Королева Яблок
Глава I
Все то золото, что досталось ему от Утера. Все серебро, все меха с самых дальних краев Каледонии, что за Адриановым валом. Все железо и звонкая бронза уладов с земель Кухулина – все пошло на войну, и ничего не осталось, чтобы починить кровлю его дворца в Камелоте. Его отец не жил в этой заброшенной старой твердыне. Она звалась Камолодумом, когда еще процветала, а короли в ее чертогах видели людей Рима с золотыми орлами – сейчас от римлян на этой туманной дождливой земле остались только дороги и память. Их не видели здесь полсотни лет, может, больше.
Вчера в главном зале Артур велел насыпать песка. Его принесли три мешка, темного, красно-бурого и рассыпали тонким слоем по плитам. По слову короля прочертили на нем дороги и реки, перевалы, границы, которые давно никого не волнуют, обозначили камнями войска – крохотной карты у него на столе королю было мало. Вот тот круг и булыжник в нем – это Лот Оркнейский со своими людьми. Другой – тот, кого прозвали Король-С-Сотней-Рыцарей. Третий – Кларенс Нортумберлендский. Четвертый – король ирландский. Всего их было одиннадцать. Одиннадцать королей, и каждый из них опровергал его, Артура, право, на трон отца.
С первого дня, как он назвал себя королем, мало кто признавал во всеуслышание, что он сын Утера Пендрагона, хоть это подтверждали и письма отца, и наставник, и этот странный седой мужчина, волшебник Мерлин.
Мало кого убедило и то, что меч из камня он вынимал для свидетельства перед ними сотню раз на прошлую Пятидесятницу. Когда дело касается трона и власти, многие предпочитают не видеть чудес. Другие же говорят, что чудеса не имеют законной силы. Артур растерянно дотронулся до перекрестья меча. Как оказалось, силу имеет лишь сила, даже не хитрость, обман или деньги.
Одиннадцать королей.
Лот Оркнейский первым объявил войну Камелоту и собрал вокруг себя остальных.
И больше этих одиннадцати ненавидит его жена Лота, королева Моргауза.
– Я вижу, ты не смирился со вчерашними новостями.
Мерлин вышел из-за потрескавшейся колонны. За пределами Камелота разносились слухи, что он старик с клюкой и в дырявом плаще – слухи были правдивы отчасти. Была клюка, был дырявый плащ, но стариком он не был. Высокий, сутулый и очень худой. И волосы серого мышиного цвета. Любопытным Мерлин отвечал, что ему сотня лет, Артуру думалось, сорок, но тот молчал и редко выдерживал взгляд лихорадочно блестящих насмешливых глаз.
– Смиришься, – Мерлин посмеивался, но смех его был невеселым и походил на карканье вороны на кладбище. – У тебя два пути, мой король. Набраться храбрости, смириться и пережить – или лишиться рассудка. Поверь, рассудок ценнее жизни. Юродивых королей очень быстро их же народ отводит на плаху.
– Я не знал, что она это задумала! – рявкнул Артур, и один из булыжников на красном песке отлетел к стене ударом ноги. – Не знал, а она не сказала – на мне нет греха! Нет ни по чьему закону, никто не сможет меня обвинить – за что же мне это проклятие? Мне! А не ей!
– Она не сказала, потому что тебя ненавидит. Проклятье же на тебе… Громкие слова, мой король, ты молод и не знаешь, что такое проклятье. Ты делил ложе с женщиной, и она понесла – ты удивлен теперь, что Мордред – твой сын?
Артур видел королеву Моргаузу, дочь Вортигерна, лишь единожды и этого оказалось достаточно, чтобы та родила ему сына. Год назад она приехала в Логрию, королевство Артура, на пир вместе с мужем. Тогда Лот был единственным, кто поддержал право Артура на трон, и их с радостью приняли в Тинтагель, где была коронация.
Дочь Вортигерна. Признаться, Артур ожидал злых слез, проклятий и старых обид, но молодая королева была так нежна и прелестна, черные волосы, точно смоль, до самого пояса и огонь в глазах, который тут же его опалил. Ее рука под столом пролежала весь пир на его колене и сомнений не оставалось. Артур смеялся позже ночью, когда прижимался к ней в заброшенной галерее – лучше способа для заключения мира нет и не будет. «Я заключил вечный мир с Оркнеем, – хотел рассказать он Мерлину в Камелоте. – Все знают, что островами правит она, а не Лот. Королева Моргауза была мной очень довольна.» Но утром он очнулся не в постели с голой черноволосой красавицей, а в склепе, наполненном мертвецами. Весь Тинтагель был мертв.
– Я не знал, что она так поступит, – повторил Артур и сжал кулаки, будто эти слова оправдают его перед небом, и эта ошибочная злая судьба отлетит от него.
Мерлин безразлично пожал плечами.
– Ты знал, что она королева Моргауза и жена твоего гостя Лота Оркнейского, когда год назад они собрались в Тинтагель. Твой отец Утер, помнится, тоже заглядывался на чужих.
Да, он знал, что она жена Лота, и тогда это его не заботило. Он и сейчас не чувствовал за это вины. Он корил себя последними словами за то, что поверил дочери Вортигерна, поверил в смирение и всепрощение родни поверженного врага. Той, у кого он своим рождением отнял корону. Теперь все от Каледонии до Арморики знают, что он просто глупец. Когда ушли римские легионы, на туманной земле остался его отец Утер, его дядя Амброзий и тот, кого звали Вортигерн на здешний манер. Бывший солдат-предатель, возомнивший себя королем и вождем, каким-то чудом собравший вокруг себя огромную армию и ставший повелителем этого оловянного царства. Олово и железо в годы войны стоят больше золота и серебра. Утер убил его и оставил корону себе, королевство вздохнуло спокойно после десяти лет набегов и стычек. Бывший тиран ушел в пустоту, но оставил после себя семилетнюю дочь. Моргауза, бледная девочка с глазами глубокими, словно ночь, обожавшая мучить птичек. Утер был милосерден. Девочка осталась жить в тишине в Камелоте на попечении двадцати нянек и слуг. После смерти короля корона все равно была обещана ей, собственных детей у Утера не было. В этом был его хитрый план, объединить своих людей и союзников Вортигерна, дать отпор и Железным Щитам с запада, и набегам саксов на южные земли. «Ваша принцесса жива! – кричал он им. – Утер Пендграгон не воюет с детьми. Грехи отца не ложатся на дочь. Я убил вашего короля-предателя, но его дочери вы можете служить, когда я умру. А если хотите увидеть ее на троне – соберите отряды своих людей и отправьте их на защиту от пиктов!» Они сделали так, а потом при королевском дворе появилась Игрейна, жена покойного Горлуа. Утер Пендрагон очень быстро забыл свои обещания после рождения сына. Может, это и к лучшему, подумал народ. У принцессы Моргаузы был прескверный характер, а от ее взгляда все леденело внутри.
Что же до Мерлина… Чародей величал себя наставником короля и все прочие тоже, но за все детство и юность Артур слышал от него лишь пару уроков, а потом седой Мерлин объявил его королем. Молодой король доверял ему, потому что больше доверять было некому.
– В тебе нет капли жалости?
– Если ты про войну, то она все равно началась бы. Лот отлично знает про тебя с королевой, более того – я уверен, что этот план был ему очень по нраву. У него есть жена, претендующая на корону. У него есть ребенок, который станет твоим проклятием. Пойми правильно, король Лот и так собирался тебя убить. Тот факт, что ты спутался с его благоверной, сделает это законным в глазах простого народа. Лот не так глуп.
«Лот не так глуп». Та ночь в Тинтагель обернулась кровавым рассветом. Артур знал, почему от позабытого первого сына ему ничего не грозит, а от сына Моргаузы, зачатого той жуткой ночью, он стал проклятым и заклейменным. Королева осталась в его, Артура, покоях, в самом дальнем, глухом и забытом крыле, откуда не доносилось ни звука из общего зала. Как только дверь наглухо затворилась за ними, как только его руки начали рвать шнурки ее платья, ведьма с высохшим сердцем знала, что ее муж и его люди достали оружие, пронесенное тайно на пир. Знала она и то, что без Артура с Экскалибуром все они не жильцы. Три раза затем в течение ночи до далекой дубовой двери добегали еще недобитые воины, молотили по дереву кулаком, успевали вскрикнуть что-то невнятное, и их настигала стрела или меч. Из-за двери криков было почти что не слышно. Глухая возня привычных ссор на пиру. Третьим был совсем еще юный мальчишка-гонец. Он прятался от воинов Лота всю ту ночь по темным углам, с рассветом добрался до своего короля, успел отчаянно выкрикнуть, что им нужна помощь, что совершилось предательство – его крик слишком быстро прервался. «На помощь? – подумал тогда король, не отрывая губ от тела черноволосой красавицы, и решил, что ослышался. – Какое право они имеют тревожить своего короля уже третий раз за ночь?» Он было дернулся на глухой предсмертный вскрик, чтобы посмотреть, что случилось, но пожал плечами и вновь вернулся к Моргаузе. Это всего лишь пьяная стычка гостей, и, признаться, она его не заботила – выбьют пару зубов, может сломают кому пару пальцев. На этом дело закончится. Если гости будут недовольны хозяином, он отдаст им пару коней.
Артур помнил, как на утро открыл дверь из покоев. Как увидел тела. Как загнал коня, пока добирался до Камелота один. Моргауза нарочно тогда не убила его, это было послание. Тридцать невинных смертей из-за похоти короля да три мольбы о помощи, оставленные без внимания – как оказалось, это равнялось проклятью и Мордреду.
– Твой сын Мордред может принести тебе гибель. Рано, поздно – не важно. Вот и все. Ты и так воин и всегда думал, что примешь смерть от меча. Посмотри на это с другой стороны – значит ты точно не погибнешь в этой войне. Мордред ещё неразумное дитя в колыбели.
Мерлин брезгливо отряхнул красный песок со своих башмаков.
– В конце концов, ты ведь не воюешь с младенцами.
Нет, не воюет. Ведь даже Утер, безжалостный, отчаянный Утер, принял дочь врага в своем доме и вырастил. Дурная, дурная ошибка. Кольцо страха сжималось на его шее, точно веревка, а кольцо армий одиннадцати королей почти сомкнулось вокруг Камелота.
– Когда все закончится, я найду себе королеву, – наконец-то ответил король. – Возлюбленную, прекрасную, добрую, она будет всем, что так противно Моргаузе. И служением моей королеве я искуплю этот грех. И проклятье минует меня. Будет так и никак иначе. И не говори мне, Мерлин, что на свете нет такой чистой девицы, которая сможет спасти меня.
Волшебник молчал.
– Мерлин?
– Смотри туда, – ответил волшебник. – Видишь эти струйки дыма на горизонте? Это войско Короля-С-Сотней-Рыцарей присоединилось к королю Лоту и укрылось в лощине. К вечеру до них дойдет войско ирландцев. Помнишь, что я тебе сказал минуту назад? Судьбе плевать, что Моргауза пришла к тебе ночью, ей плевать, что королева обманула и предала тебя, ей плевать, что ты не по злому умыслу повинен в резне в Тинтагель – эта война началась все равно бы, потому что на роду тебе так написано, мой король.
Чародей не сводил глаз с горизонта, со струек дыма и огненного заката, но беспокоила его не война. Артуру было известно, что Мерлин знает все наперед. Так положено, у каждого короля на этой земле должен быть прорицатель. Он должен ходить в драных одеждах из козьих шкур, впадать в неистовство и гадать на мышиных костях. Таких безумцев очень любили на севере, только толку от них никакого. Они сгинули за стеной еще во времена Адриана. Мерлин злился, когда рыцари, дамы или дворовые девки просили его погадать. Он когда гнал их, когда смеялся и говорил, что у тех родятся сыновья о семи головах. «Будущему плевать на вас, и судьбе плевать тоже, – говорил он им. – Я не знаю, прокиснет ли завтра молоко у вашей кухарки или день и время, когда на развалинах Камелота будут жить только крысы. Будущее – это рябь на воде, эхо в лесу, сон наяву. Что-то открыто мне, что-то нет. И вам, дуракам, этого никогда не вместить.» Но к нему, Артуру, Мерлин пришел год назад и рассказал об отце-короле. Потом рассказал, где найти меч в камне, разрубающий даже железо. Предупредил о начале войны, когда до дворцовых стен не долетел еще даже ворон с посланием. А вчера пришел в его покои и рассказал о Моргаузе, Мордреде и его, Артура, судьбе. Зачем это язвительному калеке, если говорят, у него сердце из камня.
– У меня дурная судьба, верно? – промолвил Артур, глядя на последние всполохи солнца на небе.
– Окончить свою жизнь не в постели рядом с семьей – еще не значит иметь дурную судьбу.
– Я заговорил о своей королеве, о том, что любовью к ней искуплю все грехи – а ты мне стал говорить о судьбе. Расскажи мне все.
Чародей отвернулся.
– Расскажи! – крикнул Артур. – В конце концов, я король, ты сделал меня королем, ты зачем-то пришел и сказал, что я сын Утера, что мой названный брат вовсе не брат мне, ты вырвал меня из прошлой жизни и забросил зачем-то в войну. Ты не разбудил меня, ты ввергнул меня в этот сон, в эту новую жизнь, которой я не хотел! Говори теперь все, что мне предстоит, иначе зачем такой прорицатель!
Худое лицо Мерлина исказила гримаса, Артур не знал, что это – злоба, боль или жалость.
– Пойди-ка проспись, мальчишка, – прошипел чародей. – А потом уже гони меня вон, если захочешь. Если б не я, то ты не родился бы вовсе. А я был бы счастливей, и не знал твоего отца-короля. Твоя мать была бы счастливей. И королева Моргауза, может статься, не была бы злой ведьмой с истлевшим сердцем. Как же я люблю королей, все беды и мои, и твои, и народа только потому, что Утеру Пендрагону приспичило переспать с чужою женой, а не с любой потаскухой из замка. Хочешь знать свою жизнь наперед и думаешь, что это поможет? Ты не протянешь и дня и будешь молить первого встречного бросить тебя с вершины скалы. Не веришь? Я живу так. Но я сильнее тебя и могу знать когда, отчего и зачем я умру и идти навстречу этому с поднятой головой. Ты хочешь знать про свою королеву, знать про свою жену? Что ж, изволь, она будет чудеснее всех на этой земле, красивой, умной и нежной, а ее отец – король Лодегранс. Зная отца тебе будет проще найти его дочь. Знаешь, Артур, я предложу твоим писцам написать тебе список. Список тех, кто может довести тебя до греха или смерти. Смотри-ка, в этом списке уже есть Мордред, давай добавим туда твою будущую супругу, ее, кстати, будут звать Гвиневера. О нет, как же так, тогда придется добавить и королеву Моргаузу, и тех одиннадцать отщепенцев, что коптят небо поблизости от Камелота. Туда можно будет добавить еще одного человека, но смысл мне называть его имя, если ты еще его даже не знаешь. И что же сделает мой воспитанник, наш прекрасный король Артур? Будет спать в броне ирландских Железных Щитов и убивать по первому подозрению? Так очень любят поступать короли, но они не задумываются, что число их врагов растет с каждым новым убитым – вот ведь ирония! Я думал, ты будешь умнее, но ты такой же осел, как и Утер.
Артур молча выслушивал эти слова, полные злобы и желчи. Среди этих разрозненных обвинений Мерлина он, как рыбак неводом, вылавливал нужное. Мордред, дочь короля Лодегранса, еще неизвестный ему человек. Этого он и хотел от наставника. Имена тех, кого ему следует избегать. Сбежать, обмануть эту судьбу, над которой так глумится седой калека Мерлин, но не признавать, как он, ее власть, а перепутать все ее планы.
– Ты тоже умрешь?
– Мы все умрем, – огрызнулся Мерлин. – Вот ведь досада!
Стоят ли все знания Мерлина потери юности, здоровья и того, чтобы в возрасте силы и мужества любая девица звала его стариком. Стоит ли мудрость того, чтобы прожить всю жизнь без женской любви? Артур знал, что чародей тысячу раз ответит, что стоит.
– Послушай, – с жаром заговорил Артур. – Просто скажи, кто погубит тебя, ладно моя судьба – но я король, я должен защищать своих подданных. Назови имена твоих обидчиков, и я избавлюсь от них. Ты не можешь мне запретить спасение друга.
– Могу, – Мерлин пожал плечами. – Потому что буду любить ее больше света солнца, зная, что она уничтожит, обманет меня и похоронит заживо под скалой. Любовь – гнусная штука, Артур, так что правильно я всю жизнь ее избегал. Придет в один день к этим стенам моя Нимуэ, Владычица Озера, и тогда я буду знать, что мне осталось недолго.
Струек дыма на горизонте становилось все больше. К войскам Лота Оркнейского стягивались армии остальных. Против него весь север и острова. За него – кусочек Каэр-Вента, Думнонии, король Бан из Арморики, может, и сводный брат короля. Ирония в том, что даже если он, Артур, пришлет им корону, его не оставят в живых. Еще она в том, что после смерти Артура война не закончится, она закончится, когда из одиннадцати королей останется только один. Смешная мрачная шутка, Мерлин любит такие. Он может смеяться даже сейчас, когда говорит о собственной смерти.
– Прощай, Мерлин, – Артур вдруг понял, что надо делать и делать прямо сейчас, пока никто его не одернул. До заката он успеет отъехать от Камелота на двадцать лиг, может, больше. Дорога до Арморики длинная. Порывы временны, если он решит хоть что-то обдумать и оставить эту мысль на утро – она с рассветом испарится, как сон. Ему нужен конь, меч, два кремня, две фляги с водой и вином, хлеб и головка сыра.
– Ты бежишь, да? – хромой Мерлин догнал его лишь на конюшне, когда тот неумело крепил седло. Без оруженосца первые дни побега будет непросто. Сухие костлявые пальцы волшебника погладили гриву коня. – Вижу, ты догадался не брать доспехи, если бежишь один.
– Нагрудника хватит. И вроде это ты говорил, что с Экскалибуром меня не убить.
– Ты как всегда отвратительно слушал. Знаешь, Нимуэ меня будет слушать прилежно. Чтобы предать и выведать тайны, но это неважно.
– Если Мордреду суждено убить меня, а дочери Лодегранса накликать беду, если ты запрещаешь мне защищать себя – то я не встречусь ни с одним, ни с другим. Я не буду безропотно ждать, пока кто-то решит убить меня. Я еще не отчаялся так же, как ты.
Король говорил твердо, но не смотрел чародею в глаза.
– Если хочешь, передай Каю, моему поверенному, что трон я оставил тебе. Кроме тебя, признаться, и некому. Многие слышали, что ты сын Амброзия Аврелиана.
– Оставь свою паршивую табуретку себе. Я еще не говорил тебе, что ты бежишь от девчонки и младенца в пеленках?
Артур не ответил. Да, над ним висит закон рыцарства, над ним – и над всеми прочими тоже. На деле это пустые слова, рыцари Лота воруют в местной деревне, а он сам спит с чужою женой. Вот и все их хваленое рыцарство – дорогая лошадь и меч. Пара пустых церемоний.
«Я не бегу, – подумал король. – Я ухожу, как уходят с неплодородной земли. Но и сам я не верю в это.» Он не оглядывался назад. Артур знал, что Мерлин не любит долгих прощаний.
– Эй, мой король, – раздалось за ним хриплое карканье Мерлина.
Артур обернулся. Седой мужчина, сын его дяди, наставник, лишенный молодости и силы, долго смотрел на него и, казалось, не решался что-то сказать. Наконец он разомкнул сухие тонкие губы.
– Артур. Если на дороге ты встретишь мою Нимуэ… Если она окажется перед тобой, обманчивая и манящая, как река весной в половодье. Не приводи ее в Камелот.
Артур еле заметно кивнул и натянул поводья.
Глава II
Он бежал на юг и не оглядывался назад, по крайней мере, он думал, что движется к югу. Лес, обступавший его со всех сторон последние три дня, не желал кончаться, а мох опоясывал стволы деревьев по кругу. По утру он замечал по редким солнечным бликам, с какой стороны рассвет, но к вечеру обнаруживал себя снова в знакомом месте и видел кострище от прошлых ночевок. Прошлый дом был далеко от него, одиннадцать королей тоже, Арморика и король Бан еще дальше.
«Что случилось бы с моей уже начертанной судьбой, – думал Артур. – С этими словами рока, что довлеют надо мной, если бы я вообще не женился. Если б не знал ни одной, ни единой женщины больше и подался в монахи? Небеса бы разверзлись или на дороге меня встретила бы прекрасная дама? Обманчивая, манящая, неотвратимая, как Мерлин говорил про Владычицу Озера. Даже Мерлин не верит, что сам уцелеет.»
Он вспомнил о сыне, который вырастет на погибель ему. Эта загадка была не под силу Артуру, Мерлин прав, он бежит от младенца. У него есть еще годы, пока рука сына научится управляться с мечом или луком и стрелами.
Или ядом, шепнул голос в его голове. Сын королевы Моргаузы вряд ли будет знаком с законами чести.
Бывший король достал из дорожного мешка последний кусок твердого соленого сыра. Тот крошился в его пальцах, и Артур с тоской вспомнил, как давно, еще в прошлой жизни, когда имя Утера Пендрагона было лишь именем далекого короля, ему и его молочному брату Каю приносили по утрам свежее масло и ячменные хлебцы размером с кулак. Дорожный хлеб воинов был пресным и жестким и больше походил на сухарь.
– Добрый господин пустит меня погреться у своего костра?
Артур вздрогнул. Рука короля потянулась к мечу, но перед ним стоял не разбойник и не бродяга, а по виду такой же рыцарь, как он, правда, закованный в латы. На голове у него был шлем, изрядно помятый в битвах. Он приветственно поклонился.
– Садись, добрый рыцарь. Конечно, садись. Трапеза у меня весьма скудная, как ты видишь, но я готов поделиться ею, а огня мне не жалко.
Рыцарь кивнул и сел у костра напротив Артура. Король-изгнанник отломил половину своего жесткого походного хлеба, испеченного еще по римским обычаям, и протянул его гостю. Тот принял хлеб, но не стал его есть, и застывшим взглядом смотрел на огонь.
– Куда ты держишь путь? – Артур спросил его, когда молчание уже стало неловким. – Я еду в Арморику и, признаться, был бы рад хорошему спутнику. Мой дом теперь далеко, да и твой, должно быть, неблизко. Откуда ты? Расскажи о себе, я уже три дня в этом проклятом лесу, докажи, что ты не привиделся мне. Я уже готов говорить даже с собственной лошадью.
Он хотел уже назвать свое имя, но вспомнил, что находится все еще в стране, разрываемой на части войной, и вместо этого деланно рассмеялся своей глупой шутке.
– Мой дом… – проговорил незнакомый рыцарь, глядя в огонь. – В мой дом давно пришел враг.
Больше он не сказал ничего и снова замолк. Одиннадцать королей и он, Артур, король-изгнанник – двенадцатый. Кто пришел в дом этого рыцаря – его люди или люди Лота Оркнейского?
– Я сочувствую, друг, – пробормотал Артур. Внутренний голос нашептывал ему, что утром нужно проснуться пораньше и отправиться в путь до того, как этот рыцарь отправится следом.
– В мой дом давно пришел враг, – повторил рыцарь и рассеянно поворошил палкой угли. – Знаешь ли, ему захотелось мою жену, просто, как любую гулящую девку у себя во дворе. Он был богат, безумно богат, он мог взять любую себе – но решил обидеть меня, своего старого друга. Всего за два дня нашелся человек, который сказал, что решение моего врага разумно, правильно и многим на пользу, ведь он заделает моей жене такого ублюдка, что тот будет самым лучшим и благородным на свете. И враг мой стал героем, а я злодеем, стоящим на пути у великой любви на две четверти часа. Что ты скажешь на это, мой добрый друг?
Артур вспомнил королеву Моргаузу и помрачнел. У него есть собственные грехи, и не ему казнить остальных.
– Это был бесчестный поступок, – проговорил Артур, зная, что тем самым произносит заслуженный приговор и себе. – Я уверен, что твой враг отныне проклят, а даже если ты отомстишь ему, добрый рыцарь, он долго будет призраком скитаться по ужасным лесам вроде этого. Справедливость все же есть в этом мире, хотя об этом никто не помнит.
Рыцарь громко и дико расхохотался. Артур не ответил. Перед ним явно безумец, и жена его наверняка мертва уже много лет. Завтра он отправится в путь, а безумец останется здесь, раз для него давно все потеряно.
– Справедливости нет, добрый юноша. Ты маленький барашек-ягненок, а справедливость – это сказка для маленьких ягнят-сосунков, прежде чем их отведут на бойню. Ее нет при жизни и нет после смерти, по крайней мере на этой земле.
Артур обернулся и тут же отпрянул назад. Рыцарь снял с головы старый изрубленный шлем. На него смотрело изуродованное смертью лицо то ли призрака, то ли живого трупа. На серой шее от уха до уха смеялся черный ужасный шрам, язык еле помещался во рту, а глаза были белыми. На голове и лице еще осталось немного светлых волос и бороды. Артур схватился за меч.
– Прочь, морок, – прошептал он себе. – Ты или сон, или исчадие этого леса. Все, что ты сказал, просто ложь.
Призрак захохотал еще громче, белые глаза завращались, внутри истлевшей изрубленной шеи что-то заклокотало – то ли смех, то ли смерть, то ли рыдания.
– Прекрасный принц отводит глаза, – кричало откуда-то изнутри трупа рыцаря, губы его уже не шевелились. – Я был красивее тебя, когда был живым. Ты не поверишь, принц, король, гнусный ублюдок – я был даже моложе! Да, за столько лет мертвецом я утратил свою красоту, но не сказал тебе ни слова неправды! Нет, мой враг не ходит проклятым умертвием по страшному лесу, он жил долго и счастливо, его почитают и после смерти – им хожу я, Горлуа! Герцог из Тинтагель! Твой отец, убил меня в моем доме. Ты же убил Игрейну, мою жену, свою мать, когда родился на свет! Ты мог стать моим сыном, но стал мне врагом и могилой. Ну же, сынок, подойди ко мне ближе!
Мертвая голова страшно задергалась на серой шее, рот открылся, и из него вылетел вопль такой тоскливый и дикий, что так должно быть выла сотня баньши-плакальщиц в тех краях за стеной. Артур выхватил меч, замахнулся им – хватит ли одного удара, чтобы убить уже мертвого? – но Горлуа из Тинтагель, муж его матери, уже не мог ни говорить, ни двигаться. От рыданий и крика призрак корчился на земле.
Артур в ужасе глядел на чудище, которое меньше четверти века назад было таким же юношей, как и он. Меч скользнул назад в свои ножны, через мгновение Артур уже был в седле. Он пришпорил коня с такой силой, что испуганное животное понеслось через чащу, не разбирая дороги. Мешок с остатками сыра и хлеба Артур забыл на привале и не собирался за ним возвращаться.
Конь несся вперед через лес, ветки хлестали короля-изгнанника по лицу. Лишь когда Артур перестал слышать вопли призрака в своей голове, он придержал коня и прекратил эту скачку. Дорога перед ним была ровная и прямая, хоть у нее и не было ни конца, ни края. Этот лес тянулся, должно быть, до самого пролива, и если он не выедет из него через день, то найдет свою злую судьбу гораздо раньше, чем сам планировал. Он бесшумно слез с коня на землю. Толстый слой бурой хвои под ногами поглощал все звуки. Была луна, но столь яркая, что не было видно звезд, и Артур уже не знал, который сейчас час, чтобы понять, где восток.
– Идем, Кинебальт, – тихонько позвал он коня и погладил того по бархатистой морде. Если ему суждено плутать здесь всю ночь, уж лучше идти по ровной дороге, чем снова направиться в чащу и угодить в болото. Спать он ляжет на этой хвое только с рассветом, когда темнота перестанет сковывать ему ужасом ноги.
– Эй, – услышал он отголосок эха. – Эй, отзовитесь! Здесь есть кто-нибудь?
Артур обернулся, голос был женским, мелодичным и молодым, казалось, обладатель его был от него лишь в сотне шагов.
– Эй, эй, вы слышите? Помогите мне!
Где-то вдалеке на лесную дорогу вышли две небольшие фигурки. Одна, судя по росту, принадлежала ребенку, вторая женщине. Женщина подняла вверх тонкую руку.
– Господин! Господин, не уезжайте, постойте!
Артур взял коня под уздцы. Неудивительно, что в этом всеми забытом лесу заплутал и кто-то еще. Молодая мать с сыном или юная девушка с младшим братом. Да, он пропащий рыцарь, если сбежал из дворца, но будет и пропащим человеком в придачу, если отвернется от помощи напуганной женщине. Видение призрака Горлуа пронеслось перед глазами и тут же растаяло.
Чем ближе он подъезжал, тем больше путники походили на мать и ребенка. Оба были в длинных плащах с капюшонами. Из-под капюшона женщины свисали на грудь темные роскошные волосы.
– Госпожа? – Артур подошел к ним. Эти двое не походили на призраков, они казались настоящими и земными, из плоти и крови. В них обоих как будто бы было больше и веса, и той самой плотности, и цвета, чем во всем остальном серо-черном лесу. И даже свет луны, еле пробивавшийся сквозь деревья, тянулся к ним, точно пойманный сетью.
– Господин рыцарь, – черноволосая женщина поклонилась ему. Тень от капюшона скрывала ее лицо, Артур видел лишь ее улыбку и кончик носа. – Ох, мы с сыном так рады, что вы нас услышали. Весь день за нами по пятам следуют призраки. Позвольте же коснуться вашей руки, мы так рады, что вы настоящий!
Король не успел ответить, как его руки коснулись женские пальцы, а потом погладили его ладонь. По плечам и затылку пробежали мурашки, он невольно отпрянул.
– Госпожа просила о помощи. Но сейчас я вывести из леса вас не смогу. Мой конь устал, и я сам не знаю дороги. Госпожа хочет, чтобы я остался на ночь? Вас охранять.
– Госпожа хочет, хочет… Мы заплутали, а держим путь… Добрый рыцарь наклонится ближе? Этой тайна.
Артур придвинулся к женщине ближе. От ее тела веяло теплом в этом промозглом лесу и пахло чем-то дурманящим, тяжелым и сладким.
– Ближе, мой рыцарь, ближе.
Она была теплая, и, должно быть, будет ему благодарна. Ее дыхание уже щекотало ему ухо и щеку. Она откинула капюшон, сбросила с себя плащ. Перед Артуром оказалась не стройная темноволосая женщина, перед ним была королева Моргауза, ее лицо, ее темно-синее королевское платье из льна – только тело было раздутым, как от водянки, она казалась расплывшейся, подурневшей, а темные роскошные кудри оказались париком из спутанной лошадиной гривы. Под разорванным платьем что-то шевелилось, шипело, ее толстые пальцы вцепились в него мертвой хваткой. Зубы в ее рту были наполовину гнилые.
– Ну что же ты, милый, – шептала она. – Ведь не в первой же. Я отведу тебя в чащу, и мы позабавимся… Нам будет так славно вместе. Ну же, иди ко мне, кого ты надеешься обмануть. Мы и так с тобой будто муж и жена, мать и отец, а это наш сын. Ты страшишься его, помнишь? Но он не в обиде…
В этот раз король без колебаний выхватил меч. Один взмах, который казался ему медленным и безумно тяжелым, точно во сне – и голова видения королевы Моргаузы упала в бурую хвою. Тошнота подступила к горлу, и ужас охватил все его тело. Меч выпал из его рук, он побежал прочь, позабыв про коня, и ветки царапали его по лицу. Ему казалось, что он слышит топот детских ног – и скоро его сын Мордред нагонит его и отомстит и за гибель матери-ведьмы, и за его, Артура, грехи. Но что это, Мордред ведь еще дитя в колыбели. Тогда что за дыхание он чувствует сбоку и за спиной, кто нагоняет его? Перед глазами с отчетливой ясностью снова мелькнул образ мертвого Горлуа, трупа с посмертным плачем. Артур закричал так отчаянно, что крик, казалось, острым лезвием пронзал его голову и выходил сквозь темя. Он отшатнулся от роя тех, что обступили его – от Горлуа, Мордреда, безголовой Моргаузы, тело которой осталось далеко позади, но вот она здесь, и жарко дышит ему прямо в затылок – но шаг его утонул в пустоте. Пустота укрыла его, точно большое пыльное одеяло. Король Артур падал с крутого обрыва.
Глава III
«Я, должно быть, умер, и это самое лучшее, что могло случиться со мною в этом лесу.»
Король лежал на спине, и сейчас знал лишь это. Что вот – у него есть спина. И что руки раскинуты. А вокруг темнота с тонкими царапинами и редкими светлыми точками. Это была не пыльная, душная темнота того страшного леса. Она была никакая. Просто темнота, как есть просто ночь, просто дерево, просто вода. Пустая земля, в которой еще не проклюнулось семя.
Артур осторожно дышал, пытался вглядываться в темноту, но светлые точки не становились ни ярче, ни больше. Может, и к лучшему, что он умер, думал Артур. Верней, умер так – оступился и упал со скалы. Быстро. Он даже ничего не заметил. Призраки не коснулись его, не получили его. А сейчас есть лишь эта тихая темнота с белыми точками, размером с крупинку муки. В ней было еще что-то жесткое. Артур понял, что лежит на камнях, а камни эти в воде. Река в темноте после смерти. Когда-то он слышал об этом, оказалось, что это действительно так.
Над ним склонилось лицо старика.
«Если это тот, кто переправит меня на тот свет, – подумал король. – то мне совершенно нечем ему отплатить.»
Старик в лохмотьях был на удивление силен для старой развалины. В рукав Артура вцепились тощие пальцы и с силой потащили его по каменистому дну. Король взвыл от боли. Но если он умер, то боли же быть не должно.
– Ты страж Переправы? – с трудом разлепил он губы. Левую руку свело страшной судорогой.
– Ага, ага, – прошамкал старик. – Страж твоей дурной башки. А ну, заткнись, свинячий ты потрох.
Затем старик дернул его за руку со всей силы. Тело Артура оторвалось от каменистого дна. Его перекинули через плечо, точно безвольный мешок с зерном. Темнота с белыми точками закружилась еще сильнее, верх оказался внизу, и последнее, что увидел Артур была светлая, точно металл, полоса посреди темноты.
«Может, я все же и умер, – подумал Артур. – В таком случае, Мерлин прав – я перехитрил всех, кроме смерти. Не самый плохой исход».
Когда король-изгнанник очнулся, он лежал не на каменистом дне реки посреди темноты и не где-то на бесцветных полях смерти, а в холодной постели с накрахмаленными простынями, жесткими настолько, что те царапали спину. Рядом же на постели лежала одежда – новые штаны и рубаха, теплый плащ, подбитый изнутри козьей шкурой – его же старая одежда лежала в углу и уже ни на что не годилась. Ставни окна были раскрыты настежь, и оттуда в комнату врывался холодный ветер ранней весны. Артур осторожно покачал головой, легко сжал кулак то на левой руке, то на правой. Правая была в порядке, левая болела нещадно и оказалась перемотана белыми тряпками. Он встал и оделся. Босые ноги мерзли на каменных плитах, Артур медленно и пошатываясь добрел до окна. Замок стоял на холме-острове посреди огромного озера.
– А, ты очнулся, – послышался недовольный голос у него за спиной. Старик, что привиделся ему прошлой ночью, стоял в дверном проеме и неодобрительно поглядывал на него. – Я думал, подохнешь к рассвету, но тогда бы я зря тащил тебя на себе, хе-хе…
Артур вспомнил, что ночью или в том жутком сне принял его за стража Переправы.
– Это ты спас меня, старик? – переспросил король. Голова еще гудела как после попойки, Артур недоверчиво смотрел на того, кто называл себя его спасителем.
– Не бери на свой счет, богатенький юноша, – старик ощерился и показал кривые неровные зубы. – Мне понравился больше не ты, а твои сапоги. Если б ты был мертв, я бы тебя там и оставил.
Артур опустил взгляд и увидел, что тот действительно щеголяет в его сапогах из мягкой расшитой кожи. Малая цена за спасенную жизнь.
– На вот, – старик нехотя протянул королю пару самых простых и крепких сапог, которые надевали для дальней дороги, а не для натопленных залов. Он бросил их на пол. – Дочка моя велела отдать. Говорит, не часто у нас здесь гости бывают. Ее это остров и домишко, – он насмешливо окинул взглядом высокие потолки, – тоже ее. Здесь ее слово закон.
Артур примерил свои новые сапоги. Те были ношены-переношены и кем-то с тяжелой поступью воина. Надо бы раздобыть старых тряпок и натолкать их в носок.
– Тебе отдает приказы родная дочь?
Лицо старика скривилось и стало на мгновенье жестким, озлобленным, как у собаки, которая полжизни прожила на цепи.
– Тут зависит от дочери, добрый рыцарь. А если ты будешь непочтителен к ней, я проломлю твою тупую башку. Я тебя спас один раз, но никто не помешает мне сделать обратное. Заправь-ка рубаху, а потом пошевеливайся. Она хочет разделить с тобой завтрак. По мне так проваливал бы ты восвояси.
Артур бросил взгляд в угол комнаты, где лежали его старые вещи. Гора рваных окровавленных тряпок, что раньше была королевской одеждой. Но Экскалибура в той куче он не увидел, а его спаситель был явно безумец. Король решил, что будет вежлив с хозяйкой, но нужно быть начеку. Дочь Вортигерна была ведьмой с высохшим сердцем. Кто сказал, что одной единственной на всем белом свете?
– Я могу узнать имя того, кто меня спас?
Старик ощерился и развел руками.
– Конечно, можешь, добрый рыцарь. В этом нет тайны, я Лодегранс. О, ты не видишь? Я прям король этого захолустного острова – король Лодегранс, иди вперед, свинячий ты потрох.
Он грубо толкнул его в спину. У Артура упало сердце.
Глава IV
Король и старик шли по холодному светлому коридору, а из приоткрытой двери в конце доносился запах горячей сытной еды, но Артур не чувствовал голода.
«Лодегранс, – вилось в его голове, точно овод. – Король Лодегранс».
«Она будет чудеснее всех на этой земле, красивой, умной и нежной, а ее отец – король Лодегранс. Зная отца тебе будет проще найти его дочь.»
«Я хотел не найти», – горько подумал Артур. Это был не тот животный ужас, который он испытывал при виде призраков Горлуа, Моргаузы, собственного сына. Это была тянущая тоска, которая не убивает, а сводит с ума.
Король Лодегранс.
Холодный весенний воздух прогонял туман из головы короля. Он пытался думать, но пока ниточки мыслей ускользали от него, не желая связываться воедино. Даже безумный пьяный нищий может называть себя королем, если за день ему кинут грош, бесплатно нальют и он успеет шлепнуть служанку. А может – и кто ему осмелится сказать об обратном! – может это не злая извращенная шутка судьбы, как любил говаривать Мерлин, называя судьбу пошлой гулящей девкой. Может это лишь совпадение, и перед ним не тот Лодегранс. Как при королевском дворе есть три леди Элейны – Элейна Белая, Элейна-С-Мечом и Элейна из Астолата. Сумасшедший старый разбойник, поселившийся в заброшенным замке, не становится королем. И без разницы, кто на самом деле его безродная разбойница-дочь.
– Заходи, – хмыкнул старик. – Познакомишься с дочкой.
Он подтолкнул его к открытой двери.
«Сейчас я услышу имя дочери старика, – подумал Артур. – Если оно будет тем самым, что ж, я пойму, почему судьба – гулящая девка.» На мгновенье он стал понимать, как Мерлин дошел до жизни такой.
– Давай же! – Лодегранс толкнул его снова. – Поклонись моей дочери. Королева Яблок, вот твой гость, как и просила.
Артур растерянно огляделся. Перед ним был стол, накрытый, должно быть, на сотню, нет, на две сотни гостей. Что это, мираж или перед ним действительно столько еды, что впору прокормить весь Камелот две холодные зимы подряд? Король почувствовал, как голову снова застилает туман. Он спешно поклонился, хотя и не видел хозяйки.
Послышался тихий смех.
– Не туда, дурень.
Руки старика грубо развернули его. «Имя, – подумал он. – Я так и не услышал имени, лишь Королева Яблок.»
– Дорогая госпожа, я приветствую вас. Спасибо, что приютили меня.
«Да будь ты хоть трижды дурной судьбой, – подумал Артур. Он понял, что так и не услышал имени дочери Лодегранса. – Мне ни к чему ни любить тебя, ни жениться. Есть вещи поважней любви женщины.»
Он понял, что говорит, как Мерлин. И какое дело, что чародею важней была мудрость и сила, а королю – его собственная пропащая шкура. На свете не так много смельчаков, которые не побегут прочь от смерти. А если начнут говорить о храбрости, то на деле они просто лгут.
– Поднимитесь, добрый господин.
Артур выпрямился. Мерлин давно и осознанно выбрал путь барда Талиесина, барда-монаха, тот предпочел сохранить девство до конца своих дней, лишь бы с ним остался дар внушения и сказительства. Не женщины отвергли Мерлина, а Мерлин их, избрав целомудрие, сложив из кирпичей своей жизни собственный монастырь. Над ним насмехались всю жизнь, но тот оказался хитрее. Он и напоминал порою монаха, седой, сухой и бесплотный, знания, облаченные в робу, язвительный и надменный, но какой есть. После юности любовь – не сливки, а лишь прокисшая сыворотка, мудрость же остается всегда. И все равно даже он страшился своей Нимуэ.
Из-за стола поднялась высокая женская фигура в светло-зеленой одежде. Ни бархата, ни мехов, казалось, она совсем не мерзнет на этих весенних ледяных сквозняках. Почти бесцветные пышные волосы, лицо бледное и простое, глаза прозрачные, как два родника воды, еле заметные веснушки разбросаны по щекам. Она была настолько простая и чистая, что Артур не знал, ни как подойти к ней, ни о чем говорить.
«Нет, мне точно ни к чему тебя любить, ни жениться подавно», – с облегчением подумал Артур, но почувствовал лёгкую горечь.
Он вспомнил прекрасную, царственную и опасную Моргаузу, когда думал, что она просто жена Лота Оркнейского. Вспомнил Лионору, юркую, пышногрудую Лионору, весьма безотказную с любым рыцарем в Камелоте, если тот угостит ее пряником. Тогда еще Мерлин не испортил безвозвратно ему жизнь. Лионора один раз принесла показать ему сына. Опекун принца, сэр Эктор, дал ей кошелек серебра, все по-честному, и больше Артур ее не встречал. Вот так эти вещи работали прежде, без ненужных проклятий от незаконных детей.
«Досадно, что меня совсем не заботят достойные женщины».
– Госпожа, – безукоризненно поклонился Артур. – Прости, я не знаю твоего имени…
– Ее зовут Королева Яблок! – рявкнул старик Лодегранс. – Что непонятного?
– Отец, не гневайся, – бесцветная чистая женщина улыбнулась. – Садись, раздели со мной пищу. Садись и ты, рыцарь. Нет, не там. Иди ко мне, сядь рядом со мной.
Она махнула рукой, и Артур пошел за ней на самый дальний край стола, заставленного чудесными блюдами.
«Беды не будет, если я поем вдоволь, прежде чем сбегу от этих сумасшедших дальше в Арморику».
Старик не двинулся с места и с грохотом сел на первый попавшийся стул.
Артур смотрел на разложенные перед ним ячменные лепешки, политые медом, на крупные вареные яйца, ягоды, кувшинчики свежих сливок, порезанное на кусочки копченое мясо гуся, свежий душистый хлеб, из которого сочилось золотистое масло и думал, что сумасшествие его спасителей не так уж и важно.
– Не думай о словах Лодегранса, – улыбнулась ему королева. – Мой старик уже давно стал угрюм и капризен. Угощайся, мой друг, я рада, что отец спас тебя.
Артур отломил себе толстый кусок душистого хлеба, налил немного слабого пенного эля.
– В замке живёт кто-то ещё кроме вас? – спросил он. – Кто же готовит столько еды? И где остальные придворные, слуги, не может же это быть только для нас?
– Мы одни, – ответила королева, пригубив бокал. – Лишь я и мой старый отец. Эта еда появляется здесь каждый день, а на вкус всегда такая, как то, что тебе действительно нужно. Видишь моего Лодегранса, – кивнула она. – Чтобы тот ни ел, оно на вкус, как горячие ребра в меду и хмельное горькое пиво. Он был отчаянным воином, когда был молод. Отец так и не примирился со старостью.
Королева Яблок говорила, на ее губах появилась улыбка, а глаза затуманила легкая, нежная грусть. И будто ее пышные бесцветные локоны слегка налились солнечным светом, кожа стала теплее, а полные губы – мягче и розовее. Артур улыбнулся в ответ и пригубил эля. У него во рту оказалась лишь родниковая ледяная вода. Он вновь заглянул в свой кубок, затем опять отпил из него – все то же, простая вода без вкуса и запаха.
«Какая же ты королева с волшебным столом, если подают на нем такой дрянной эль, трижды разведённый водой», – подумал он и откусил свежего хлеба с маслом. Это оказался все тот же дорожный римский хлеб, который он хотел разделить с призраком Горлуа и со страха оставил его там на поляне. Он изумлённо жевал и даже чувствовал вкус прилипшей земли и травинок. Там, на другом конце стола Лодегранс, жадно чавкая, уплетал свои ребра в меду.
Хлеб и вода. Он растерянно посмотрел на хозяйку, евшую бруснику и сыр.
– Что-то не так, мой друг? – нежно спросила она. – Возьми ещё эля. Возьми яиц или холодной телятины.
– То, что мне нужно, – раздраженно ответил король. – Ты сказала, стол даст мне то, что мне нужно. Я ем чёрствый хлеб и пью воду. Не очень-то гостеприимно.
– Не я определяю вкус пищи, – то ли заглянувшее в окно солнце раскрасило ее, как и весь этот мир, то ли вблизи Королева Яблок была больше похожа на юную женщину. – Ты говоришь, стол дал тебе хлеб и воду – не припомнишь за собой прегрешений, раз он решил, что тебе стоит поститься?
Моргауза, чужая жена, Лионора, война, которой он мог избежать, трусливый побег от неминуемой смерти, отказ признать поражение и отозвать своих воинов, которые все еще бьются за сбежавшего труса. То, что он готов придумать себе тысячу оправданий. То, что думает, будто эта сумасшедшая или волшебница, считающая себя королевой, совсем не так дурна, чтобы устроить себе передышку, а через два дня отчалить с рассветом.
Лодегранс с грохотом отодвинул от себя пустую тарелку и вышел из зала. Король оглянулся и увидел только закрытую дверь.
– Я могу отблагодарить тебя за спасение?
Любовь, женитьба – кто здесь вообще говорит о любви и женитьбе, эти странницы друг с другом никогда не встречаются. Он уедет сегодня же. Через пару часов разыщет меч на берегу и пополнит припасы. Артур протянул руку к пышным волосам Королевы Яблок – они теперь были блестящими и тягучими, точно темный мед, от кожи ее сладко пахло диким чубушником. Он коснулся ее теплой шеи озябшими пальцами. Да, этой холодной весной с теплой женщиной будет очень приятно. Ничто не поможет лучше от тех жутких ночных кошмаров. А потом от дальше сбежит. Король Артур признался себе, что больше не верит ни в рыцарей, ни в королей. Ни в любовь, в этом он оказался умней даже Мерлина. На мгновение он удивился, что королева сама наклонилась ближе к нему, но от нее не веяло неминуемой смертью и тленом, как он призрака королевы Моргаузы. Артур успокоился и улыбнулся.
– Может, все же, скажешь, как зовут тебя, милая?
«К чему это я, через пару недель я уже забуду о ней. Или постараюсь забыть, как о любом странном сне.»
– Я Королева Яблок, – ответила она с улыбкой и легко коснулась губами его щеки. – Лодегранс же зовет меня Гвенивар, Белый дух.
Острый страх пронзил тело короля, и он оттолкнул ее от себя.
Он смотрел на нее во все глаза, а ум его лихорадочно пытался понять, что происходит на самом деле в этом загадочном замке, чьи обитатели спасли его, вылечили, накормили – с какой целью? С какой извращенной, безжалостной целью? Гвенивар – не Гвиневера, как рассказал ему Мерлин. И Лодегранс не король, а просто сумасшедший мерзкий старик – но ему совсем не хочется проверять.
– Ведьма! – яростно крикнул Артур, зная, что это не так, но мысленно надеясь, что этот замок развеется на ветру, как и прочие мороки. Замок стоял, как и прежде. Королева Яблок не ахнула, не разозлилась, не вскрикнула, никак не изменилась в лице. Король в сердцах швырнул в стену кувшин с зачарованным элем и бросился прочь. Все тело его до сих пор болело после падения, но он несся по лестницам и коридорам, рискуя свернуть себе шею. Наконец он оказался снаружи, и ледяной ветер ранней весны пронзил его до костей. Совсем еще молодая трава ярким изумрудным ковром пробивалась из-под черной земли. Где-то на задворках его, Артура, сознания, мелькнула мысль, что, когда он выезжал из Камелота, было начало осенней жатвы. Вон то озеро, из которого Лодегранс выловил его, точно мертвую рыбу, надо лишь найти лодку и меч – но сперва лодку. Даже если он оставит Экскалибур здесь – что ж, он больше не король, и больше не рыцарь. Меч его предназначения и сам теперь не примет его.
Он трижды обежал молчаливый остров с замком и садом по берегу, но нигде не было ни следа лодки или даже плота. Возможно, если удача будет к нему милосердна, он сможет доплыть до ближайшей суши и не утонет в этой холодной воде.
– Не очень-то вежливо убегать от дамы, не попрощавшись.
Артур обернулся. Королева Яблок, Гвенивар, Белый дух – страшный опасный сон – стояла сразу за ним и улыбалась ему. Широко и насмешливо.
– Перестань, добрый рыцарь, – продолжала она. – Тебя, мужчину, испугала моя красота? Что ж, прости меня, я больше не буду, если ты еще болен.
В этих словах было еще больше насмешки, чем в прежних. Король думал, что сейчас она, как Моргауза, как Горлуа, бросится на него или станет его проклинать, где-то захохочет безумный старик Лодегранс – но ничего не случилось, а королева стояла и смеялась над ним.
– Знаешь, как-то глупо кидаться в волны, если сутки назад тебя выловили из них.
Гвенивар говорила, а волосы ее все тускнели, уже не блестели, как темный мед, с лица сбежала краска, а на щеках была лишь пара бледных веснушек. Это была она прежняя, ранняя ледяная весна, не окрашенная ни единым поцелуем любви или жизни.
– Тебе настолько не понравился эль или я, что ты решил сбежать от меня, словно трусливый заяц? – продолжала она.
– Я узнал, что тебя зовут Гвенивар.
Он смотрел пристально в лицо Королевы Яблок, на мгновение на бледном бесцветном лице зажглось что-то живое и тут же потухло, будто она же сама поспешно задула свечу.
– Пойдем со мной, – сказала она.
– Ну уж нет, – ответил король. – Ты не заманишь меня снова своим колдовством. Ты, верно, сама знаешь, что на роду тебе написано быть моей смертью. Непонятно только, почему Мерлин сказал, что ты нежней и добрей всех на свете. Ты такая же, как Моргауза, только опаснее. Ведь ты не похожа на ведьму.
– Пойдем со мной, я кое-что тебе покажу.
– Я переплыву это озеро сам.
– Ты утонешь или вернешься, наткнувшись на прозрачную стену. Скорее утонешь, ведь ты слишком глуп и упрям.
Она развернулась и пошла прочь от воды, вглубь своего странного острова. Противоположный берег манил Артура, но спокойные слова о неминуемой гибели отрезвили его. След в след он пошел по мокрому белому песку за Королевой Яблок. Она обошла стороной и замок, и посеревшие от времени пристройки. Они прошли мимо и жалкой ветхой лачуги, продуваемой всеми ветрами, снаружи которой сидел Лодегранс и угрюмо смотрел на призрачный лес. Старик не повернул головы, когда они прошли рядом.
– Смотри, – сказала ему Гвенивар. – Вот мое царство.
Артур смотрел на сад корявых и низеньких яблонь с черными стволами, те пышно цвели, но на земле не лежало ни единого белого лепестка.
– Морозные яблони, – продолжала она. – Все, что мне удалось создать здесь за все эти годы. Оттого отец и зовет меня так. Скажи мне, король.
Артур не удивился, что королеве известно, кто он такой.
– Скажи, что сейчас за пределами этого острова?
– Осень, и золотые листья опадают с деревьев.
– Благодатная теплая осень, пора урожая и отдыха от трудов. Цветы моего сада никогда не завяжутся в плод.
Королева Яблок молчала и разглядывала своего пленника-короля с неясной смесью любопытства и горечи. Артур же вспоминал, как увидел ее в обеденном зале, и она показалась ему чистой, холодной, благородной, бездушной – совсем неживой, и оттого отвратительной, как старый пыльный пергамент, как пища без вкуса и запаха. Отчего же она на мгновение стала желанной, а затем вновь потускнела?
Гвенивар, его нареченная смерть.
– Лодегранс не отец тебе, верно? – он больше утверждал, нежели спрашивал. Артур наклонился к белым цветам и почти не ощутил аромата.
– И отец, и не отец, – ответила Гвенивар. – Так же, как и этот остров – не остров. Так же, как здесь никогда не наступит осень. Как я Гвенивар – твоя, Артур, смерть, а может, и вовсе нет женщины с этим именем, нет и не было, а смерть от меня постучится совсем в другие ворота.
Артур пнул ногой камень.
– Знаешь, я всегда ненавидел загадки, – значит, эта дочь сумасшедшего не хочет его убить, хоть и может. – Верни мне Экскалибур и я отсюда уйду.
– Меч я вернуть могу. Отпустить не могу, даже если бы захотела. Спроси Лодегранса.
– Я уже сказал, что он не отец тебе.
– «Король Лодегранс – отец Гвенивар, Гвениверы», – проговорила она. – Так говорил тебе тот, другой?
Ее лицо на миг стало мечтательным.
Так говорил ему Мерлин. Видно, Королеве Яблок тоже известно о нем. Отпираться бессмысленно.
– Знаешь, кто такой Лодегранс? – королева неспешно прогуливалась по своему застывшему саду. – Даже смешно, что не знаешь – без него бы ты не появился на свет. Он служил у Утера, твоего отца-короля. Был его другом и приближенным, Мерлин не говорил тебе это? Это ведь Лодегранс зарезал мужа твоей матери – Горлуа.
Артур вспомнил ужасный рыдающий призрак грехов отца, а следом другой, его собственных.
– Зачем ты говоришь мне все это?
– Ты сказал, что не любишь загадки.
– Был бы Экскалибур в моей руке – и ты бы их не любила.
Она рассмеялась, и на миг перед королем мелькнул образ той Гвенивар, что манила его за столом. Яркой, теплой, залитой до краев солнцем и неясным вызовом миру.
– Скажи по-честному кто ты, – он сдался, – и может быть потом, когда я найду меч, когда я избавлюсь от твоего коварного волшебства, еще не знаю какого – я тебя не убью.
– Часто так поступаешь, король? Убиваешь женщин, что стоят на пути?
Артур вспомнил Моргаузу. И настоящую, и призрак из леса. Его передернуло от отвращения и липкого вчерашнего страха.
– Я убиваю ведьм с высохшим мертвым сердцем внутри.
Королева Яблок взяла его за замерзшую руку и прижала ладонь Артура прямо к своей груди. Он хотел отдернуть ее, но хватка Гвенивар оказалась неожиданно крепкой. Под теплой тканью ее белого платья он чувствовал, как мерно бьется сильное сердце. Ему вновь захотелось коснуться ее теплой кожи и нежно погладить.
Артур отшатнулся.
– Мертвое ли сердце внутри?
Тот не ответил. Она пошла дальше.
– Так вот, Лодегранс, слуга Утера, убийца молодого красивого герцога Горлуа. Ты знаешь эти легенды про рыцарей – он ехал куда-то, он убил кого-то, он назвал это славным подвигом и дал менестрелям денег, чтобы те пели о нем по дорогам. При дворе твоего отца этому не придавали значения, просто услышали, что в Арморике рыцарем быть почетно. Они решили, что тоже хотят. Однажды Лодегранс попал в засаду врагов, затем прошел призрачным лесом, а потом оказался со мной – прям, как ты – на Острове Яблок. Кто попал на остров ко мне – не может выйти отсюда. С Авалона не возвращаются. Уйти отсюда и я не могу – меня еще не существует на свете, Артур. Однажды я просто случилась. Ни ребенком, ни девушкой, ни кем, кто носит имя родителей. Как случается дождь или снег. Я Королева Яблок на бесплодной весенней мерзлой земле, я вся соткана из белого, серого, бледного – как пергамент, на котором еще ничего не написано. Призраки, что ты видел в мрачном лесу, реальней чем я, у них есть имя, у них есть мысли и суть. Мне думается, что может есть где-то место на свете. Где живут еще нерожденные дети, и ангелы плетут им короны-венки из незабудок и лавра. Они еще никто, эти дети. Авалон для меня – это место. Пока я не стану кем-то, Остров Яблок не отпустит свою королеву. И потому я ждала – долгие годы и дни, я ждала, Артур – тех двоих, что нарекут меня моим именем, дадут мне его, возьмут за руки, прижмут к сердцу – и отпустят на волю из моей тюрьмы обещания, из холодной весны к благодатному лету и осени.
– Двоих?
– Как у монеты есть две стороны, так есть и у Королевы Яблок. Коснись меня и смотри. Вот она, твоя Гвенивар, дочь короля Лодегранса. У него была настоящая дочь, когда он бросил ее и ушел служить Утеру. Та Гвенивар давно умерла, Лодегранс состарился на Острове Яблок и теперь зовет меня своей дочерью. И волосы мои цвета дикого меда, а сердце твое забилось быстрей, потому что знает: ему суждено быть рядом с моим. Позови меня, увези меня – и тогда мы оба покинем остров. Или я останусь здесь навсегда, а ты состаришься и умрешь, и на берегу истлеют твои белые кости. И другого выхода нет для тебя.
– Кто второй? – хрипло спросил Артур. Прекрасный, но безжизненный остров стал казаться ему гробницей. – Ты сказала, есть кто-то второй, кто может забрать тебя и снять стену с острова.
– Тот, кто одной с тобой крови, – грустно улыбнулась она. – Тот, кто приходится сыном твоему забытому дяде, кто почти брат тебе, хотя вдвое старше и всю жизнь назывался твоим учителем.
Мерлин был сыном Амброзия Аврелиана, потому-то король и бросил ему напоследок, что трон Камелота он может забрать себе, если хочет. Он вспомнил и слова чародея. Наставника, друга, двоюродного брата – вспоминать о последнем в Камелоте было не принято.
«Если встретишь где на пути мою Нимуэ, – сказал ему тогда Мерлин. – Прошу не приводи ее в Камелот.»
Седой, больной и язвительный, он смеялся над всей этой жизнью так отчаянно зло, что казался неуязвимым, бессмертным, опасным и вечным, как древние духи друидов-деревьев. А потом чародей стоял перед ним, в глазах – лишь осознание собственной смертности, и мечтательно говорил – Нимуэ.
Он ни за что не выпустит эту химеру с волшебного острова.
– Так почему я и Мерлин?
Королева Яблок пожала плечами.
– Кто знает. Может, потому что «руки короля – руки целителя». Когда отсюда ушли легионы людей с золотыми орлами, посреди пустой туманной земли, брошенной, разграбленной и одинокой, стояло в тишине два человека – твой отец и его брат Амброзий, которые отказались уйти вместе со всеми. Это новое юное царство основали они, а вы кровь от их крови. Ты должен выбрать.
Артур громко расхохотался и оттолкнул ее от себя. За эти сутки он уже убил одну женщину, пусть и призрачную, слабость от пережитого снова начала накатывать на него волной, он плохо понимал, где эта тонкая грань реальности, и очень надеялся, что провалится сейчас в новый сон, спокойнее прежнего.
– Выбрать? – закричал он ей, на мгновение чувствуя себя таким же, как Мерлин, ощущая озлобленную, животную силу в крови. – Ты говоришь выбрать, о чистая волшебница с постным лицом? Ты думаешь, я, рыцарь, склонюсь перед роком, приму правила игры той, что возомнила себя вершителем судеб, благородно возьму тебя в жены и сдохну, лишь бы ты не тронула Мерлина?
Король Артур расхохотался ещё громче. Он вспомнил, как смеялся перед ним призрак Горлуа, и как плач рвался из его рассеченной шеи. Победный смех мертвеца.
– А у меня для тебя новость, Ваше Величество! – крикнул он ей прямо в лицо, а слова во рту были горькими, точно полынь. – Я не рыцарь, не славный воин, не благородный король – нет таких здесь, нет, нет, нет! Я мерзавец и обреченный, я сплю с чужими женами, потому что никто не узнает. Я бросил всех своих друзей и союзников, не сказав им идти по домам, они до сих пор в Камелоте льют свою кровь за меня. Я без сомнений убил женщину, с которой развлекался всю ночь, пока другие умирали под дверью – жаль, она оказалась лишь призраком. Посмотри на меня! Нет, посмотри. Никакого выбора я не сделаю. И спасать тебя с этого острова я не буду. Мне дела нет до твоих горестей, несуществующий призрак, у меня своих бед, печалей, грехов гора до луны и небес. Я останусь здесь и умру стариком, как твой Лодегранс. В забытьи. А если, о, если ты думаешь, что Мерлин придет сюда, приманенный каким-то причудливым сном, твоим волшебством – милая Королева Яблок, Гвенивар, Владычица Озера! – он отвернется от тебя быстрее меня. Потому что ты никому не нужна. Ты ничто – ни имени, ни формы, ни сути. Такой была. Такой и останешься.
Артур сгреб ее в охапку и грубо поцеловал, кусая за тонкие бледные губы, как зверь. Затем вновь оттолкнул и намеренно сплюнул на землю.
– У тебя вкус пыли и тлена, – промолвил он. – Непонятно, на что ты надеялась. До конца всех времен лепестки твоих яблонь будут саваном тебе, королева.
Гвенивар – или кем бы ни была эта странная женщина – била крупная дрожь. Артур заглянул в ее глаза и на миг увидел ясно, как в зеркале, всю ту звериную злость и тоску, что клокотала сейчас в его груди. По ее щекам скатилось две слезы, что-то сдавило ей горло, она закашлялась, сжала белоснежную гроздь яблоневых цветов на ветке, а потом какое-то время кромсала и растирала их в руках до трухи, будто юродивая.
– Ты останешься на Острове Яблок навсегда, мой король? – спросила она.
Артур вспомнил дом, молочного брата Кая, Мерлина и очаг.
– Ты услышала правильно.
– Может быть, – она подбирала слова. – Может когда-то, ты перестанешь так сильно ненавидеть меня. Может быть… Мне одиноко, король – столько лет! Ты станешь когда-нибудь говорить со мной? Лодегранс ведь тоже меня ненавидит. Злобу стёрла старость, но дружбы не принесла.
Артур всматривался в ее беспокойное, меняющееся лицо, которое не знало, кем ему стать в эту секунду, и было податливым воском. И ему было плевать.
– Если Лодегранс ненавидит тебя, – сказал ей король Артур. – Я отправлюсь к нему. Возможно, он не так плох.
Глава V
От Королевы Яблок он ушел не оглядываясь. Артур с горечью признавал, что она точно не ведьма – а значит, ему ничего не грозит. Если б она была ведьмой, если б лгала, запугивала, старалась увильнуть от ответа, было бы проще цепляться за слепую надежду, что ее смерть освободит его от заклятья. Он хотел ее смерти. Конечно, хотел, но как Мерлин сказал ему тогда, он не смог бы убить неповинную женщину своими руками. Пока. Он желал, чтобы Королева Яблок упала с одной из своих высоченных башен и разбилась о камни. Или чтобы ее убил Лодегранс, старый друг его отца, Утера. Это проще.
Артур, спотыкаясь, шел по берегу Авалона. Пахло мокрой черной землей, грубые сапоги вязли в ней, кое-где проглядывали первые клочки ярко-зеленой травы. С воды тянуло тем влажным весенним холодом, который дурманит голову и пьянит запахом новых дорог. Неудивительна злость Артура, безумие Лодегранса, отчаяние Королевы Яблок. Ничему новому здесь не бывать.
Он дошел обратно до замка. Теперь длинные коридоры и старые двери, покрытые мхом, не пугали его. Он шел твердым шагом по каменным плитам, ведь теперь он здесь хозяин. В зале, где Лодегранс впервые показал ему Королеву Яблок, до сих пор стоял волшебный стол, он не исчез. Артур на это рассчитывал и в лохмотья, оставшиеся от его прошлой одежды, не разбирая смахнул все, что ему приглянулось, завязал в узел и забросил на спину. Он будет приходить сюда раз в неделю, не чаще. Общая ненависть объединяет, Артур надеялся, что Лодегранс его не прогонит.
Старик все так же сидел у своей кривой хижины, сложенной у обрыва. Буйная седая борода клочьями, мускулистые руки, бешенный взгляд – Гвенивар сказала, что тот попался к ней в самом расцвете сил, на самой вершине воинской славы – какого-то было ему гнить здесь целые двадцать лет.
Лодегранс обернулся на звук его шагов и пробормотал себе под нос:
– Свинячий потрох.
– Это твое новое имя? – бывший король мрачно пошутил и протянул ему флягу горького эля. По крайней мере король думал, что это он. После утренней трапезы он рисковать не спешил.
Лодегранс посмотрел на него, принял флягу и ответил беззлобно:
– Вот теперь может быть.
Он подвинулся, Артур сел рядом со стариком на гнилое бревно. Лодегранс опрокинул в себя сразу пол фляги.
– Вижу ты пообщался с дочкой, – горько сказал он, а потом рассмеялся. – Что ж, у меня теперь будет сынок, хе?
– Она ведь сказала тебе, кто я такой? Ради сапог ты бы вряд ли помчался тащить меня из воды.
Лодегранс вытянул вперед ноги. Дорогие королевские сапоги были ему отчаянно малы, но он все равно натянул их, сделав по надрезу на голенище.
– Башмачки королевской дочки, – презрительно ответил он. Но затем добавил: – В свое время у меня были и побогаче.
Он протянул флягу обратно Артуру. Тот принял, ожидая вновь почувствовать пресную воду, но во рту разлилась хорошо знакомая горечь. Что ж, теперь, возможно, ему это действительно нужно. Эль, еда и холодный берег. Лодегранс так живёт много лет.
– Сколько ты здесь?
– Восемнадцать лет, – нехотя ответил старик. – После того как прирезали Горлуа, я ещё на два года остался при Утере. Даже видел, как ты родился. Розовый комок, что твой поросенок. Утер прочил за тебя мою дочь. Мою настоящую дочь.
Он помрачнел и замолк. Артур глотнул ещё немного горького эля и бесцельно уставился на холодное озеро в сумерках. Какой была та Гвенивар, «настоящая»? Была ли она, как говорил Мерлин, прекраснее, добрее, нежнее всех женщин на свете, могла ли она стать его искуплением, как он наивно хотел? Наверняка могла бы, Артур настойчиво думал об этом, чтоб ненавидеть Королеву Яблок ещё сильнее и яростней.
– Какой была твоя дочь? – спросил Артур Лодегранса.
– Умерла, когда ей было четыре. Я бросил и мать, и ее, ушел воевать за Утера Пендрагона. Потом узнал – и возвращаться стало не нужно. Тогда я совсем не хотел семьи.
Лодегранс ещё помолчал.
– Мою-то звали Гвениверой, эту я прозвал Гвенивар. Вроде дочь, вроде нет. Белый дух. Лишь бы сдохла.
Эль закончился. Артур вдохнул полной грудью влажный холодный воздух и кинул ещё одну полу гнилую ветку в костер старика. Та зашипела.
– За восемнадцать лет ты ее не убил, – промолвил король. – Почему?
Рядом не было Мерлина, чтобы укорить его за такие слова.
Лодегранс усмехнулся.
– Я смотрю, поросенок, ты ещё не свыкся с тем, что ты здесь надолго. Да, я тоже думал убить ее. Первые десять лет. А потом… – он замолк. – Тогда я окончательно понял одно. Если я действительно ее порешу. Если вонжу нож в ее бледное бесцветное тело, а остров меня не выпустит все равно – все эти долгие дни мне придётся здесь доживать в одиночестве. Мне не было страшно, когда я стоял в стене щитов бок о бок с твоим отцом. Но тогда, представь, через десять лет заточения меня объял смертный ужас. На другой день я посмотрел в озеро и увидел, что моя борода уже почти поседела. Я вернулся к ней в ее замок и крикнул ей: «Эй, дочь, давай уже есть!» И сказал, что отныне буду звать ее Гвенивар. Она так обрадовалась… Я все равно ненавижу ее.
Артур слушал объяснения Лодегранса в пол-уха. За двадцать лет храбрый воин так и не решился рискнуть и одолеть своего тюремщика. Лодегранс размяк, состарился и обрюзг. От него в этом плену уже толка не будет.
– Забавно, правда, – продолжал о чем-то говорить Лодегранс. – Там, за этой незримой стеной, меня ждут полторы тысячи воинов, или тысяча если кто-то ушел на покой или умер. Твой отец, помнится, очень ценил мое войско, когда мы пришли в Тинтагель к Горлуа – а теперь ни один из моих верных людей, не может прорваться сквозь стену и убить эту тварь, мою дочурку со светлой косой.
«У него дурь в голове, – думал Артур. – Друг отца, если бы… Если бы все сложилось, я бы мог звать его дядей и сделал бы его своим первым советником.»
Если бы жива была мать, если бы он рос рядом с отцом, а не с опекуном, сэром Эктором… Тогда бы он вырос на легендах о том, что Горлуа был страшным врагом Камелота, а Игрейна его ненавидела. Вот и все. Тысяча воинов «короля» Лодегранса. Артур вспомнил, что остатки войска короля Бана из Арморики и ещё пары-тройки союзников до сих пор охраняют восток границы. Если он переманит людей Лодегранса, вернёт им вождя, если они выступят за него… У Артура быстро забилось сердце. Тогда одиннадцать королей уйдут навсегда в темноту, а королева Моргауза, его ночной кошмар, будет долго молить о пощаде в холодной темнице. Что будет с сыном, его собственным сыном, он еще не придумал. Это решится после победы, которую принесет ему Лодегранс.
– Знаешь, – бросил Артур будто бы невзначай. – Ты можешь гадать ещё тридцать лет, отпустит ли тебя Авалон, если ты убьешь «Гвенивар». Но подумай, старик, вот о чем. Если мы останемся здесь, для бесед у тебя останется король Камелота, Артур. Не самая плохая компания, чтобы наконец встретить старость. А уж как она хороша на воле после смерти твоей названной дочери…
Он настойчиво душил отчаяние, которое рвалось изнутри, вой честной, благородной, невинной молодости, которую последние месяцы он истязал, как последнего пленника. Рыцарь Артур. Что мог тогда давно разглядеть в нем Мерлин? Он осудил невиновную Королеву Яблок на смерть, ещё и сделает это чужими руками. Перед глазами возник образ Моргаузы, она смеялась и скалила зубы. На этой дороге коварства и подлости она легко обыграет его. Артур чувствовал, что ещё чуть-чуть, и волны этого волшебного озера с головой накроют его.
«Мне надо уснуть», – подумал Артур. – «Уснуть и надеяться, что Лодегранс все же Страж Переправы, а все это – лишь видения после смерти».
Он улегся на жесткой земле возле костра Лодегранса. Язычки пламени складывались в причудливые цветы. Старик подкинул в огонь обрубленную ветку яблони Гвенивар и затянул древнюю песню о корабле с золотыми веслами.
Глава VI
Когда он проснулся утром, Лодегранс уже ворошил угли от нового костра. Артур приподнялся на локте и увидел, что ночью старик укрыл его своим старым плащом. Благодарить его было явно дурацкой затеей, так что он просто свернул плащ и оставил в сторонке. Лодегранс пек в золе красные свежие яблоки.
– А, ты очнулся, – только и пробормотал он. Затем перехватил удивленный взгляд короля. – Это не с ее корявых деревьев, не думай, принес недавно из замка. Здесь все готовое, это верно, но все приятней иногда самому что-то сделать.
Он осторожно вытащил одно яблоко из золы, распилил ножом, висящим на поясе, и полил его медом. Странно, Гвенивар говорила королю то же самое, когда показывала сад своих яблонь. Неподалеку от их кострища и старой лачуги лежало что-то, завернутое в большую холстину. Лодегранс мрачно посмотрел и вздохнул.
– Это тебе, – нехотя произнес он. – Она принесла на рассвете. Я обещал передать, хоть это мне не по сердцу.
Артур подошел к лежащему свертку и осторожно отдернул холстину. Это был Экскалибур, выловленный из озера, на рукояти еще остались прилипшие темные водоросли. Он сжал его дрожащей рукой, перехватил поудобнее. Наконец-то. С оружием в руках он больше не чувствовал себя беспомощным и обреченным. Под мечом лежал намокший лист пергамента. Артур поднял его, поднес ближе к глазам – на нем быстрыми, размашистыми, невнятными буквами, процарапанными дрянным пером, говорилось, что Гвенивар, Королева Яблок, просит его вернуться в разрушенный замок. Она обещала больше не сманивать его, не завлекать, не делать ничего, что могло привести к его, Артура, возможной опасности. В знак доброй воли и своей честности она выловила из озера его утонувший меч. Пусть он приходит, писала она, пусть приходит, и когда он увидит ее, то поймет, почему ему больше не стоит бояться.
Бояться. Король раздражённо смял пергамент. Затем сжал рукоять Экскалибура до белых костяшек. Он ее не боится, здесь что-то другое.
– Пойдешь к ней? – окликнул его Лодегранс. – Да, не смотри так. Я все прочёл. Послушай совета, не иди, парень. Будет только дурное. Я здесь уже столько лет… Она ни разу не договаривалась со мной.
Не свинячий потрох, не поросенок.
– Я вернусь, – Артур кивнул старику, но больше ничего не сказал. Тот покачал головой.
Ножен не было, и он шел с обнаженным мечом. На переговоры не ходят с оружием, но раз переговоры он ведёт с ведьмой, можно не следовать этикету. Он вспомнил свою раннюю юность, молочного брата Кая, Лионору, опекуна сэра Эктора, и его лицо перекосила усмешка. Чего они все ожидали – незнакомый и далекий отец, Мерлин, знать в этом гнилом Камелоте, где даже крыша течет? Ему почти двадцать лет говорили, что он просто чей-то ублюдок, взятый из милости на воспитание. Смешно ожидать, что за один жалкий год он станет кем-то, подобным дяде Амброзию. Это не его судьба, не его почести, и не его подвиги, они все висят на нем нелепо, как чужая одежда. Пусть их ожидания засохнут в их глотке.
Он устал. Ему хотелось, как в юности Лодегранс, пойти в услужение к любому мелкому князю – а потом пить, петь и делить добычу, а может и женщин.
Такой короны он не хотел.
Ещё не доходя до замка он увидел небольшую фигурку, сидящую на ступенях и кутающуюся в расшитое покрывало. До чего же паршиво, наверно, день за днём, год за годом сидеть у этого холодного озера на промозглом ветру. Даже у Лота далеко на севере через пролив бывает несколько недель благодатного лета. Артур подошёл ближе и с удивлением воззрился на незнакомку. Он думал, что это его ждёт Гвенивар, но та была ниже, хрупче, даже костлявей, и волосы ее были чернее вороного крыла. Он перехватил Экскалибур поудобнее. Если это окажется еще один призрак Моргаузы, он не станет с ним церемониться.
Закутанная в покрывало фигура поднялась ему навстречу.
– Мой король. Вы узнаете меня?
Артур настороженно вгляделся в ее лицо, в эти тонкие острые скулы под бледной и почти что прозрачной кожей. Это была Королева Яблок, но в то же время это была не она. Как тогда, когда они сидели за одним столом, и королева была и ею, и Гвенивар.
– Я принесла тебе меч, – осторожно проговорила она. – Посмотри на меня, – она развела руками. – Я отказываюсь от всех прав на тебя, мой король. Взамен я прошу лишь намека на дружбу. Тебе не стоит больше бояться меня. И тебе не нужно больше звать меня Гвенивар.
Артур воткнул меч в землю. Он начал догадываться, что это значит. Ему на мгновение стало смешно и горько от того, как схожи теперь друг с другом бывший разбойник и лорд Лодегранс и непонятное существо, Белый дух Авалона. От одиночества злобный старик принял его в своем шалаше, спас и поделился плащом. От него же бывшая Гвенивар тянет теперь к нему свои руки, отказавшись от собственной цели.
– Я знаю, как тебя стоит звать, – ответил он, глядя на любовь своего двоюродного брата, с которой тот теперь не встретится никогда. – Добрый день, Нимуэ. Спасибо за меч.
Нимуэ-Королева смотрела на него растерянно, но была вместе с тем спокойна, Артур помнил, как менялось ее лицо вчера, как податливый воск, какую неприязнь нагоняло это странное зрелище.
– Раздели со мной снова трапезу, – попросила она.
Враги не сидят за одним столом друг с другом. Но если он останется лишь с Лодегрансом на эти тысячи дней, вся эта тоска и смотрение на воду отравят ему разум однажды. «У тебя два пути, мой король. Набраться храбрости, смириться и пережить – или лишиться рассудка. Поверь, рассудок ценнее жизни.» Возможно, ему стоило слушаться Мерлина чаще.
– Хорошо, – ответил король. Ему стало зябко на влажном ветру, и он некстати вспомнил о яблоках на углях. – Но не больно-то говори обо мне Лодегрансу. И не спрашивай почему.
Она протянула ему холодную, худую ладонь. Он взял ее в свою и не произошло ничего. Между ними установился негласный мир.
Глава VII
А потом потянулись дни, которые смутно напоминали Артуру жизнь у опекуна сэра Эктора – тогда все дни напролет был он, Кай и туманный сосновый лес на пригорке. Застывшая жизнь, точно сон. Теперь вместо Кая была Нимуэ-Королева. Через две недели отчаяния, гнева и злости, которые Нимуэ принимала смиренно и молча, Артур успокоился. Это случилось одним туманным полднем, когда он вспомнил слова Лодегранса о сделанном своими руками и предложил Нимуэ самим наудить рыбы на ужин, а не ждать милостей от стола в ее замке. Нимуэ согласилась.
Туман обволакивал их обоих, они сидели рядом, молчали, и темноволосая, бледная, почти нереальная Королева Яблок – или кем бы она ни была – действительно казалась владычицей всех морей, ветров и озер, и сама будто соткана из дождевой пыли и воздуха. Такая бы могла околдовать даже Мерлина. Или только его. И вот тогда, до ума короля Артура долетела мысль, которая сделала все простым и разумным, и его черная тоска отступила, оставив место покою. Говорят, что жизнь – это дорога, но это не так. В этом крылась тоска короля, тоска многих, кто был до него и будет после. Он думал, будто ему обрубили ноги, и он лежит на этой самой пыльной дороге, а цель и суть его жизни маячат где-то на горизонте. Но жизнь оказалась книгой, он стоит недвижимо со дня своего рождения, а дни листаются, точно страницы – и ему никуда не надо бежать.
– Расскажи мне о Мерлине, – сказала в тот день Нимуэ, когда они делили улов и откладывали избыток в сторонку, чтобы потом засолить. Король вопросительно на нее посмотрел. – Да, я знаю, я никогда его не увижу. Но мне интересно, кто он – тот, кому я предназначена в этом обличии. Я ждала вас обоих на этом острове, но тебя я знаю теперь…
«И я жалок, озлоблен и слаб, – спокойно подумал Артур. – Таким, она видит меня, и ей нужна очередная мечта, чтобы вставать по утрам из постели.»
Он вспомнил двоюродного брата. И в детстве, и в юности тот казался ему странным отшельником, худым, некрасивым калекой с землистым цветом лица, хоть и еще молодым. В те дни он был для Артура загадкой. Мерлина не гоняли мальчишки и местные забулдыги обходили его стороной вместо того, чтобы преградить дорогу, толкнуть, задеть и бросить камень в сутулую спину. Не походил он и на тех нескладных, болезненных юношей и мужчин, которые готовы глотку перерезать друг другу, лишь бы попасть в услужение к знатному воину – там-то их никто не осмелится называть слабаками. Он ходил и посмеивался над смельчаками и предводителями, будто все они – пыль под ногами, а те не перечили и надеялись, что тот тихо уйдет восвояси. Да, они его ненавидели. Но все считались с сыном Амброзия. А потом, через много лет, вдогонку к короне, трону Логрии и междоусобной войне Артур получил и двоюродного брата. Он никогда так не звал чародея.
– Мерлин бы тебя удивил, – ответил король с улыбкой. – Знаешь, тебе бы пришлось спорить с ним каждый день. Он считает себя умнее всех на земле. И ненавидит проигрывать.
Мерлин три года служил под началом Вортигерна и остался в живых. Если это говорит не о мудрости, то о невероятной удаче.
Нимуэ в шутку плеснула в него холодной водой.
– Вы бы поладили, но ненадолго, – честно ответил Артур. – Знаешь, для мирских владык и чего-то такого, как ты, не существует долго и счастливо. Признаться, я не верю в долго и счастливо и для обычных людей.
«Окончить свою жизнь не в постели рядом с семьей – еще не значит иметь дурную судьбу», вспомнил он слова Мерлина.
– Ты говоришь о счастье с той, которая за всю свою долгую вечность видела лишь Лодегранса, Артур. Если у кого-то, как я, было бы хоть мгновение счастья, чтобы просто поверить в него – то жизнь бы уже была не напрасной.
Подобные разговоры могли нарушить их шаткий мир, и король поспешно встал, будто хотел размять ноги.
– А для меня было бы счастьем наварить сегодня пожирнее ухи, в последние пару недель твой стол предлагает мне только свиные ребра.
Нимуэ не ответила и даже не обернулась. Королю стало как-то неловко, он поморщился и сплюнул на землю.
– Мерлин любил бы тебя, больше солнца в окошке, – нехотя вспомнил он слова чародея. – Больше света звезд. Отлично зная, что ты принесешь ему смерть через несколько лет, предашь и заточишь под скалой. Он это знает и не боится. Все бы были счастливее, если б сюда попал он, а не я.
– Но сюда попал ты, – перебила его Нимуэ-Королева. – И для тебя Нимуэ не страшна.
В тот вечер они молча поужинали ухой и краюхой хлеба, а следующие несколько дней он не находил Нимуэ на острове и оттого их пришлось проводить с Лодегрансом. Старик был не против, рассказывал о походах с Утером против Вортигерна, против саксов и пиктов, но Артур не слушал его. Разговоры о звоне мечей, о пирах, победах и планах теперь раздражали его, как несбыточные, он думал о Королеве Яблок, о Нимуэ и Гвенивар, о рыбе, о Мерлине и о том, что странная обида хозяйки острова вызывает у него лишь досаду, и он не понимает ее.
Лодегранс же пил почти что не просыхая. Куда больше, чем в первый год в заточении, по его же словам.
– Ты ведь вытащишь меня отсюда, малый? – старик хватал его за рубаху, когда король пытался уложить его, уже не стоящего на ногах, на постель из тростника и лебяжьего пуха. – Сын Утера меня не оставит, нет, не оставит. Помни, мальчик, помни, без меня бы ты даже не появился на свет, хе-хе… Как я тогда с Горлуа… Нет, я не буду спать, дай мне эля, дай мне вина, мы снова выпьем за то, чтобы сгинула эта гнусная ведьма.
– Конечно же, – устало бормотал король, зная, что на утро тот не вспомнит ни слова, а остатки вина забирал и допивал в одиночестве.
Они больше не обсуждали смерть Королевы Яблок, когда старик был в здравом уме. Может, это и к лучшему. И точно к лучшему, что бывший друг отца не знает, что Артур может выпустить его на свободу всего лишь согласившись стать любовником его названной дочери. А ещё через пару недель Нимуэ вновь появилась возле своих белоснежных яблонь. И Артур понял, что ему пора возвращаться назад. Мир Лодегранса и Королевы Яблок был почти схожим, но у старика он был насквозь пропитан отчаянием. Король устал от него, и без сожаления ушел из лачуги у озера.
Раньше, когда он жил с Каем у Эктора, и не знал ещё ни Мерлина, ни короны, ни даже Лионоры – вот уж он вспомнил – к ним приходил старый монашек и сухим пальцем тыкал в книги на греческом, латыни, заставлял складывать и вычитать, чтоб не обсчитал на дороге ушлый торговец. Кай морщился, швырял книжки в стены и говорил, что воины не ведут дела с торгашами и платить он не будет – просто приставит меч к горлу. Артур согласно кивал, а потом опекун оттаскал их за волосы, объяснив, сколько стоят книги из первых монастырей, обосновавшихся в Логрии. Вплоть до недавнего времени Артур считал, что это – нелепая ерунда, она не нужна никому на земле – ни ему, ни Каю, ни даже таким, как Мерлин. Разве лишь старикам, которые, как его старый учитель, лишившись рассудка, спорят о том, сколько ступеней в лестнице, ведущей на небо.
Он до сих пор помнил лишь пару молитв от монашка, не помнил, что значит четверть всех слов, а Рим и даже Утер с Амброзием казались ему чем-то волшебным, как Авалон, а значит, может, и нет его, Рима. Выдумка стариков, странный, туманный сон Альбиона. Но теперь он может говорить с ней, а от этого время его жизни на острове мчится быстрее.
Когда он однажды не к месту пробормотал что-то на греческом, всплывшее в памяти, она так обрадовалась, расцвела. Зачем-то схватила его за руку – короля передернуло по привычке от страха – потащила его в одну из множества комнат, а там на пыльных тяжёлых полках лежало множество свитков пергамента. На этих полках куда лучше стояли бы бутылки вина, подумал Артур, но ничего не сказал, а лишь улыбнулся своей Нимуэ – а она говорила и говорила. Что ж, он и сам уже, как этот монашек. Одинокий остров, пыльный пергамент, женщина, до которой он не дотронулся, жизнь, которая застыла на месте. Может, он и не против теперь, чтоб она изредка учила его.
Однажды Нимуэ-Королева смешала прекрасные краски. Раскрыла самую ветхую книгу, позвала Артура к себе. В тяжёлых маленьких ступках она размолола, а затем и смочила в однородную кашицу известняк, лазурит, пурпур, сусальное золото, присыпанное перламутровой крошкой. Артур не знал, но смутно догадывался, сколько стоило бы доставить на остров с большой земли такое богатство. Она показала ему, как водить по бумаге кистью, как обновлять цвет почти выцветших невидимых линий, как писать новый рисунок поверх забытого старого. Однажды Артур все утро сидел и при блеклом утреннем свете покрывал перетертым жемчугом цветочный орнамент, оставленный для него Нимуэ. Простой пятилистный цветок. И яблони по краям. Он осторожно добавил немного золота в сердцевину. Король был рад хоть каким-то краскам в этой бесцветной весне.
– У тебя недурно получается, мой король, – Нимуэ заглянула ему через плечо. Она сидела подле него и обновляла алый цвет на первых буквах пергамента.
– Еще немного, и я ослепну, как эти монахи в монастырях.
– Не много ли ты пьешь для монаха?
Он усмехнулся.
– Явно меньше твоего названного отца, королева.
Артур прикусил язык. Лодегранс был «отцом» Гвенивар, и они с Нимуэ уже несколько месяцев не вспоминали об этой стороне ее сущности. Так было спокойней. Она побледнела, но ничего не ответила.
– Слушай, – поспешно сказал он, – А я рассказывал тебе тот смешной случай про Мерлина, когда он спутал принца Ирландии с конюхом?
Случай на деле был не смешной и мог привести к очень несвоевременной и кровопролитной войне, даром что Мерлин потом заявил при всех заносчивому наследнику, что в качестве конюха тот бы ему нравился больше. Сэр Эктор говорил тогда еще совсем молодому Артуру, что только изрядные запасы медовухи из погребов отца его, Утера, сгладили происшествие.
– Ты никогда не говорил мне, почему ты сбежал.
Капля краски капнула мимо цветка. Король поджал губы.
– Ты же знаешь. У меня есть сын. Он принесет мне смерть... Но король Артур не воюет с младенцами. Так сказал мне твой суженый. Вечно он портит мне жизнь, – ответил Артур с мрачной веселостью.
Нимуэ поджала тонкие губы.
– Не будем о прошлом, – примирительно сказал ей король. – Знаешь… Да, тебе столько лет, королева, ты наверняка мудрее меня – но не тебе осуждать меня, человека. Ты на острове и здесь с тобой – яблони, Лодегранс, пара чаек и рыба. Волшебный стол. За пределами твоего крохотного Авалона, во всех других королевствах столько людей, столько узлов, столько случайностей, чтобы умереть страшной бесславной смертью. Среди океана этих случайностей у меня была одна почти что определенная – мой сын Мордред может меня убить. Я не хотел лишиться рассудка, гадая, так это или же нет. Да… Добавь в этот список Моргаузу, его мать, Гвенивар, – он запнулся, – и того одного, про которого Мерлин сказал, что я еще не знаю его. Потому я сбежал от судьбы. Пусть кто-то другой будет королем Артуром. Пусть кого-то преследуют грехи Утера Пендрагона и страшный призрак герцога Горлуа, не меня. Я оставил свой трон. А если больше я не король Артур, то и мне не нужна Гвенивар, Королева Яблок. Я думаю, еще и поэтому теперь на Авалоне не существует ее, что ты на это скажешь?
Нимуэ отставила одну ступку и стала теперь толочь чернильные орешки, что растут на сгнивших дубовых листьях.
– Ты сказал, что за пределами Авалона тысяча тысяч способов умереть нелепой внезапной смертью. И лишь пара невнятных призраков смерти, якобы тебе предначертанной. Артур, ты так гордишься тем, что сбежал от судьбы, что ни на мгновение не задумался, что вся та тысяча тысяч никуда не исчезла. И где, Артур, написано, что ты вообще доживешь до тех старых почтенных лет, чтобы тебя прирезал собственный сын. Может, ты отправишься на тот свет значительно раньше.
Тяжелый каменный пестик продолжал мерно стучать о ступку.
– Ты взял и вывернул наизнанку все, мой король. Теперь тебе здесь со мной самое место. Ты отрекся от сына, от брата, возможной жены, от лучшего друга, которого не встретил еще, от короны, от матери, от отца – и оказался здесь, рядом со мной. Ты сам мне сказал, короля Артура больше нет и не будет. Добро пожаловать домой, Король Яблок. Ты мог бы стать таким же, как я. Без сущности, без будущего, без цели. А теперь просто скажи мне – отличается это чем-то от смерти?
– Отличается, – зло ответил Артур. – Была бы ты жива, королева, то знала бы это.
Яблоневые лепестки он дорисовывал молча.
Глава VIII
В тот вечер он снова ушел к Лодегрансу, не явился на ужин, хотя они условились играть в загадки весь вечер, и знал, что Нимуэ-Королева жжет свечу у окна и, наверное, злится. Он не явился к ней еще потому, что знал, что он прав. Артур заметил занятную мелочь в поведении королевы. Она проявилась в последнюю пару недель. Теперь все отчетливее и чаще Нимуэ на словах повторяла, что она лишь белый призрак Авалона, что ей чужды радость, веселье, злость и обида, что сама она живет на границе между явью и сном и вообще почти нереальна. Артур слушал, кивал и знал, что это не так. Они отлично ладили друг с другом – Нимуэ и король – эти несколько месяцев. Как раз потому, что она исполнила обещание и стала ему добрым другом – оттого король больше не шарахался от проклятия и мог взять ее за руку. Если бы она хоть на миг снова стала похожа на что-то прекрасное, невинное, чистое – так он думал о возможной жене, искупающей всю его пропасть грехов – или, напротив, показалась ему страстной, желанной, распутной, до ужаса низменной и земной, он бы оставил ее немедленно. Но Нимуэ была спокойна, довольна, словоохотлива, порой язвительна и спесива, она была ему добрым товарищем, здесь, на забытом людьми и Богом острове Авалон. И на этом острове-призраке она казалась ему настоящей, хрупкой, худой, почти что прозрачной, черноволосой, точно русалка, так непохожей на женщин, о которых он привык слышать на родине. Байки воинов и легенды сказителей знают лишь два вида женщин – безжизненных принцесс без кровинки в лице и шлюх у дороги. О таких, как Нимуэ, бывший король особо не слышал. Он поймал себя на мысли, что если бы не его, Артура, проклятие, если бы не невидимая стена, не пускающая Королеву Яблок наружу – он бы позвал ее бродить с собой по всему этому огромному миру. На миг он представил это, и видение показалось ему разумным и правильным. Нимуэ казалась ему бодрящей холодной водой, и он смотрелся в нее, точно в зеркало. Она уже так давно не бесплотный дух со множеством лиц. И отчего-то ей боязно, и она который день изводит его.
Лодегранс был рад его видеть и уже битых два часа изводил его расспросами и разговорами, на которые Артур отвечал рассеянно и невпопад.
– Ну же, – шептал рядом с ним Лодегранс, – Смотри, мальчик мой, смотри, что есть у меня.
Он тормошил его, отвлекал, настаивал отойти от огня и пойти куда-то за ним. Король подчинился. Старик отвел его прямо к озеру, к тому месту, откуда четыре месяца назад он выловил его, еле живого. Лодегранс сдернул огромную холстину, посветил факелом – под ней оказался крепкий добротный плот.
– Смотри, мальчик, смотри, – бормотал старик ему на ухо. – Вот, что я сделал. Всего три мили к северу, там можно будет причалить, оттуда до тракта совсем уже близко… Я собрал нам в дорогу еды. Ты понимаешь, о чем я?
Артур, признаться, не понимал и посмотрел на безумца устало.
– Ты опять пил, старик. Отойди от меня.
Он развернулся и начал снова взбираться на холм в темноте.
– Шел бы ты спать, мы здесь надолго, – крикнул он, не обернувшись.
Костлявые руки снова схватили его, как в тот раз. Глаза Лодегранса лихорадочно блестели, и он казался безумней обычного. Худые пальцы сжимали его рубашку.
– Нет, Артур, кончилась наша тюрьма, слышишь. Все будет, как ты сказал. Есть плот. Есть еда. Пойдем, сынок, ты убьешь ее для меня, как сказал, ты поможешь. А я уж тебе подсоблю, когда начнешь ее резать, – он зашелся счастливым смехом. – Сынок Утера точно снимет проклятие, Лодегранс, точно снимет. Она вернула тебе меч – вот ведь глупая баба! От твоего-то меча она точно загнется.
Он потянул короля за собой.
– Идем, ведьма давно уже спит. Хочешь, расскажу, как мы резали ведьм в наше время? – он побежал вверх по склону холма так радостно, будто спешил на праздник. – Половина из них просто под руку подвернулась, но…
– Лодегранс!
– …но нам тоже понравилось. Знаешь…
– Лодегранс!
Артур наконец-то отцепил от себя старика. Тот стоял и смотрел на него удивленно и со странной собачьей надеждой, такая светлая, наивная, слюнявая радость в ожидании чьего-то убийства. Короля передернуло от этого вида.
– Иди домой, Лодегранс, – он оттолкнул от себя старого воина Утера. – Тебе нужно проспаться.
Старик улыбался и только кивал.
– Конечно, мой король, конечно. Ты сам с ней расправишься? Не сочти за дерзость, мне бы на это взглянуть, столько лет… Ну, порадуй же старика, дай одним глазком посмотреть, как она наконец-то взвоет, точно свинья.
Четыре месяца назад он, сам о том не задумываясь, дал старику надежду, которую бывший разбойник, убийца и вор воспринял всерьез. Артур на мгновение с ужасающей ясностью понял, что в больном извращенном уме Лодегранса значили его, короля, слова. В этом мире, где в любой придорожной луже шарлатаны, жрецы, суеверные моряки и друиды находили знамение, для него, Лодегранса, появление здесь сына Утера было сродни грому среди ясного неба, волшебному спасению, которое случается раз в тысячу лет. Что ж, Утер, его отец, знатно всех обманул. Из своей тяги к женщине вырастить такую славную байку о великом сыне и найти оправдание абсолютно всему. Все Лодегрансы Логрии были в восторге – зваться не варварами и ворами, а героями Камелота. Какая ирония, что один из них на старости лет свято уверовал во все эти сказки. А вытянутый из каменной глыбы Экскалибур в действительности может значить что угодно на свете.
– Ты говорил, она тебе точно дочь. Хотя, – Артур с брезгливостью посмотрел на него, – тебе и родная дочурка оказалась без надобности. Проваливай, я не убью ее. Ветер давно задул по-другому, старик. Захотел бы – давно убил. И без твоих слезных просьб. Отойди от меня.
Он хотел было вновь оттолкнуть его, но Лодегранс, как и той темной ночью, когда король упал со скалы, яростно вцепился в него, будто все силы молодости были еще при нем.
– Ты предал меня, ты предал, – его слюни летели Артуру в лицо. – Ты не сын моего короля.
Старик поскользнулся на влажной земле, упал на колени и издал тот же жуткий вой, что летел из разорванного горла призрака Горлуа – вой плача, злости и горечи. Артур оставил его. Ему хотелось уйти прочь с этого мокрого илистого холма, прочь от этого злобного жалкого грешника, который давно стал лишь подобием человека. Там на вершине холма был огонь в очаге и сухой протопленный замок. Сегодня он на время забудет о ссоре. Сегодня ночью ему хотелось быть подле людей, и он отбросил прочь от себя мысль, что уходит от единственного человека на острове.
Когда он пришел, Нимуэ-Королева уже дремала возле камина. Она бесцельно смотрела в огонь, но мысли ее были уже затуманены сном.
– Я останусь сегодня здесь, – просто бросил Артур и сел возле стола, за которым они работали утром. – В хижине Лодегранса слишком паршиво.
Нимуэ безразлично кивнула ему и ничем не припомнила недавнюю ссору. Артур сидел, подперев рукой подбородок и думал о том, что его тихой монашеской жизни на острове с завтрашнего дня наступит конец. Было очень приятно преуспеть в обмане настолько, что обмануть и себя самого. За четыре месяца здесь он почти что смог убедить себя, что за пределами замка – лишь такие же холодные воды с тонкими льдинками и сосновые леса, покрытые тяжелым туманом. Только он и Нимуэ, такая же отшельница, как и он. Нет на свете ни жен, ни мужей, ни убийств, ни шумных праздников, ни побед, ничего, кроме этого сна и работы. А завтра. А завтра ему придется убить Лодегранса. Если тот за ночь сам не бросится в озеро.
– Нимуэ, – он негромко окликнул ее.
Та, что могла быть Владычицей Озера, повернула к нему хрупкое прозрачное личико.
– Лодегранс хочет тебя убить, Нимуэ.
Она укутала замерзшие руки меховым покрывалом и пожала плечами.
– Он двадцать лет хочет меня убить. Но знает, что без меня ему будет горше.
– Он хочет, чтоб тебя убил я. Я ему вроде как обещал – тогда, в самом начале. Я успел совсем об этом забыть.
Объяснение корявое и неумелое, а что еще он ей скажет?
На лице Нимуэ отразилась смесь злости, обиды и удивления, она думает, это предательство, причем предательство объяснимое и очевидное, очень понятное, и потому непростительное. Она подтянула к себе худые колени, укрытые покрывалом, вжалась вглубь своего огромного кресла с подушками, сейчас она походила на зубастого зверя. «Что бы случилось, – невольно подумал Артур, – если б я действительно сейчас вонзил ей Экскалибур в спину. Отпустил бы остров меня с Лодегрансом или бы мы все равно навечно остались в этой глуши, но уже без вкусной еды, разговоров и всех этих бессмысленных и приятных занятий.» Он бросил взгляд на свой недокрашенный орнамент, оставленный утром. На нем теперь были не белоснежные лепестки, а красные яблоки. Кому какое дело.
– Я не буду этого делать, – наконец ответил Артур. – Не бойся, Нимуэ, конечно, я тебя не убью. Я пропащий человек, Нимуэ, это правда. Но я не убиваю друзей. Предаю, да. Но не убиваю. И не тебя. Я пришел к тебе, чтоб сказать тебе это и то, что завтра я сам убью Лодегранса, если он хоть чем-то обидит тебя. Мне жаль. Я знаю, ты пыталась стать ему другом.
Рука Нимуэ выскользнула из покрывала и безвольно повисла. Артур осторожно коснулся пальцами ее хрупкой ладони.
– Мерлин сделал бы все, чтобы помочь тебе, – сказал ей Артур. – Если я лишил тебя права встретиться с ним, то это то единственное, что я могу теперь сделать.
Нимуэ не ответила. Король знал, о чем она думает и прекрасно понимал, что та не скажет ни слова, сохраняя их хрупкий мир.
– Все было бы проще, если бы я взял за руку золотоволосую Гвенивар, вдохнул запах меда, упал бы в это солнечное мутное колдовство и вывел бы Королеву Яблок отсюда – ты ведь это хочешь сказать, Нимуэ? В моем сердце сразу зажглась бы не любовь к тебе – странная, безумная, ослепляющая одержимость, которая продолжалась бы много лет, и я ни секунды бы не знал тебя настоящую. Я бы думал, что моя Гвенивар в весеннем зеленом платье и с пышными пшеничными косами – искупление всех моих прошлых грехов, как я сказал тогда Мерлину, и она бы была моим талисманом, красивой вазой, но любовью бы моей не была. А потом бы я умер. Рано ли, поздно или на старости лет в окружении кучи наследников. А была бы ты счастлива, Гвенивар?
– Не зови меня Гвенивар. Ее нет и не будет.
– Прости, – он помолчал, обдумывая, что лучше бы Лодергансу броситься в озеро. – Но не думай, я тоже знаю, что все было бы проще, если б мы сразу стали любовниками. И все ушли бы отсюда – и я, и ты, и этот безумный старик.
Из угла, неосвещенного факелами и огарками свеч, король услышал всхлипывание и смех. Нимуэ вздрогнула и сильнее вжалась в кресло. На ее лице отобразилась смесь отвращения, гнева и страха. Артур проследил за ее взглядом. Меч он давно уже не носил при себе и оставлял лежать в оконной нише в покоях. Рука нашарила в полумраке лишь кованную кочергу возле полупотухшего очага – кто знает, здесь могут водиться призраки.
– Вполне вероятно, это могут быть крысы, – небрежно бросил Артур, зная, что в целом он прав.
Из сумрака на неверный свет вышел смеющийся Лодегранс. По виду он действительно выглядел так, будто недавно хотел утопиться или просто свалился в озеро, но, к сожалению, он был здесь, а в руках у него был Экскалибур. Не дело держать оружие рядом с тем, кто был воином. Он шел на них и смеялся, с его одежды капала грязь, а острие меча он со скрежетом волочил за собой по каменным плитам.
– Вот ведь дела, да, мой мальчик? – мерзко хихикал старик. – Всего-то делов ведь – взял бы на ночку мою милую дочку, и я бы наконец вернулся домой. Ты это знал, Артур, но отчего-то не сделал, хехе… Ты, мой хороший, и не собирался мне помогать, правда ведь? А ты… дочурка? Ох, какие кудряшки!
Он стремительно запустил свою костлявую старческую пятерню в волосы Нимуэ и умело приставил меч из камня к ее тонкой шее.
– Не кинжал, конечно, – улыбнулся он вскочившему королю, – Но глотки резать удобно, поверь… Я так давно хотел это сделать. Знаешь, Артур, послушай старого человека. К концу жизни все совершают ошибки, я наконец-то понял свои, – он наклонился к ним обоим поближе, – Надо было разобраться не только с Горлуа и твоим дядюшкой, милым добрым Амброзием… Надо было пришить еще и Утера следом. Король Вортигерн с дочкой были бы для меня куда лучшим выбором.
Артур молчал, но смотрел на руки старика. Да, он был первым воином в войске отца, но с того времени минуло двадцать лет. Двадцать лет бесконечной промозглой весны, сумасшествие и беспробудное пьянство – его руки дрожали, и вес Экскалибура был им теперь не по силам. Лодегранс же все бормотал и, казалось, что-то обдумывал.
– Впрочем, – оскалившись продолжал он, – Впрочем, эти ошибки можно исправить. Артур, мой мальчик, твой отец уже давно в глубокой могиле, но я могу сейчас убить тебя безоружного. А потом вернуться к принцессе Моргаузе. Ты думаешь, я уже так стар, что не вижу, не слышу, не замечаю… Я знал, что тебе нужно мальчишка. Как же скоро ты решил стать моим другом, когда услышал про тысячи моих верных людей, оставшихся без хозяина. Решил моими руками уладить дела, что ж, это похвально, я и сам бы так сделал… Я и сделаю это, Артур, я тебя не виню, но пойми, мой мальчик – я убью сначала ее, а потом и тебя. Мои тысячи воинов. Позабытая и рассеянная по Логрии армия лучшего друга Утера Пендрагона! Я исправлю ошибку молодости. Я пойду и со своими людьми присягну королеве Моргаузе. Я много трудился, чтобы уничтожить наследие Вортигерна, я же буду и тем, кто его возродит. После помощи в этой войне, ей придется стать моей королевой… Король Лодегранс.
Старик засмеялся. Где-то в темном закоулке спутанных мыслей Артуру думалось: «Это так забавно. Вот ведь ирония, что вообще никто не думает о Лоте Оркнейском. Никому не верится, что эта красивая ведьма может быть замужем.»
– Мне жаль, Артур, мой мальчик, мне правда жаль, – продолжал Лодегранс, его рука возле горла Королевы Яблок уже начала ходить ходуном от тяжести Экскалибура. – Ты сам сглупил, ну подумай. Мы бы оба вернулись домой, ты бы стал королем, я бы – первым советником… Сын великого короля и его лучший друг. Барды слагали бы песни о нас на самых северных рубежах. История слишком хороша, чтобы от нее отвернуться, как ты считаешь?
Артур не понаслышке знал, что за красивыми историями кроется лишь толика правды и слишком много крови и перебитых костей. Такой была история великой любви Утера и Игрейны. Таким же было пророчество о нем, великом Артуре, лучшем из первых. Если в этой войне победит королева Моргауза – что ж, барды сложат новую песню. Она будет о прекрасной волшебнице-сироте, с волосами чёрными, точно беззвездная ночь, принцессе крови, выжившей и торжествующей в мире жестоких мужчин. Это будет чудесная мелодичная песня, в ней не будет ни слова о том, что она сумасшедшая, ведьма и шлюха. О, как он удачно сбежал от своей хорошей истории! От нечаянной короны, безумной любви, предательства, трагической смерти.
Дрожащая рука Лодегранса нечаянно порезала прозрачную кожу Нимуэ-Королевы. Король смотрел на эту крохотную каплю крови, стекавшую по шее в ложбинку, он смотрел на всю нее, Нимуэ – от ее серо-синих-серебристых обносок до блестящих, холодных, как озера, глаз, в которые он глядел, точно в зеркало. Они и были зеркалом друг для друга на этом острове небытия и отражались один в другом тысячи раз, без сущности и без будущего, на перепутье, до смешного похожие. Иногда есть что-то, чего все же нельзя допустить, если не хочешь впустую прожить эту жизнь.
Артур на ощупь схватил со стола с красками тяжёлую ступку и швырнул ее в старика. Удар пришелся по впалой щеке, каменная крошка запорошила тому глаза, Лодегранс закричал, дрожащие руки наконец уронили тяжёлый меч. Из рассеченной щеки текла кровь, он визжал и крутился, старался одной рукой вытащить из красных глаз острую крошку, а другой все так же вцепился в волосы Нимуэ, наматывал их на кулак, выдирал их тонкими прядями.
Если только Артур мог вытащить тот меч из камня, может ли он нынешний теперь коснуться его и преуспеть, если он не хочет быть Артуром-Королем – безликим грешником с пропащей судьбой, чья жизнь уже расписана Мерлином? Видят Небеса, он не хотел его убивать. Жизнь и смерть мерзкого старого воина нимало его не заботили, но тут – Нимуэ. Лодегранс хотел красивой истории, и он получит ее. Такую же как с Горлуа, перевранную, приукрашенную и без ненужных подробностей. Он медленно поднял с пола меч, подошел со спины к Лодегрансу и пронзил ему сердце. Тот слишком стар, чтобы мучиться. Он, Артур, не имел против него ничего. Вот вам красивая история – убийство ради прекрасной дамы. Пусть, кто хочет, расскажет об этом так. Взамен получит обед и ночлег.
Он вытер меч и взял Нимуэ за тонкую руку.
– Пошли, – просто сказал он. – Мы не будем здесь оставаться на ночь. Я отведу тебя в башню, а сам приберу здесь. Надеюсь, тебе не было больно?
– Я справлюсь, – Нимуэ коснулась крохотной ранки на голове. Потом, слегка покачнувшись, пошла к двери. Артур пошел следом за ней – довести по бесконечным лестницам до покоев.
Лодегранса он похоронил на самом дальнем конце острова, с которого были видны смутные очертания противоположного берега, но ни намека на сад Королевы Яблок. Может этот намек на добрую волю зачтется ему, но Артуру не верилось в это. Закончил он только под утро, серый весенний рассвет был, как и многие дни до того, влажным и зябким. Словно и не было ничего. Скоро проснется Нимуэ-Королева, и они пойдут вновь удить рыбу. После дождя клев хороший. Не было Лодегранса. А тогда, если подумать, не было и у Утера сына.
Нимуэ он нашел на ступеньках, как и в день, когда на острове перестала жить Гвенивар.
– Ты сумела поспать?
Нимуэ не ответила. Артуру подумалось, что может такой, как ей, и не нужен сон вовсе.
– Я похоронил его. Тебе не скажу где, чтобы ты не возненавидела свой Авалон. Нам еще долго звать его домом.
– Я никак не могу понять, почему ты убил его, – сказала наконец Нимуэ. – Эту ночь я думала снова и снова и никак не могла найти объясненье, Артур. Лодегранс… Да, он хотел воткнуть мне нож в спину, ему хотелось домой – все эти двадцать лет, мне это известно. Но ты, Артур. Зачем была нужна смерть Лодегранса? Ты хотел убраться отсюда – может, моя смерть помогла бы тебе. Ты защищал меня и убил его, когда он только дотронулся до меня – но ты не хочешь, не можешь и не должен любить меня – да и я не твоя Гвенивар. Но если б ты вывел меня, то и Лодегранс ушел бы домой. Что случилось и почему?
На вопрос почему отвечают такие, как Мерлин, а ему совершенно нечего ей сказать.
– Помнишь, как мы повздорили? – после долгого молчания ответил Артур. – Когда я был прав, а ты разозлилась. Я сказал, что не тебе судить человека, насмерть связанного сотней случайностей, что лишь на твоем пустом Авалоне все стройно и ясно, сухо, понятно, повторяется день ото дня. Теперь в твой стройный мир сонной бесконечной весны ворвалось немного мира реального. Мне нечего ответить тебе и нечего объяснить. Я не хотел, чтобы он убил тебя, Нимуэ. Вот и все. Ненужно тебе умирать. И я не хочу пока расставаться с тобой. Можешь просто сказать мне, что я не подумал. Мы многое замалчиваем ради мира друг с другом. Давай будем молчать и об этом.
Артур устало сел рядом с ней. Ему было холодно, хотелось спать, он был весь в засохшей грязи. Он вспомнил, что это Лодегранс выловил его той ночью из озера, и ему стало еще тоскливей. Тонкий плащ лег ему на замерзшие плечи. От него толку было немного, но он был еще нагрет теплом Нимуэ. Артур взглянул на нее. Она все так же бесстрастно смотрела на свое холодное серо-бурое бесплодное царство.
– Когда-нибудь мы все станем осенними листьями. Одетыми в королевский пурпур и золото, и полетим по воздуху, покорные лишь Богу и ветру, и тогда, возможно, нам станет что-то понятно. А сейчас отдохни.
Он уткнулся лицом в ее шею и худые ключицы и устало закрыл глаза. Да, отдохнуть бы было неплохо. Артур дышал ее теплом, отсчитывая мгновения, а потом отстранился.
– Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться в дорогу?
Нимуэ-Королева обернулась к нему.
– Ты не хочешь жить в замке? Хочешь достроить хижину Лодегранса?
– Я хочу убраться отсюда, а заодно забрать тебя, раз уже это так нужно. Но никакого теплого лета обещать не могу – за пределами Авалона теперь снова зима.
Он вспомнил свой обновленный орнамент, на котором оказались яблоки вместо цветов.
– Я не люблю тебя, Нимуэ, но хочу, чтобы ты всегда была подле меня. Называй это, как хочешь. Хочу вернуться с тобой в Камелот, хочу, чтобы не было ни дня, чтобы мы не перемолвились словом. Хочу знать, что кто-то понимает меня лишь по взглядам даже лучше меня самого. Если для этого придется назвать тебя своею женой – пусть будет так. Возможно, когда-нибудь в твоих пыльных свитках и книгах ты найдешь слова мудрецов для этого чувства.
Артур наклонился к ней, такой худой и прозрачной, чарующей и непонятной, сотканной из всех туманов, застилающих ее Авалон. Он взял ее сухие и грубоватые руки в свои, а затем поднес их к губам.
– Пойдем со мной, – просто сказал Артур. – Может статься, судьбу я всё-таки обманул. Пойдем со мной так. Мне не нужна золотая, медовая Гвенивар. Мне нужна моя Нимуэ.
«Моя Нимуэ». Слова Мерлина так внезапно сорвались с его губ. Звонко и тяжело, как первые капли дождя.
«Если встретишь где на пути мою Нимуэ – прошу, не приводи ее в Камелот». Это было давно, наверное, в прошлой жизни.
Он обнял ее, и они долго сидели на тех холодных ступенях.
Глава IX
В его заброшенном замке теперь было чисто, и крыша в восточном крыле уже не текла – это было видно по новехонькой кровле. С пола давно был убран кроваво-бурый песок, камни, карты, прочерченные углем кривые полоски стёрты и позабыты – война одиннадцати королей и растерянной Логрии завершилась. Артур слышал обрывки разговоров, когда помогал Нимуэ за городскими воротами слезть с коня. Когда кто-то из старых слуг замолкал и отшатывался, узнавая в нем старого короля. Король Лот ушел. Моргауза ушла. Обратно за длинную стену и дальше – на свои холодные бесплодные острова. Оркней заключил с Логрией мир, и остальные десять владык тоже ушли вслед за ними. Его с Нимуэ пропускали вперед, и разглядывали, точно воскресшего мертвеца. Какую-то байку сочинил для них Мерлин? Сказал напрямик, что их король отрекся от трона? Но их не останавливали и пропускали вперед.
Мерлин сидел на троне не как владыка, а как человек, которому до смерти надоело общаться с глупцами. В том же поношенном сером плаще, разве что начисто выстиранном. Золотой обруч Артура лежал нетронутый и запылившийся, где король оставил его четыре луны назад.
Он подошёл ближе к трону. Мерлин ещё не видел ни его, ни Нимуэ, широкая спина незнакомого гостя загораживала их от него. Он, Артур, бросил и Мерлина, и людей, и союзников так скоро, ничего не сказав – его здесь могут встретить по-разному.
– Мерлин? – позвал он просто, когда тучный гость похлопал чародея по худому плечу и двинулся дальше. – Мерлин, я вернулся назад.
– А, это ты.
Чародей ничем не выказал удивления. Радости, впрочем, подавно. Он никогда не поймет волшебника, достаточно просто знать, что брат на его стороне.
– Очень вовремя. Слышите вы, идиоты? Приставайте теперь вот к нему. Прикажи, кстати, обтесать свою табуретку, не при дамах говорить, какие места я себе занозил. Мои поздравления, что обзавелся такой. Я чародей Логрии, госпожа, единственный, у кого здесь есть хоть капля мозгов.
Он обернулся к незаметно стоящей подле Артура Нимуэ-Королеве, а теперь, после Авалона, уже просто – к Нимуэ. Если при виде вернувшегося короля на лице чародея не дрогнул ни мускул, то при виде нее глаза его широко распахнулись, лицо исказило какое-то странное чувство – но лишь на мгновение. И все исчезло. Мерлин легко и небрежно поклонился ей, отводя взгляд и пряча глаза. Он, несомненно, узнал ее, Артур это видел. Да, она Нимуэ. Но Нимуэ, которую выбрал король – это не мало запутало нити на ткацком станке их пропащей судьбы. Пускай теперь на пару с костлявой разбираются сами.
– Госпожа, – негромко проронил Мерлин и сразу повернулся к Артуру.
Если когда-то им доведется об этом беседовать, если вся гордость, и скрытность Мерлина выльются однажды в слова – он не знает, о чем тот расскажет Артуру. О страхе, об обиде, об облегчении. Не каждый день у тебя отнимают гибель, с мыслями о которой ты уже породнился.
– Я вижу, ты хочешь спросить о Моргаузе, – деловито спросил его Мерлин.
– Да, я слышал, что ты заключил мир с Оркнеем.
Чародей отмахнулся.
– А! Забавы детишек. Ты оставил меня наместником. Тошнотворная, конечно, работка, но я привык работать на славу. Хвали не только меня, эй! – бесцеремонно, как и всегда, окликнул он толстяка. – Король, подойди-ка сюда! Посмотрите, Ваше Величество, теперь, к счастью, ваш союзник он, а не я. И не вздумайте больше хлопать меня по плечу. Артур, это король Арморики, Бан. Этим миром ты обязан ему.
Рослый и тучный мужчина добродушно и радостно раскрыл медвежьи объятия Артуру.
– Рад видеть законного короля Логрии и сына Утера Пендрагона, – сказал король. – Но не будем забывать об ещё одном герое сегодня, – его глаза зажглись гордостью. – О моем сыне. Ура! Мой дорогой союзник, вы увидите его очень скоро. Он замечательный мальчик. Лучший воин Арморики.
– Он поехал всего с тремя сотнями людей до стены, – объяснил Мерлин. – За ней приструнил вновь восстающих пиктов, а их землю отдал Лоту, как откуп за Логрию. Пусть все северяне грызутся между собой и не лезут к нам вовсе. Всегда можно обойтись малой кровью, если немного подумать.
Артур с радостью ответил на приветствие короля, представил ему Нимуэ. Война двенадцати королей окончилась за четыре месяца, а впереди пир и весна, и за это время было не так много тризн. Это ли не достойный повод для радости.
– Я знал, что Арморика – наш верный друг, – с жаром ответил Артур. Сегодня он не будет ни мгновения думать о сыне Мордреде, о королеве Моргаузе. И никогда – о Лодегрансе. Одни сейчас за старой стеной, укрыты туманами севера, другой никогда не вернется. – Но где же ваш сын? Я хочу увидеть его. Он спас многих из нас, я уже хочу назвать его другом.
– С радостью, с радостью, – ответил король. – Эй, сын мой, подойди-ка сюда! Он не слышит… Эй, Ланселот!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
