Королева репьёв

Серебро

На краю стола сидел жирный голубь и пялился на Томаса. Второй ковырялся в миске, выклёвывая остатки похлёбки.

Забегаловка называлась «Три крысы», но внутри крыс было куда больше, и Томас старался туда не заглядывать. Он облюбовал уличную половину. Хозяин — Рыжий Март — устроил летнюю веранду, чтоб рабочий люд с рынка не лез в духоту и охотнее платил. Под дырявым навесом стояли столы, рядом дымила жаровня, и запах жареного мяса перебивал вонь канализации. А ещё тут можно было сидеть до самой темноты, слушая гул города.

Томас махнул рукой, прогоняя нахалов, но те взлетели, покружили и сели обратно.

«Даже птицы тебя не боятся, солдат», — прозвучал в голове её голос, насмешливый и цепкий, как репей на штанине.

Томас швырнул ложку в голубей — та срикошетила от края стола и булькнула в лужу.

— Заткнись, — процедил он.

Рядом сидела компания грузчиков, и один повернулся:

— С кем болтаешь, приятель? С ложкой?

Томас вынул из-за голенища сапога нож, положил на стол и уткнулся взглядом в миску. Грузчики переглянулись и пожали плечами.

— Это всё из-за тебя, — прошептал Томас.

«Это твой выбор, солдат. Могли бы сейчас танцевать под Холмом и ни о чём не тужить».

— Отвали.

Он достал кошель и вытряхнул на стол. Четыре медяка — на пару дней хватит. Может, податься на юг? В портовых городах всегда нужны люди, умеющие работать руками и не задающие вопросов. Или на восток, на границу, где наёмников берут не глядя. Да толку, если место новое, а проблемы старые. Вот разве что за море перебраться — говорят, за солёной водой фейских голосов не слышно. Но на это нужны деньги. Значит, так и придётся крутиться здесь, копить, хвататься за любую работу. И мечтать не о счастье, а о тишине. Если повезёт.

Томас вздохнул. Как же, повезёт...

Из-за угла вывернул оборванный мальчишка. Огляделся, нашёл взглядом Томаса и пошёл к нему между столами, с удовольствием шлёпая босыми ногами по лужам.

— Тебя Крот зовёт.

Томас откинулся на скамье, скрестив руки на груди.

— Передай: занят я.

Юнец полез в лохмотья и достал потёртую монету. Шлёпнул на стол — звяк!

— Крот сказал: последний раз предлагает. Откажешься — больше не приходи. Вот задаток.

Томас взял монету, повертел в пальцах. Серебро! Голодать не придётся. Только чем надо будет за это расплачиваться...

— Слышь, неудачник, иди уже к своему Кроту, — крикнул один из грузчиков. — Тебе с его отребьем там самое место.

Мужики расхохотались. Томас было потянулся к ножу. Достаточно одного движения — и смех захлебнётся. Но он знал, что будет дальше, а серебра от этого в кошельке не прибавится. Он поднял взгляд на мальчишку.

— Когда?

— Сейчас.

***

Крот, получивший имя за слепоту и пристрастие к закапыванию людей живьём, царил на самом дне трущоб. Он собирал вокруг себя нищих и калек — всех, кого город прожевал и выплюнул, — и давал им работу. Томас презирал его методы, но признавал: дисциплина у того была железная. И он знал: если Крот платит серебром, что-то пошло совсем плохо.

Томас следовал за проводником к одному из лазов в подземное логово. Вокруг неохотно просыпался город, со скрипом телег, криками выставляющих товар торговцев и лаем собак. Томас знал трущобы наизусть — он вырос здесь, но, уходя на войну, клялся: назад ни ногой. Клятва не сработала.

В конце одного из тупиков гнилыми досками был прикрыт провал в земле. Мальчишка отодвинул их и полез вниз.

Лаз вёл в канализационные туннели. Томас брёл следом, стараясь не касаться влажных стен и не вдыхать затхлый воздух. Узкий коридор петлял, уходил вглубь, потом расширился, и впереди показались огни.

Нищие Крота обитали в огромной пещере. Повсюду горели костры, но дым от них не поднимался кверху — он стлался по земле, будто боялся потолка, а вокруг грелся разномастный люд: попрошайки, юродивые, калеки.

Мальчишка привёл его к дальней стене, где в камне чернела дверь в нору Крота. Рядом на камне сидели двое мордоворотов, один из которых кивнул парню.

— Здесь подожду, если надо будет обратно проводить.

Томас толкнул дверь и оказался в знакомой каморке с закопчёнными стенами. За грубым столом, заваленным бумагами, сидел Крот.

Крот был стар, и никто не знал, сколько ему лет. Поговаривали, что он работал гробовщиком во времена чумы и ослеп от дыма погребальных костров. Другие шептали, что Крот вообще не человек. Томас не знал, чему верить, но понимал, что ссориться с главой Гильдии нищих — всё равно что копать себе могилу.

Крот оторвался от бумаг и поднял голову. В глазницах тускло блеснули золотые, вдавленные глубоко, вровень с кожей, монеты. Согласно традиции, монеты клали на веки покойникам, вот только Крот был жив и, казалось, видел Томаса насквозь.

«Не смотри ему прямо в глаза!» — вспыхнул испуганный голос в голове, когда Томас впервые встретился с Кротом. Проверять, что случится, ему с тех пор не хотелось.

— Друг мой, — произнёс Крот. Его голос был похож на скрип кладбищенских ворот. — Садись.

Огонёк свечи на столе дрогнул и притух, будто кто-то накрыл его ладонью.

Томас сел на шаткий табурет. Он уже работал на Крота и каждый раз зарекался: это последний. И вот сидит снова.

— Воробьи объявили нам войну. Слыхал? — сразу перешёл к делу Крот, вертя в пальцах огарок свечи.

— Да откуда... — пожал плечами Томас. — Город большой, здесь всегда кого-то режут.

Крот усмехнулся.

— Кабы резали — полбеды, дело привычное. Эти щеглы совсем озверели, и ладно бы кровь пили из богачей с Холма. Но теперь они добрались до моих людей, и валят их оружием, какого в городе отродясь не видывали.

В руках Крота появилась маленькая вещица — костяная птичка-свистулька. Он поднёс её к губам, дунул — раздалось щебетание — и протянул Томасу. И правда, будто птичка поёт.

— Но это безделушка с рынка, а у Воробьёв похожие. И когда какой-нибудь щегол наставит такую на человека, дунет — вроде комар пискнул, а у бедняги кровь льётся из ушей. И всё, крышка. Хорошо, хоть как-то видят цель эти свистки, а то весь город бы уже в крови захлебнулся.

Томас крутил в руках птичку, а Крот продолжал:

— И это плохо для дел. Да ещё кто-то слух пустил, что человек не просто умирает, а души лишается — и эти отродья, — он махнул в сторону двери, — по норам залегли и наружу носа не кажут. Лучше, мол, от меня перо в бок поймать, чем так подохнуть и обречь себя на муки вечные. Казалось бы, чего проще — подкараулил пацана, мешок на голову, а нет... У меня это уже вот тут сидит.

Крот схватил лежащие на столе маленькие, с чудными костяными ручками ножницы и чиркнул концом у самого горла опешившего Томаса. Впрочем, он пытался не подавать виду.

— А я-то что?

— Думается мне, тут не обошлось без тех, кто под Холмом живёт. Я не про толстосумов говорю, а про настоящих хозяев. А ты, друг мой, меченый — я такое за милю чую. Носишь их клеймо как петлю на шее. Стало быть, подберёшься ближе, чем кто другой. — Крот постучал пальцем по столу. — Мне нужно знать всё. Где они берут оружие, кто их натравливает на безобидных калек. Тащи всё, что нароешь, а если добудешь пару свистков — ещё лучше. И потом мы устроим им праздник, последний в их жизни.

— А если откажусь?

— Дело хозяйское. Серебро верни — и чтобы ноги твоей тут больше не было. Земля сама тебя найдёт, ей помогать не надо. — Монеты в глазницах блеснули. — Но ты ведь не откажешься, друг мой. Деваться-то некуда, да и свой у тебя интерес в этих фейских делах. Так ведь?

Чёртов слепой ублюдок был прав.

«Не лезь в это, дурак!» — щёлкнул голос в голове, словно удар хлыста.

Злится — значит, чует что-то. И, как всегда, не удосуживается объяснить по-людски. Бабушка рассказывала сказки про фею, Королеву Шипов, а Томас называл Аспетию Королевой Репьёв — прицепилась намертво и колет при каждом касании.

«Принял к сведению», — мысленно парировал он, а вслух спросил:

— Сколько?

— Умница. — Крот откинулся на спинку стула. — Сколько пользы принесёшь — столько и получишь. Не бойся, за мной не пропадёт — свои же люди, ну. Только не дури.

Он махнул рукой.

— Иди уже. Земля всё принимает. Но сначала надо закопать в неё того, кто виноват.

Томас поднимался по туннелю, пытаясь разговорить проводника. Тот поначалу ёршился, но медная монетка сделала своё дело.

— Воробьи не батрачат и не попрошайничают, — пояснил он. — А вот тырить что плохо лежит — это запросто.

Мальчишка шмыгнул носом и смачно сплюнул.

— Где они промышляют — не знаю. Но я бы пошёл к овощным рядам. Там всегда можно стянуть яблоко или морковку. Дела делами, а жрать надо.

— Сам-то почему не с ними?

— А у меня батя на Крота работает.

Наконец, они выбрались наружу.

— Ну, бывай, — Томас пожал парню руку. — Тебя как зовут-то?

— Жук.

— А меня Томас.

— Знаю, — ухмыльнулся Жук. — Все тебя знают. Томас-Неудачник. Ты осторожней там — до тебя уже трое пропали. Земля приняла.

И исчез в темноте лаза.

Свисток

Рынок гудел, как растревоженный улей. Наперебой орали торговцы, расхваливая товар, толкались и ругались покупатели. Где-то визжала свинья, лаяли собаки, пахло рыбой, свежей выпечкой и специями.

Томас протискивался между лотками, выискивая Вернера, соседа, которого он знал с детства — а тот, в свою очередь, знал всё и обо всём. Народу было столько, что дышать нечем. Дамочка с корзиной, полной репы, врезалась ему в плечо, репа покатилась по земле. Женщина выругалась, Томас буркнул что-то в ответ и пошёл дальше.

А вот и лоток старика. Из-за грубо сколоченного прилавка торчала седая макушка.

— Вернер! — окликнул Томас.

Торговец поднял голову. Лицо у Вернера было морщинистое, как переспелое яблоко, но глаза острые, цепкие. Он увидел Томаса и всплеснул руками.

— Живой! Я думал, пропал ты. Как ушёл на войну — ни слуху, ни духу.

— Живой пока.

— Ну и хорошо. Чего надо? — Вернер вытер руки о фартук.

Томас оперся о край прилавка.

— Узнать кое-что.

— Болтать задаром не стану с тобой, не видишь — некогда мне.

— Платить-то особо нечем. Я малость спрошу — по старой дружбе?

— Ну, раз платить нечем, то и говорить не о чем. — Вернер взял нож и принялся скоблить морковку.

Томас вздохнул и достал медяк. Вернер фыркнул.

— Другое дело! Спрашивай, только быстро — торговля встала.

Очереди у прилавка не наблюдалось, но и собачиться со стариком Томас не хотел.

— Воробьи воруют у тебя?

Вернер поморщился.

— Воруют, гадёныши. Каждый день кто-то да объявится, всё пытаюсь за руку поймать — шустрые, заразы.

— Сегодня были?

— Надеюсь, нет. Но вот как раз за полдень и приходят. Когда народу много, легче затеряться. А тебе какой интерес? В законники подался?

— Нашёл законника, — Томас почесал затылок. — Может, видел ты у кого из них свисток на шее, беленький такой?

Вернер задумался.

— Не припоминаю. Рожи наглые — видел, а свистков не наблюдал. А что за свистки?

Томас хотел ответить, но к прилавку подвалила толстая краснолицая женщина, оттеснила его в сторону и начала тыкать в кочаны пальцем, спрашивая цену. Вернер моментально забыл про Томаса и переключился на неё, а голос его стал сладким как мёд.

Томас отошёл в сторону и привалился к столбу. Как тут кого-то увидеть?

Он простоял до полудня, но без особого толку. Один раз сорвался за мальчонкой, бегавшим промеж лотков, но лишь получил камбалой по уху от его мамаши, торговки рыбой.

«Может, лишить тебя глаз? Отдам их воронам — им нужнее. Добыча-то у тебя под самым носом», — раздалось в голове.

Это была Аспетия как она есть — чуткость и такт дивного жестокого народа. Интересно, что они говорят вместо «с добрым утром» — «выблюй свои кишки»?

«О чём ты?» — подумал Томас и тут же увидел, как маленькая ручонка метнулась к прилавку и сцапала самое большое яблоко, пока Вернер торговался с толстушкой. Худышка лет десяти сунула добычу за пазуху и обернулась. Они смотрели друг на друга секунду, и девчонка рванула с места, шлёпая босыми ступнями по камням.

— Стоять! — крикнул Томас и кинулся следом.

Воровка скользила в толпе мышью, он же врезался во всех подряд. Один раз вышло особенно больно, когда он влетел в здоровяка, тащившего мешок — соль взвилась в воздух, а грузчик взревел как бык. Томас рявкнул «С дороги!» и, потирая предплечье, наконец выбежал на узкую улицу — прямо на верёвку с бельём, натянутую между домами. Верёвка ударила по горлу, он захрипел, бельё посыпалось вниз. В проёме между домами мелькнули знакомые лохмотья.

«Ты правда был солдатом? — спросил голос с искренним, казалось бы, удивлением. — Как ты вообще выжил?»

Томас споткнулся, и из-за угла, точно в то место, где он был бы секунду назад, вылетела гружёная телега. Возница заорал, лошадь шарахнулась. Поблагодарив Аспетию за спасение, Томас нырнул за беглянкой и втопил что было сил, быстро сокращая дистанцию. Они ещё какое-то время петляли по узким грязным переулкам, пока девчонка не угодила в тупик у старого склада.

«Полрынка разнёс из-за одной девчонки. Горжусь тобой! А теперь сверни ей шею!»

Но девочка не растерялась. Она выудила что-то из складок одежды и поднесла к губам.

Раздался звук — высокий, как писк комара, но стократ сильнее. Воздух дрогнул, и порыв острого, ледяного ветра ударил Томасу в лицо. На миг он почувствовал, как голову стягивает железный обруч, и она вот-вот треснет, как перезрелая тыква. Но вдруг что-то внутри ожило, приняло удар на себя и оттолкнуло саму смерть. Голова не раскололась, кровь из ушей не хлынула. В груди что-то дёрнулось, будто кто-то рядом вскрикнул от боли и тут же зажал себе рот.

Девчушка смотрела на него так, будто увидела призрака.

— Стой... Я просто хочу поговорить.

***

Девчонка отпрянула к стене, прижав свисток к груди.

— Ты не умер, — прошептала она.

— Нет.

— Как так?

Томас медленно опустил руки, переводя дыхание.

— Не знаю. Может, я уже мёртвый. Так люди говорят.

— Мёртвые не бегают.

— Бегают, если очень захотят.

Девчушка скривилась.

— Ты шутишь?

— Нет. — Томас присел на корточки. — Раньше меня звали Остроглазым Томасом, потому что я мог и за полмили разглядеть дозорного в кустах, и в колоде шулера краплёную карту приметить. Но уже почти год как называют ходячим мертвецом. Меня прокляла одна очень красивая фея, а проклятому нет жизни. Бывает же такое — даже умереть нормально не могу. Тебя как зовут?

— Савка.

— А я Томас. Не боись, не трону.

Теперь Савка смотрела на него с нескрываемым интересом, но с опаской, как смотрят на бродячих собак.

— Ты как мы, — сказала она тихо.

— Это как?

— Ну... — Она замялась. — Мы тоже проклятые. Коршун говорит — мы, это… Отмеченные болью! У меня батя с войны вернулся. Лучше б не возвращался.

Томас молчал, глядя на тощую фигурку с грязным лицом и всклокоченными волосами. Имя-то какое поэтичное — Савка.

— А тебя фея отметила. Значит, мы похожи.

— Может быть, — согласился Томас.

— Тогда зачем за мной гнался?

— За этим. — Он аккуратно разжал ладонь девчушки и забрал свисток. — Откуда он у тебя?

— Не скажу.

Томас стиснул зубы.

— Я четыре года на границе грязь и дерьмо месил. Думаешь, я не знаю, что война делает с людьми? И с детьми?

— Тогда почему ты против нас?

— Я не против вас. Я хочу узнать, кто эту штуку сделал, от которой только что чуть не сдох. Не сами же вы эти свистелки придумали.

Савка отвела взгляд.

— Савка. — Томас наклонился ближе. — Мне бы с кем-то из старших твоих потолковать.

Она помолчала.

— Тебе к Коршуну надо. А он уже решит.

— Отведи меня к нему.

— Не сейчас. Только после заката.

— Ты поможешь?

Девочка пожала плечами.

— Мы найдём тебя вечером. Отдай свисток!

— Ты мне чуть мозги через уши не выдула. Обойдёшься пока, — покачал головой Томас.

— Смотри, не пожалей об этом. Мёртвому свисток без надобности.

Птицы

Савка всё же появилась, когда стемнело.

«Найдём тебя...» Томас решил проверить Воробьёв на смелость и весь вечер околачивался у старого фонтана напротив ратуши. Когда-то он был украшением города, но уже давно сломался и пересох, а стоящей в центре русалке местные дураки отбили голову. С тех пор площадь патрулировала стража, а нормальные люди обходили её стороной: ходили слухи, что безголовая русалка приносит несчастье.

«Твоя родственница», — подумал бы он своей мучительнице, но после встречи с Савкой голос в голове молчал, и это было непривычно. Будто в комнате, где постоянно тикали часы, наступила тишина.

Он в который раз пересчитывал чешуйки на спине каменного тритона, каждый раз доходя до тринадцатой и сбиваясь. В том последнем бою под Карлайлом он так же считал — только взрывы и прилёты ядер, вздымавшие землю вокруг бруствера. И после дюжины прилётов на тринадцатом счёт кончился. Вместе с половиной взвода. Считать без нужды — дурацкая привычка, сколько раз зарекался…

Однажды, в конце зимы, война приснилась ему так, что Томас проснулся среди ночи на полу, с ножом в руке, а подушка была распорота от края до края. В тот раз Аспетия лишила его привычных колкостей. Она пела, без слов, еле слышно, как слышно текущий подо льдом ручей. Утром Томас спросил, что это было. «Колыбельная, — ответила она. — Мы поём такие человеческим детям. Чтоб не орали». И рассмеялась.

Из темноты вынырнула знакомая тощая фигурка.

— Погнали, — сказала Савка, не здороваясь. — Только тихо. И не отставай, давай, шевели ногами.

— Куда идём?

— Увидишь.

Они шли по узким улицам Старого Города. Трущобы остались позади. Дома здесь стояли плотнее, выше, но были такими же кривыми и обветшалыми, как и всё в этих местах. Савка ловко перепрыгивала через мусорные кучи и срезала путь дворами, которых Томас в жизни не видел, хотя привык считать себя здешним.

— Давно ты с Воробьями? — спросил он, чтобы не идти молча.

— Всегда.

— Всегда — это сколько?

— А сколько себя помню!

— А до этого? Родители...

Савка обернулась. Глаза сверкнули в темноте.

— Нету, и всё. Ты много болтаешь, проклятый феей, Коршун таких не любит.

— А каких он любит?

— Честных. И смелых. — Она помолчала. — Ты хоть смелый?

— Скорее глупый.

Наконец, они вышли к полуразрушенной церкви, от которой остались одни стены да колокольня. Крыша давно провалилась, и внутри, прямо из алтарного места росло изломленное дерево, тянувшее ветви к небу. Колокольня же стояла, накренившись словно трактирный завсегдатай — толкни чуть сильнее, и рухнет.

Савка прощебетала простенькую мелодию. Сверху сбросили верёвку.

— Дуй наверх.

Томас подпрыгнул, поймал верёвку — и тут же съехал вниз, ободрав ладони. Савка смотрела на него молча, с видом человека, у которого заканчивается терпение.

— Может, тебя ещё подсадить?

На самом верху когда-то висели колокола, но их давно сняли и переплавили на военные нужды. Сейчас же лишь ветер гулял между стропилами, а на широкой площадке, привалившись к выстланным мешковиной стенкам, сидело шестеро Воробьёв. Нет — семь: самый маленький сидел в углу, завернувшись в одеяло, и Томас не сразу его разглядел. Над головой горели звёзды, а внизу, как на ладони, раскинулся город. Под стропилами возились и ворковали голуби.

Они расположились вокруг жаровни, на которой грелся чайник, и все разом повернулись, стоило Томасу перевалиться через край. Лица все как одно хмурые, загорелые. На запястьях детей пестрели браслеты-косички из разноцветных ниток.

— Вот он, — бросила Савка, забираясь следом. — Которого свисток не взял.

Один из парней, высокий, жилистый и, судя по виду, старший, откинул капюшон. Левую половину лица стягивал старый, зарубцевавшийся ожог.

— Коршун.

— Томас.

— Знаю. Проклятый. — Цепкий взгляд скользнул по Томасу. — Зачем пришёл?

— Спросить кое-что.

— Спрашивать каждый мастак, — развёл руками Коршун. — Но ты — случай особенный. Ты — шпион Крота!

По площадке прошёл шорох, ближние к Томасу ребята схватились за ножи. Худой мальчонка с обрубком вместо уха, что сидел рядом с Коршуном, потянулся к висящему на груди свистку.

— Тихо! Пусть скажет. Скинуть всегда успеем.

— Проклятый, так и есть. Фея меня прокляла. А сегодня она, — Томас кивнул на усевшуюся на поручень Савку, — дунула в свисток, от которого люди Крота падают замертво. А я — вот, стою. Раз в жизни повезло. Хочу знать, с чего?

— И ты думаешь, я выложу это тебе, человеку Крота?

— Плевал я на Крота. Ваш свисток меня не взял — вот что покоя не даёт.

Это была чистая правда, и Коршун это понял.

— Без понятия. Свистки бьют всех и всегда. Ты первый, кто устоял, и это меня интересует куда больше, чем тебя. А что касается Крота — так его крысы пытались троих наших порешить.

Голос Коршуна звенел как натянутая струна.

— Снегирь дунул — и один из этих гадов схватился за башку, завыл и затих. Я-то думал, он оглох, а он просто перестал дышать.

Коршун сделал пару махов руками, потом картинно откинул голову, закрыв глаза. Воробьи дружно заржали. До этого, глядя на эти угрюмые, перепачканные лица, Томас бы и не подумал, что они умеют смеяться.

— Давай-ка и тебя ещё раз проверим. Может, Савка мимо дунула, — заключил Коршун. Савка было нахохлилась, но он ей подмигнул. — Да, ребят? Потрясём кротового человечка?

Раздались одобрительные крики.

— Ну-ка, Снегирёк. Исполни!

Конопатый мальчонка, сидевший напротив, с готовностью выхватил свисток, а прочая ребятня уставилась на Томаса с тем нескрываемым восторгом, с которым в иные дни глазели на приговорённых к публичной казни. Бежать было некуда — разве что вниз, с колокольни.

А потом Снегирь наставил птичку клювом ему в лицо и дунул.

На Томаса снова накатило это поганое ощущение. Писк, лёд. Только голову сжимал не обруч, а какие-то огромные тиски. В груди что-то дёрнулось, он услышал отдалённый, на грани слуха крик, и из носа потекло что-то тёплое.

Он вытер кровь рукавом и, шатаясь, присел на край парапета.

— Ладно, — сказал наконец Коршун. — Потолкуем. Я-то знаю, что Кроту нужно. Говори — а я послушаю, совпадёт ли.

— Крот дал мне работу, — сказал Томас, пытаясь унять дрожь в голосе. — Врать не буду. Мне жрать нечего, а он платит серебром. И он хочет узнать, чем вы валите его людей. Мне заплатили за вопросы, а не за кровь — для того у него мордовороты есть. Но это его вопросы. Свой я уже задал.

Коршун медленно подошёл к краю площадки. Вдали мерцали огни жилых кварталов, среди которых чернело пятно трущоб.

— Погляди. — Он кивнул в сторону города. — Там сотни семей с голоду пухнут и крыс едят. А на Холме, — он указал рукой, — таких же крыс пирожными кормят.

Он коснулся обожжённой щеки.

— Ни у кого здесь батя не вернулся, да?

Осмотрев хмурые лица, Коршун вздохнул, подошёл к жаровне и плеснул себе чаю в кружку.

— Ладно. Насчёт свистков. Скажем так: кое-кто прятал добро в месте, про которое думал, что туда никто не сунется. А Чиж у нас воробушек любопытный. Да, Чижик?

Мальчик с обрубком уха ухмыльнулся.

— Кое-кто — это кто? — нахмурился Томас.

— Не твоё дело, — отрезал Коршун. — Голова на плечах есть, сам допрёшь. А нет — так и знать незачем.

Томас посмотрел на детей вокруг жаровни. И правда воробьи — мелкие, нахохлившиеся, жмущиеся друг к другу, как стайка на веточке в мороз.

— Хорошо, — произнёс он. — Последний вопрос. Разбирать их пробовали?

Коршун мотнул головой.

— И тебе не советую. Одного проклятия мало?

Томас кивнул и под взглядами маленьких воинов полез вниз. Тепло сменил холодный, сырой ночной воздух. Он спрыгнул на землю, поднял повыше воротник и сунул руки в карманы.

«Ты здесь?» — спросил он мысленно.

Тишина.

Фея

Каморка, которую Томас снимал у вдовы пекаря, была чуть больше гроба и примерно такая же уютная. Узкая лежанка, табурет, гвоздь вместо вешалки, треснутое зеркало да окошко — вот и вся роскошь. Зато брала хозяйка по-божески и вопросов не задавала — ей было всё равно, чем занимается жилец, лишь бы платил вовремя и не водил шлюх.

Томас зажёг свечу, сел на лежанку и достал свисток Савки. Белая, гладкая птичка с раскрытым клювом, сделанная очень аккуратно — совсем не похожа на грубую свистульку, что показывал Крот.

Он немного повертел её и поднёс к губам.

А если сработает? И всё тогда. Тишина и покой. Ни поисков работы, ни голосов, ни бесконечной войны. Томас подумал об этом и понял, что его это устраивает. И от этого стало не страшно, а тошно — вот до чего докатился...

Но дунул.

Ничего не произошло. Он попробовал дунуть ещё раз, сильнее — ничего.

Даже тут не повезло.

Он положил свисток на табурет и взял нож. Нащупал лезвием едва заметный шов там, где соединялись две половинки. Клей? Вроде нет, тут скорее как две кости срослись после перелома. Он медленно провёл ножом вдоль шва.

Свисток послушно разошёлся на две половинки, будто того и ждал.

Боясь дышать, Томас поднёс половинку к свече. Внутри была натянута тонкая прозрачная перепонка, разорванная посередине. Видимо, Савкин свист оказался для неё последним. От пламени перепонка заиграла переливающимся светом, и он разглядел тончайшие нити, ветвящиеся, как прожилки на листе.

Томас замер. Он уже видел такие нити — в ту ночь у ручья, когда они очаровали его и забрали что-то важное.

***

Это было почти год назад.

Томас возвращался с войны — уцелевший, но пустой внутри, как та самая церковь: стены стоят, а внутри — ничего. Он брёл к городу, пытаясь заглушить видения и крики в голове. Вопли раненых, запах горелой плоти, лица мёртвых товарищей...

Холм тогда только начали застраивать, и склон с дальней стороны был совершенно диким и заросшим. Говорили, место нехорошее, но Томасу было плевать на слухи.

Стояла лунная ночь. Он присел на камень, достал флягу и допил остатки эля. И вдруг услышал музыку. Мелодия лилась отовсюду и из ниоткуда, она была в воздухе, в земле, во всём, и она тянула Томаса, зацепившись маленькими крючками за выжженную в его теле дыру в том месте, где у человека должна быть душа.

Он пошёл на звук и спустился к лощине, где между замшелых камней петлял ручей. На другом берегу, в серебристом сиянии, танцевала она.

Томас в фей не верил, а вот поди ж ты — стоял и не мог оторваться. Фея была маленькой, с локоть, и на ней было платье из сияющего зелёного шёлка. Волосы цвета осенних листьев струились как вода, а кожа тоже светилась, будто фарфор, внутри которого зажгли свечу.

И крылья, боже, у неё были крылья — огромные и почти прозрачные, с тонкими нитями-прожилками. Они трепетали в такт движениям, и каждый взмах оставлял за собой медленно тающий цветной след.

Она танцевала с закрытыми глазами, и, казалось, весь мир вращается вокруг неё. Томас смотрел и не мог отвести взгляд. Хотел уйти — и не мог пошевелиться. Страдание ушло, впервые за долгие месяцы стало спокойно и тихо, и эта тишина была не пустой, а полной, как чаша с чистой водой.

Томас не знал, сколько простоял — минуту, час или всю ночь. Но нога затекла, он переминулся, и под подошвой сапога громко хрустнула ветка.

Музыка оборвалась. Волшебная дева застыла и медленно повернулась к нему. На Томаса смотрели не глаза — два сияющих диска без зрачков цвета горящего янтаря. Красивые и абсолютно чужие.

Фея приблизилась к нему, не касаясь земли.

— Ты подсматривал, — сказала она. Голос звучал как та музыка, со всех сторон, и Томас не сразу сообразил, что он раздаётся в его голове.

Он хотел ответить, но язык не слушался. Во рту пересохло, ноги стали ватными.

— Смертным запрещено видеть этот танец. — Она склонила голову, разглядывая Томаса. — Пахнешь кровью и железом. Ты солдат?

Томас кивнул — хотя бы это у него получилось.

— Солдат, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Разбитый и обескровленный. Идём со мной.

— Куда?

— Под Холм. Видеть наши танцы — табу для смертных. Таков закон: кто смотрел, тот уходит с нами. — Она протянула руку. — Идём, не бойся. Больше тебе не будет больно.

— Нет, — сказал Томас.

Бледная рука застыла в воздухе. В янтарных глазах вспыхнул огонь.

— Нет? — переспросила она. — Ни один мужчина мне не отказывал.

В её голосе не было обиды — скорее растерянность.

— Никуда я не пойду, — тихо сказал Томас.

— А я тебя не спрашиваю!

Воздух стал густым и тёплым, несмотря на промозглую ночь, и Томас почувствовал, как что-то мягкое, обволакивающее потянуло его вперёд, через ручей к лунному свету. Вспоминая потом, Томас гадал, с чем сравнить это чувство. Пожалуй, это было словно запах свежего хлеба для голодного, или как тёплая постель для замёрзшего под дождём. Всё, чего он хотел, — всё было там, в её ладони.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Ноги понесли его, и...

Перед самой водой Томас зацепился за торчащий корень и с грохотом растянулся на земле. Снова пришла боль, такая тупая и земная, и морок от неё лопнул словно пузырь.

Из кармана выпала помятая фляга. Он потянулся за ней и увидел не флягу, а руку того, кто её Томасу дал. Перед ним лежал сержант Грэм, как тогда, под Карлайлом, без ног, уже весь белый, но ещё живой. «Помни меня, сынок. Кого помнят — тот не умирает». Старый Грэм, конечно, гонял его как собаку, но и шкуру пару раз спас — а теперь вот…

Томас сжал флягу и поднялся на ноги. Хочешь забрать? Забирай. Тащи меня силой, колдовством, чем хочешь — сам не пойду. На войне я такого наелся с горкой от наших же офицеров. Четыре года шёл, куда гнали, всё, хватит, с места не сдвинусь.

— Нет, — сказал он.

Фея нахмурилась, а потом залилась хрустальным смехом.

— Ты странный, солдат.

— Слыхал и похуже.

— Я не могу тебя отпустить.

— А я не могу пойти с тобой.

— Тогда мы в тупике, — сказала она.

Ветер прошёл по лощине, тронул ветви, рябью пробежал по ручью. Фея порхала перед ним — маленькая, светящаяся, нечеловечески прекрасная и такая растерянная.

Томас развернулся и побежал, не оглядываясь. Он летел вниз по склону, продираясь через кусты и ветви деревьев. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Он ждал, что сейчас что-то схватит его, ударит в спину, а прекрасная фея окажется зубастым чудовищем.

Но за ним никто не гнался.

Он выбежал на дорогу, согнулся и упёрся руками в колени, хватая ртом воздух. Небо затянули облака.

«Далеко собрался, солдат?»

Прохладный, как вода в том ручье, голос раздался в голове. Томас замер.

«Ты думал, что убежал?» — продолжил голос. — «Ты видел меня. Видел мой танец. Ты нарушил табу, и мы уже связаны, солдат. Нить протянулась в тот миг, когда ты не смог отвести глаз».

— Убери это, — пробормотал Томас. — Сгинь.

«Не могу и не хочу. Теперь на тебе гейс — ты мой должник, и когда-нибудь сумеешь отдать долг, а пока...»

Томаса резко повело. Ноги подкосились, он упёрся ладонью в дерево и согнулся, пережидая накатившую тошноту. На мгновение показалось, что земля уходит из-под ног — так бывает, когда проваливаешься в сон и вздрагиваешь на самом краю. А потом незаметно что-то изнутри него выскользнуло, поскакало монеткой по камням — динь, динь — закатилось в щель, блеснуло золотом и пропало. Вроде маленькая потеря. Но мир стал чуть тяжелее. Воздух чуть холоднее. Дорога чуть длиннее.

«Так будет отныне и до тех пор, пока есть связь между нами. Не обижайся, солдат, ты всегда можешь вернуться ко мне, если захочешь. А не захочешь — придётся за тобой присматривать, хочу я того или нет».

Томас шёл по ночной дороге к спящему городу. Позади остался ручей, лунный свет и волшебное существо, которое не стало его преследовать — потому что уже было с ним.

«Кстати, — сказал голос, — справа».

Томас бросил взгляд и тут же споткнулся о выбитый из дороги камень, еле удержав равновесие, чтоб снова не растянуться.

В голове раздался хрустальный смех.

***

Это было год назад. Целый год, когда всё шло наперекосяк. И год, за который он привык к её колкостям, к ревности, распугавшей всех женщин, к непрошенным советам, из-за которых он пару раз чуть не лишился головы, и к подсказкам, которые не раз спасали ему жизнь — хотя она потом неизменно утверждала, что это вышло против её воли.

А теперь в его руке лежала странная и опасная костяная игрушка, внутри которой лежала частица её крыла — тот же рисунок, та же диковинно сплетённая сеть. Свет в ней слабо пульсировал, словно догорающий фонарь.

Томас коснулся перепонки пальцем и чуть не выронил свисток от резкого крика, пронзившего голову.

«Не тронь! Не твоё!»

«Я тоже рад тебя слышать», — бросил он, растирая лоб, и снова потянулся пальцем к перепонке.

«Не надо. Положи. Забудь».

И куда только делась привычная колкость? Впервые он услышал в её голосе не ёрничанье, не насмешку, а просьбу.

— Это чешуйка с твоего крыла, — сказал он вслух.

Пламя свечи заколыхалось, на стене заплясали тени.

«Не спрашивай больше. Пожалуйста».

Последнее слово напугало Томаса больше, чем всё, что он пережил за этот длинный день.

Две половинки свистка. Две чешуйки. У Коршуна наверняка их десятки.

— Кто это делает с тобой?

«Тот, кто умеет ждать. Он нашёл меня, когда я была одна».

— Почему одна?

«Из-за тебя. Я нарушила закон — они сочли, что я забыла, кто я такая».

— Почему ты молчала? — Томас уже начинал распаляться.

«А что бы ты сделал? Ты и себя-то спасти не можешь. Но лезешь, куда не просили».

Томас помолчал, потом сказал тихо:

— Ты год била меня по рукам, чтобы я научился ими пользоваться. Я научился. Скажи, куда идти.

Она промолчала, потом ответила едва слышно:

«Вытащи меня».

И добавила уже совсем слабо.

«Я скоро погасну».

— Что значит — погаснешь? Где ты?

«То и значит».

Её голос ушёл, как гаснет уголёк — только что был, и всё. Мысли Томаса снова накрыла мёртвая тишина.

— Только попробуй погаснуть, — прошептал он. — Я тебе ещё не всё высказал.

Затем Томас сложил половинки свистка — и те сошлись сами, точно и плотно, будто никогда не были разделены. Проверять, работает ли, он больше не стал. Просто поднёс к губам и подумал о ней. И почувствовал слабое, далёкое тепло. Она была где-то там, в темноте, а он пока не знал, где её искать.

Земля и небо

На следующий день Томас снова отправился к Кроту. Тот сидел за столом, будто не вставал с прошлого раза.

— Друг мой, — скрипнул он и подвинул бумаги, расчищая место. — Ну, давай, рассказывай.

Томас сел и положил перед Кротом свисток.

— Вот твоё чудо-оружие.

Крот жадно схватил добычу, а Томас продолжил:

— Воробьи считают, что это ты развязал войну. А свистки они где-то украли, больше ничего не узнал.

Крот слушал, разглядывая свисток.

— Лады, — сказал наконец Крот и бросил свистульку в ящик стола. — Сделаем по-другому. Раз свистки тебя не трогают, то мне уже не важно, где их логово, и кто всем заправляет. Принеси мне до новолуния все, которые только сможешь достать. А я щедро заплачу тебе за каждый. Один свисток — два серебряных шиллинга.

Крот картинно щёлкнул пальцами, и в его руках появилась серебряная монета.

— А это тебе за службу. Крот своих не обманывает.

Томас впервые посмотрел прямо в его блестящие глазницы. В висках начало покалывать, но он даже не заметил этого, занятый своей мыслью, и отвёл взгляд, лишь когда перед глазами поплыли золотые круги. Как же так, он ведь ни словом не обмолвился о том, как добыл свисток. А Крот и не спросил — будто знал заранее.

— К чему такая спешка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал лениво. — Такое дело не терпит суеты.

— Спешка? — Лицо Крота растянулось в улыбке. — Я, друг мой, умею ждать. Только всякому делу свой срок.

Он снова схватился за ножницы и почикал ими в воздухе, расправляясь с чем-то, что видел только он сам. «Спасибо, что не меня сегодня бреешь», — подумал Томас и хотел было ещё его порасспрашивать. Но ножницы блеснули в полумраке, и бывший солдат обомлел.

— Что-то ещё? — спросил Крот.

— Нет.

— Иди отдохни. А потом принесёшь мне свистки, я заплачу тебе серебром, и мы оба будем довольны. Земля всё принимает.

Он махнул рукой — тем же жестом, что и в прошлый раз. Ступай, мол.

Томас выскочил из каморки и рванул было, не дожидаясь провожатого. Но один из мордоворотов поднялся ему навстречу и вдруг резко, без замаха, ударил в солнечное сплетение. Томас сложился пополам.

— Крот забыл попросить тебя об услуге, — сообщил громила, придерживая его за плечо почти заботливо. — Чтоб ты там, это, ушами не хлопал. Делай что сказали, и рёбра целы будут. А теперь — пшёл!

Томас выполз из лаза и привалился к стене, хватая воздух. В груди всё ныло, перед глазами плавали чёрные круги. Крот его отпустил — как скотину на выпас.

Ножницы Крота не шли у Томаса из головы. На кончике лезвия в свете огарка переливалась крошечная крупинка. Он специально присмотрелся — может, просто блики? Нет, глаза ещё никогда его не подводили. Переливалась теми же знакомыми цветами, что и перепонка в свистке. Не нужно быть мудрецом, чтобы сложить одно с другим.

Интересно, те трое, которых Крот, по словам того парнишки, Жука, послал на смерть до того, как нашёл его, Томаса, — тоже были прокляты феями, или же им просто не повезло?

«Ты здесь?» — позвал он мысленно.

Нет ответа.

Томас поднял воротник и двинулся к сломанному фонтану. До новолуния оставалось меньше недели, но со свистками можно было управиться куда быстрее. Правда, плясать под дудку слепого ублюдка он больше не собирался.

***

Ждать долго не пришлось. Савка вынырнула из подворотни, будто сидела там в засаде.

— Выглядишь хуже, чем вчера, — сказала она.

— Мне нужно поговорить с Коршуном. Прямо сейчас.

Девочка прищурилась, потом кивнула.

— Не отставай.

На этот раз они шли в другую сторону — прочь от Старого Города, через ремесленные кварталы, где даже ночью стучали молоты и пахло углём. Савка свернула в проулок между кузней и красильней, перелезла через забор, прошла насквозь тёмный двор, заваленный бочками, и наконец остановилась у приземистого каменного строения без окон. Дверь была заколочена, но Савка отодвинула доску и юркнула в щель. Томас протиснулся следом.

Внутри пахло дымом — посреди зала тлела знакомая жаровня. Вокруг знакомые лица и десяток новых. Коршун привалился к стене, вытянув ноги, и ел с ножа мясо.

— Проклятый! — воскликнул он. — Садись, давай. Только извини уж — трапезу разделить не предлагаю, сами голодные.

Томас сел и выложил всё, что знал.

— ... а свистки вы у Крота подрезали.

Коршун кивнул, разжёвывая кусок.

— А Крот держит фею в плену, обрывает у неё крылья, вкладывая их чешуйки в свистки.

Мелкота тут же затихла, уставившись на Томаса.

— Двадцать, — пояснил Коршун.

— Что?

— Говорю, двадцать свистков было. Один ты забрал, два... хм... в общем, затерялись. Семнадцать у нас. Так что там с феей? Про фей под Холмом болтают, только я ни одной не видал. Хотя излазили мы там считай всё.

— Видать, не всё. А может, не всем они открываются. Есть у меня мысль, где Крот её держит.

— Ну, раз ты такой умный, чего припёрся? Беги спасай свою принцессу, герой.

Воробьи захохотали. Коршун скривил ухмылку и вытер нож о штанину.

— Ладно. Что тебе нужно?

— Две вещи.

Коршун присвистнул, и ребятня снова захихикала.

— Отвлеките Крота. Устройте ему бардак, чтобы и ему самому, и его людям было не до меня. Хочу провернуть кое-что, но сдаётся мне, что у него на мой счёт свои планы. И вам же самим на руку этого кровососа за хвост подёргать, да?

— Дело говоришь, — согласился Коршун. — Да, народ? Устроим Гильдии Нищих весёлую ночку?

Малышня загомонила. Томас подождал, пока шум уляжется, и перешёл к более сложной части плана.

— И ещё. Мне нужны ваши свистки. Все.

— Не пойдёт, дядя, — крикнул кто-то. Снова зашумели.

— Внутри них куски её крыльев, — сказал Томас. — Я сумел один разобрать.

— Слушайте сюда, — Коршун поднял руку после недолгого молчания. — Мы — Воробьи. Мы воруем, ломаем замки и гадим жирдяям с Холма. Но мы не живодёры. Вы помните устав? Кто не может дать сдачи…

— Того не трогаем, — вразнобой отозвались ребята.

— Слабых…

— Не обижаем!

— А тут выходит, — продолжил Коршун, — что каждый раз, когда кто-то из вас дул в эту фиговину, мучилась волшебная тварь. Хотите — дуйте дальше. Только чем мы тогда лучше тех, кто забрал наших родителей? Да и что бывает с теми, кто обижает фей, вы поди знаете.

— Они кричат, — сказала Савка тихо. Все повернулись к ней. — Я думала, свистульки просто странно пищат. А они кричат. Это она кричит, я слышала, просто не понимала.

Коршун кивнул, стянул с шеи свисток и протянул Томасу.

— Тебе хватит яиц сделать то, что ты сказал?

— Хватит.

— Тогда забирай. Все до единого. — Он обвёл взглядом площадку.

Воробьи молчали. Первым к Томасу подошёл самый маленький. Молча стянул свисток через голову и положил на пол. Потом вернулся на место и завернулся в своё одеяло. Тут уж и Чиж потянулся к шее и снял свой. За ним — другой мальчишка, потом девчонка. Через минуту перед Томасом лежала горстка белых костяных птичек.

— Не подведи нас, Проклятый, — сказал Коршун.

Савка встала.

— Я его провожу до Холма.

— Нет, — сказал Томас.

— Нет, — согласился Коршун.

Савка посмотрела на обоих и пожала плечами.

— Вы мне не отцы.

Ножницы

Солдат и бездомная шли по пустым ночным улицам. Небо затянули облака, и только городская стена, чёрной полосой перечёркивающая горизонт, указывала направление к выходу из города.

Они обогнули Холм с дальней стороны, где заканчивались заборы усадеб и начинался заросший склон. За год тут мало что изменилось. Томас опасался, что не найдёт ночью нужного места, но под ногу подвернулся знакомый каменюка, и он чуть было не споткнулся — в хронической невезухе тоже есть польза.

Томас с Савкой спустились к лощине, и вот он — ручей. Год назад Томас бежал отсюда, сверкая пятками, а тут разулся и зашёл в ледяную воду. Савка шагнула следом.

Ручей был мелким, по щиколотку, но, когда Томас ступил на другой берег, мир вокруг изменился. Воздух потеплел, запахло мёдом и чем-то горьким, цветочным, а окружающая темнота стала бархатной.

— Давай искать, — сказал Томас.

Они методично, метр за метром обшарили склон, но не нашли ничего похожего на вход. Только мокрая трава, редкие деревья да замшелые валуны.

— Может, не здесь? — шёпотом спросила Савка.

Томас стиснул зубы. Он вдруг ясно увидел, как всё это выглядит со стороны: солдат-неудачник бегает по холму, ищет сам не зная чего, чтобы спасти фею, которая его же и сгубила. Может, и правда ошибся?

«Корни...» — раздался далёкий голос в голове.

Сердце ударило так, что в глазах потемнело. Голос был слабый, но это была она.

«Ты здесь!» — выдохнул он.

«Куда мне деться...»

Даже на краю пускает шпильки. Томас едва не рассмеялся.

— Ищем в корнях, — сказал он девочке.

И, действительно, меж двух толстых корней старого дуба темнела щель, будто кто-то раздвинул землю и забыл сомкнуть. Сверху её прикрывал пласт дёрна — не зная, где искать, они прошли мимо несколько раз.

— Сюда, — позвала девочка. — Тут несёт чем-то сладким.

Лаз уходил вниз, узкий, но достаточный, чтобы протиснуться.

— Покараулишь? — спросил Томас.

— Подожду. — Савка присела на корточки и вдруг схватила его за рукав. — Эй, Проклятый. Если не вернёшься — я за тобой не полезу.

— И правильно.

— Но, если вылезешь без неё — глотку перегрызу.

— Спрячься как следует. Мне одной спасённой принцессы за глаза хватит.

Томас полез вниз, но сразу же зацепился сапогом за корень и исчез в темноте вместе с комьями земли. Савка заглянула в лаз.

— Ну, удачи.

***

Узкий туннель вывел его в пещеру, будто вырезанную в слое породы безумным скульптором. По гладким стенам змеились прожилки какого-то светящегося минерала, с потолка свисали узловатые корни, а в центре...

В центре на цепи висела клетка, грубо собранная из железных прутьев и чего-то ещё. Он обомлел, когда понял — между прутками, вплетённые в решётку, белели кости. Роль замка играл обруч из фаланг пальцев, переплетённых с толстой проволокой.

Медовый дух шёл прямо из клетки, а внутри, свернувшись на подстилке, лежала она. Шёлковое платье потускнело и обтрепалось, волосы спутались и потемнели. И жалкие обрубки вместо крыльев...

Рядом, на каменном верстаке, аккуратно, как у цирюльника, были разложены инструменты: щипцы, кусачки. Тут же лежали заготовки: части знакомых свистков и что-то другое, Томасу незнакомое.

Он схватился за прутья — и отшатнулся. Ладони обожгло, будто сунул их в угли. Кости в решётке тускло блеснули, словно усмехаясь. Тогда он опустился на колени и тронул фею за плечо. Аспетия шевельнулась. Её глаза открылись — тусклые, потемневшие, как старое стекло. У Томаса перехватило горло.

— Дурак, — произнесла она.

В её голосе не было хрусталя, только хриплый ветер и шорох листьев.

— Ты много чего говорила, — улыбнулся Томас. — Но редко по делу.

Он достал мешочек, высыпал свистки на верстак рядом с инструментами палача, а потом принялся вскрывать каждый своим ножом. Чешуйки вспыхивали, освобождаясь из костяного плена, поднимались в воздух и одна за другой плыли в клетку. Они ложились на обрубки крыльев и гасли, впитываясь, как капли воды в сухую землю. Фея вздрагивала от каждого прикосновения и закрывала глаза.

Наконец, последняя чешуйка легла на место, но прорехи в крыльях напоминали о том, чего было уже не исправить.

— Спасибо, — сказала она. И добавила тише: — Знаешь, как было трудно молчать.

— Знаю. Но первое слово повтори, я не расслышал.

— Не дождёшься. — Аспетия приподнялась на локте. — Нам надо торопиться. Он почует, что ты здесь.

— Надеюсь, ему сейчас не до нас, — сказал Томас.

— Надейся.

***

Крот появился не из туннеля, а прямо из стены. Камень разошёлся, как занавес, и он шагнул в пещеру. А за его спиной, задевая свод, разворачивалось чёрное полотно. Огромные крылья, матовые и перепончатые, как у летучей мыши — и до жути знакомые. Будто кто-то взял крыло феи и вывернул наизнанку: могильная сырость и погребальный дым вместо лунного света.

Монеты в глазницах Крота горели как два маленьких солнца, а в руке он держал за шиворот, как котёнка, Савку. Девчонка брыкалась, шипела и пыталась укусить его, но Крот не обращал на это никакого внимания.

— Друг мой, — произнёс он и улыбнулся. Томас отметил, что зубов у него стало слишком много, куда больше, чем положено старику. — Просил ведь тебя не дурить. А ты мало того, что сам полез, так ещё и дитя притащил. Думал со слепым поиграть в прятки? Земля не только всё принимает, друг мой. Она мне всё рассказывает.

Крот тряхнул Савку, и та вцепилась обеими руками в его кулак, чтобы не задохнуться.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты упрямый. Упрямый, как мул, которого тащат на водопой. Тебя гонят направо — ты бежишь налево. Тебе говорят «не лезь» — ты влезаешь по самые уши. И самое забавное — даже не понимаешь, зачем.

Он прошёл мимо верстака, скользнув взглядом по открытым свисткам.

— Полгода трудов — и всё прахом. Я бы ими весь город положил, — вздохнул Крот. — Ладно, наделаю новых. Было бы из чего.

Он опустил Савку на пол, но руки не убрал.

— Их только называют дивным народом, но на деле они — сущие паразиты. Откуда я знаю? Ну, можно сказать, родня у меня там, друг мой. Сидят под Холмом и пируют, и пир этот не кончается. А вы им нужны лишь для того, чтобы тянуть из вас удачу, молодость и сны. Ты думаешь, что это всё сказки — когда они детей из колыбелей крадут, а взамен гнилушку подкладывают? Или, когда простаков с ума сводят, в круг заманивают и пляшут с ними до утра, пока пятки до костей не сотрутся?

Крот сплюнул.

— Она год тебя по косточке обгладывала, и то, что ты о собственную тень спотыкаешься — это ещё цветочки. Посмотри на себя, Остроглазый, что от тебя осталось?

Он вынул из рукава уже знакомые маленькие, с костяными ручками ножницы и протянул их Томасу.

— Раз уж ты решил поторопить события, то сделай доброе дело — перережь уже, наконец, эту проклятую нить. Это не простые ножницы, и тебе даже не нужно видеть, что режешь. Они сами найдут. Один щелчок, Томас. Только ты можешь это сделать. Перережь — и ступай. Выспись, поешь по-людски. Свистки ты мне добыл, хоть и поуродовал. Но Крот своих не обманывает: получишь своё, да ещё за храбрость тебе монет накину. Найдёшь ремесло по себе, женишься, что там ещё вам, смертным, положено. — Он наклонился ближе. — Ты ведь этого хотел — нормальной жизни. Каждый проклятый день хотел!

Томас взял ножницы и провёл пальцем по лезвию. Аспетия затрепетала, а Савка попыталась извернуться и лягнуть Крота в колено. Впрочем, с тем же успехом можно было лупить по могильной плите.

— А если не разрежу?

— Боишься, что убью тебя? — Крот покачал головой чуть ли не с отеческим сожалением. — Нет, друг мой. Ты мне живым нужен, потому что мёртвый должник — вечный должник, проще новую фею изловить, чем с фейской вдовой возиться. А вот девчонка твоя — дело другое.

Он сжал кулак, и Савка захрипела.

Крот был по-своему прав. Ещё недавно Томас отдал бы за этот щелчок что угодно. «Что от тебя осталось?» Томас знал ответ. Пустым он вернулся с войны, а тишина, о которой он мечтал всё это время — это та же пустота, присыпанная землёй могила, из которой Королева Репьёв его выдрала, больно и бесцеремонно. Не она в него вцепилась — это он держался за неё, как за последний корень над обрывом.

Он шагнул к клетке. Ложный выпад, как вбивал в голову сержант Грэм: смотри туда, бей сюда.

Резко развернулся и вогнал ножницы Кроту в левый глаз по рукоять.

Золотая монета, на вид прочная, лопнула, как яичная скорлупа, и в тот же миг в груди у Томаса что-то звякнуло — тихо, будто возвращённая в ладонь мелочь. Из глазницы полилась чёрная, разящая гнильём жижа. Крот утробно взвыл — как воет ветер в пустых могилах, — и отшвырнул Савку к стене. Девочка ударилась, но тут же вскочила.

Крылья Крота захлопали, сшибая инструменты и расшатывая цепь. Он прижал ладонь к глазнице, а уцелевший глаз-монета вращался быстро, бешено, будто фишка в руках умелого шулера.

— Тварь, — прохрипел он. — Земля не простит...

— Да пошёл ты, — сплюнул Томас. Он уже был у клетки и орудовал щипцами, разрывая проволоку и дробя кости. Затем он осторожно подхватил ладонями фею и прижал к груди. Она была горячей, как уголёк, и очень слабой, но её пальчики крепко вцепились в рубаху.

— Валим! — крикнула Савка, и они бросились к лазу.

Из уцелевшего глаза Крота со свистом вырвался белый луч — и Томас узнал этот свист. Тот самый комариный писк, только стократ громче. Луч метнулся к нему, но Аспетия успела чуть раньше. Она раскрыла только что залатанные крылья, и над феей и её должником раскинулся купол, радужный и тонкий, как огромный мыльный пузырь. Он держался лишь пару мгновений, но их хватило. Крылья погасли, и фея обмякла.

Луч врезался в купол и отскочил, ударив вверх. Он прошёл по своду, срезая корни и оставляя за собой дымящуюся борозду. Один из корней врезался Томасу в плечо, и рубаха сразу потемнела. Камень трескался и крошился, свод пещеры застонал и начал осыпаться.

Томас карабкался вверх, цепляясь больной рукой за корни, а другой прижимая фею. Земля сыпалась за шиворот, камни царапали кожу, а Савка ящеркой лезла впереди и орала: «Давай, давай, шевелись!» Всё это было похоже на войну, на Карлайл, на всё, через что он уже прошёл, только теперь он точно знал, за кого сражается.

Они вывалились на склон, скатились к ручью и рухнули на траву. Позади с протяжным стоном просела земля, мёртвый дуб покачнулся и с грохотом рухнул набок, вывернув корни. Холм навсегда поглотил пещеру, и всё затихло.

Томас лежал на спине и смотрел в небо. Облака расходились, между ними показалась жёлтая луна.

— Ты как? — Он осторожно тронул пальцем хрупкое тельце на груди.

Маленькая рука хлопнула его по пальцу.

«Идиот», — раздалось в голове.

Савка сидела рядом, обхватив колени, грязная, заплаканная и совершенно счастливая.

— Ну вы чокнутые, — сказала она.

***

На краю стола сидел жирный голубь и пялился на Томаса. К лапке у него была привязана тугая косичка из разноцветных ниток, а в косичке застрял колючий репей.

«Три крысы» встретили его как родного — знакомой вонью и родным дырявым навесом. Жизнь продолжалась. Где-то за рынком городская стража разгребала последствия ночного бардака: Воробьи устроили Гильдии Нищих такое развлечение, что дым видели аж на том берегу реки. Поговаривали, что большая часть людей Крота сидела в кутузке и наперебой сдавала друг друга. Самого Крота, понятное дело, не нашли. Таких не находят, пока те сами не захотят.

Томас допил эль, убрал флягу и подбросил монету. Трофейная! Та крутанулась, блеснула на солнце и шлёпнулась на ладонь. Серебряная, а тяжёлая, будто из золота.

Орёл.

Голубь покосился на Томаса и перелетел на соседний стол.

«Ты посмотри, даже птицы тебя зауважали», — раздался в голове голос, ещё слабый, но всё такой же ехидный.

— Да ну тебя, — сказал Томас и улыбнулся.