Корни прошлого

Глава 1

– Лили, подожди меня! Куда ты так быстро бежишь? – крик Сэма рассек влажный воздух, но словно увяз в нём, приглушенный плотным мхом и разбухшей от недавнего дождя листвой.

– Не отставай, Сэмми. Мы почти на месте, – её голос донесся не столько с расстояния, сколько с той грани, где обычный лес переходил во что-то иное.

Рыжеволосая девочка лет тринадцати, в грязно-синем платье, стремительно углублялась в чащу. Она двигалась как хищник, знающий свою территорию: низко пригибаясь под замшелыми арками упавших стволов, ступая на носки в те единственные места, где земля не отзывалась предательским хлюпаньем.

Её младший брат Сэм изо всех сил старался не отставать. Для него лес не был союзником. Торчащие из земли корни напоминали скрюченные пальцы, будто земля пыталась схватить его за лодыжки. Колючие кустарники назойливо цеплялись за ткань куртки, словно не желали его пропускать, требуя платы за каждый шаг.

– Я не могу так быстро! Зачем мы вообще так торопимся? – запыхавшись, выкрикнул мальчик, продираясь сквозь стену высоких кустов. Те почти полностью скрывали его, оставляя видимой лишь макушку с растрепанными русыми волосами

– Скоро ты сам все увидишь. Осталось совсем чуть-чуть, – голос Лили, звучал уже откуда-то впереди.

Сэмми на мгновение остановился, чтобы перевести дух. Лес вокруг был густой и таинственный, словно скрывал какую-то важную тайну. Мальчик остро ощутил это всем своим существом, здесь проходила граница, незримая черта, за которую маленьким мальчишкам обычно хода не было. Он не понимал, куда и зачем они так спешат, но в голосе сестры чувствовалось что-то важное, что-то, что заставляло его двигаться вперед, несмотря на усталость.

– Лили, подожди! – снова крикнул он.

Услышав в ответ лишь шелест листьев и отдаленный смех. Казалось он исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Сэм вздрогнул, ему почудилось, что листья на деревьях на мгновение повторили этот звук, прежде чем стать обычной листвой, и он уже не был уверен, что смеялась именно сестра, а не сам воздух этого странного места.

Чем глубже они продвигались в чащу, тем мрачнее становилось вокруг. Сэмми вдруг осознал, что их шаги больше не производят того же шума: звук умирал, едва отделившись от подошвы. Лес забирал его, впитывал так же, как густые кроны деревьев, нависающие, словно ненасытные чёрные дыры, поглощали последние лучи солнца, процеживая их через плотный полог листвы и не возвращая обратно. Даже там, где ещё можно было разглядеть клочки неба, серые, будто выцветшие лоскуты, свет больше не пробивался вниз. Он просто останавливался на полпути, застывал в воздухе золотистой пыльцой, до которой невозможно дотянуться. Сэмми показалось, что лес целенаправленно собирает сумрак, наращивая его слой за слоем, готовя пространство для чего-то, что не предназначалось для глаз обычного мальчишки. И в самой глубине этой мысли, ещё не оформившейся в слова, шевельнулся вопрос: а Лили, которая шла впереди, замечала ли она ту же перемену, или для неё этот путь был совершенно иным?

Впереди лес обрывался стеной густого тумана. Он не клубился и не стелился, как обычный утренний туман над рекой, а стоял недвижимо, плотный и непроницаемый, белый, как молоко, выпитое сегодня на завтрак. Только молоко в кружке Сэма было тёплым и живым. Этот же туман не источал ни тепла, ни холода. Он был стерилен, как пустая страница ещё не написанной книги, и так же полон скрытых возможностей. Сэмми замер, глядя, как сестра приближается к белесой пелене. Лили не замедлила шага ни на мгновение, ни на долю вздоха. Её платье на секунду сделалось ярче от контраста с белизной, рыжие волосы вспыхнули последним отблеском, а затем всё исчезло. Не растаяло постепенно, как это бывает, когда входишь в обычный туман. Нет. Она просто перестала существовать по эту сторону, мгновенно и целиком, будто перерезали нить, соединявшую её фигуру с миром. Поверхность тумана даже не дрогнула, ни единой ряби, ни единого завихрения на том месте, где только что стоял живой человек. Тишина навалилась на Сэма со всех сторон, в этой тишине он впервые по-настоящему испугался, не за сестру, а за себя. Он почувствовал, как неприятное жжение сжало грудь, будто невидимые пальцы стиснули рёбра и медлили, проверяя, хватит ли у него духа сопротивляться. Страх подступал следом, просачивался отовсюду разом, словно лесной сумрак обрёл влажность и вязкость, начал окутывать его со всех сторон.

Но среди этого холода оставалась одна тёплая точка. Лили. Он знал это так же твёрдо, как знал, что камень тонет в воде, а солнце встаёт на востоке. Сестра могла быть несносной, могла дразнить его и убегать вперёд, но она никогда, никогда не повела бы его в плохое место. Эта мысль, простая и непоколебимая, мерцала внутри, словно крошечный огонёк в темноте, из тех, что не гасят ни ветер, ни дождь, ни даже этот противоестественный туман. Искра доверия, которая была сильнее страха.

Сделав глубокий вдох он шагнул вперёд. Туда, где в последний раз мелькнуло платье сестры. В тот самый миг туман за его спиной сомкнулся. Пути назад больше не было.

– Лили! Это уже совсем не весело! Где твое особенное место?

Голос Сэма прозвучал глухо, словно он кричал в подушку. Туман крал звуки, он заметил это сразу, как только открыл рот. Каждое слово падало в белую пустоту и тонуло, не оставляя даже эха. Маленький мальчик пытался сохранить остатки смелости, расправить плечи, сжать кулаки, всё то, что советовал отец, когда страх подбирался слишком близко. Но нарастающее волнение не слушалось доводов разума: оно будто иголочками покалывало у него в затылке, то вспыхивало горячей точкой, то перебегало мурашками вниз по позвоночнику, требуя единственного разумного действия, развернуться и бежать.

– Скоро увидишь, – отозвалась Лили.

Сэм замер. Её голос звучал странно, совершенно не так, как минуту назад, среди деревьев. Он доносился будто из-под воды, растянутый и колеблющийся, лишённый привычных резких ноток, которые всегда выдавали в Лили нетерпение. Мальчику даже показалось, что слова возникают прямо у него в голове, а не снаружи. Не проходят через уши, не колеблют воздух, не затухают с расстоянием. Они просто появляются, уже готовые, внутри его сознания.

Он не мог разглядеть ничего сквозь неподвижное марево. Туман не просто скрывал мир, он подменял его собой, плотный, безликий, словно кто-то выбелил все краски бытия до единого оттенка. Сэм вытянул руку и не увидел собственных пальцев, только смутный призрак ладони, утопающий в слепой бесконечности. Затем пришёл запах. Едва уловимый, как воспоминание о летнем вечере, он скользнул по самому краю восприятия. Лаванда. Сладкая, успокаивающая, с горьковатой ноткой сушёных цветов в льняном мешочке. Следом роза, нежная и чуть пряная, распускающая лепестки где-то совсем рядом. Духи. Те, что они с мамой выбирали в подарок на тринадцатый день рождения сестры. Сэм помнил тот день в мельчайших подробностях: магазинчик на углу Садовой улицы, старую миссис Талли с её бесконечными рядами стеклянных флаконов, Лили, которая морщила нос, перебирая образцы, пока мама не поднесла к её запястью именно этот, лаванда и роза, простота и тайна в одном дыхании.

"Это я, – сказала тогда Лили, улыбаясь так, словно открыла закон мироздания. – Это теперь мой запах".

Аромат тянулся тонкой невидимой нитью сквозь белое безмолвие, как маяк, оставленный сестрой там, где не работали глаза и уши. Доверься носу, говорил этот аромат. Доверься мне. И Сэм, вдохнув глубже, пошёл на запах лаванды и розы, в самое сердце тумана.

Он вспомнил всё это разом, и магазинчик, и флаконы, и смех сестры, а следом память подбросила другое, не такое радостное воспоминание. Через некоторое время после того дня рождения Лили изменилась. Она стала отдаляться, замкнулась в себе, перестала проводить время с ним. Их вечерние игры в саду, совместные вылазки к ручью, даже простые разговоры за ужином, всё это истончилось, выцвело, будто старая ткань, которую слишком часто стирали. Лили по-прежнему сидела напротив него за столом, но взгляд её блуждал где-то далеко, за пределами кухни, за пределами их городка, возможно за пределами обычного мира.

Мальчик грустил. Грустил честно и бесхитростно, как грустят только дети, ещё не научившиеся прятать боль за улыбкой. Он спрашивал маму, не обидел ли он сестру чем-то, не сказал ли глупость, не сломал ли ненароком одну из её драгоценных безделушек. Мама гладила его по голове и успокаивала, говорила, что это просто переходный возраст, что так бывает со всеми девочками-подростками, что нужно просто подождать и Лили вернётся. Сэм ждал. Прошло несколько месяцев, целая вечность, если мерить детскими мерками, но ничего не менялось. Сестра оставалась далёкой, словно звезда, которую видно, но не достать.

А сегодня утром всё переменилось. Лили сама подошла к нему, сама заговорила, сама позвала гулять. В её глазах снова блестел огонёк общей тайны, приключения, чего-то важного, что можно разделить только с ним. На радостях Сэм, конечно, не смог отказаться. Да и как бы он отказался? Он столько месяцев ждал этого момента, что выскочил из-за стола, едва допив молоко, и побежал за сестрой, даже не спросив, куда они идут.

И вот теперь он стоял в сердце неподвижного тумана, вдыхал запах лаванды и розы и думал: может быть, эти месяцы она не отдалялась от меня. Может быть, она приближалась к чему-то другому. К этому самому месту. И сегодня наконец решилась показать его мне.

Туман начал меняться. Сэм не сразу понял, что происходит. Сперва ему показалось, что белизна перед глазами стала чуть менее плотной, будто выдохнула, сбросила напряжение, копившееся неведомо сколько времени. Затем пришло движение, словно кто-то невидимый тянул за край молочного покрывала, сворачивая его слой за слоем.

Туман начал оседать, рассеиваться. В его белом безмолвии на мгновение проступили неясные очертания. Сэм замер, боясь моргнуть. Человеческие фигуры, несомненно человеческие, стояли вокруг него на расстоянии вытянутой руки. Высокие, неподвижные, с головами, чуть склонёнными вперёд, они наблюдали за ним с тихим, терпеливым вниманием. Он не мог разглядеть ни лиц, ни одежд, только силуэты, состоящие из того же тумана, но чуть более плотные, чуть более настоящие, чем окружающая пустота. Их было пять. Или шесть. Может быть, больше, края поляны тонули в рассеивающейся дымке, и там, на периферии зрения, виднелись другие тени. Сэм открыл рот, чтобы позвать Лили, но слова застряли в горле. В этот самый миг остатки белесой пелены дрогнули в последний раз и фигуры исчезли. Просто перестали быть, будто их никогда и не существовало. Сэмми, охваченный страхом, бросился бежать. Ноги понесли его раньше, чем разум успел принять решение. Он не думал, куда бежит, не высматривал пути, им двигало одно лишь стремление убраться прочь, разорвать дистанцию между собой и тем, что только что стояло в тумане. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но он не замечал ничего. Непонятный ужас гнался за ним по пятам, дышал в затылок, и единственным спасением было движение.

Внезапная тень. Фигура. Они почти столкнулись, и Сэм едва успел затормозить, вскидывая руки для защиты. Сердце бухнуло где-то в горле, готовое вырваться наружу, и в следующее мгновение он узнал грязно-синее платье, рыжие волосы, знакомый изгиб плеча.

– Лили! Ты видела? Там что-то было! – выпалил он, захлёбываясь воздухом. Слова сыпались торопливо, перебивая друг друга. Он бросал взгляды то на сестру, то в сторону, откуда только что прибежал, ожидая, что силуэты вот-вот покажутся снова.

Лили посмотрела на него без тени тревоги.

– Не глупи, малыш, мы здесь совсем одни, – произнесла она ласково, но с лёгкой ноткой раздражения.

– Но я видел! Видел! – запинаясь, пытался возразить Сэмми. – Там стояли.. они были как люди, только из тумана..

– Тебе просто померещилось, – её голос стал чуть резче, ласковость ушла, как вода в песок.

– Идём, мы уже на месте.

Она взяла брата за руку и потянула его за собой не дожидаясь ответа, не оставляя времени на возражения.

Преодолев последнюю гущу непроглядных кустарников, а те и правда казались последним рубежом, который лес выставил против незваных гостей, они вышли на поляну.

Сэм замер на границе, не решаясь шагнуть дальше. Земля здесь была высохшей и почерневшей, будто кожура плода, забытого в костре. Ни травинки, ни пучка мха, ни робкого лесного цветка, что пробивается даже сквозь камни, только спекшаяся корка, которая крошилась под подошвой Лили со стеклянным хрустом. В отличие от окружающего леса, полного густой жизни, это место выглядело пустынным и безжизненным. Но "выжженное огнём", это Сэм понял сразу, едва вдохнув, было не вполне точным определением. Огонь оставляет после себя золу и угли, запах гари въедается в почву на долгие годы. Здесь же не пахло ничем. Вообще ничем. Воздух был стерилен, как в склепе, который никогда не знал прикосновения солнца. Словно саму идею жизни отсюда изъяли, аккуратно вынули, оставив лишь оболочку пространства.

В центре поляны стоял каменный саркофаг, высеченный из тёмно-серого, почти чёрного материала, который Сэм не смог опознать, хотя он прекрасно знал породы, что добывали в окрестных карьерах. Этот камень был иным, он не отражал свет, а впитывал его, отчего саркофаг казался не просто тёмным, а отсутствующим в самом понятии цвета. Поверхность покрывала сеть глубоких трещин, ветвистая, точно карта пересохшей речной дельты, но края этих трещин оставались острыми, как будто время здесь набрасывалось рывками, оставляя шрамы и отступая. Крышка была на месте, тяжёлая и неподъёмная. Сэм поймал себя на мысли, что ему совершенно не хочется знать, что лежит внутри.

В нескольких метрах от саркофага, по кругу, лежали бесформенные камни. Круг был идеальным, в его математической точности ощущался замысел, чуждая воля, не имевшая ничего общего с хаотичной щедростью природы. Каждый камень был испещрён странными символами, глубоко врезанными в породу, но не сглаженными ни ветром, ни дождём. Символы напоминали древние руны, те, что Сэм видел однажды на полях запретной отцовской книги, и вместе с тем отличались от всего, что он мог вообразить. Они были слишком острыми, словно начертанными ударом молнии или когтем существа, не знающего плавных линий.

– Здесь что, кто-то похоронен? – спросил мальчик шёпотом.

– Да, малыш, здесь захоронено тело моей матери, – ответила Лили.

Слова упали в мёртвую тишину поляны и остались лежать, не подхваченные эхом. Сэм почувствовал, как земля качнулась под ногами, хотя земля, конечно, была неподвижна, это его мир пошатнулся, теряя привычные очертания.

– Наша мама умерла?! – вскрикнул он непроизвольно, голос дрогнул от ужаса, который охватывает ребёнка, когда рушится одна из опор его вселенной. Перед глазами встала мама: её улыбка, её руки, пахнущие мукой и лавандовым мылом, её привычка напевать, помешивая суп. Она была жива, он видел её сегодня утром, она махала им с крыльца. Как же так? Как?!

– Нет, глупенький, твоя мама жива, – Лили грустно посмотрела на брата сверху вниз, в её взгляде мелькнула тень печали, что бывает лишь у тех, кто носит знание, слишком тяжёлое для своих лет. На мгновение она перестала быть тринадцатилетней девчонкой и стала кем-то старше, намного старше, но иллюзия рассеялась прежде, чем Сэм успел её осознать.

– Я не понимаю, Лили.. – растерянно пробормотал он.

И правда не понимал. Слова сестры не складывались в осмысленную картину, они рассыпались, как камни этого странного круга, и каждый камень тянул за собой новые вопросы. Тело моей матери. Твоя мама жива. Эти две фразы не могли быть правдой одновременно и всё же обе прозвучали с одинаковой уверенностью.

– Я всё тебе расскажу, – мягко сказала Лили. Она опустилась на одно колено, чтобы их лица оказались на одном уровне, и заглянула брату в глаза. – Всё, что смогу. Только не перебивай, хорошо? Это будет.. непросто.

Сэм кивнул. Где-то на краю поляны ветер тронул кроны деревьев, но сюда, в мёртвый круг, ни единое дуновение не проникало.

Лили осторожно начала рассказ, неспешно прохаживаясь по мёртвой поляне. Её шаги не нарушали тишину, они вписывались в неё, как недостающая нота в аккорд. Голос звучал размеренно, словно она повторяла слова, которые долго репетировала про себя.

– Всё началось на следующий день после моего дня рождения, – произнесла она. – Ты помнишь тот вечер? Мама испекла пирог с вишней, и вы подарил мне духи. Лаванда и роза. Я была счастлива. Я заснула счастливой.

Она остановилась у одного из рунных камней и провела пальцами по высеченным символам, будто здороваясь со старым знакомым.

– А ночью пришёл шёпот. Тихий-тихий, едва различимый, словно ветерок за окном. Я думала показалось. Устала после праздника, мало ли. Но на следующую ночь он вернулся. Он звал меня сюда, Сэм. Не называл имени, не говорил, куда идти, но я знала. Я всегда знала дорогу, с самой первой ночи. Он не давал мне спать, стоило закрыть глаза, и шёпот становился громче, настойчивее. Я думала, что схожу с ума. Ты, наверное, помнишь, я стала раздражительной, дёрганой. Мама говорила тебе, что это переходный возраст.

Она обернулась и посмотрела на брата с усталой улыбкой.

– Я не могла объяснить, что со мной происходит. Да и кому? Маме? Она бы решила, что у меня горячка. Папе? Он бы только нахмурился и сказал, что детям вредно читать сказки перед сном. А тебе.. тебе я просто не хотела причинять боль. Я сопротивлялась, Сэмми. Долго сопротивлялась. Недели, месяцы, ты сам видел, как я отдалялась. Я боролась с этим зовом, как борются с течением, которое уносит в открытое море. В конце концов я пришла сюда. А потом снова и снова.

Лили медленно обходила поляну по внутреннему краю каменного круга, и Сэм заметил, что она никогда не поворачивается к саркофагу спиной, всегда держит его в поле зрения, словно отдавая дань уважения или, наоборот, соблюдая предосторожность.

– Поначалу я ничего не понимала. Только страх и любопытство пополам. Но я стала приходить сюда днём, изучать. Читать руны, те, что смогла разобрать в отцовских книгах. Сопоставлять, думать. Пыталась понять, кто и зачем меня сюда зовёт. А потом, – она остановилась, глубоко вздохнула и повернулась к брату, – оказалось, что это её голос. Моей настоящей мамы.

Лили замолчала, давая словам осесть в тишине. Мёртвая поляна приняла их бесстрастно, но Сэму показалось, что воздух стал чуть холоднее. Похороненная в саркофаге женщина говорила с его сестрой. Говорила долго, возможно, месяцами. И теперь её история, переданная через Лили, стояла на пороге, готовая обрушиться на него.

– Она рассказала мне всю правду, Сэмми, ту, что была похоронена здесь. Я обещала, что расскажу тебе всё. И я расскажу.

Девочка провела рукой по узорчатому барельефу на надгробной плите. Движение вышло медленным, полным бережности, с какой прикасаются к чему-то священному. Под её пальцами древние символы на мгновение потеплели, и Сэм готов был поклясться, что увидел слабое свечение, но нет, лишь игра теней. Лишь игра теней.

Лили не спеша обошла саркофаг. Она двигалась не как тринадцатилетняя девочка, а как жрица у давно забытого алтаря, в этой плавности, в этой пугающей грации не осталось ничего от той Лили, что ещё вчера сидела напротив него за ужином и смеялась над его шутками.

Она снова приблизилась к Сэму и остановилась в двух шагах. Теперь их разделяло только пространство, наполненное ожиданием, осязаемое, как воздух перед грозой.

– Ты хочешь знать правду, – произнесла она. Это не было вопросом. Сэм кивнул. Он не мог отвести от неё взгляда. Глаза Лили горели странным светом, будто за зрачками разгорался холодный огонь, который ждал своего часа тринадцать лет и наконец получил позволение вырваться наружу. Этот свет завораживал, как завораживает пламя свечи, даже если знаешь, что можешь обжечься.

Лили мягко улыбнулась.

– Тогда слушай. Слушай внимательно. Потому что то, что я скажу сейчас, ты не прочтёшь ни в одной книге из отцовской библиотеки. И когда узнаешь пути назад уже не будет. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Сэм, его голос не дрогнул. Или дрогнул, но самую малость.

– Хорошо. Тогда начнём с самого начала. С того, что случилось в ночь, когда мне исполнилось тринадцать. Вернее, с того, что случилось за тринадцать лет до неё.

– Видишь ли, Сэмми, моя мать.. она не обычный человек. Точнее, она вовсе не человек.

Лили произнесла это тихо, выдержала короткую паузу, и продолжила:

– В этом лесу существует другой мир, скрытый от людских глаз. Не где-то далеко, не за морями и горами, а здесь, прямо здесь, за той гранью, которую ты не видишь, но чувствуешь. Как холодок в затылке, когда кажется, что за тобой кто-то наблюдает. Как тени в тумане. Ты ведь видел их, Сэм. Ты не сошёл с ума. Это были они. Феи.

Она замолчала, глядя куда-то поверх его плеча, в чащу леса.

– И она была их королевой.

Сэмми заметно обеспокоился. Он не мог объяснить, что именно его напугало больше, сами слова или то, как буднично сестра их произнесла. Королева фей. Другой мир, скрытый от людских глаз. Всё это походило на сказку, которую рассказывают у камина долгими зимними вечерами, но сказка никогда не пахла лавандой и розой, сказка никогда не смотрела на него горящими светом глазами, сказка никогда не держала его за руку холодными пальцами.

Он оглянулся по сторонам. Лес, ещё минуту назад казавшийся обычным, теперь виделся иначе: каждая тень таила в себе силуэт, каждый шорох чьё-то присутствие. То, что он принял за фигуры в тумане, не было игрой воображения. Они были здесь. Они, возможно, были здесь всё время.

Лили, казалось, не замечала его реакции или предпочла не замечать. Её взгляд оставался устремлённым в пространство между мирами, туда, где привычная реальность истончалась и просвечивала чем-то иным, более древним и бесконечно чуждым. Она не утешала брата, не сбавляла темп, не пыталась смягчить удар. Сейчас она не была старшей сестрой. Сейчас она была рассказчицей истины, которую невозможно подсластить.

– Я знаю, это трудно принять, – произнесла она. – Но это лишь начало, Сэмми. Самое трудное впереди.. Для благополучного существования их вида, – продолжила Лили, – дважды в год, в дни равноденствия, они должны были приносить в жертву человеческого младенца.

Сэмми вздрогнул всем телом. Это не было похоже на дрожь от холода или испуг от неожиданного звука, нет, нечто всколыхнулось внутри и сжало внутренности ледяной рукой. Глаза мальчика расширились от ужаса, рот приоткрылся, но слова застряли в горле, не в силах пробиться сквозь внезапную сухость.

Лили же, напротив, говорила так, будто обсуждала что-то обыденное.

– Это ведь такая мелочь, правда? – произнесла она, уголки её губ дрогнули в слабом подобии улыбки. – Одна маленькая жизнь взамен на сотни других. Взамен на целый народ, что живёт за гранью, невидимый и невредимый, пока соблюдается древний договор..

Она замолчала. Улыбка угасла так же быстро, как появилась, её взгляд стал отрешённым, устремлённым куда-то вглубь себя, в те пласты памяти, что принадлежали не столько ей, сколько крови, текущей в её жилах.

Сэмми, несмотря на ужас, не мог оторвать от неё глаз. Страх никуда не делся, он пульсировал где-то под рёбрами частым, сбивчивым ритмом, но поверх этого страха росло другое чувство, неотвязное ощущение, что история, которую рассказывает Лили, не просто древняя легенда. Она касается не только сестры, но и его самого, касается так близко, что он почти физически ощущал, как невидимые нити стягиваются вокруг его груди.

Лили подняла на него глаза, на мгновение отстранённость в её взгляде сменилась чем-то похожим на боль.

– Твой отец, Джонатан.. – начала она снова, на этот раз её голос дрогнул по-настоящему, выдавая то, что она так старательно прятала за ровным тоном. – Он был не просто человеком. Он был охотником. Но не за обычной дичью, а за магическими существами. Он знал о них всё: их слабости, их ритуалы, их язык, их мир. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы защищать людей от тех, кто скрывается в тени и выходит на охоту, когда смертные отводят глаза.

Сэмми ощутил, как сердце заколотилось сильнее, тяжёлыми ударами, словно кулак изнутри бил по грудной клетке. Джонатан. Охотник на магических существ. Его отец. Человек, который каждое утро пил кофе за их столом и смеялся над дурацкими шутками, который учил его завязывать узлы и никогда, ни разу, ни единым словом не обмолвился о том, что носит оружие не от зверей, а от чудовищ. Сэмми никогда не задумывался о том, кем был его отец на самом деле.

Лили, заметив его состояние, не стала ждать. Её рассказ набрал ход, и останавливаться сейчас было бы подобно попытке остановить реку голыми руками.

– Элейн, твоя мать, – продолжила она, – была его ученицей.

Сэм моргнул. Мама? Его мама ученица охотника на чудовищ? Картинка отказывалась складываться, и всё же он слушал, не перебивая.

– Они встретились много лет назад, когда она была ещё совсем молодой и ничего не знала о скрытом мире. Она случайно наткнулась на следы магического существа, одного из тех, что не прочь полакомиться человеческой плотью, и чуть не погибла. Если бы не твой отец, её кости уже много лет лежали бы где-нибудь в овраге, а имя стёрлось бы из памяти живых. Он спас её в ту ночь, вытащил из-под когтей твари. А потом взял в ученицы.

Лили замолчала на мгновение, Сэму показалось, что он видит отблеск этой сцены в её глазах: двое против тьмы, учитель и ученица, плечом к плечу.

– С тех пор они стали партнёрами. Вместе они охотились на тех, кто угрожал людям. Элейн оказалась способной ученицей, быстрой, смекалистой, бесстрашной. А Джонатан.. он был лучшим. Возможно, лучшим охотником своего поколения.

Сэмми попытался представить свою мать в роли охотника за магическими существами и потерпел неудачу.

Перед мысленным взором вставала совсем другая картина: мама сидит у камина в старом кресле с вытертой обивкой, ноги поджаты, на коленях раскрытая книга сказок, которую она знала наизусть и всё равно читала с выражением, каждый раз новым. Огонь пляшет в очаге, отбрасывая золотистые блики на её лицо, и голос течёт мягко, убаюкивая страхи, прогоняя ночные тени. Спокойная, добрая, заботливая, она была центром их маленького мира, его неподвижной точкой, тем, что оставалось незыблемым, когда всё остальное рушилось. Даже когда отец исчез, даже когда Лили отдалилась, мама осталась. Мама всегда оставалась. И теперь Лили говорила, что эта женщина, та, что зашивала его рубашки и пекла яблочные пироги, когда-то кралась сквозь ночной лес с оружием в руках, выслеживая тварей, которые питались человеческой плотью?

Это казалось нереальным. Невозможным. Словно ему сказали, что камин, у которого она сидела вечерами, на самом деле был приручённым драконом, а книга сказок гримуаром с настоящими заклинаниями.

Но где-то глубоко внутри, в том уголке сознания, что не умел лгать самому себе, Сэмми уже знал что это правда. Он вспомнил, как мама вздрагивала от некоторых звуков, от тех, что напоминали шорох когтей по коре. Вспомнил, как иногда, глядя в окно на лес, она замирала с таким выражением лица, какое не опишешь словом тревога, это была готовность. Вспомнил, как однажды, когда ему было лет пять, он нашёл в её шкафу странный кинжал с серебряным лезвием и рукоятью, обмотанной выцветшей кожей, и мама, заметив это, мягко, но быстро забрала находку и сказала только: "Это не игрушка, Сэмми. Когда-нибудь я тебе расскажу".

Когда-нибудь настало. Только рассказывала не она, рассказывала Лили, на мёртвой поляне, перед саркофагом королевы фей.

Сэмми, всё ещё не в силах совместить два образа, женщины у камина и женщины с клинком, вдруг понял: возможно, именно потому она и была такой спокойной, такой доброй, такой заботливой. Потому что знала: настоящая тьма существует. И она поклялась не пускать её на порог своего дома.

– Но однажды, – голос Лили стал тише, почти шёпотом, – они наткнулись на нечто, с чем не смогли справиться. Это была моя мать. Она оказалась сильнее, чем кто-либо, кого они встречали раньше, сильнее, чем все чудовища, все тени, все порождения скрытого мира. Она заманила их в ловушку, сплела вокруг них такую паутину иллюзий, что твои родители даже не поняли, что уже пойманы. Они едва смогли спастись.

Дыхание Сэмми участилось. Каждый вдох давался с трудом.

– Они вернулись домой, – продолжила Лили. – Израненные, измученные, но живые. Они знали, что моя мать не остановится. Феи не прощают обид, а Джонатан и Элейн не просто вторглись в её владения, они бросили ей вызов. Она должна была ответить. И она ответила.

Лили замолчала и отвернулась.

– Она похитила твою сестру. Настоящую сестру. Девочку с русыми волосами и смехом, похожим на звон колокольчика. Ей было всего четыре года, ты тогда только появился. Моя мать забрала её, чтобы позже принести в жертву.

Слёзы потекли по щекам Лили. Она не вытирала их, позволяя каплям падать на мёртвую землю, где они исчезали без следа, впитанные жаждущей почвой.

– Джонатан и Элейн не смогли её спасти. Они искали, дни, недели, месяцы. Но мир фей не отдаёт своих жертв. Они были сломлены. Потеря ребёнка это рана, которая не заживает никогда. Твоя мать.. она долго не разговаривала. Просто сидела у окна и смотрела в лес. А твой отец, он не мог сидеть. Не мог ждать. Не мог смириться.

Сэмми почувствовал, как его собственные глаза начали предательски щипать. У него была сестра. Настоящая сестра. Которую он никогда не знал, но чья тень, оказывается, всегда висела над их домом.

– И твой отец не сдался. Он нашёл способ вернуться в их мир. Как охотник, с оружием, с планом, с холодной яростью, копившейся месяцами. Он знал, что это будет его последний бой, и шёл на него с открытыми глазами. Он нашёл мою мать здесь, в этом самом лесу. И убил её.

Лили указала на саркофаг.

– Он замуровал её тело здесь, под этим камнем, и наложил на него такие чары, каких феи не знали со времён Первого Договора. Он хотел убедиться, что она больше никогда не сможет причинить вред. Ни его семье. Ни чьей-либо ещё. Но эти чары требовали своей платы, и он отдал за это свою жизнь.

Сердце Сэма сжалось от горечи . Все эти годы он носил в себе тихую обиду на отца. Думал, что тот просто бросил их, ушёл и не вернулся, оставил маму одну с двумя детьми. Какая глупость. Какая детская, несправедливая глупость. Джонатан не бросил их. Он пожертвовал всем, своей жизнью, своим будущим, возможностью видеть, как растёт сын, чтобы защитить семью. Он был героем. Героем, о котором никто никогда не узнает.

– А я.. – Лили посмотрела на Сэмми, в её глазах он увидел страх, взрослый, осознанный ужас перед самой собой. – Я была всего лишь ребёнком. Дочерью королевы фей. Джонатан не смог убить меня. Он стоял над моей колыбелью с клинком в руке, я смотрела на него и улыбалась, протягивая ручки. Он не смог. Тогда Элейн забрала меня с собой. Она надеялась, что сможет воспитать меня как человека. Что человеческая любовь окажется сильнее фейской крови.

Лили подняла руки и посмотрела на них так, словно видела впервые.

– Тринадцать лет это работало. Я была твоей сестрой. Я была человеком. Но теперь я чувствую, как её сила пробуждается во мне. Она зовёт меня. Поёт мне. Шепчет о том, что моё место не за кухонным столом, не у камина, а там, за гранью.

Сэмми почувствовал, как его охватил холод, тот, что рождается глубоко внутри, когда понимаешь: мир, который ты знал, заканчивается прямо сейчас.

– Что.. что будет теперь? – спросил он.

Лили посмотрела на него, в её глазах, всё ещё заплаканных, всё ещё родных, мелькнула искра чего-то древнего и могущественного. Что-то, что не имело отношения к девочке, которая учила его завязывать шнурки и читать по слогам.

– Теперь я должна сделать выбор, – сказала она. – Остаться человеком или стать тем, кем я всегда должна была быть. Принять свою кровь или отречься от неё. Но, Сэмми..

Голос её дрогнул, искра в глазах на мгновение погасла, уступив место прежней Лили, испуганной, растерянной, любящей.

– Я уже не могу сопротивляться. Её сила слишком велика. Она течёт во мне, как река, и с каждым днём русло становится шире.

Мир Сэма рухнул, он ощутил этот звук, треск ломающихся опор где-то в основании души. А все законы, на которых держалась его жизнь, семья, дом, любовь сестры, рассыпались, как карточный домик под порывом ветра. Он инстинктивно протянул руку к Лили, как тонущий тянется к спасительной ветке. Но она отступила назад. Один шаг. Всего один, а между ними разверзлась пропасть.

– Прости меня, – прошептала она. – Я не хотела этого.

Сэм, даже сквозь ужас, почему-то поверил ей. Поверил, что Лили, настоящая Лили где-то там, внутри, всё ещё не хотела. Просто её "не хотела" уже ничего не значило.

Внезапно земля под ними задрожала, пробуждаясь ото сна. Глухой гул прокатился под слоем спекшейся корки, и та пошла трещинами. Из трещин начали вырываться чёрные корни, скользкие, извивающиеся как змеи, почуявшие добычу.

Сэмми попытался подбежать к Лили, преодолеть эти несколько шагов, дотянуться, вернуть её. Но один из корней метнулся вперёд с быстротой, немыслимой для растения, схватил его за лодыжку и рванул. Мальчик рухнул на землю, больно ударившись плечом о выжженную корку и воздух вышибло из лёгких.

– Лили! – закричал он.

Но она уже не смотрела на него. Её фигура начала меняться с завораживающей плавностью. Она становилась выше, тоньше, почти невесомой, словно гравитация теряла над ней власть. Черты лица заострились, приобретая нечеловеческую симметрию, а за спиной, или Сэму это только почудилось сквозь застилающую глаза боль, за спиной проступили смутные очертания напоминающие крылья, из света и тени, сплетённых воедино. А глаза, что смотрели на него с нежностью поверх миски с утренней кашей, засветились холодным, зловещим светом.

– Она вернулась, – прошептала Лили. – И я больше не могу сдерживать её.

Сэмми изо всех сил пытался освободиться. Он рвался, царапал землю ногтями, хватал корни голыми руками, но те лишь сжимались сильнее. Шипы, он только сейчас заметил шипы, острые и чёрные, как обсидиановые иглы, впивались в кожу, и с каждым движением корни стягивались туже, проникали глубже, будто искали что-то внутри него.

Он видел, как Лили поднимается в воздух. Медленно, величественно, с раскинутыми в стороны руками. Вокруг неё кружился вихрь из листьев и тьмы, свившейся в тугой кокон. Этот вихрь подхватывал с земли рунные камни, и те начинали светиться, впервые за многие годы, оживая, приветствуя новую королеву.

– Прощай, Сэмми, – прозвучал последний шёпот. В её глазах, на одно короткое, мучительное мгновение, мелькнула тень сожаления. Тень прежней Лили, которая любила его и которую он любил в ответ.

Затем её рука резко дёрнулась, короткий, небрежный жест, и Сэм почувствовал, как что-то холодное и острое вонзилось в его грудь.

Он опустил взгляд. Из его тела, чуть левее сердца, торчал чёрный корень, обвитый шипами. Боль пришла не сразу, сперва было только удивление, почти научное любопытство: "Вот, значит, как это бывает". А затем накатила огненная волна, жгучая, всепоглощающая, она захлестнула каждую клетку тела, чтобы через секунду смениться странным, неестественным оцепенением. Холод пополз от раны наружу, и всё, к чему он прикасался, переставало болеть. Переставало чувствовать.

– Лили.. – прошептал он, пытаясь поймать её взгляд.

– Это было необходимо, – сказала она. – Ты был последним звеном, связывающим меня с этим миром. Последним, кто помнил меня человеком. Последним, кто любил Лили. Теперь я свободна.

Сэмми почувствовал, как силы покидают его, высасываются, вытягиваются корнями, что продолжали сжимать его тело. Дыхание стало прерывистым, каждый вдох давался с трудом. Перед глазами поплыли тёмные пятна, но он всё ещё смотрел на Лили, пытаясь найти в ней ту девочку, которую знал. Рыжеволосую, смешливую. Но её уже не было. Она стояла над ним, нет, парила, едва касаясь босыми ступнями мёртвой земли. Её фигура была окутанна холодным сиянием, как саваном из лунного света, её рука, всё ещё протянутая в его сторону, была обвита чёрными корнями, с которых капала тёмная жидкость.

Сэмми хотел что-то сказать. Многое хотел. Что прощает её. Что любит. Чтоб не уходила. Но из горла вырвался только тихий, жалобный хрип. Корни сжимались всё сильнее, проникая глубже в тело, и он чувствовал, как с каждым ударом сердца жизнь уходит из него, капля за каплей, вздох за вздохом.

Лили наклонилась к нему. Её лицо, такое знакомое и такое чужое, оказалось совсем близко. Он мог разглядеть каждую черту: изгиб губ, разлёт бровей, родинку на левой скуле, которую она ненавидела, а он находил милой. Но это было не её лицо. Оно было искажено, словно маска, натянутая поверх настоящей Лили, и под этой маской скрывалось нечто древнее и ужасное.

– Твой отец думал, что сможет остановить нас, – прошептала она, её дыхание было холодным, как зимний ветер над замёрзшим озером. – Но он был лишь слабым человеком. Как и ты. Вы все лишь искры, что гаснут прежде, чем успевают разгореться.

Сэмми почувствовал, как сердце замедляется. Каждый удар был тише предыдущего, каждый на грани последнего. Он больше не мог сопротивляться. Да и не хотел. Взгляд затуманился, в этой туманной дымке, на самом пороге тьмы, последнее, что он увидел, была улыбка на лице Лили, улыбка, полная торжества и бесконечной, леденящей душу скорби. Улыбка существа, которое победило и проиграло одновременно. И тьма поглотила его.

Несколько мгновений Лили стояла неподвижно, глядя на тело мальчика, его глаза были широко открыты, но пусты, устремлены в небо, которого он уже не видел. Вихрь вокруг неё утих. Рунные камни погасли. Лес замер, затаив дыхание.

Она наклонилась и закрыла Сэму глаза, последний человеческий жест, последний отголосок той, кем она была тринадцать лет.

– Спи, малыш, – прошептала она, с едва слышимой печалью.

Затем она выпрямилась, печаль исчезла, сменившись спокойной, царственной отстранённостью. Её фигура начала медленно растворяться в сгустившемся воздухе, становясь всё прозрачнее, всё призрачнее, пока не осталось ничего, кроме холодного сияния, которое тоже вскоре погасло. Она ушла в свой мир, унося с собой последнюю надежду на спасение. Или то, что казалось надеждой. И где-то далеко, в мире, скрытом от людских глаз, новая королева фей всходила на престол. А в доме на краю леса, у камина, сидела женщина и смотрела в огонь, слёзы текли по её щекам, потому что материнское сердце знало: сегодня она потеряла обоих детей.

Тело Сэмми лежало у подножия саркофага, маленькая, скрюченная фигурка. Чёрный корень, торчащий из его груди, медленно осыпался прахом. Лес сомкнулся, поглощая поляну, саркофаг, рунные камни и память о том, что здесь произошло.

Но в тот самый миг, когда лес вокруг сомкнулся, в груди Сэмми, там, куда вошёл чёрный корень, что-то дрогнуло. Искра. Искра, которую он носил в себе, сам того не зная. Наследие, оставленное отцом-охотником. Не магия, не сила, а способность к выбору. К единственному выбору, который даже феи не могли ни предвидеть, ни отменить.

Тьма, поглотившая Сэмми, была дверью. И за этой дверью его ждал тот, кто однажды уже переступил черту и не вернулся.

– Вставай, сынок, – произнёс голос из глубины тьмы. – Твоя история ещё не закончена. Она только началась.