче будет.

Это были первые слова, которые не являлись приказом или насмешкой.

По вечерам мы сидели у печи. Яга перебирала травы, я правил рукояти и молчал. В избе пахло смолой, сушеными листьями и той мазью, которой она покрывала лицо. К запаху я привык, хотя руки все равно хотелось вымыть после каждой работы.

Нога заметно крепла. Я уже мог дойти до ручья и вернуться с полным ведром, почти не хромая.

Однажды Яга спросила:

— Дома тебя ждут?

Я повертел в руке изогнутый нож.

— Ждут, — кивнул не задумываясь.

— Тогда почему сидишь здесь и корни гложешь?

— Не знаю дороги. В лесу могут быть люди Куркутэ. Снова попасться им я не хочу.

Она подвинула угли кочергой, пламя поднялось выше.

— Со мной жить тоже опасно.

— Потому ты прячешься под этой мазью?

Кочерга замерла. Яга медленно повернула голову.

— Давно заметил?

— В первую ночь. Когда думала, что я сплю, ты перестала горбиться.

Она поставила кочергу к стене и стерла со щеки кусочек серой корки. Под ней показалась гладкая кожа.

— Чистое лицо в лесу привлекает дурных людей. Старую нищенку обходят стороной, особенно если от нее воняет. Полезная личина.

— Лешего и водяного не боишься, а людей боишься?

Яга коротко рассмеялась.

— Леший берет свое по правилам. Человек сначала придумает правило, потом нарушит и обвинит тебя. От него труднее отбиться.

Она посмотрела на мои руки. Я отмыл их у ручья после дров и вычистил грязь из-под ногтей.

— Тебя такая привычка тоже выдаст, — сказала Яга. — Нож натираешь, руки моешь, сапоги ставишь носами к двери. Слишком заметно для беглеца.

— Я и так к твоему духу привык.

— Привык он. Сам пахнешь конем.

Несколько мгновений слышно было только, как в котле постукивает крышка.

— Научи меня, — попросил я.

— Чему?

— Тому, что умеешь. Разбираться в травах и лечить. Главное, замечать опасность раньше, чем она доберется до меня. Я не прошу колдовства ради вреда. Хочу сам решать, куда идти, и больше не лежать поперек чужого седла.

Яга прищурилась.

— Любое умение годится для вреда. Ножом можно вырезать ложку, а можно вскрыть горло. Травой снимают жар или травят колодец. Ты какой выбор сделаешь?

— Пока не знаю. Поэтому и прошу научить.

Она постучала пальцами по костылю, обдумывая ответ.

— Ладно. Начнем завтра.

— С трав?

— С грязи. За избой есть черный ключ. Вода там выходит из-под мертвой ольхи и собирается в яме. Наберешь ил со дна.

— Ведром? — сморщил нос.

— Руками. Вымазаться тоже придется, иначе толку не будет.

Яга отвернулась к печи, показывая, что разговор закончен.

Я посмотрел на свои чистые ладони и спрятал нож в чехол. Ради дороги домой можно было начать и с грязи.

Глава 3

Черный ключ оказался неглубокой ямой возле мертвого ольшаника. Вода сочилась между корнями и смешивалась с прошлогодними листьями. Над поверхностью висел сладковатый запах гнили.

Я встал на колени и погрузил руки в ил. Холод сразу свел пальцы. Со дна поднялись пузыри, лопнули возле запястий, и запах стал сильнее.

— Навыков захотел, — напомнил я себе.

Первая горсть выскользнула между пальцами. Вторая оказалась гуще и тянулась за ладонью липкими нитями. Я складывал ил в деревянное ведро, пока не зачерпнул по локоть. Потом вылил часть на рубаху и растер по груди.

Грязь затекла за пояс. Тело требовало отскочить к ручью, но я продолжил: вымазал волосы, шею и сапоги. Только лицо оставил чистым, надеясь, что Яга сочтет это разумной уступкой.

Она сидела на пороге, когда я вернулся. Втянула воздух носом и указала костылем на мою щеку.

— Там забыл.

— Этого мало?

— Для человека мало. Комар, может, и отстанет.

Пришлось зачерпнуть со дна ведра и провести ладонью по лицу. Яга кивнула.

— Теперь пахнешь местным.

Я направился к кадке с дождевой водой, но костыль лег поперек дороги.

— Оставь.

— Я урок выполнил.

— Урок только начался. Чистоту человек замечает быстрее лица. В лесу новый запах слышен далеко, особенно если он боится. Болото перебивает пот, дым и кровь. Пока грязь на тебе, собака потеряет след, а человек отвернется раньше, чем приглядится.

Я посмотрел на черные руки. Под ногтями набился ил, по запястьям ползла холодная вода.

— Значит, это защита?

— Если сумеешь терпеть. Брезгливый долго не прячется.

Объяснение нравилось мне меньше чистой рубахи, но в нем был смысл. Я опустил ведро возле поленницы и пошел в избу.

К вечеру грязь подсохла и стянула кожу коркой. Каждое движение напоминало о ней. Яга выбрала работу, для которой особенно хотелось чистых рук. На столе лежали травы и корни, рядом стояли мешочки с сушеными ягодами.

Над печью закипал котел.

— Будем варить средство для твоих костей, — сказала она. — Выбирай.

— Что именно?

— То, что просится.

Я оглядел стол. Ромашку узнал сразу и потянулся к ней.

— Не то.

— Почему?

— Для младенцев годится, когда живот крутит. У тебя хворь глубже. Глазами ищешь, а надо носом.

Я сжал зубы и крепко зажмурился. Из дыма пробивался болотный дух, который шел от моей рубахи. Потом к нему начали примешиваться запахи сухих трав: горькая полынь, смолистая кора, терпкие ягоды.

Пальцы нащупали шершавый корень. От него тянуло сырой землей и железом.

— Этот?

— Бери.

Потом я набрал еще и пучок жестких стеблей, и темные ягоды, похожие на бусины. Яга все это время молчала. У самого края стола лежал один-единственный стебель с мелкими фиолетовыми цветками. Пах он едва заметно, но после первого же вдоха у меня сразу пересохло во рту.

Я отодвинул его в сторону.

— Это лишнее.

— Почему? — прищурилась она.

— Не знаю. После него язык сохнет.

Яга взяла стебель двумя пальцами и убрала его на верхнюю полку.

— Правильно. Добавь ты еще щепотку и уснул бы так крепко, что проснулся бы уже в другом мире.

— Тогда зачем держать его рядом с лекарственными травами?

— Чтобы ты выбирал, а не хватал все подряд.

Корень пришлось толочь, а стебли резать поперек волокон. Яга велела класть травы по одной и каждый раз мешать воду. Запах менялся медленно. Вначала тянуло сырой землей, а потом проступила горечь. Сладость терпким привкусом.

Когда отвар лишь чуть-чуть задрожал, Яга приказала отодвинуть часть поленьев.

— Не кипяти. Пусть тихо дойдет, — просипела она.

Я устроился возле печи и вдохнул. Во рту сразу появился горький и холодный вкус с железной ноткой. Колено тут же откликнулось резкой болью.

Яга подошла, вдохнула запах отвара и протянула мне кружку.

— Сними с огня. Пусть остынет, потом выпей.

— А что это вообще такое?

— Завтра сам узнаешь, — хмыкнула она.

Сделал, как и было велено. Когда сделал глоток, горечь царапнула горло, а спустя несколько минут больная нога словно охладилась изнутри. В ту ночь колено впервые позволило мне лечь на бок и нормально заснуть. Потом Яга стала брать меня с собой в лес и учить отличать травы и грибы не по внешнему виду, а по запаху и на ощупь. Один гриб, говорила она, идет в похлебку, а другой способен надолго усыпить. Этот можно съесть один раз, а эти — хоть сколько. Под серой корой осины сразу чувствовалась прохлада, а у больного дерева сама древесина уже пахла сыростью, хотя гниль внутри еще только начиналась. Запоминай, снова и снова твердила она.

Для оберегов мы с Ягой собирали у ручья камни. Она делила их на теплые и холодные, хотя внешне и на ощупь они почти не различались. Сразу понять, какой из них какой, удавалось не всегда. Обычно разница становилась заметна только после заката: один камень словно сам тянулся к теплу пальцев, а другой так и оставался ледяным.

— Молодец, правильно выбрал, — одобрительно кивала Яга.

К первому снегу я уже умел выкапывать из земли сухие корни и различать мышь по шороху под настом. Лес больше не казался мне одной сплошной стеной. Я стал замечать звериные тропы, места, где можно напиться, и участки, где птицы почему-то замолкали слишком рано.

Грязь на коже я перестал замечать. Яга разрешала смывать ее только перед новой мазью, да и то в закрытой избе. По ночам я смотрел на ладони с черной полосой под ногтями и вспоминал руки Любавки, покрасневшие от ледяной речной воды. В такие моменты мне хотелось сорвать рубаху, содрать с себя кожу песком и уйти на запад, пока лес не остался позади.

Но к утру это проходило. Да и дороги домой я все равно не знал, а после долгой ходьбы колено снова начинало болеть. Так что я оставался и учился дальше.

В день, когда выпал первый по-настоящему зимний снег, на опушке громко затрещали ветки. Яга как раз толкла травы в ступке и вдруг оборвала слова на полуслове.

Снаружи послышались голоса. Мужчины перебивали друг друга и говорили слишком громко. Потом донесся стук копыт и звон железа.

— Эй, бабка! — закричали от двери. — Выходи, если жива. Нам нужна помощь!

Яга поставила ступку на стол.

— В угол, — бросила она. — Забирайся на лежанку и прижимайся к стене. Что бы ты ни услышал, молчи.

Она накинула платок, провела по лицу жирной ладонью и оперлась на костыль. Молодая женщина будто исчезла, и к двери уже шаркала старая, привычная мне бабка.

Я забрался на лежанку, где тень от полок была особенно густой. Яга убрала со стола свежие коренья, оставив только самые невзрачные, и приоткрыла дверь совсем чуть-чуть.

На пороге стояли пятеро. У двоих меховые шапки съехали на затылок, а одежда была заляпана дорожной грязью. За их спинами темнели лошади и носилки, собранные из плащей.

— Чего раскричались? Всех зверей распугали, — буркнула Яга.

Вперед вышел крепкий мужик с разбитым носом.

— Полечи нашего. Мужика порезали, крови он много потерял. Спасешь золотом не обидим.

Яга посмотрела на носилки и шагнула от двери в сторону.

— Несите, пока он еще может стоять на ногах.

Здоровяк полез за пазуху, но Яга стукнула костылем по порогу.

— Какое мне золото? В гроб его класть? Несите раненого, пока кровь вся не вытекла.

Двое внесли носилки. Мужчина на них был без сознания, лицо приобрело землистый оттенок. Плащ под правым боком пропитался кровью.

Яга велела положить его у печи. Опустилась на колени и разрезала рубаху от ребер до пояса. Края раны разошлись, кровь выступила снова.

— Кишки целы, — сказала она. — Повезло вашему дураку.

— Спасешь? — спросил здоровяк.

— Если мешать не будете.

Она приказала принести котел с кипятком. Один из мужчин снял его с крюка, ругаясь на горячую ручку. Яга окунула руки в воду и тут же вынула; кожа даже не покраснела. Потом достала из-за печи пучок трав.

С лежанки мне было видно почти все. Она промыла рану, положила внутрь размятые листья и взялась за иглу. Раненый очнулся на первом стежке и закричал. Здоровяк прижал его плечи к полу.

— Терпи, — бросила Яга. — Дернешься, зашью криво. Тогда сгниешь и помрешь еще некрасивее.

Один из разбойников сжал рукоять ножа. Яга даже головы не повернула.

Она работала быстро. Стежки ложились на одинаковом расстоянии, кровь постепенно перестала сочиться. Закончив, Яга завязала нить, обмыла руки и поднялась с помощью костыля.

— Сейчас повезете, умрет по дороге. Оставьте до вечера. Пить давать только то, что я приготовлю, еду не суйте.

— А где мы его оставим? — спросил здоровяк.

— Вон там, у стены. Сами уходите. В избе от вас тесно и воняет.

Мужчины переглянулись. Здоровяк предупредил, что вернется до заката, и повел остальных наружу. Дверь захлопнулась, за стеной заскрипели седла. Через несколько минут копыта застучали в сторону опушки.

Яга прислушалась, затем выпрямила спину. Старческая дрожь исчезла вместе с голосом.

— Слезай, — сказала она.

Я спустился с лежанки. Раненый метался на шкурах, не приходя в сознание.

— Они разбойники?

— А похожи на княжеских сборщиков податей?

Яга сняла грязный платок и вытерла со лба мазь.

— Видел здоровяка? Силы много, терпения мало. Достаточно было заговорить о крови, и он испугался за товарища. Другие пришли с ножами, но стояли тихо и не шевелились, пока я им требовалась.

— Они заплатят?

— Если он останется жив. А если помрет, еще и избу могут сжечь. Так что золото я возьму потом, а путь для ухода проверю сейчас.

Она кивнула на дверь.

— Вот твои возможные враги. Их можно провести грязью, подкупить мастерством, а иногда и остановить страхом. Верить им нельзя даже тогда, когда они просят помочь.

Я посмотрел на бледное лицо раненого.

— Но ты все равно его лечишь.

— Пока он здесь, живой он полезнее, чем мертвый.

Сказано это было спокойно, без всяких чувств. Яга дала мне чистую кружку и указала на полку.

— Приготовь питье. Возьми корень от жара и листья от боли. Сонные ягоды не клади: он может провалиться в слишком глубокий сон, и мы не заметим, как он перестанет дышать.

Я налил в котел свежей воды и собрал нужные травы. Яга молча наблюдала за мной. Когда отвар стал пахнуть резко и горько, она попробовала его, а потом ушла проверить тропу.

К полудню раненый выпил две кружки. Жар немного отступил, дышать он стал ровнее. Я сидел рядом и менял ему на лбу мокрую ткань.

Разбойники вернулись раньше.

Дверь с силой распахнулась от удара плечом. Здоровяк вошел первым, за ним протиснулись двое. От них пахло брагой. Я стоял у печи с деревянным ковшом в руке и замер вместе с ними.

— Что, старая, еще не…

Здоровяк осекся. Его взгляд прошелся по моему лицу, рукам и выпрямленной спине.

— А это кто у тебя?

— Помогает, — ответила Яга.

Она сидела возле раненого в платке и серой мази, снова сгорбившись над костылем.

— Молодой помощник, значит, — протянул щербатый разбойник. — Под всей этой копотью даже пригожий.

Я отступил к стене. Изогнутый нож лежал на столе в трех шагах, топор остался возле поленницы.

— Ему больного поднимать нельзя, — сказала Яга. — Швы разойдутся.

— Больного мы сами поднимем. А парень с нами поедет. В хозяйстве руки пригодятся.

— Он хромой.

— Уже ходит.

Здоровяк шагнул ко мне. Я метнул ковш ему в лицо и рванулся к столу, но щербатый успел перехватить руку. Третий ударил под ребра. Воздух вышел из легких, колени коснулись пола.

Они навалились вдвоем, заломили руки за спину и связали запястья. Я дернулся еще раз; веревка затянулась, пальцы онемели.

Щербатый ткнул меня пальцем в грудь.

— Что, бабка, скучно одной в лесу? Молодую кровь завела?

Яга осталась возле раненого.

— Забирайте своего и уходите.

— А этого?

Она посмотрела на меня. Из-за мази трудно было понять выражение лица.

— Его я не держу.

Я замер, глядя на нее.

— Яга! — крикнул я. — Помоги!

Она опустила глаза к раненому и поправила повязку у него на боку.

Здоровяк ухватил меня за ворот.

— Тише, соколик. Чем меньше дергаешься, тем меньше получаешь.

Меня выволокли из избы. На снегу стояла телега, рядом переминались оседланные лошади. Четвертый разбойник держал вожжи.

Раненого вынесли следом и уложили на солому. Он открыл глаза, но, кажется, ничего не видел. Меня бросили рядом. Щербатый забрался на телегу и положил топор поперек колен.

— Лежи смирно.

Колеса с хрустом продавили снег. Сквозь щель между досками я смотрел на избу. Яга стояла в дверях, согнувшись над костылем; серая фигура быстро смешалась со стволами.

Когда деревья закрыли ее совсем, на пальцах еще держался запах отвара, который я сварил для раненого.

Глава 4

К разбойничьему убежищу мы добрались затемно. Телега свернула с дороги, долго петляла между соснами и остановилась возле низкого дома, обнесенного кривым частоколом. За стеной теснился навес для лошадей. На снегу чернели старые кострища.

Щербатый спрыгнул с телеги и потянул меня за веревку.

— Поднимайся, помощничек. Ужин сам себя не сварит.

Я сел. После тряской дороги бок болел, связанные руки онемели. Рядом застонал раненый. Повязка под его рубахой снова потемнела.

— Его сперва занесите, — сказал я. — Швы разойдутся.

Щербатый ударил меня тыльной стороной ладони. В ушах зазвенело.

— Тебя спросить забыли.

Здоровяк с разбитым носом заглянул в телегу и выругался. Вместе с возницей они подняли товарища, стараясь держать прямо. Совет Яги все-таки услышали, хотя благодарить за него собирались кулаком.

Меня отвязали последним. Веревку с запястий сняли, но щербатый сразу надел на шею кожаный ошейник с коротким поводком.

— Дернешься к лесу, собаки вернут, — предупредил он. — Если раньше не сожрут.

За частоколом залаяли. По голосам собак было две, обе крупные.

В доме пахло скверно. Возле печи стоял широкий стол, на лавках валялись тулупы. Раненого уложили в дальнем углу. Он открыл глаза, попробовал повернуться и застонал.

— Воды нагрей, — приказал здоровяк. — Потом жрать поставишь.

— Ему нужен отвар.

— Сделаешь тот же, что у старухи.

Трав Яги здесь не было. На полке нашлись лук, мешок крупы и несколько головок чеснока. Я развел огонь, поставил воду и промыл рану чистой тканью. Швы выдержали, но кожа вокруг покраснела и стала горячей.

Щербатый следил за мной с лавки.

— Напортачишь, рядом положим.

Я выжал ткань над миской и снова приложил к боку раненого. Пальцы дрожали, поэтому узел на повязке пришлось завязывать дважды.

Ночью меня приковали к столбу возле печи. Цепь позволяла лечь на пол. Разбойники спали на лавках, оружие держали под рукой. Раненый часто просыпался и просил пить. Каждый раз щербатый пинал меня в сапог, пока я не вставал.

До утра я почти не сомкнул глаз.

Следующие дни отличались только работой. На рассвете я кормил лошадей и выгребал навоз из-под навеса. Потом мне приходилось таскать воду, колоть дрова и варить похлебку. К вечеру ещё надо было менять повязку раненому. Цепь с меня снимали только тогда, когда выводили во двор, а за ворота я выходил с петлей на шее.

Разбойников было четверо, если не считать того, что лежал. Здоровяк присматривал за припасами и спал ближе всех к печи. Возница почти не разговаривал, зато ел за двоих. Четвёртый, рыжебородый, по вечерам обходил силки у частокола.

Щербатый следил за мной. Он умудрялся найти повод для удара раньше, чем я успевал сообразить, что от меня хотят. Разолью воду, получал затрещину, сварю слишком густую кашу, сапогом под колено. А если всё было сделано правильно, он всё равно напоминал не зазнаваться.

Я только кивал и опускал глаза.

Стоило мне услышать его шаги, как живот сразу сжимался, а плечи сами поднимались вверх. Ночью я вскакивал от скрипа лавки и тут же тянулся к цепи. Потом перед глазами вставал взгляд Яги, когда она сказала, что я ей не нужен, и сон окончательно пропадал.

В открытую с четырьмя мне было не совладать. Даже Мирон, любивший приукрасить старые подвиги, не советовал соваться в такую толпу.

— Сила хороша на ярмарке, — говорил он. — Там за нее девки хвалят. В драке ищи, кто ошибется первым.

Я начал ждать ошибки.

Каждый вечер здоровяк доставал из сундука большой бурдюк. Внутри плескалась крепкая брага. Разбойники передавали ее по кругу. Возница пил долго, запрокинув голову. Рыжебородый прикладывался дважды, после чего начинал петь одну и ту же песню. Здоровяк быстро хмелел.

Щербатый пил меньше остальных. Он садился спиной к стене, делал несколько глотков и оставлял нож на коленях. Правую ногу вытягивал к огню; колено у него сгибалось плохо. Поднимаясь, он сперва упирался ладонью в лавку.

Бурдюк переходил из рук в руки, пока не пустел. Общая еда такого случая не давала: щербатый заставлял меня пробовать похлебку первым.

На четвертый день раненому стало легче. Он уже узнавал товарищей и мог пить без моей помощи. Здоровяк осмотрел повязку и хлопнул меня по плечу так, что я качнулся.

— Гляди-ка, пригодился. Старуха тебя не зря у печи держала.

— Может, оставить его? — спросил возница. — Скотина накормлена, еда готова.

— Пока работает, пусть живет.

Они засмеялись. Я растянул губы, изображая довольного слугу.

В тот день меня послали за хворостом. Рыжебородый привязал поводок к своему поясу и повел вдоль частокола. За воротами собаки увязались следом, обнюхивая снег.

У поваленной сосны из-под белой корки торчали сухие стебли дремницы. Летом на них росли мелкие черные ягоды. Несколько сморщенных плодов сохранилось возле самой земли.

Яга показывала их в начале зимы.

— Одной ягодой человека укладывают спать, — сказала она тогда. — Две дадут долгий сон. Дальше считать приходится могильщику.

Чуть ниже по склону рос жилолом. Его серый корень прятался неглубоко и пах сырой медью. От слабого отвара немели пальцы; крепкий лишал человека сил.

Рыжебородый стоял в десяти шагах и возился с силком. Собаки крутились возле него, выпрашивая сухарь.

Я опустился за ветками, сорвал ягоды и сунул в оторванный край подкладки. Корень удалось выдернуть вместе с комом мерзлой земли. Я стряхнул его, отломил небольшой кусок и спрятал там же.

Обратно шел медленно. Под рубахой кололись ветки, тайник тянул карман вниз. Казалось, рыжебородый слышит каждый шорох.

Возле ворот он дернул поводок.

— Чего плетешься?

— Нога болит.

— Отвалится, легче станешь.

Он отвернулся к собакам. Я выдохнул только в доме.

Ночью ягоды перекочевали под расшатанный камень возле печи. Корень я завернул в тряпицу и спрятал в золе. Несколько дней пришлось собирать все понемногу. Возможность могла появиться завтра или через месяц, а слишком долгий тайник обязательно нашли бы.

Раненый крепнул. Он уже садился и ел кашу, придерживая бок. Однажды, когда остальные вышли к лошадям, он посмотрел на ошейник у меня на шее.

— Тебя как зовут?

— Кощей.

— Странное имя.

— Другого сейчас нет.

Он помолчал и протянул пустую кружку.

— Воды дай.

Я подал. Благодарности не услышал, но и удара от него пока не получил.

На седьмой вечер здоровяк велел жарить мясо. Рыжебородый принес свежую тушку зайца, возница уже ставил на стол миски. Щербатый снял с крюка бурдюк и встряхнул.

— Мало осталось.

— В погребе второй, — сказал здоровяк. — Эй, Кощей, тащи сюда.

Погреб был вырыт под навесом. Я спустился с лучиной, нашел на полке полный бурдюк и поставил рядом. Потом вернулся за пустой посудиной, которую заранее спрятал за бочкой.

Сверху никто не окликнул.

Я достал из подкладки растертые ягоды и кусочек корня. Несколько дней они пролежали вместе и пропитались одним запахом. Для одного человека этого было слишком много. Как настой подействует на всех пятерых, я не знал.

В памяти всплыло предостережение Яги о дыхании, которое можно остановить слишком глубоким сном.

Лучина потрескивала в стенном держателе. За дверью смеялись. Щербатый приказал мне поторопиться и пообещал пересчитать ребра.

Я высыпал травы в глиняный ковш, добавил немного браги и растер рукоятью ложки. Жидкость быстро потемнела. Сначала пахло кислым хмелем и сырой землей, затем проступил холодный запах железа.

Такого Яга не показывала.

Я продолжал мешать. Вспоминал сапог Илаоса на больной ноге, веревку за седлом и равнодушный голос у печи: «Его я не держу». Все, что приходилось проглатывать молча, теперь поднималось вместе со дна ковша. По краю жидкости пошел темный ободок.

Рука остановилась.

Можно было вылить настой в землю и дождаться другого случая. Щербатый снова крикнул, на этот раз ближе. Половица над головой скрипнула.

Я влил содержимое ковша в бурдюк и несколько раз перевернул его. Осадок растворился в браге.

— Иду!

На лестнице дрожали колени. Я поднялся, отдал бурдюк здоровяку и занялся мясом.

Разбойники расселись у стола. Раненый приподнялся на лежанке и потребовал браги. Здоровяк сперва напомнил наказ Яги, но товарищ выругался и протянул кружку.

— От одного глотка не развалишься, — решил здоровяк.

Он налил раненому немного, затем сорвал пробку зубами и выпил сам.

— Кислая.

— Другой нет, — ответил возница.

Он приложился следом и вытер рот рукавом. Бурдюк перешел к рыжебородому, затем к щербатому. Тот понюхал горлышко.

Я помешал мясо в еотелке. Жир брызнул на руку, пришлось сжать зубы, чтобы не вскрикнуть.

Щербатый посмотрел в мою сторону.

— Старухин дух чуешь?

— Дымом пахнет, — сказал возница.

— От мальчишки всегда чем-то несет.

Щербатый сделал короткий глоток и вернул бурдюк здоровяку.

Они ели, бросая кости собакам за дверью. Я разливал похлебку и ждал. Дремница должна была подействовать быстро, жилолом медленнее. Настой из погреба не походил ни на один из тех, что мы готовили с Ягой.

Прошло столько времени, сколько требовалось углям у края очага, чтобы покрыться серым налетом. Ничего не случилось.

Здоровяк потребовал еще мяса. Возница опустошил миску и потянулся к котлу. Рыжебородый запел.

Я принес хлеб, собрал со стола кости и снова сел у печи. Кожаный ошейник натирал шею. Щербатый заметил мой взгляд и усмехнулся.

— Ждешь, когда хозяева спать лягут? Пол мыть будешь.

Здоровяк бросил кость в его сторону.

— Оставь парня. Хорошо служит.

— Уже жалеешь?

— Берегу имущество.

Они засмеялись. Я опустил голову и стал отдирать ножом пригоревший край котла.

Возница уснул первым. Он сидел, подперев щеку кулаком, потом локоть съехал со стола. Лоб ударился о доски с глухим стуком.

— Умаялся, — сказал здоровяк.

Рыжебородый допел куплет и забыл начало следующего. Язык плохо слушался, слова слипались. Он встал, сделал шаг к двери и задел лавку. Та опрокинулась вместе с ним.

Здоровяк попытался поднять товарища. Пальцы несколько раз скользнули по вороту. Тогда он посмотрел на свои руки и нахмурился.

— Что за дрянь?

Щербатый уже держал бурдюк. Он выдавил каплю на ладонь и растер пальцем. На коже остался темный след.

Здоровяк повернулся ко мне.

— Ты что наделал?

Он успел сделать два шага. На третьем колени разошлись, плечо ударилось о край стола. Миски посыпались на пол. Здоровяк попробовал встать, но руки подломились, и он остался лежать среди осколков.

Щербатый отбросил бурдюк.

— Отрава.

Слово отрезвило его лучше холодной воды. Он вытащил нож и поднялся, опираясь на стену.

Я отступил к печи. Трое уже лежали, а щербатый выпил меньше всех и по-прежнему держал клинок твердо.

— Я тебя по кускам порежу, — произнес он. — Будешь смотреть, как собаки жрут.

Ноги сами приготовились отступать дальше, но за спиной была лишь стена. Я вспомнил двор возле Мироновой избы и деревянные мечи, которыми он бил меня по пальцам.

— На железо не смотри, — ворчал старик. — Клинок может обмануть. Плечо раньше него двинется.

Правое плечо щербатого дрогнуло раньше клинка. Я ушел в сторону, но нож распорол рукав и скользнул по коже, оставив неглубокий порез. Щербатый развернулся следом, но больное колено задержало его на полшага.

Он бросился снова. Я схватил с края печи горсть золы и швырнул ему в лицо.

Щербатый заорал, закрыл глаза локтем. Нож продолжал метаться перед ним. Я попытался проскочить к двери, но он услышал шаги и врезался в меня плечом.

Мы упали возле стола. Затылок ударился о пол, ошейник впился в горло. Щербатый сел мне на живот и прижал левую руку коленом. Лезвие оказалось над лицом.

Я удерживал его запястье обеими руками. Нож медленно опускался.

— Сдохнешь.

Его рука дернулась и потеряла силу. Я толкнул запястье в сторону, лезвие вошло в доску возле уха. Щербатый выругался, попробовал вытащить нож, но пальцы уже не держали рукоять.

Я ударил его лбом в лицо. Он качнулся. Этого хватило, чтобы сбросить его и перекатиться к столу. А потом поднялся.

На полу лежал бурдюк. Ремень растянулся между ножками лавки. Я ухватил его и поднялся.

Щербатый протер глаза, встал на здоровую ногу и пошел ко мне. Ножа при нем больше не было. Он все равно казался огромным.

— Иди сюда, щенок.

Я попятился вокруг стола. Щербатый двинулся следом. На повороте ему пришлось перенести вес на правую ногу, колено подломилось. Он схватился за край столешницы.

Я рванул ремень на себя. Лавка поехала по полу и ударила его сзади под колени. Щербатый рухнул, потянув стол. Я обошел его, набросил ремень на шею и затянул.

Он успел просунуть пальцы под кожу, поэтому петля легла неровно. Щербатый бил локтями, пытался перевернуться. Я уперся коленом между его лопаток и тянул ремень, пока руки не заболели.

— Отпусти, дрянь, — прохрипел он. — Я тебе… я…

Обещание закончилось кашлем. Пальцы на ремне разжались, но тело все еще дергалось. Я мог ослабить петлю и связать его вместе с остальными.

Перед глазами стояла изба Яги. Щербатый смеялся, заламывая мне руки, и первым решил, что молодой слуга пригодится в хозяйстве.

Я наклонился к его уху.

— Зря вы меня повстречали.

Ремень оставался натянутым, пока пятка разбойника не перестала скрести пол.

В доме стало тихо. За дверью выли собаки, раненый тяжело дышал на лежанке. Я разжал пальцы и сел рядом со щербатым.

Меня затошнило и вырвало. Потом долго стоял на четвереньках, упираясь ладонями в грязный пол. Руки тряслись сильнее, чем в погребе.

Здоровяк застонал возле стола и попытался поднять голову.

— Помоги…

Он тянул ко мне руку, но пальцы скребли пол, не находя опоры. Возница дышал редко, с длинными паузами. Рыжебородый лежал возле опрокинутой лавки и больше не двигался.

Я знал, что сделала бы Яга. Она промыла бы им желудки, заставила пить воду и искала средство, способное вытянуть отраву. Здесь подходящих трав не было, зато оставались лошади. Можно было погрузить разбойников в телегу и попытаться довезти до ее избы.

Здоровяк снова позвал. На этот раз голос прозвучал тише.

Я подбросил дров в печь и сел у стены, держа нож на коленях. Ждал, пока отрава закончит начатое.

Возница умер первым. Его грудь перестала подниматься, когда в печи прогорело верхнее полено. Рыжебородый еще некоторое время хрипел, затем затих. Здоровяк продержался дольше всех у стола. Под конец он уже не просил помощи и только смотрел на меня.

Раненый застонал на лежанке. Кружка с остатками браги валялась возле его руки. Для ослабленного тела хватило нескольких глотков: губы посинели, дыхание стало мелким.

Я подошел проверить повязку. Швы оставались целыми. Яга спасла его от ножа, я не давал ране загноиться, а теперь в нем работала моя отрава.

Он приоткрыл глаза.

— Кощей…

Имя получилось едва слышно. Раненый узнал меня, но сказать больше не сумел. Я остался возле лежанки, пока он не перестал дышать.

Перед рассветом я обошел дом и проверил каждого. Пятеро.

Я вернулся к печи и сел на пол. Ночью дом казался тесным, а теперь в нем стало слишком много места. Возле стола лежал здоровяк. Его рука застыла ладонью вверх, и в трещинах кожи чернела въевшаяся грязь. Щербатый уткнулся лицом в доски. На шее осталась полоса от ремня.

Щербатого убил сам, а остальным позволил умереть.

Слова получались ясными, сколько ни пытайся переставлять их местами. Я мог спасти. Вместо этого я сидел у стены и слушал, как они перестают дышать.

Меня снова затошнило. Желудок сжался впустую, во рту выступила горечь. Я уперся лбом в печной бок и закрыл глаза.

Удар не последовал. Цепь лежала на полу, и приказать мне подняться было некому.

Я выпрямился и посмотрел на разбойников.

Они пришли к Яге с ножами, забрали меня и надели ошейник. В их доме я ел после собак. Теперь никто из них уже не мог распоряжаться мной. Это сделал я. Не Мирон, не Яга и не случай, который иногда помогает дуракам выжить.

Угол рта сам пополз вверх. Я провел ладонью по лицу, но усмешка вернулась.

— Вот и пересчитал ребра, — сказал я щербатому.

Мертвый промолчал, а мне стало легче.

От этого открытия следовало испугаться сильнее, чем от пяти тел. Я поднялся, перешагнул через ремень и занялся делом.

Я отомкнул пряжку и снял ошейник. Шея под ним вспотела, кожу саднило. Ошейник хотелось бросить в огонь, однако я положил его рядом со щербатым. Пусть тот, кто обнаружит дом, сам решает, кому здесь принадлежала цепь.

Я снял ключ с пояса разбойника, который открывал большой сундук возле печи. Сверху лежали запасные рубахи и два тулупа. Под одеждой нашлись мешки с крупой, соль. На самом дне звякнул кошель.

Я вытряхнул его на стол. Серебряные монеты рассыпались между мисками, следом выпали несколько медных. Таких денег я прежде не держал. На деревенском торгу серебро появлялось редко.

У возницы обнаружился еще один кошель. Рыжебородый носил за пазухой три золотых кольца, связанных ниткой. Ни одно не подходило ему по размеру. На внутренней стороне самого тонкого кольца были вырезаны две птицы.

Я отвернулся от знака и спрятал кольца вместе с монетами.

Щербатый прижимал поясом маленький железный ключ. Замка для него в сундуке не было. Я проверил дверь, кладовую и ящики под столом. Ключ оказался слишком мал для каждого.

Под лежанкой раненого пальцы нащупали железное кольцо, утопленное в доске. Я потянул. Половица поднялась, открыв неглубокую яму и окованную шкатулку.

Замок щелкнул после первого поворота.

Внутри лежали серебряные браслеты, обрывки цепей и нитка янтаря. На дне нашелся кожаный мешочек. Я развязал его над ладонью, и на кожу выкатились четыре камня: три красных, один зеленый. Ограненные края поймали свет от печи.

Цены им я не знал. Зато понимал, что простые камни вместе с серебром под половицей не прячут.

Сокровища умещались в кулаке. Еще вчера щербатый мог отнять у меня любую найденную вещь и добавить затрещину за медлительность. Теперь ключ висел на моем пальце, а его хозяин лежал у стола.

Я сжал самоцветы. Острые края впились в ладонь, и мне опять захотелось смеяться.

С золотом следовало обращаться осторожнее, чем с ножом. За оружие могли убить во время ссоры, за камни убивали заранее. Я разделил монеты на три части. Одну зашил в подкладку тулупа, вторую спрятал в мешок с крупой, третью оставил в кошеле. Самоцветы завернул в лоскут и поместил под повязку на больном колене. Искать там станут после сапогов и пояса.

Оружия в доме хватило бы на десяток человек. Тяжелый меч здоровяка тянул руку к полу. Я вернул его в ножны и выбрал короткий клинок с простой рукоятью. Нож щербатого лег за пояс. Со стены снял лук, осмотрел плечи и несколько раз натянул тетиву. В колчане осталось двенадцать стрел.

Я вернусь на добром коне. Привезу золото и камни, каких в нашей деревне никто не видел. Ратай больше не сунет мне косу ради смеха, а Любавкины подруги сами позовут ее к воротам.

Раньше я хотел только добраться домой. Теперь этого казалось мало. Они должны были увидеть, что Всеволод вернулся победителем.

Собаки загремели цепями во дворе. Их лай напомнил, что дом мог принадлежать не только пятерым разбойникам. На полках стояло восемь кружек, в кладовой лежали лишние тюфяки. Кто-нибудь мог неожиданно появиться.

Я наполнил котел водой и поставил на огонь. Пока она грелась, вынес из сундука чистую одежду и собрал припасы. Мясо, крупу и соль разложил по седельным сумам.

Вода едва успела нагреться. Я разделся возле печи и принялся тереть тело грубой тканью. Грязь сходила серыми потеками. Под ней открывались синяки, ссадины и темная полоса вокруг шеи. Левое колено снова распухло после драки.

Рубаху, в которой меня увезли от Яги, я бросил в огонь. Ткань задымилась, сжалась и загорелась по краю. Вместе с ней исчезли пятна крови и запах чужого дома.

Чистая одежда оказалась велика. Я затянул пояс и подвернул рукава. Волосы вымыл над корытом, потом вылил грязную воду за порог. Хотелось выскоблить пол, отмыть стол и убрать осколки посуды. Я уже потянулся за веником, но посмотрел на пятерых мертвых.

Наводить порядок здесь предстояло другим. В навесе стояли четыре лошади. Гнедой мерин спокойно принял седло. Две кобылы дали связать поводья, а вороной жеребец оскалил зубы и едва не прихватил меня за плечо.

— Характер хуже щербатого. Продам первым.

Жеребец снова щелкнул зубами. Я вывел лошадей за частокол и закрыл ворота. На дороге еще виднелись глубокие колеи. Они уходили между соснами к избе Яги.

Там были лекарства, тепло и знание здешних мест. Яга могла объяснить, почему слабый настой превратился в смертельную отраву. Возможно, уже ждала меня и знала, чем закончится ее урок.

Стоило представить ее у печи, как шея снова ощутила тяжесть ошейника.

«Его я не держу».

Яга сказала правду: держали меня другие.

Я мог вернуться и спросить, зачем она позволила им увезти меня. Ответ ничего бы не изменил. Если это был урок, второй мне не требовался. Если Яга испугалась, полагаться на нее тем более не следовало.

Домой вела другая дорога. Я не знал, где она начинается, зато вдоль северной тропы тянулись свежие следы саней. Где есть сани, там найдутся люди. В деревне меня могли пустить к печи за лечение или работу, а потом указать путь на запад.

Я забрался в седло. Больное колено сразу заныло, пришлось вынуть ногу из стремени и дать ей повиснуть. Три запасные лошади вытянулись сзади.

Вереница вышла на северную тропу. Следы телеги, ведущие к Яге, остались за спиной.

Дороги домой я все еще не знал, зато впервые сам выбирал, куда ехать.

Глава 5

До темноты я успел отъехать от разбойничьего дома на несколько верст. Северная тропа петляла между соснами, спускалась в овраги и снова забиралась на сухие пригорки. Три запасные лошади тянулись следом. Вороной жеребец дергал повод и пытался добраться зубами до рыжей кобылы.

— Еще раз, и поведу тебя последним.

Жеребец покосился на меня черным глазом. Угроза его не впечатлила.

К вечеру левое колено заныло. После схватки со щербатым сустав распух, нога плохо держалась в стремени. Я нашел для ночлега вывороченную сосну. Под корнями оставалась сухая земля, а густые ветви прикрывали костер со стороны дороги.

Лошадей расседлал и связал попарно. В деревне мне доводилось управляться с кобылой Ратая, старой и смирной. Четыре разбойничьих коня сразу заметили разницу. Пока я затягивал путы, гнедой зубами край тулупа, а обе кобылы потянулись в разные стороны.

— Вас следовало оставить в том доме.

Гнедой переступил на другую ногу. Тулуп удалось вытащить.

Костер развел маленький. Сырые ветки дымили, зато огонь почти не было видно с дороги. На ужин достались хлеб и холодное мясо.

Спать лег с ножом в руке. За ночь просыпался от каждого треска. Один раз ладонь сама легла на шею, туда, где еще саднила полоса от ошейника. Перед рассветом привиделся скрип сапога по половице. Я вскочил и едва не ударил ножом в корень сосны.

Возле костра лежали только сумы и мое оружие. Приказывать подняться было некому.

Утром на дороге обнаружился свежий след подковы. В углублении еще собиралась мутная вода. Кто-то прошел на север совсем недавно и мог заметить дым.

Я затоптал угли, оседлал серую кобылу и увел лошадей в молодой ельник. Там привязал поводья к стволу, наложил стрелу и сел за густыми ветвями.

Колено быстро затекло. Пришлось вытянуть ногу, и сапог задел сухой сучок. Вороной поднял голову, но в этот раз стоял тихо.

Топот послышался спустя четверть часа.

По дороге проехал бородатый мужик на белобокой кобыле. К седлу были приторочены два пустых мешка и топор. Мужик поравнялся с ельником, высморкался в снег и продолжил путь.

Тетиву я отпустил, когда стук копыт затих.

Еще недавно сам подошел бы к путнику, поздоровался и спросил дорогу. Теперь прятался с натянутым луком. Мужик ничего мне не сделал, но пальцы разжались не сразу.

Чем больше врагов, тем меньше значили ловкость и ум. Пятерых разбойников я уничтожил только потому, что они сами передавали друг другу один бурдюк. В открытом поле все решил бы первый удар.

Сила здоровяка не спасла его от отравы. Мои знания тоже не помогут, если десять человек окружат сразу. Всегда найдется отряд больше, рука крепче или хозяин с более длинной цепью.

Я хотел вернуться домой человеком, которого уже никто не сумеет увести за седлом. Для этого мало научиться стрелять и различать травы. Нужно было найти способ уничтожить сам перевес, только я пока не понимал, как.

К полудню начался мелкий снег. Ветер гнал его между деревьями и забивал под ворот. Дорога размокла, копыта вязли в низинах. Больная нога перестала держаться в стремени, и я пересел с серой кобылы на гнедого. Он шел мягче, хотя постоянно косился на седельные сумы.

У ручья пришлось остановиться.

— Что же делать? — спросил сам себя.

Колено распухло, повязка сползла и натерла кожу. Мази у меня не было. Все, чем Яга лечила сустав, осталось в ее избе. Пришлось искать самому.

Из-под снега торчали сухие стебли. На первый взгляд все выглядели одинаково, но возле воды росли растения с темными узлами на стеблях. Яга показывала мне такие в начале зимы. Корень следовало искать там, где земля оставалась рыхлой даже после мороза.

Я вырыл один ножом, очистил от земли и надломил. Внутри показалась светлая мякоть, запахло сырой древесиной. Нужный корень пах именно так. Кажется.

Слово Яги прозвучало в памяти:

— Если говоришь «кажется», готовь сразу и могилу. Может, пригодится.

— Не уж. Выживу! — настырно прошипел.

Я долго сравнивал корень с тем, что помнил. Волокна шли вдоль, сок не обжигал язык, на срезе проступила бледная полоса. Ошибки не нашел.

Небольшой кусок растер камнем и завернул в теплую влажную ткань. Когда приложил ее к колену, кожа сперва онемела. Через несколько минут боль отступила, сустав начал сгибаться легче.

Подняться удалось без помощи дерева.

— Хоть чему-то научился. Не зря в грязи жил.

Радость продержалась до вечера. Потом действие корня ослабло, и колено заныло снова. Лекарство помогало на время, зато этого времени хватило, чтобы продолжить дорогу.

Остаток корня я завернул в ткань и убрал отдельно. Других растений не трогал. Без Яги приходилось проверять каждую мелочь дважды, но руки и память уже принадлежали мне.

Снег усилился. Вода в ручье обжигала пальцы, поэтому мыться я не рискнул. Оттер ладони снегом.

Отсыревшая рубаха липла к спине. Волосы пахли дымом, от тулупа тянуло конюшней. Яга назвала бы такой вид полезной личиной. Мне хотелось добраться до теплой воды и снять с себя дорожную грязь вместе с запахом разбойничьего дома.

К вечеру лес поредел. Возле дороги появились березовые пни со свежими срезами, между ними лежали связки хвороста. Я нашел заброшенный сенник и устроился под крышей.

Колено после новой примочки почти не мешало. Я растянулся на сене и впервые позволил себе подумать, что утром смогу ехать быстрее.

Лошади подняли шум среди ночи.

Гнедой натянул привязь, кобылы прижались друг к другу. Даже вороной отступил под навес и замер, вскинув голову.

Я взял нож и выглянул наружу. У края дороги стояла Любава.

На ней было синее летнее платье, волосы заплетены в толстую косу. Такой я видел ее утром возле реки. Только снега вокруг тогда не лежало, и Любавка не могла оказаться в нескольких неделях пути от деревни.

— Севка, — позвала она. — Домой пора.

Голос звучал правильно. Даже легкая хрипотца, появлявшаяся у Любавки после долгого смеха, была на месте.

Я убрал нож. От ударов степняков оставались кровь и сломанное колено. Щербатый бил сапогами, здоровяк застегивал на моей шее ошейник. Их следовало бояться, потому что они могли связать, покалечить и продать. Это видение умело только стоять возле дороги и искать во мне слабое место.

— Ты плохо ее знаешь, — сказал я.

— Кого?

— Любаву. Она бы сперва спросила, почему я пропустил встречу у реки. Потом ударила коромыслом.

Девушка улыбнулась, но улыбка запоздала. Сначала поднялись уголки губ, затем изменились глаза.

Морок.

Яга рассказывала о таких скупо. Иногда лес показывал путнику то, чего тот хотел или боялся увидеть. Погони за образом заканчивались в болоте, возле обрыва или в звериной яме.

— Не боишься? — спросила чужая Любава.

— Бояться надо живых. Они страшнее.

— Живые умирают.

— Тем лучше.

Когда я шагнул к дороге, морок отступил. На снегу под его ногами не осталось следов.

— Откуда ты знаешь ее лицо?

Девушка наклонила голову. Коса рассыпалась, потемнела и превратилась в мокрые пряди. Черты лица дрогнули. На миг передо мной стояла незнакомка, потом снег закрыл ее белой пеленой.

Я дошел до края дороги. Впереди темнели сосны, следов не было. Лошади постепенно успокаивались.

Страх так и не пришел. Остались вопросы. Если морок вытащил Любаву из моей памяти, значит, кто-то или что-то сумело туда заглянуть. Я хотел понять, как оно это сделало и можно ли научиться тому же.

До рассвета видение не вернулось. Я почти не спал, но теперь прислушивался к лесу из любопытства.

К утру метель утихла. На дороге уже виднелись санные колеи. Я пошел по ним, надеясь выйти к жилью.

Пройдя еще несколько верст, я снова встретил бородатого путника. Его белобокая кобыла тащила маленькие сани, доверху нагруженные мешками с углем. Мы поздоровались. Он сказал, что город уже близко, а на развилке нужно свернуть на широкую дорогу к реке.

Я поблагодарил его и двинулся дальше.

Дорога понемногу становилась шире. Над ней уже обрубили ветви, чтобы могли пройти высокие возы, а по обочинам стояли столбы. Навстречу мне попались две телеги с глиняными горшками. Возницы посмотрели на длинную цепочку лошадей, но ничего не спросили.

К вечеру до меня дошел дым. Сначала пахло березовыми дровами. Потом к этому запаху добавились уголь, горелое масло и хлеб. Над верхушками сосен тянулись серые полосы дыма.

Я пришпорил гнедого. В колене снова кольнуло, но зато дорога стала ровнее.

На вершине длинного холма лес неожиданно расступился. Внизу лежал город. Его окружала высокая деревянная стена. Внутри тесно стояли десятки крыш, а по углам поднимались башни. Справа поблескивала река, и через нее был перекинут широкий мост. К воротам тянулись телеги и пешие люди с корзинами.

Раньше я видел города только издалека — когда отец возил зерно на большой торг. Там можно было пристроить лишних лошадей, сходить в баню и узнать, как потом добраться домой.

У городских ворот стояли двое стражников. Один не торопясь осматривал телеги, другой собирал плату за въезд. Когда подошла моя очередь, он пересчитал коней.

— На торг? — хрипло спросил он.

— Да. Хочу троих продать, — голос вышел глухо, будто отучился разговаривать.

— Вон туда кидай монеты, — стражник кивнул на деревянный ящик, — только за каждую живую голову.

Я кивнул, а он шагнул в сторону, пропуская меня.

Никто даже не спросил, откуда у меня эти лошади. В городе и своих дел хватало, и своего добра было в избытке.

Как только я въехал за ворота, меня оглушил шум. Дома теснились друг к другу, а верхние этажи нависали прямо над улицей. Под ногами метались куры, дети и собаки. С крылец громко кричали торговцы, а из мастерских слышался стук молотков.

Рыжая кобыла сразу потянулась к мешкам с овсом. Вороной жеребец испугался телеги, шарахнулся в сторону, задел лавку и едва не опрокинул корзину с крынками. Я резко натянул поводья и успел его удержать.

— Ничего, скоро попадешь к другому хозяину, — зло бросил ему.

Стоявший рядом прохожий усмехнулся:

— С таким характером за него еще и приплатить придется.

Конный торг занимал широкую площадь у западной стены. Там было грязно, просторно и шумно. Лошадей водили по кругу, заставляли показывать зубы. Покупатели щупали ноги, спорили о возрасте и сбивали цену.

Я не торопился. Сначала обошел ряды и послушал, сколько просят за похожих коней. Утренние цены отличались от вечерних почти вдвое. Обозникам нужны были спокойные лошади, молодым дружинникам нравились норовистые жеребцы, а мельники искали выносливых кобыл.

Гнедого продал обознику. Тот долго ругал возраст коня, пока я не забрал повод и не повел гнедого прочь. После этого покупатель сразу согласился на мою цену.

Рыжую кобылу выбрал мельник для старшего сына. Я показал, как спокойно она принимает седло и дает осматривать копыта. За нее удалось выручить больше, чем ожидал.

Вороного долго обходили. Он прижимал уши к каждому, кто пытался заглянуть ему в зубы. Наконец подошел широкоплечий дружинник в дорогом плаще.

— Хорош, — решил он.

— Кусается.

— Отучим.

Жеребец дождался, когда новая рука потянется к узде, и щелкнул зубами. Дружинник успел отдернуть пальцы.

— Видишь? Уже учит, — сказал я.

Покупатель посмотрел исподлобья, затем рассмеялся. За жеребца он заплатил щедро, чтобы люди вокруг не решили, что конь его испугал.

Выручку я спрятал до того, как покинул площадь. Из четырех лошадей со мной осталась серая кобыла. Без вереницы двигаться стало легче.

Ночлег нашелся недалеко от бань. Постоялый двор держала сухая женщина по имени Нежата. Она потребовала плату вперед, отдельно посчитала место в конюшне и только потом вручила ключ.

— За пропавшие вещи не отвечаю, — предупредила она.

— А за появившихся в комнате воров?

— Смотря сколько заплатят за вход.

Выражение ее лица не изменилось. Я решил, что это все-таки шутка, но дверь комнаты проверил.

Засов держался крепко. Окно выходило во двор, рама закрывалась изнутри. Лежанка узкая, но чистая. Я заглянул туда и только потом отправился в баню.

Горячая вода смыла дорожную грязь и запах конского пота. Я растер волосы щелоком, вычистил ногти и долго тер шею. След ошейника посветлел, но не исчез. На левом колене кожа натянулась поверх опухоли. Действие лесного корня закончилось.

В медной пластине на стене отражался худой парень с впалыми щеками. Мокрые черные кудри закрывали лоб. На выходе из бани заметил мальчишку в зеленой шапке. Он сидел возле коновязи и делал вид, что грыз сухарь. На торгу этот же мальчишка стоял неподалеку, когда дружинник расплачивался за вороного.

Я прошел мимо него и свернул к хлебному ряду. Зеленая шапка появилась за телегой. Возле колодца мальчишка снова оказался неподалеку.

Убегать от него смысла не было. За мальчишкой стоял взрослый, который хотел узнать, где я остановился. Если поймать одного соглядатая, пришлют другого.

Я купил два горячих пирога, вернулся к коновязи и сел рядом.

— Будешь? — спросил я.

Мальчишка посмотрел на пирог, потом на меня.

— Смотря за что, — голос был звонкий.

— За хороший слух. Кто велел идти следом? — улыбнулся я.

— Никто, — мальчишка вытаращил глаза.

Я откусил от второго пирога.

— Тогда первый съем сам.

Он продержался недолго. Пирог исчез в его руках, зеленая шапка сползла на затылок.

— На торгу человек велел, — признался мальчишка. — Сказал узнать, где ночуешь. Ты много выручил.

— Как выглядит?

— Серый кафтан, борода клинышком. Его Кривом зовут. Он богатых приезжих любит.

— Сильно любит?

Мальчишка провел пальцем по горлу.

Я кивнул. В городе враги не надевали ошейник сразу. Сначала отправляли ребенка и узнавали, где ты спишь.

— Передай Криву, что я остановился у западных ворот. В комнате над конюшней.

— Ты же в другую сторону пошел.

— Поэтому он тебе поверит, если расскажешь уверенно.

Мальчишка прищурился.

— А если проверит?

— Пока будет проверять, я узнаю, где живет он.

— От кого?

— От тебя.

Он доел пирог и вытер пальцы о штаны.

— За еще один покажу дом.

Так я получил проводника и отправил преследователя по ложному следу. Однако Крив был только одним человеком. Завтра появится другой, за ним третий. Я сумею обмануть нескольких, но весь город не перехитрить.

— Здесь есть тот, кого боятся даже такие, как Крив? — спросил я.

Мальчишка задумался.

— Воеводу боятся. Еще Навника.

— Кто это?

— Колдун за рекой. Живет в Черном бору. Говорят, одной ногой ходит здесь, другой по Нави. Может узнать, что человек видел во сне, и позвать мертвого по имени.

Я вспомнил Любаву у заснеженной дороги. Морок вытащил ее лицо из моей памяти. Если мальчишка говорил правду, лесной колдун мог знать, как это происходит.

— Он учит? — встрепенулся я.

— Кого-то, может, и учит. Другие не возвращаются.

— Дорогу знаешь?

— До переправы. Дальше спросишь про Черный бор, только вечером его имя не называй.

— Почему?

— Услышит.

Мальчишка сказал это серьезно, но я усмехнулся.

— Пусть слышит. Я к нему и собираюсь.

Домой можно было ехать сразу после отдыха. У меня остались кобыла, оружие и примерное направление на запад. Но одна удачная отрава не делала меня сильным. Пока любой большой отряд мог взять числом, свобода держалась на чужих ошибках.

Колдун ходил между Явью и Навью, не боялся городских воров и умел видеть то, что люди прятали даже во сне. Если хотя бы половина слухов правдива, мне требовались его знания.

Сначала я найду Навника и заставлю взять меня в ученики. Домой вернусь после, когда людской перевес перестанет что-либо решать.

Мальчишку звали Яркой. Полного имени он не назвал, а я не спрашивал. В городе, где за приезжим следили ради чужой поживы, короткого имени хватало.

— До переправы проведешь, — сказал я. — Не до большой, где люди Крива ждут. Нужна другая дорога.

Ярка натянул зеленую шапку на уши.

— Есть старая. Зимой там лед, летом лодка. Только в Черный бор по ней никто не ездит.

— Значит, следов будет меньше.

— И помощи тоже.

Глава 6

Ночь мы провели на постоялом дворе. Ярка спал в конюшне возле серой кобылы, хотя Нежата дважды пыталась выгнать его метлой. Я запер комнату и придвинул к двери лавку. После рассказа о Криве засов казался тонкой щепкой.

Сон пришел под утро. Мне снова виделась Любава возле заснеженной дороги. На этот раз морок молчал, а ее лицо менялось каждый раз, когда я моргал.

Ярка разбудил меня до рассвета.

— Пора. У западных ворот уже двое стоят.

— Видел?

— Один серый, с бородой клинышком. Второй плечистый. Под плащом лук.

Крив нашел быстрее, чем я ожидал. Значит, ему помогали или кто-то проследил за серой кобылой.

Мы вывели ее через задний двор. Нежата спала возле печи, положив под щеку связку ключей.

Ярка повел к кожевенным мастерским. Чем ближе подходили, тем гуще становился запах. В чанах вдоль стен отмокали шкуры, в канавах текла мутная вода. Даже кобыла старалась ступать быстрее.

— Крив сюда не полезет, — сказал мальчишка. — У него сапоги дорогие.

— Значит, и мне следовало купить дорогие.

— Поздно. Твои уже испорчены.

За последней мастерской стена подходила к городской канаве. Внизу чернел сток, прикрытый куском доски. Рядом лежал узкий настил, по которому кожевники вывозили отходы за стену. Ворота открывались изнутри деревянным рычагом.

Ярка отодвинул засов.

— Стража сюда утром не ходит. Дышать любит.

Кобыла отказалась ступать на мокрые доски. Пришлось прикрыть ей глаза. Настил прогнулся над водой. На середине больная нога подломилась, я ударился коленом о выступ и едва не выпустил повод.

С другой стороны стены начиналась тропа вдоль реки. Городские башни оставались совсем близко, но нас скрывал высокий берег.

— Дальше сам, — сказал Ярка. — Через две версты увидишь старую иву. Там спуск на лед. На другом берегу держись черных елей.

— А ты?

— Вернусь, пока Нежата не продала мое место в конюшне.

Я дал ему остаток хлеба.

— Если Крив спросит, скажи, что я уехал западной дорогой.

— Он не поверит.

— Значит, плохо умеет учиться.

Ярка хмыкнул и побежал обратно к стене. Зеленая шапка несколько раз мелькнула между кустами, затем исчезла.

К старой иве я добрался после восхода. Река подо льдом казалась неподвижной. Снег скрывал трещины, возле берега проступала вода. Ни санного следа, ни пешей тропы не было.

Серая уперлась передними ногами и потянула повод назад.

— Мне тоже не нравится.

Я отломил длинную ветку и начал проверять лед. Под ударами он отвечал глухо. Возле темных пятен жердь пробивала снежную корку и уходила в воду, там приходилось обходить.

На середине реки кобыла заскользила. Ее задняя нога проломила тонкий слой возле старой трещины. Лед хрустнул, по белой поверхности побежала черная линия.

Я бросил жердь, ухватил кобылу за узду и потянул в сторону. Она забилась, расширяя пролом. Вода плеснула на сапоги.

— Стой! Стой, дурная!

Кобыла перестала рваться. Я снял ближайшую седельную суму и толкнул ее по льду, чтобы облегчить животное. Затем лег на живот, обхватил ногу кобылы выше копыта и вытащил из воды. Вес удержал, но боль ударила до бедра.

До берега добрались медленно. Я толкал суму перед собой, кобыла шла следом, тяжело дыша. На суше пришлось растереть ей мокрую ногу и обмотать тканью.

С городского берега донесся крик.

Возле старой ивы стояли два всадника. Один носил серый кафтан. Второй держал лук поперек седла.

Один спешился и ударил лед копьем. Второй показывал вверх по течению, где берег изгибался и темнели камыши. Переправляться следом они не решились. Всадники разделились: серый остался у ивы, лучник поскакал вдоль реки.

Можно было попробовать подстрелить серого с противоположного берега. Расстояние слишком велико, руки после ледяной воды дрожали. Если промахнусь, он поймет, что я один и напуган.

Я отвел кобылу за кусты и достал остаток корня, найденного накануне. Новую примочку пришлось сделать холодной. Колено онемело не сразу, зато вскоре позволило согнуть ногу. Корень снова выиграл мне несколько часов, не больше.

Со стороны города раздался свист. Серый ответил, сел в седло и поехал вслед за лучником. Скорее всего, выше по течению они знали безопасный брод. Погоня исчезла из виду, но ни один из всадников не повернул обратно.

Я привязал суму, вскочил в седло и направил кобылу к черным елям.

Сначала бор ничем не отличался от обычного леса. Те же сосны, снег и сухой треск ветвей. Потом исчезли птицы. Под елями снег стал серым, между корнями появились узкие деревянные дощечки с выцветшими знаками.

На ветках висели полосы ткани. Одни истлели, другие выглядели свежими. Кобыла обходила их, прижимая уши.

Тропа несколько раз раздваивалась. Я держался широкой колеи, но вскоре она сузилась и уперлась в поваленное дерево. Пришлось вернуться к развилке.

На ближайшей сосне сделал зарубку ножом. Выбрал левый путь и проехал достаточно долго, чтобы река осталась далеко позади.

Зарубка ждала впереди. Я остановил кобылу. Срез на коре был свежим, возле корней лежали мои щепки. Следы копыт подходили к дереву с противоположной стороны.

Второй круг отнял еще больше времени. Я менял повороты, смотрел на мох и положение солнца. Каждый раз тропа возвращала к меченой сосне.

На третьей попытке оторвал полоску от подкладки и привязал к ветке. Через сотню шагов такая же полоса висела впереди. Узел был мой, с двойной петлей, но ткань успела отсыреть и покрыться старой грязью. По виду она провисела в лесу не один день.

Я снял ее. Под пальцами лоскут рассыпался. За спиной раздался стук копыт. Ровный, неторопливый. Погоня могла войти в бор, однако звук шел не с дороги, а из густых елей. Я приготовил лук и ждал. Топот сделал круг вокруг поляны, ни один всадник между стволами не показался.

Лес не скрывал выход. Он переставлял дорогу и время вместе с ней.

Я убрал стрелу и отпустил поводья. Серая постояла, втягивая воздух, потом свернула между двумя елями, где никакой тропы не было. Ветки царапали тулуп. Через несколько десятков шагов под копытами снова появилась утоптанная земля.

— Умнее хозяина, — похвалил я кобылу.

Впереди показался погост. Покосившиеся столбы торчали из снега, возле них темнела маленькая часовня без двери. На перекладине висел колокол с треснувшим боком. Он медленно раскачивался, хотя ветра не было.

Кобыла пошла тише.

— Севка, куда полез?

Голос прозвучал за спиной. Я узнал Мирона сразу. Так он окликал меня возле дозорного холма, когда хотел сделать вид, что еще не сердится.

Правило Ярки вспомнилось вовремя: не отвечать тому, кто зовет сзади.

— Стой, ветрогон. Дело есть.

Я смотрел между ушами кобылы. Дорога через погост шла прямо, до противоположного края оставалось около ста шагов.

— Саблю нынче держал? Или опять лук на плече болтается?

Голос звучал ближе. Я почти видел Мирона на завалинке, сеть на коленях и костяную иглу в пальцах.

— Севка, помоги.

Ворчание исчезло. Старик закашлялся, тяжело и надсадно. Потом позвал еще раз.

Рука сама натянула повод. Кобыла остановилась. Настоящий Мирон мог лежать дома больным. Мог ждать моего возвращения или давно решить, что ждать уже некого. То, что стояло за спиной, об этом ничего не знало. Оно повторяло голос из моей памяти.

Я тронул кобылу. Кашель перешел в хрип. Возле выхода с погоста Мирон произнес полное имя:

— Всеволод.

Я пересек последний ряд столбов и оставил голос позади. Только тогда я заметил третьего человека.

Он стоял впереди, возле развилки, держа натянутый лук. Двое остальных выехали из-за деревьев сзади. Люди Крива обошли погост другой тропой.

— Слезай, — приказал лучник. — Медленно.

Я остался в седле.

— Вам лучше уехать.

— Слышал, Радим? Он о нас заботится.

Мужчина в сером кафтане спешился. Борода клинышком оказалась рыжей. Второй всадник зашел сбоку и взял кобылу за повод.

— Отдай то, что получил за коней, — сказал серый. — Оружие тоже. Кобылу оставишь нам. Тогда уйдешь на своих ногах.

— Вы долго ждали у неправильных ворот?

Рыжая борода дернулась.

— Мальчишку надо было сильнее бить.

Лучник держал меня на прицеле. В седле я оставался хорошей мишенью. Пришлось спешиться.

Больное колено выдержало. Я опустил руки вдоль тела, показывая, что не тянусь к оружию.

— За спиной у вас погост, — сказал я. — Там лучше не шуметь.

— Боишься покойников?

— Живые хуже. Например, вы.

Серый шагнул ближе. Я быстро наклонился схватил горсть снега и бросил в него и рванулся к деревьям. Тетива хлопнула. Стрела распорола тулуп на плече, обожгла кожу и вошла в ствол впереди.

Второй мужчина отпустил повод и кинулся наперерез. Я встретил его рукоятью ножа в лицо. Он отшатнулся, но серый уже схватил меня сзади. Удар под колено повалил на снег.

Я перекатился, уходя от сапога, полоснул ножом по голени. Лезвие встретило плотную кожу сапога. Противник наступил мне на запястье.

Лучник подошел, наложив вторую стрелу. Третий вытер кровь с разбитой губы и пнул меня под ребра.

Воздух вышел разом. Нож отобрали, руки заломили за спину. Серый прижал коленом между лопаток и начал обыскивать тулуп.

Вот он, людской перевес. Я успел ударить первым и все равно лежал лицом в снегу.

С погоста донесся колокол. Первый удар прозвучал глухо. Второй раскатился по лесу, и кобыла заржала.

— Что там? — спросил мужчина с разбитой губой.

— Ветер, — ответил лучник.

Деревья возле дороги потемнели. Между стволами появился ребенок с фонарем. Огонь внутри не горел. За ребенком шли люди в длинных одеждах. Лица закрывали белые полотнища, руки были сложены на груди. В конце процессии катились пустые сани.

Полозья не оставляли следов. Серый снял колено с моей спины. Все трое смотрели на дорогу.

— Кто такие? — прошептал третий.

Я сел и подтянул руки к груди. Веревкой связать меня еще не успели. Процессия приближалась. Ткани на ветках задрожали. Ребенок нес погасший фонарь обеими руками и не поднимал головы.

— Прочь с дороги, — сказал я.

Лучник вскинул оружие.

— Стой! Назовись! Никто не ответил.

Он выстрелил. Стрела прошла сквозь белое полотнище на лице первого взрослого и исчезла в темноте между деревьями. Фигура продолжила идти.

Люди Крива отступили. Мужчина с разбитой губой оказался прямо перед ребенком. Он протянул руку, пытаясь оттолкнуть его.

Пальцы коснулись плеча. В погасшем фонаре вспыхнул синий огонь. Пустые сани остановились. Все закрытые лица повернулись одновременно.

Мужчина закричал. Из-под снега поднялись бледные руки и сомкнулись на его сапогах. Он ударил мечом, но лезвие только разбрасывало снег. Лучник бросился к лошади. Серый все еще держал повод моей кобылы.

Я поднялся и ударил его плечом. Мы покатились по склону, пальцы вцепились мне в горло.

Серый был тяжелее. Я нащупал его раненую голень и надавил большим пальцем туда, где нож рассек сапог. Он рванулся, хватка ослабла. Я сбросил его и пополз к кобыле.

Мужчина с разбитой губой лежал возле дороги. Бледные пальцы держали его за руки и ворот. Дорогой нож он все еще сжимал в кулаке.

— Помоги! — заорал он. — Сними их!

— Разожми пальцы.

— Что?

— Брось нож.

Он сильнее сжал рукоять.

— Они меня тащат!

— Тогда держись за железо.

Я перерезал повод, запутавшийся вокруг корня, и вывел кобылу между деревьями. Процессия прошла совсем рядом. Под белыми полотнищами не было видно глаз, но несколько лиц повернулись в мою сторону.

Я опустил голову и уступил дорогу. Никто меня не коснулся.

Лучник успел сесть в седло. Лошадь понесла его к погосту. За первым рядом столбов всадник исчез. Послышался голос женщины, затем детский смех. Лучник закричал чужое имя.

Серый поднялся со склона и побежал следом, хромая. Белые фигуры сомкнулись за его спиной.

Ребенок с фонарем прошел мимо меня. Синий свет выхватил из темноты след ошейника на шее. Ребенок задержался на один шаг, потом двинулся дальше.

Пустые сани замыкали шествие. Когда они скрылись между елями, колокол умолк.

На дороге остались мой нож, сломанная стрела и глубокие следы борьбы. Троих преследователей нигде не было.

Я подобрал оружие. Плечо кровило, но стрела прошла по касательной. Кобыла дрожала. Я погладил ее по шее, дождался, пока дыхание выровняется, и повел в сторону от погоста.

После процессии бор изменился. Тропа больше не раздваивалась. На снегу появились отпечатки босых ног. Правая ступня уходила глубоко, левая едва касалась поверхности. Рядом временами возникал круглый след посоха.

Человек прошел здесь недавно. Снег еще не успел осыпаться по краям. Я пошел по следу.

Он пересекал заросли, огибал старые могильные столбы и несколько раз пропадал на голой земле. В одном месте отпечатки закончились возле ручья, а продолжились на противоположной стороне без следов на тонком льду.

Колено снова разболелось. Плечо тянуло при каждом движении. На кобылу садиться я не хотел, чтобы не нагружать промокшую у реки ногу.

Лес начал светлеть к вечеру. Впереди появилась поляна и дом, построенный вокруг толстого мертвого дерева. Ствол проходил через крышу, сухие ветви держали несколько вороньих гнезд. Дым из трубы стелился вдоль земли.

У крыльца сидел мужчина и штопал маленькую рукавицу.

На вид ему было около сорока. Короткие волосы тронула седина. Один глаз смотрел на меня, второй покрывала белая пленка. Мужчина был бос, но снег под его ступнями не таял.

Следы привели прямо к нему.

— Долго шел, — сказал он.

— Лес мешал.

— Лес выводил. Мешали тебе живые.

Я остановился возле крыльца.

— Ты Навник?

— Для города да. Для мертвых у меня другие имена.

Он проколол рукавицу костяной иглой и затянул нитку. Рукавица была детской, с обгоревшим краем. Похожую я видел у ребенка с фонарем.

— Всеволодом тебя уже звали, — продолжил хозяин. — Кощей пока держится лучше.

После морока и голоса Мирона удивляться следовало меньше. Все равно рука потянулась к ножу.

Мужчина заметил движение.

— Если хочешь драться, подожди, пока зашью. Ребенок рукавицу потерял, а в Нави нынче холодно.

Я убрал ладонь от пояса.

—Возьми меня в ученики.

— Нет.

— Ты еще ничего обо мне не знаешь.

Белый глаз Навника оставался неподвижным. Темный прошелся по перевязанному плечу, больному колену и полосе на шее.

— Тебя брали в плен дважды. Первые сломали ногу и дали имя. Вторые научили убивать. Пятеро идут за тобой от лесного дома, а ты все еще считаешь себя победителем. Этого достаточно для первого ответа.

Я сжал зубы.

— Тогда скажи, что нужно для другого.

Навник откусил нить и положил рукавицу рядом.

— Зачем тебе Навь?

— Чтобы меня больше не брали числом.

Он посмотрел в сторону леса, где скрылась белая процессия.

— Тогда ты пришел не туда. Мертвых всегда больше.

— Они шли по дороге и тронули только тех, кто полез к ним первым. У силы есть правила. Я хочу их знать.

Навник поднялся. Ростом он оказался ниже меня, однако сутулиться рядом с ним почему-то не хотелось.

— Знание правил не делает тебя сильнее. Оно только позволяет понять, за что умираешь.

— Начну с этого, — сказал спокойно.

Он открыл дверь.

— До утра можешь войти. Потом решим, кого из тебя придется хоронить первым: Всеволода или Кощея.

Я привязал кобылу под навесом и поднялся на крыльцо. Там нашлись сено и вода. Значит, живые гости все-таки появлялись здесь достаточно часто.

На внутренней стороне двери висели пять свежих узелков из черной нити.

Столько же разбойников я оставил в лесном доме. Дверь закрылась за моей спиной сама.

В доме было тепло и казался большим. За порогом начинался длинный коридор. Снаружи все строение можно было обойти за несколько десятков шагов, а здесь дальняя стена терялась в темноте. По обе стороны тянулись двери. За одной журчала вода, за другой кто-то медленно ходил от угла к углу. Третья покрылась инеем, хотя рядом горела лучина.