Копилка историй

У ОБОЧИНЫ ДОРОГИ

У обочины стояла худенькая девушка в красной курточке и розовой лыжной шапочке с помпоном. Ноги девушки тонули в ворохе палой листвы. Девушка вскинула руку, хотя ни одной машины на просёлочной дороге видно не было. Лицо её застыло, распахнутые глаза были полны ужаса и отчаяния.

Из-за поворота вынырнул «жигулёнок», с разгона проскочил мимо – и остановился. Девушка кинулась к приоткрывшейся дверце, споткнулась, упала, не сразу сумела встать.

– Что случилось? – строго спросил лысоватый немолодой мужчина, сидевший рядом с водителем. Он не спешил выйти из машины.

– Там... там... – забормотала девушка, стоя у дверцы. – За кустами человек... то есть был... человек... Я на него упала.

Мужчина помедлил, потом неохотно сказал:

– Пошли, Серёга, глянем...

Оба вышли на дорогу. Водитель, темноволосый парень лет двадцати трёх, спросил:

– Девушка, а как вы тут очутились? Деревня далеко.

Присутствие людей, видимо, помогло девушке взять себя в руки. Она ответила почти спокойно:

– Мы ехали с Сашкой. Он с руками полез, я его оттолкнула. Он рассердился и высадил меня. Сказал, чтоб пешком шла, раз такая цаца...

– Вот гад, – не сдержался Серёга.

– Гад, – согласился старший. – Тут места плохие. Мы с племяшом в Курилове газировку покупали, так нас предупредили, чтоб на дороге не останавливались. Тут люди пропадают... Высадил он вас, а дальше что?

Даже в этот момент девушка чуть смутилась.

– Я ждала какую-нибудь машину, и мне... понадобилось за кусты. Я зашла подальше, чтоб с дороги не видно. А там... он... я оступилась, на него упала... Вот!

Она протянула к мужчинам руки в крови. Руки тряслись.

Мужчины переглянулись.

– Ну, пойдёмте, – вздохнул старший. – Как вас зовут-то, девушка?

– Он холодный уже... совсем... – вместо ответа выдохнула она и скрылась в кустах. Мужчины последовали за нею.

Им пришлось довольно далеко углубиться в лес, когда девушка воскликнула:

– Вот он!..

В неглубоком овражке, под склонившейся осиной, на ворохе листвы разметалось нечто... нечто, бывшее прежде мужчиной. Лицо, покрытое бурой коркой крови, было распахано чем-то острым. Жуткие борозды прошли через опустевшие глазницы, вспороли щеки так, что видны были зубы. Горло было вырвано, в страшной темной ране виднелись шейные позвонки. Скрюченные пальцы сжимали жёлтые листья.

Серёга глянул – и отвернулся, резко побледнев.

– Дядя Кузя, полицию надо вызвать... – сказал он сипло.

Старший склонился над мертвецом.

– Полицию? – спросил он негромко. – Здесь связи нет. Я перед поворотом пробовал домой позвонить...

По кронам прошёлся ветер. Осина затрепетала над мертвецом, ельник на краю овражка прошумел тихо и злобно. Лес тянул к людям лапы. Лесу мало было крови, что впиталась недавно в корни.

Девушка, прислонясь к стволу осины, беспомощно опустилась на ворох листвы.

– Дядя Кузя, её в больницу надо, – тихо сказал Серёга. – Отвезём? Заодно в полицию...

Старший цепко взглянул на девушку.

– В аптечке вроде есть валерьянка. Сейчас принесу. Побудь с нею, племяш.

И ушёл в сторону дороги – неожиданно тихо, не хрустя валежником и не ломая ветвей.

Сергей проводил его взглядом, поколебался – и шагнул к девушке:

– Не бойтесь! Сейчас доедем до Семибратовки, вызовем «скорую помощь»... всё позади, теперь всё будет хорошо, будет только хорошо...

Девушка подняла глаза. В этих слепых, стеклянных глазах отражался лес, отражалась дрожь осины, угрожающий взмах еловой ветви.

– Хорошо? – тихим шёпотом выговорила она. – Тебе будет хорошо?.. Я тебя узнала! Это был ты!

Сильным, гибким, звериным движением она вскочила на ноги. Парень шарахнулся от её жутко изменившегося лица, ударился лопатками о древесный ствол и замер, оцепенев от ужаса. Сильные руки вцепились ему в плечи, прижали к дереву. И белое лицо было уже совсем рядом, и из девичьего рта, искажённого гримасой, поползли клыки...

Но вдруг она застыла. Коротко всхлипнула. Грудой осела к ногам парня.

А над нею с каменным лицом стоял спутник Сергея.

Сергей, пытаясь восстановить дыхание, глянул вниз.

Девушка рухнула лицом наземь. Взгляд притягивала нелепо вывернутая тонкая рука с длинными когтями. И красная курточка, пробитая на спине, под лопаткой, острой деревянной спицей. Крови не было.

– Это... она? – с трудом вымолвил парень.

– Упырица-то? Ну да, она. Я включил маячок, скоро наши прибудут. Упокоим по всем правилам... Как она тебе куртку на плечах разодрала! Проверь, нет ли царапин.

Сергей перевёл взгляд с покойницы на мужчину.

– Товарищ капитан... Кузьма Кузьмич... вы меня с ней оставили... нарочно, да?

– Нарочно, – кивнул «дядя Кузя». – Не бить же девчонку в сердце только из-за того, что она своего имени не назвала? Надо было убедиться, что это и впрямь нежить.

– На живца, значит? – зло выдохнул Сергей.

– На живца, – спокойно согласился Кузьма Кузьмич. – Не распускай нюни, стажёр! Тебе, между прочим, тоже осиновые спицы выданы. Почему ты их в дело не пустил?

– Но вы мне даже не намекнули!..

– А мозги включить не пробовал? Я пошёл к машине за валерьянкой, вас с девчонкой оставил тут. А зачем? Любой нормальный мужик отвёл бы её к дороге, усадил в автомобиль, там уже дал валерьянку. Ладно, она думала только о добыче, но ты-то соображать должен! Ты где работаешь? Отдел «Омега» – это тебе не пряники с какао! Это в журналах красиво пишут: «паранормальные явления». А нам с этими паранормальными разбираться. И они, между прочим, кусаются.

Сергей медленно кивнул, признавая правоту напарника. Чтобы показать, что он уже взял себя в руки, спросил:

– Нам теперь её устанавливать? Ну, кем при жизни была...

– Да что там устанавливать... Ты что, материалы по делу не читал? Не готовился?

Стажёр так обиделся, что стряхнул с себя пережитый ужас:

– Читал! Про всех пропавших! Там одни мужчины!..

– А ранние криминальные сводки по области проглядеть – что, воспитание не позволило? Нина Павлова, девятнадцати лет. Весной путешествовала, дурочка, автостопом. Неустановленные мерзавцы её изнасиловали, ударили ножом и бросили в лесу умирать. А она выползла к дороге. Её подобрали, доставили в Семибратовку. В больнице умерла, сказать успела мало. Так этих гадов и не нашли. Наверное, потому и не упокоилась.

– Товарищ капитан... она мне кричала: «Это ты, я тебя помню...»

– Она и этому кричала то же самое, – кивнул капитан на растерзанный труп в овражке. – Упырица в каждом мужчине видела своего обидчика... А нам, Серёга, пофартило. Новичкам везёт. Это же у тебя первое дело?

– Ничего себе повезло...

– Повезло, не спорь. Найти мы её нашли бы, приборы не подведут. Но колесить по лесам могли бы долго. До печёнок бы прочувствовал, куда пришёл работать.

– Да я уже прочувствовал. Отдел «Омега» – это не пряники с какао.

– То-то... Слышишь?.. Вертолёт! Наши летят.

ОЧЕНЬ СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД

Новогодняя ночь подходила к концу. Близился первый рассвет года. По улицам шатались компании, запускали в небо ракеты и восторженно орали. В квартирах гости с отвращением глядели на остатки оливье и селёдки под шубой и прикидывали, что пора прощаться с хозяевами.

И только в одной комнате города царила не праздничная усталость, а тяжёлая тоска.

Сотрудники отдела «Омега» в полном сборе сгрудились вокруг компьютерного стола, за которым сосредоточенно работал молодой лейтенант.

Оторвавшись от клавиатуры, лейтенант поправил на переносице очки и виновато сказал:

– Запись плохого качества. И физиономия мелькнула на несколько секунд. Никак не удаётся идентифицировать...

– Кого ты там не можешь идентифицировать, Васильчиков? – донеслось от порога. – Того гада, что Полкана в больницу отправил? Так я его успел разглядеть.

Все разом обернулись к вошедшему в комнату невысокому лысоватому капитану. Но спросили не о загадочном гаде. Первым вопросом было:

– Как там Семён Петрович? Что врачи говорят?

– Ничего хорошего не говорят, – угрюмо ответил капитан. – В коме он. И как его из комы вывести – понятия не имеют.

Все вздохнули. Своего начальника, полковника Полканова, сотрудники отдела «Омега» уважали. А сейчас – ещё и жалели.

– Так что ты про гада говорил? – напомнил от компьютера очкастый лейтенант Васильчиков.

– Ворон Змиуланович, оборотень, не из нашей реальности. У нас бывает налётами, в основном грабит ювелирные магазины, а потом исчезает. Васильчиков, пробей его по базе, на него много чего найдётся.

– Уже, – бросил Васильчиков, стремительно стуча по клавишам.

– И ещё... я видел, как этот мерзавец нашего Полкана уколол иглой. За миг до исчезновения. Потому Петрович его из рук и выпустил. Я сказал об этом в больнице, врачи ищут в крови яд, но я так думаю, это порча...

– Если порча, – тихо вмешался в разговор седой человек, больше похожий на профессора, чем на подполковника полиции, – то снимать надо нашими методами, не медицинскими. Я, знаете, очень рад был бы заполучить эту иглу...

– Да как её заполучишь, – уныло отозвался кто-то из сотрудников, – если неизвестно, куда этот гад слинял?

– А вот это мы, научники, установили, – чуть оживился седой офицер. – Правда, пользы от этого мало... Выведите-ка на экран картинку, – кивнул он Васильчикову.

На мониторе показался заснеженный лес. Темные ели, глубокие сугробы, белка на ветке...

– Это на мгновение возникло перед камерой слежения, – объяснил седой. – Тот параллельный мир, куда ушёл преступник.

– Ну-у, – разочарованно протянул кто-то. – Этаких миров во вселенной...

– Не скажите, не скажите... Нам удалось его вычислить по вектору убывания массы. По каталогу – мир ЕМ390, близок к Древней Руси, точнее – к миру русских сказок. Но переход туда очень сложен... отягощён дополнительными условиями...

– Вы были правы, Арсений Кириллович, – с уважением сказал Васильчиков, оторвав глаза от экрана. – Все преступления Ворон Змиуланович совершал в конце декабря. И исчезал в новогоднюю ночь, предположительно в полночь.

– Раз мир вычислен, то в чем проблема? – поинтересовался капитан. – В следующую полночь я туда схожу. И вытряхну из мерзавца иглу, куда он от меня денется!

Все почтительно промолчали. Сотрудники понимали: если кому-то идти в чужой мир на поиски преступника, так это легендарному Кузьме Волкову.

– Не получится, – горько усмехнулся Арсений Кириллович, руководитель научной группы отдела. – Негодяй пользуется особенностью новогодней ночи. Ни один праздник так точно не завязан на время суток, вплоть до секунды. Целая страна... ну хорошо, не страна, только часть её, часовой пояс... дружно, как по команде, поднимает бокалы, слушает звон курантов, поздравляет друг друга, обменивается пожеланиями. Вот эта синхронность и вызывает краткий разрыв реальности. Что и делает возможным переход.

– Это что же – следующего Нового года ждать? – вскинулся Волков. – А выдержит Полкан год – в коме?..

Наступило мучительное молчание. У каждого в горле клокотала чёрная брань – но не вырывалась наружу. Любой сотрудник «Омеги» со времён своего стажёрства усвоил: мат – не просто набор слов для выброса эмоций. Мат русскому человеку либо резко придаёт силу, либо силу отнимает. Материться без толку – всё равно что из табельного пистолета палить в потолок.

Наконец капитан Волков встрепенулся:

– Э-эй, Кириллыч, говоришь – часовой пояс? А если сейчас взять самолёт и махнуть туда, где Новый год ещё не успели отпраздновать?

– Но это же... кажется... – Васильчиков посмотрел на часы на стене. – Америка... или я ошибаюсь?

– Дайте мне только самолёт... – истово выдохнул Волков. Все поняли и поверили: за начальника и друга он пробьётся хоть в Америку, хоть на Марс.

Но Арсений Кириллович с сожалением покачал головой:

– Вряд ли это сработает. Ворон всегда совершал преступления именно в этом часовом поясе. Уж не знаю, как он приходил из своего мира, но уходил всегда только отсюда.

– Надо же хоть попробовать... – начал Волков.

Но его перебил дрожащий от волнения голос:

– А старый Новый год не годится?

Все разом оглянулись на стоящего за спинами темноволосого молодого человека в штатском, который до сих пор не вмешивался в беседу.

– Стажёр... – потрясённо выдохнул Волков. – Стажёр, ты гений, а мы идиоты. Как же я забыл, что в России живу? Какая ещё страна встречает Новый год дважды?

– Это может сработать, – хищно вскинулся Арсений Кириллович. – Праздничная атмосфера, полночь... Но предупреждаю: перебросить могу только двоих.

– Со мной пойдёт Серёга, – кивнул Волков на стажёра. – Согласен?

Тот от неожиданности и счастья растерял слова, только отчаянно закивал.

Весь отдел дружно возмутился: почему этот мальчишка?! Каждый из сотрудников принялся предлагать свою кандидатуру. Но капитан прервал разноголосый хор:

– Я сказал: пойдёт Серёга! Он у меня проходит стажировку. И мы с ним друг друга хорошо понимаем. Всё!

* * *

– Могу дать вам только час. – Руководитель научной группы критически оглядел готовых к переброске в другой мир Волкова и Серёгу. – Потом Новый год сдвинется на следующий часовой пояс.

– Это ладно, – хмыкнул капитан. – Плохо, что табельное оружие тут остаётся.

И поправил меч на поясе.

За стеной слышалась музыка и застольные голоса. Отдел «Омега» старательно добавлял в праздничное настроение страны свою лепту. Ведь и каплей море полнится! Все знали: сегодня им ничего не будет за пьянку в офисе. Многие привели жён и невест – для массовости.

– Мне шепнули по секрету, – сказал Арсений Кириллович, – что если спасёте начальника отдела – быть вам майором. И давно пора. Засиделись вы в капитанах... с вашим дерзким нравом и длинным языком.

– Засиделся, – согласился Волков. – Но разве в этом дело? Мы с Полканом гнездо вампиров на Рублёвке вычищали, среди питерских привидений перепись провели, по просьбе Интерпола в Шотландии келпи ловили... разве всё упомнишь! Кириллыч, да я за него к черту на рога пойду!

– К черту на рога – это в другой раз, – педантично уточнил Арсений Кириллович. – Вас ждёт ориентировочно дохристианская Русь, черти там ещё не завелись... Держите клубочек. Извольте относиться к нему бережно, он за мной числится. Часы не забыли?

Стажёр машинально глянул на запястье. Электронные приборы в иную реальность проносить было нельзя, и для Сергея всем отделом искали механические часы. Нашли...

Как раз в этот миг за стеной грянула запись кремлёвских курантов. Застольный хор взвыл:

– С Новым годом! С Новым счастьем!

И перед двоими десантниками «Омеги» распахнулась заснеженная лесная поляна.

* * *

– Вот говорил я тебе, Серёга: зря ты историческим фехтованием не занимался!

– Да кто ж, Кузьма Кузьмич, знал, что так получится?

– А надо всякого ожидать. Отдел «Омега» – это тебе не пряники с какао...

Путеводный клубочек легко, не проваливаясь, бежал по снегу. Капитан и стажёр быстро шли за ним.

Лес вокруг не был мёртвым. Он таил в себе чудеса – и краешком давал взглянуть на них незваным гостям.

Серёга уже предвкушал, как будет направо и налево рассказывать друзьям об этой отчаянной экспедиции. Во всех подробностях.

О том, как в небе, затмевая звезды, пронеслась чёрная тень – и Волков рванул его за руку, швырнул под прикрытие высоченной ели. А потом, разведя тяжёлые зелёные лапы над головой, глянул вверх и сказал с опаской: «То ли сам Горыныч, то ли кто-то из его родни...»

О том, как путь им пересекло мощное бревенчатое сооружение, вышагивающее на двух сваях в форме птичьих лап. В мутном окошке горел свет, мелькнул профиль женщины – кажется, старухи с растрёпанными волосами. И Кузьма Кузьмич шепнул: «Всю жизнь мечтал с нею познакомиться... жаль, сейчас некогда...»

И о том, как вышли они к оврагу, над которым вздымался могучий дуб. В голых ветвях, высоко-высоко над землёй, видна была куча набросанных ветвей. Клубок, ткнувшись в вылезший из земли мощный корень, замер.

– Пришли, – довольно сказал капитан. – Надо гнездо проверить.

– За смертью своей пришли, – уточнил звучный низкий голос.

Из-за ствола, как из-за крепостной стены, вышел горбоносый мужчина в темной одежде и развевающемся плаще. Иссиня-черные волосы струями лились ему на плечи. В руках у мужчины был кривой меч с темным лезвием.

– Ну, здравствуй, Ворон Змиуланович, – спокойно откликнулся Кузьма Волков, берясь за меч. – А мы к тебе в гости.

– Гостям я рад. Давно мясцо не рвал, глаза не выклёвывал. А тут и угощение подоспело.

– Не подавишься? – заботливо поинтересовался капитан. Быстро шепнул Сергею: «Гнездо!» И шагнул навстречу Ворону.

Сергей, стараясь двигаться незаметно, отступил к дубу. Скрылся за стволом, ухватился за ветку, подтянулся на ней.

По ту сторону гигантского дерева залязгали мечи.

Взбираться оказалось труднее, чем казалось снизу. Дуб как будто защищал гнездо. Ветки царапали парню лицо, сучья подламывались под ногой, а из дупла с шипением вылетела какая-то тварь и бросилась Сергею на грудь, пытаясь вцепиться в горло. Сергей оторвал тварь от себя и отшвырнул в сторону, даже не разглядев, кто это был. В голове билась одна мысль: «Если игла в гнезде... если я её найду...»

Иглы в гнезде он не увидел (да и странно было бы углядеть её в нагромождении веток). Зато увидел птенца – крупного, желторотого, с встопорщенными черными перьями. Птенец издал сиплый звук и попытался клюнуть Сергея – тот едва успел отдёрнуть руку.

Чтобы найти иглу среди веток, надо было убрать агрессивную птаху. Скажем, пересадить на соседнюю ветку. Сергей быстрым движением сцапал птенца... и тут нога поехала по обледенелому суку. Взмахнув руками, парень кувырком полетел вниз, ударяясь о ветви.

Видимо, эти ветви да сугроб внизу смягчили падение. Сергей почти мгновенно пришёл в себя от резкой боли в щиколотке – и понял, что противники, опустив мечи, смотрят на него.

И ещё понял, что сжимает в объятьях мальчишку лет пяти, худенького и темноволосого.

– Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? – прервал молчание Волков. – Да неужели Ворон-младший?

– Отпусти ребёнка, – негромко сказал Ворон. В голосе больше не было весёлой наглости.

– Ага, – кивнул Кузьма Кузьмич. – Как только отдашь иглу. Ты, сука пернатая, на моего друга смертную порчу навёл. Тебе его и лечить.

– Нет у меня иглы, – тоскливо ответил Ворон. – Отдал бы, да нету. Мы с Кощеем сменялись на скатерть-самобранку.

– Кощей – это паршиво, – присвистнул Волков. – С ним долго придётся разговаривать, а у нас времени нет. Соображай, птица, как снять порчу. Быстро соображай.

Обернувшись к стажёру, капитан подмигнул ему.

Подыгрывая напарнику, Сергей положил руку на горло пленника. И тут на него обрушилось давящее отвращение к самому себе: таким хрупким, таким беззащитным было детское горло под пальцами. И таким мерзавцем Сергей ощутил себя...

– Батя! – пронзительно крикнул мальчишка. – Убей их, батя! Не бойся за меня!

Этот крик словно подтолкнул Ворона.

– Живая вода, – с надеждой сказал он. – Принесу.

– Дело! – вскинул голову капитан. – Только быстро, Змиуланыч. Сам знаешь, мы торопимся.

Ворон молча вскинул руки, закрыл плащом лицо, превратился в огромную птицу и с хриплым карканьем сорвался в небо.

Он действительно вернулся очень быстро. Но за то время, что его не было, Сергей успел понять: никому он не будет рассказывать про это приключение. Не расскажет ни про Змея Горыныча, ни про избушку Яги. Потому что тогда придётся рассказывать и о том, как сидел в сугробе и держал за горло пятилетнего малыша.

– Не бойся, – сказал он мальчику, – мы тебя не тронем.

Мальчишка извернулся и попытался укусить Сергея за руку. Промахнулся, вцепился зубами в рукав.

Капитан хохотнул.

– Нельзя детей впутывать во взрослые разборки, – с вызовом сказал Сергей.

Он ожидал в ответ насмешки. Но Волков кивнул:

– Нельзя. Но если друг завис между жизнью и смертью – тут уж выбора нет...

И замолчал, потому что сверху захлопали крылья.

Чёрная птица опустилась на поляну и обернулась человеком. Ворон Змиуланович молча протянул Волкову сплетённую из бересты маленькую фляжку. Волков снял колпачок, принюхался:

– Точно, она, без обмана. А чего только одна капля?

– А ты ею торговать хотел? – криво улыбнулся Ворон. – Твоему другу хватит.

– Это верно... Серёга, пусти пацана. Беги к отцу, Ворон Воронович!

Пробегая мимо капитана, мальчишка пнул его по ноге. Отец подхватил малыша на руки и пошёл, не оборачиваясь, прочь.

– Вот паршивец, – ухмыльнулся Волков. – Когда подрастёт – задаст тебе хлопот. Я к тому времени уже, пожалуй, в отставку выйду, а тебе с этим воронёнком маяться... Ладно, вставай, пошли, а то время поджимает.

Сергей поднялся, сделал шаг – и со стоном опустился в сугроб.

– Что с тобой?

– Нога... не наступить...

Улыбка исчезла с лица Кузьмы Кузьмича. Он опустился на колени в снег, бережно снял с Сергея сапог, умело ощупал ногу. Сергей не сдержался, вскрикнул.

– Вот не было печали! – Эту безобидную фразу капитан произнёс так, как другие выплёвывают чёрную ругань. – Похоже, перелом. – Он обернулся туда, где в перелеске уже исчезла фигура Ворона. – А у нас только одна капля...

Сергей с ходу уловил его мысль. Представил себе полковника на больничной койке, окутанного проводами и трубками. И заговорил жарко, не раздумывая:

– Ни в коем случае, товарищ капитан! Полканову нужнее! Он же умирает!

– Это верно, – кивнул Волков. – Что ж, придётся мне тебя тащить.

И оба разом взглянули на часы.

Сергей закусил губу.

Можно успеть вернуться, если идти быстрым шагом. Но Волков, тяжело бредущий с ним, Сергеем, на плечах, никуда не успеет.

– Товарищ капитан, берите живую воду и идите скорее! Я не пропаду. Оставьте мне меч. Нога заживёт, я добуду еду... выживу... А вы за мной... через год...

Кузьма Кузьмич поднялся на ноги, отряхнул снег с колен, аккуратно положил рядом с напарником берестяную фляжку. Подобрал клубок, тоже положил рядом.

– Хороший ты парень, Серёга. И напарник правильный. Но раз я сказал, что дотащу, значит дотащу... Эх, не люблю я это делать, а придётся...

Капитан вдруг резко побледнел, черты лица заострились, глаза вспыхнули. Он упал вперёд, на подставленные руки...

И Сергей увидел рядом с собой в снегу гигантского волка.

– Сунь флягу и клубок себе за пазуху, чтоб руки были свободны, – донеслось из клыкастой пасти. – И садись верхом.

– Товарищ капитан... вы – вервольф? – Сергей от потрясения едва соображал, что говорит.

– Нет, я Жар-Птица! Сам не видишь? И в отделе тебе никто не сказал?

– Н-нет...

– Нахватались иностранных словечек... вервольф... Оборотень я! Но теперь уж точно не опоздаем, лётом домчу. Садись и держись за холку... Сергей-царевич!

НОЧЛЕГ СКОМОРОХА

– Люди добрые, пустите переночевать живую душу! Я не вор, не тать лихой, я всего лишь скоморох, балабол да пустобрех! Приютите, не оставьте в лесу на радость зверью!..

А про себя Нерад тоскливо подумал: «Ой, не отворят!»

Да было ли тут кому отворить? Деревня, что вынырнула из лесной мглы, казалась нежилой. И не потому даже, что из крайней избы, под окном которой сейчас надрывался Нерад, не доносилось ни звука, не мелькнул сквозь ставни огонек. Это ладно, ночь ведь... а вот почему собаки не брешут? Сейчас надо бы катиться лаю со двора на двор: чужак пришел!

«Мертвая деревня, брошена людьми! – стиснул зубы Нерад. – А все ж лучше, чем под кустом спать. Выбрать дом, где окна не заколочены да крыша цела...»

Но тут дверь, скрипнув, отворилась.

Высокая баба в серой кофте, черной юбке и низко повязанном платке отступила, пропуская незваного гостя в темные сени. Молча распахнула перед ним дверь в горницу.

– Уж простите, честны́е хозяева, что разбудил вас... – начал было Нерад – и осекся.

Хозяева не спали.

У стены за столом сидел здоровенный мужик, такой плечистый, что и в дверь, видать, боком проходит. Рожа утонула в густой черной бороде.

А разглядеть это было можно не потому, что в горнице горела лучина или свеча. Не было ни огонька! Зато настежь распахнуты были ставни. И когда только хозяева успели открыть окно? Пока Нерад поднимался на крыльцо?

– Ты, что ль, живая душа? – негромко, с насмешкой спросил хозяин дома. – Ну, входи, коль ноги сюда принесли. Садись вон на лавку.

Нерад сел на лавку, положил у ног свой узелок.

Лунный свет плыл по горнице, как болотный туман. Не помогал разглядеть хозяев. Прятал их, окутывал, играл с тенями.

Баба ушла в угол, к печи, тихо там завозилась.

А мужик спросил придирчиво:

– А что ж ты, балабол да пустобрех, один шляешься? Ваш веселый народец ватагами бродяжит.

– Отстал я от ватаги, – вздохнул Нерад. – Заболел, а мои ждать меня не могли. Договорились в Заречье встретиться, на ярмарке... А сейчас от Кистеневки иду. Мне там посоветовали, чтоб путь спрямить, старой просекой пойти. Вот я и того... спрямил... эх!

– Заблудился, стало быть... А имя у тебя есть, живая душа?

Вот тут бы и сказать напрямик: мол, мать Нерадом назвала, во крещении Никита... Но словно за плечо кто-то тронул, предупреждая: не смей! И парень, почти не запнувшись, затараторил:

– У меня их столько, имен-то... Назвался Ермилом, так дали по рылу. Сказал, что Демьян, так порвали кафтан. Сказал, что Антип, так чуть не погиб... А тебя, хозяин, как величать прикажешь?

– А ты уже повеличал. Назвал хозяином – так и впредь зови. А жену мою – хозяюшкой...

– Буду, – покладисто отозвался Нерад. – А ежели у вас с хозяюшкой осталось от ужина чего-ничего для прохожего человека, так я вас хоть князем со княгинюшкою назову. Поздно зашел в гости, так хоть поглодать кости...

– А мы с женой еще не ужинали, – ухмыльнулся хозяин. – Только сейчас собираемся. Да не обессудь, скоморох, тебя к столу не посадим. На незваного гостя не запасена ложка.

«Только сейчас садятся есть? – толкнулась в сердце тревога. – Среди ночи? Да что за люди такие? Куда я попал?»

Нерад бросил взгляд на окно. Мимо пролетела ночная птица, взбаламутила своей тенью лунные полосы.

– Не страшно тебе, хозяин ласковый, среди ночи окно открытым держать? Твоя изба с краю, в лес глядит, забора нету...

– Леший в гости не зайдет, не дрожи. Он деревню стороной обходит.

Нерад уже и сам жалел, что не обошел это недоброе место стороною. Но виду не показал:

– А ежели я тебе, хозяин, на дудке сыграю али песню спою? Может, подобреешь?

– Я не князь, чтоб застольными песнями меня тешить... – начал хозяин... но вдруг замолчал. А потом продолжил другим голосом, помягче: – Когда-то я сказки уж больно любил. Умеешь сказки сказывать?

– Скомороху – да не уметь?

– Тогда так сделаем. Расскажешь ты мне три сказки-небывальщины. Да так соври, чтоб я не поверил. Коль все три раза я тебе поверю, то мы с женой трапезничать начнем, а ты...

Он замолчал, и на это короткое мгновение сердце скомороха замерло, пропустило два удара.

– А ты уляжешься, – договорил наконец хозяин. – Пора тебе уже, пора... А, жена?

Баба не ответила мужу, даже не обернулась. Так и стояла у печи серым пятном – не вглядеться в полумраке.

– А коль не поверю я сказке, – закончил хозяин, – то для тебя получше дело обернется... Ну, начинай, не тяни время.

– Давненько дело было, – затараторил Нерад, – еще мои отец с матерью на свет не родились. Пошел я в те поры ловить рыбу. Вышел в чисто поле, где клюква колосилась, да и вспомнил, что сеть-то я дома забыл! А я и тогда уж догадлив был. Снял сапоги, зачерпнул ими в клюквенных зарослях, где погуще. Правым сапогом щуку вытащил, левым – сома. Дай, думаю, еще раз попробую! Левым зачерпнул – корову вытащил с золотыми рогами, правым – свинью с серебряным рылом. Ай, думаю, молодец! Хороша пошла рыбалка! Сызнова левым сапогом зачерпнул – вытащил раскрасавицу, щеки свекольные, уста сахарные. Правым зачерпнул – вытащил мужика с батогом. Как заорет он: «Ты чего это мою жену и скотину утащил?» Да как пойдет меня батогом охаживать! Я – бежать, а босиком далеко ли убежишь? Хорошо еще, смекнул: сел верхом на щуку, щука вскачь пошла – так я от беды и спасся...

– Это тебе повезло, – степенно кивнул хозяин. – Слыхал я про этот случай. Тот мужик – брат мой родной. Он мне и батог показывал, каким тебя лупил... Но я же тебе велел небывальщину сказывать! Не угодил ты мне... Жена, ставь на стол две миски!

Баба тихим, скользящим движением шагнула от печи к столу, бесшумно поставила на стол две широкие глиняные миски и вернулась к печи.

Нерад тоскливо скосил глаз на миску. В лунном свете видно было, что она покрыта темными потеками.

– А что твоя хозяюшка печь не затопила, коли ужин стряпает?

– А нам наше кушанье греть не надо, оно и так тепленькое... Ты сказывай давай!

У Нерада от страха в животе кишки скрутились. Но язык, длинный скомороший язык не подвел, исправно замолотил:

– Было у меня поле, по наследству от правнука досталось. Хорошее поле, большое, аж с шапку величиной. Посеял я там пшеницу. Выросла рожь, скосили мы ее. Хороша уродилась: от скирды до скирды – две недели езды. А только заметил я, что кто-то мой урожай ворует. Решил всю ночь караулить. Как только солнце да луна рядышком на небе встали, гляжу я: едет баба на козе верхом. Схватила скирду под мышку, козу пятками пришпорила да и поскакала прочь. Я за ней бегом! А коза вверх прыгнула, на облако заскочила, по тучам вприпрыжку пошла. Ну, думаю, не поймать мне воровку! Но тут из тучи дождь пошел. Схватил я струи, сплел веревку да полез вверх. Совсем до тучи добрался... а вдруг дождь кончился! Моя веревка исчезла в руках, полетел я вниз да в болото шлепнулся – вот такая со мной беда приключилась!

– Ишь ты! – посочувствовал ему хозяин. – А ведь та баба – моя теща! Шустрая такая, на проказы горазда. А козу ту Зорькой звать... Но я тебе велел небылицу сказывать! Не угодил ты мне! Точи нож, жена!

Из угла послышалось размеренное шарканье стали по точильному камню. Звук этот пробрал Нерада до костей. Он тоскливо, без скоморошьей улыбочки взглянул на хозяина и зло спросил:

– Ты, дядя, всех гостей заставляешь сказки сказывать? С княжьего тиуна тоже сказку спросишь?

– С какого еще тиуна? – не понял хозяин.

– С какого, с какого... с Чурилы Толстомясого, старосты из деревни Груздево. Князь Мстивой Всеславич повелел ему объехать все княжьи деревеньки и собрать с крестьян подушную деньгу. Как раз я был в Кистеневке, когда он туда нагрянул. Кто заплатить не смог, тех на правеж поставил, батогами бить велел. А завтра к вам нагрянуть собирается.

В углу прекратились мерзкие звуки: хозяйка тоже слушала Нерада.

– Какой еще тиун, чего ты врешь? – вознегодовал хозяин. – Какая с нас подушная деньга, мы давно уже...

И замолчал.

Понял.

Хлопнул себя ладонью по бороде, словно хотел рот запечатать... но поздно уже, поздно, вырвалось словечко!

– Вру, дяденька, – счастливым, нежным голосом выговорил скоморох. – Это ты верно сказал, вру!

В углу раздался стук: баба выронила нож.

Лицо мужика страшно исказилось. Опершись обеими руками о столешницу, он поднялся из-за стола.

Нерад в ужасе шарахнулся, ткнулся лопатками в стену. В глазах потемнело...

* * *

Когда скоморох пришел в себя, было светло. Утреннее солнце лило лучи в проломы крыши, в окно с оборванными ставнями, в щели меж бревен.

Нерад, сам не понимая, что делает, подобрал с пола свой узелок, прижал к груди, словно искал защиты.

Он был один в заброшенной, полуразвалившейся избе. На столе стояли две щербатые миски, густо покрытые пылью. Грязные сухие листья устилали пол.

Парень осторожно, стараясь не шуметь, пошел к двери. Проходя мимо печи, увидел на полу большой нож с изъеденным ржавчиной лезвием. А рядом на рассыпанной золе – крупные птичьи следы.

«Навьи! Мертвецы! – взвыл про себя парень. – Это от них такие следы... птичьи...»

Нерад вылетел на крыльцо, едва не провалился на прогнивших досках. Ошалело огляделся. Из-за избы виднелась крыша другого развалившегося дома. Деревня была мертва.

Скоморох дернулся было бежать, но вовремя вспомнил: нельзя! Навьи ночью по следу пойдут, сыщут!..

Повернулся, пошел спиной вперед. Шел, пока не свалился в ручей. Обрадовался: теперь уже всё! За текучую воду навьям дороги нет! Теперь можно и бегом...

* * *

Уже к полудню Нерад вышел к дороге. К этому времени он успокоился, сказал себе, что уснул в брошенной людьми избе и увидел жуткий сон. А следы... что следы? Залетала в избу лесная птица, искала зерен да крошек...

Вскоре Нерада нагнала телега.

– Эй, добрый человек! – окликнул парень возчика. – Не подвезешь скомороха?

Возчик, румяный мужичонка с русой курчавой бородкой, приветливо глянул на путника.

– Так-то я пеших не подбираю, нечего лошадь зря маять. Но скоморохи – народ веселый. С тобой дорога короче будет. Давай я тебя подвезу, а ты мне до самой деревни будешь сказки сказывать... Эй, парень, ты куда-а?!

ВЕСНУШКИ

Что ты, внучка, снова лицо кремом мажешь?..

Веснушки сводишь?.. Ой, дурочка! Да ты в зеркало глянь, до чего они тебе к лицу!..

А ты хоть знаешь, как появились веснушки? Не рассказывала я тебе?.. Ну, так сейчас расскажу!

В давние-предавние времена жил в одной деревне парень. И собой был хорош, и в пляске удалец, и в работе молодец. Все девицы в селе по нему сохли, а крепче всех извелась одна. И добрая была девка, и работящая, да вот беда – некрасивая, рябая. Парень на нее и не смотрел.

Пошла как-то девка в дальнее поле рожь жать. А день жаркий выдался. Работала она, устала – да и прилегла спать прямо на меже. Забыла, что опасно это! Можно рассердить и полевика, и межевика, и полудницу... Вот ты, внучка, не слыхала про таких, а наши предки всех духов хлебных полей наперечет знали.

Проснулась девка оттого, что кто-то за плечо ее тронул.

Открыла глаза, видит: стоит над нею красавица в белом сарафане, по подолу расшитом золотыми колосьями. И волосы тоже золотые, в косу не заплетены, по плечам рассыпаны.

– Что ты, – говорит, – жница, спать улеглась? Давай лучше со мной в пляс иди. Становись насупротив – кто кого?

Испугалась девка. Слыхала она, что полудницы любят девушек в пляс заманивать, да только не бывало еще такого, чтоб кто-то душу хлебного поля переплясал!

Хотела она учтиво отказаться, а полудница говорит:

– Коли меня перепляшешь, награжу тебя таким приданым, какого в ваших краях и не видывали!

От этих слов загорелось сердце девичье. Показалось ей, что встал рядом парень-красавец, в упор глянул: ну, что ты сделаешь, чтоб за меня замуж выйти?

Подбоченилась девка, тряхнула головой, притопнула ногой. В пляс пошла.

Полудница рукавами взмахнула, завертелась вихрем, песенку веселую затянула. Так порхает, что под ней колосья не гнутся!

А девка топчет межу, старается не отстать от соперницы. Да только куда ей! Она ж до полудня работала, устала, какие тут пляски! А все-таки не сдается, держится, о парне любимом думает.

У полудницы ноги проворные, руки легкие, взгляд насмешливый. Знай себе пляшет да поет.

А девка вымоталась, ногой за ногу цепляет, вот-вот упадет.

И когда не осталось уже силушки, взмолилась она Ладе, богине любви:

«Лада-матушка, всем верным сердцам заступница! Не из корысти я в пляс пошла! Любовью моя душа полна так, что вот-вот разорвется! Помоги, Лада, своей дочери!»

Молча, про себя так воскликнула – и упала на межу.

А над нею встала другая девка. Тот же сарафанишко, тот же платок голубенький, те же рябины на лице. И пошла та, другая, в такой лихой пляс, что птицы с небес опустились, звери из леса на опушку вышли, рыбы из речушки выскакивать стали – всем полюбоваться охота!

Поняла девка, что богиня Лада приняла ее облик и подменила в пляске.

Старается полудница, кружится, руками машет, но куда ей до богини! Вьется Лада, хохочет Лада, с песней теснит Лада соперницу с поля, к лесу!

На опушке остановилась полудница. Поклонилась смиренно:

– Твоя взяла. Не могу больше...

Ничего не сказала Лада. Молча вернулась туда, где лежала обессиленная девка... и исчезла.

Подошла полудница. Сказала тихо:

– Никогда не видала, чтоб смертный человек этак плясал... Что ж, я слово сдержу. Какое приданое хочешь? Сундук золота? Стадо скота? Наряды дорогие, драгоценными камнями расшитые?

Вздохнула девка: ни золотом, ни нарядами ей любви не добыть! И попросила:

– Не надо мне богатства. Коли можешь, дай мне красу несказанную.

Взмахнула полудница рукавом – и исчезла. А девке показалось, что лицо ей жаром опалило, словно солнце ее приласкало. Потрогала девка свои щеки – гладкие! Исчезли рябины!

Глянула девушка в небо – а уже и вечер, солнце садится! Пора домой...

Как вернулась девица в деревню – все сбежались на нее полюбоваться. Красавица идет – как лебедушка плывет, а лицо золотыми искрами обрызгано. Улыбнется – словно солнечные зайчики на щеках заиграют. Вечер уже, а от нее словно свет идет.

Парень, которого она любила, как раз с дневной работы вернулся, присел на завалинке отдохнуть. Как девица мимо прошла, он и имя свое позабыл. Проводил ее глазами, а потом встал и следом пошел.

Так до осени и ходил за нею хвостом. А под зиму свадьбу сыграли.

А девушки с тех пор стали подставлять солнышку лица да просить, чтоб приласкало оно и их, подарило веснушки...

А ты, внучка, этакую красу сводить вздумала!

КУЗНЕЦ

Кузнец покосился на дверной проем, за которым сгущался прозрачный сумрак, и устало бросил мальчишке-подручному:

— Кончаем. Полей-ка мне...

Нагнулся над лоханью. Широкие плечи, темная спина, жилистые руки в пятнах ожогов — сам словно из железа выкован. И весь лоснится от жаркого пота.

Мальчишка подхватил ковш, зачерпнул воды... и вдруг ойкнул, шарахнулся к стене.

Кузнец застыл над лоханью, чувствуя, как потянуло от входа холодом. Не осенним ветерком, что дерзко влетел в жаркую кузницу, а промозглым дыханием разрытой могилы. Даже запашок кладбищенский — затхлый, сладковато-смрадный — пополз, пробился сквозь честные запахи работы с огнем и железом.

Мысленно ругнув себя за нелепую оторопь, кузнец выпрямился и обернулся.

Она стояла на пороге кузницы — невысокая, щуплая, востроносая старуха. Вся она была сухая и легкая, словно мертвая кость, много лет битая ветрами и мытая дождями.

Серые обноски, темный плат до бровей... не замечалась ее одежка, потому что внимание притягивали глаза. Тусклые, как речная галька, неподвижные, слепые... Нет! Кузнец сразу понял, что старуха вовсе не слепа и подмечает каждое его движение.

Молча стояла неведомая гостья на пороге. Не пожелала хозяину здравствовать, не попросила у бога для него помощи в работе.

Мастер хотел уже спросить неучтивую старуху, зачем она сюда пожаловала. Но женщина опередила его. Вроде маленький сделала шажок — а сразу очутилась у наковальни и положила на нее тяжелую монету с обрезанным краем.

Кузнец всем телом дернулся к наковальне. Это было золото, конечно же, золото, он сразу узнал его, хоть и не видел никогда: кто бы платил ему золотом в этой богом забытой деревне?

Окажись здесь, в кузнице, городской ученый человек, глазам бы он своим не поверил: такая древность глянула бы на него тускло-желтым неровным зрачком. И понес бы тот ученый человек околесицу о неведомых курганах, о гробницах древних царей...

Но не было рядом городского чудака — а кузнецу что за дело до того, откуда взялась монета да какими знаками украшена? Рука его накрыла золотой кругляш, такой холодный на теплой наковальне.

— Что тебе надобно... — начал кузнец, но поперхнулся вежливым словом «матушка», которым величал всех пожилых женщин. Что-то толкнуло в сердце и остерегло: нельзя!

В ответ прошелестело сухо и негромко, словно разлетелся под ветром ворох палой листвы:

— Сделай-ка ты мне, мастер... железные зубы.

За спиной кузнеца сдавленно ахнул мальчишка.

А в душе мастера словно закричал кто-то погибающий: «Ты же понял, кто это! Назови ее по имени! Назови!..»

Но оттягивало ладонь золото, впервые взятое в руку. Но глядели сквозь ребра в сердце тусклые холодные глаза...

— Раздувай горн! — бросил кузнец пареньку. Тот метнулся к рукоятке меха, закачал ее вверх-вниз.

Мастер, словно потеряв рассудок, подхватил клещами сошник, откованный для соседа, швырнул на угли. Впервые портил он добротную работу.

Гостья неслышно отступила на порог и оттуда неотрывно глядела, как раскалялся металл, как смял его молот, как летели искры во тьму, что вползла в кузницу. Смирно стояла — но то было смирение ножа в ножнах.

А с мастером творилось неладное. Он ничего не видел перед собою, он ослеп, черная пелена застила ему глаза, но он не прекращал работы, руки наугад били молотом по железу, а в душе была черная, отчаянная уверенность, что он не испортит работу...

И вдруг все закончилось. Стихли грохот и лязг, руки бессильно повисли, вернулось зрение. И вздрогнула душа: да разве такое можно сделать одним молотом, да еще из обычного сошника?

Две дуги — как распахнутый капкан. А на них — грозные, хищные, острые клыки. Оскал страшнее волчьего...

Почему-то мастер не опустил готовую работу в чан с водой. Жуткая поковка остывала на воздухе, темнела, подергивалась сизым...

Старуха, внезапно оказавшись рядом, протянула руку к наковальне. Кузнец дернулся было предупредить, что поковка горячая, но сдержался, промолчал, без удивления глядя, как сухая легкая рука бестрепетно взялась за темную дугу.

— Хорошая работа, — прошелестела гостья. — За это пока останешься жив. — Скользнула взглядом по сжавшемуся от ужаса мальчишке-подручному, добавила брезгливо: — Ты тоже.

Шагнула к порогу — и тьма поглотила ее... кузнец и не заметил, что уже настала ночь.

А наутро на деревню обрушился мор. Обрушился тяжело и страшно, как град, выбивающий посевы. Не в одном доме — во всех разом заголосили по покойникам.

Деревня гибла. Деревня кричала и выла в агонии. И слепо шатался по умирающей деревне кузнец, раздавленный общим горем. Сквозь стоны больных, сквозь рыдания над могилами мерещился ему лязг железа. Он-то знал, кто вершит пир, пробуя новехонькие, не сточенные еще зубы...

Деревня умерла вместе с осенью. В ночь, когда первый мороз сковал грязь в колеях и выбелил увядшую траву, пошли кузнец с мальчишкой-подручным от дома к дому, факелами поджигая соломенные крыши: людям жилье уже ни к чему, а лихоманке незачем давать приют.

А потом они ушли по звонкой, подмороженной, схваченной инеем тропе в далекий город. Оба молчали, чувствуя, как связывает их смутная и горькая тайна.

В мешке у кузнеца, на самом дне, лежала тяжелая монета с обрезанным краем. Была мысль – зашвырнуть ее с размаху в непролазный малинник... да рука не поднялась: золото же!

Еще лежал в мешке громоздкий кузнечный инструмент. Кузнец не подозревал, что тащит его зря: мастерство свое он оставил в спаленной кузнице. Не знал, что отныне клещи и молот будут беспомощно дрожать в его трясущихся руках, что уйдет за гроши то, что делало его хозяином железа и огня, а гроши будут пропиты — лишь бы залить память о пламени над соломенными крышами.

Не знал он и того, что мальчишка-подручный перережет ему, пьяному, горло за ту самую монету — золото же! — а сам прибьется к лихим людям и сгинет, словно и не жил на свете...

Всего этого не мог себе представить кузнец. Зато знал, что отныне и до последнего мгновения жизни будет звучать в его памяти шелест, залетевший из дальней дали, куда нет дороги человеческой душе:

«Сделай-ка ты мне, мастер... железные зубы».

Шел кузнец, молча казнил себя за жадность и трусость и беспомощно думал:

«Эх, надо было назвать ее по имени! Ушла бы, прахом рассыпалась, мороком развеялась...»

ТЕНЬ НА ПЛЕТЕНЬ (притча-шутка)

— Я это облако от самого леса притащила! — подбоченилась румяная, статная Мальва. — Ты что, соседка, Охренелл тебя забери, не понимаешь: моему салату тень нужна, он на солнце пожухнет!

— Салат?! — взвизгнула со своего двора быстроглазая, шустрая Уклейка. — А мои огурцы кто поливать будет — Охренелл?

Уклейка наскоро пробормотала заклинание — и спорное облако двинулось в сторону ее огорода.

— Ну, змея, Охренеллово отродье! — возмутилась Мальва. — Вечно мне пакостишь! Думаешь, не знаю, почему у меня в погребе бочка пива скисла?

Бабка Сыроежка, из-за плетня с упоением следившая за ссорой, негромко хихикнула: это она сглазила пиво Мальве...

(На селе, кстати, давно забыли вкус настоящего пива, поскольку здешние хозяйки сводили друг с другом счеты упорно и неотвратимо.)

— Ах ты, Охренеллова душонка! — Мальва взглядом сорвала с плетня глиняную корчагу и отправила в полет — в голову супостатке Уклейке.

Корчага, не долетев до цели, врезалась в нечто незримое и разлетелась в осколки. Посреди осколков обнаружился Жмых, муж Уклейки, который невидимкой крался домой с пьянки.

Сообразив, что чары разрушены, Жмых поспешил задобрить жену — вмешался в ссору:

— Ты, Мальва, того... не того... Охренелл тебя заешь... наше облако не лапай, не то порчу наведем!

— Уж ты наведешь! — не приняла помощи Уклейка. — Дождется от тебя жена защиты, как же! Хотел по весне сглазить Угрюмку, обидчика моего, а что вышло? Наш цепной кобель облысел!

Заскрипели доски крыльца под немалым весом — из дому на шум вышел Битюг, муж Мальвы. Сразу разобрался в сути спора:

— Тень? Наша тень, и нечего тут свары разводить, Охренелла тешить! Гони облако назад, жена, я тебе помогу!

Колдуном Битюг был никудышным. От его чар облако с места не сдвинулось, зато почернело и ударило молнией — аккурат в сеновал Стрижа, другого соседа Уклейки.

Пламя-то Стриж потушил простеньким заговором, зато сам воспылал гневом, схватил вилы и помчался выяснять отношения с поджигателями:

— У вас тень да салат, а другие пусть огнем горят?! Ой, смотри, соседушка дорогой, дождешься — боровом оборочу!

Заслышав гам, Комар с соседней улицы выдернул кол из ограды (заклятия заклятиями, а хороший дрын надежнее!) и побежал на голоса. Облако было Комару ни к чему, но разве упустишь возможность свести счеты с Уклейкой, которая на днях превратила его петуха в ястреба! Прямо посреди курятника превратила!..

Скандал ширился и разрастался, потому что жили в селе люди неравнодушные и пылкие.

— ...Мать твою Охренелл через пень да об корягу!

— ...Думаешь, не знаю, с чего у меня индюшка нестись перестала?

— ...Заклинаю светом и мраком, заклинаю небесным огнем, заклинаю сердцем гор, заклинаю глубью морей...

— ...Ведро брал взаймы, а вернул дырявое!

— ...Будь мое слово крепко, а тому — ключ и замок! Ключ — в воду, замок — в гору!..

— ...Облако не трожьте, Охренеллово семя! На клочья раздергали, от него уже и тени никакой!..

* * *

А в это время в своем подземном дворце смотрел в хрустальный шар великий маг Охренелл, по старости и лени давно уже не поднимавшийся на поверхность.

Уютно сложив руки на круглом животике, маг наблюдал, как пляшут в хрустальной глубине разноцветные огоньки. Наверху, на земле, творились чары!

«Все-таки правильно я сделал, что подарил людям магию! Какие же они отважные — не боятся повелевать древними силами! Должно быть, вершат великие дела, изменяют облик мира, управляют ходом истории... Интересно, а мне они очень благодарны? Хоть памятник-то воздвигнуть догадались? Надо бы подняться, поглядеть... да за размышлениями всё недосуг!»

УБОРКА

Чёрную, недобрую весть принёс в лес Ворон Воронович.

Идёт в здешние края Чудо-Юдо заморское. Кощея воевать идёт, Чёрный замок приступом брать. Имеет то Чудо-Юдо два обличья. В человечьем облике – богатырь могучий, в зверином – чудище страшное. Из пасти огонь пышет, из глаз свет страшный льётся, когтями поведёт – на земле овраг. А как хлопнет кожистыми крыльями, так рядом ратники встают – черные, немые, беспощадные. Вдругорядь крыльями хлопнет – ратники исчезнут.

– Гор-рыныч уже удр-рал, – доложил Ворон Бабе-Яге. – Спр-рятался в Мухомор-рном ур-рочище. Забился под кор-рягу.

– Смышлён, змеюка, – одобрила Яга поведение Горыныча. – С этаким-то Чудой и Кощей не справится. Сидеть чужеземцу в Чёрном замке... А я, старая, в драку не полезу. Годы мои не те. Угоню избушку в глушь непролазную, в чащу дремучую. Авось туда Чудо-Юдо не доберётся. И подожду, погляжу: кто победит?

Ворон, склонив голову набок, разочарованно глянул на одряхлевшую хозяйку. И сообщил, что заморская тварь на пути своём сжигает леса. Да грозится: как засядет, мол, в Чёрном замке, так на сто дней пути вокруг будут расти только бурьян, дурман да белена.

– Ну тоже травки, – рассудила Яга. – Но ты, Ворон Воронович, прав. Раз он леса жжёт, значит, отсидеться не получится.

Ворон заинтересованно вскинул голову – и тут же сник, услышав:

– Стало быть, лучше Чуду-Юду навстречу выйти, хлеб-соль поднести. Авось смекнёт, что и ему со мной в мире жить спокойнее.

– Ещё убор-рку устр-рой, – съязвил Ворон.

Яга, погруженная в размышления, не заметила издёвки.

– Уборку? А что... Ежели он в зверином обличье заявится, можно скатерть-самобранку на поляну вынести. А ежели в человечьем, так придётся и в дом звать, и баньку топить... Эх, давно ко мне богатыри не захаживали! Лети, Ворон Воронович, погляди: далеко ли гость дорогой? А я тут приберусь малость.

* * *

Когда Яга, встав на пороге, бросила оценивающий взгляд на сени, она поняла: слова «приберусь малость» были сказаны сгоряча. Тут требовалась многодневная работа десятка усердных слуг. А уж что в горнице творилось...

Горницу старуха решила оставить на потом. Сначала взялась за здоровенный сундук. Там лежали меха – давний подарок Соловья-Разбойника... Ну как – «подарок»? Помнится, сказала ему тогда Яга: «Не поделишься добычей – будешь впредь свистать в полтора зуба». Соловей – мужик понятливый. Поднёс подарочек. Берегла Яга наряды на чёрный день. Вот он и пришёл – чёрный-то... Если уж встречать Чудо-Юдо, то не в драной кацавейке, а в мехах.

Ключ от сундука потерялся в незапамятные времена, но Ягу это не смутило. Когда это она ключами пользовалась? Развела руками занавес из змеиных шкурок, нашла за ними связку сухих стеблей. Чего там только не было! Василёк, копытень, трава нечуй-ветер, ромашка, крапива, гром-трава, кипрей, папоротник...

Колдунья безошибочно выхватила из связки разрыв-траву, коснулась стебельком замочной скважины.

Крышка со скрежетом откинулась. Старуха расчихалась от поднявшихся клубов пыли, заглянула внутрь – и охнула.

Все эти годы – сколько их прошло-то? – моль безнаказанно пировала в сундуке, превратив меховое богатство в кучу трухи.

Яга выбранилась так витиевато, что избушка восхищённо притопнула левой ногой.

– Теперь всё придётся на поляну вытащить да в костре спалить, – продолжила старуха вслух.

– Не надо, бабушка! – послышался писк из тёмного угла. – Всё не жги! Оставь мне клочок! Хоть маленький!

– Мышь, что ли? – глянула Яга в угол.

– Мышь, – сознался писклявый голос. – Живу за сундуком.

– Нашла где жить! Не страшно тебе?

– Здесь-то?! Да здесь меня никто не посмеет обидеть! Это же дом хозяйки всех зверей и птиц! Мне рассказывали: выйдет, бывало, Яга Велесовна на крыльцо, топнет ногой, крикнет: «Эй, собирайтесь ко мне, звери рыскучие, птицы летучие, гады ползучие!» Хочешь не хочешь, а бежишь со всех лап.

Яга покачала головой. Давненько не собирала она лесной народ... сколько годков-то?.. Ой, давно! А звери, стало быть, помнят, кто их хозяйка.

– Вот я и решила в твоей избушке спрятаться, – продолжила мышь. – Я не помешаю, бабушка! Вещи грызть не буду, на еду мне хватит крошек, что со стола падают. У меня скоро мышата родятся, я для них безопасное местечко нашла.

– Плохое время ты выбрала, чтоб мышат заводить! – буркнула старуха. – Аль не слыхала мой разговор с Вороном Вороновичем?

– Это про Чудо-Юдо? – беспечно откликнулась мышь. – Ой, дурак заморский! Нашёл куда с войной переться! Да в нашем лесу кого ни спроси, всяк скажет: грознее Яги Велесовны никого на свете нет! Ты, бабушка, его наизнанку вывернешь!

Случалось, хоть и редко, что людям удавалось обмануть Ягу. А вот зверям её было не провести. И сейчас старая колдунья чувствовала наивную, чистую искренность мыши. Зверушка не пыталась подольститься. Что думала, то и говорила. И это было неожиданно приятно.

– Ну и живи, пока живётся. Вот тут накидка соболья... с дыркой. Отгрызи, сколько для гнезда надобно. А остальное, что в сундуке, всё-таки спалю.

– Соболья?! – захлебнулась восторгом мышь. – Мои дети на собольей подстилке расти будут? Ох... спасибо, бабушка!

Яга швырнула на пол остатки меховой накидки. При этом что-то небольшое ударилось о половицы, покатилось к дверям.

Нагнувшись, старуха подобрала серебряное колечко с агатом.

Но это же то самое кольцо, в краже которого она обвинила кикимору Нечёсу!

Яга остановилась на пороге, вертя в пальцах колечко.

Никогда у неё не было подруг. Но кикимора Нечёса... ну просто Яга к ней привыкла. Худая, носатая, одинокая, жила кикимора в безымянном болотце, таком мелком и маленьком, что ни один болотник не захотел им завладеть. Летом эта вонючая лужица пересыхала до дна, и Нечёса пряталась от жаркого солнца в высоких лопухах. По вечерам кикимора застенчиво стучалась в дверь избушки. И Яга – а что скучать одной? – пускала её «погонять чаи» за самоварчиком. Яга с удовольствием рассказывала истории из своего лихого прошлого. Нечёса внимала с разинутым ртом, восхищённо хлопала белёсыми ресницами и никогда не встревала с глупыми замечаниями вроде «я это уже третий раз слышу».

И неплохо им так жилось... пока не пропало колечко.

Нет, правда, кто мог его взять? Ворон Воронович – матёрый ворюга, но как раз тогда был он послан Ягой на разведку в Шемаханское царство. Стало быть, некому, кроме кикиморы.

Яга и сама не дура насчёт стянуть чужое. Но чтоб воровать у неё – это уж извините...

Старуха вспомнила, как текли слезы по длинному носу Нечёсы. Как уходила, спотыкаясь, кикимора прочь от избушки. Больше, конечно, не вернулась.

А колечко, стало быть, с руки соскользнуло, когда Яга зачем-то сундук открывала...

«Ладно! Недосуг старые промашки вспоминать. Надобно уборку делать, пока Чудо-Юдо не нагрянуло!»

Оставив сундук открытым (что с этой трухой сделается!), Яга вошла в горницу. Новым, словно чужим взглядом осмотрелась – ой, беспорядок! Вряд ли Чудо-Юдо примет паутину по всем углам за кружевные занавески!

Пауков Яга разводила нарочно, для зелий. Но сейчас церемониться с ними было некогда.

– А ну, кровопийцы восьминогие, – возвысила она голос, – кыш на чердак, пока я метлой по вам не прошлась!

Послышалось тихое шуршание: пауки послушно скатывали свои тенёта.

А Яга продолжила непривычное дело. Нет, метлу-то старуха нашла быстро. Чего её искать – за печкой стоит, как всегда. Труднее оказалось втолковать строптивому помелу, что лететь сейчас никуда не надобно, а надобно мести. Наконец метла уныло повесила прутья и покорилась хозяйскому произволу.

Яга азартно зашаркала метлой по полу. Вновь взвихрилась пыль, как над сундуком. Под ноги хозяйке лёг кусок бересты – то ли из-под лавки выметен, то ли из-за печки. Лежать бы ему вместе с прочим мусором, да не по-старчески зоркие глаза Яги углядели на нем какие-то знаки.

Подняв бересту, колдунья шагнула к окну – там светлее.

Верно, когда-то это было письмом. Но сейчас можно разобрать лишь несколько слов: «Поспешай... всех порвём... супостаты...»

Баба-Яга звонко хлопнула себя по лбу.

Да это же грамотка, какую прислал ей Кощей в тот год, когда Дикая Степь пошла войной на Чернолесье! Когда же оно было-то? Всю нежить Чернолесья и его окрестностей собрал тогда под свою руку Кощей.

Яга ухмыльнулась. А славно она потешилась в ночь перед великой битвой! Во мраке прошлась на низком полете над ханским шатром и забросала всё вокруг змеями ядовитыми. А потом посмеивалась, слушая далёкие вопли и глядя, как мечутся во вражьем стане огни.

И в бою Яга не пряталась. Потом оказалось, что у ступы всё днище стрелами истыкано. А её саму не задели ни разу, когда она кидала сверху на вражеских воинов горшочки с горящей смолой и пылающую паклю.

Но Кощей, Кощей... ах, мерзавец, умница, навий сын! Как толково и жёстко он вёл сражение! Как по его приказу левое крыло войска притворным бегством заманило вражьих конников к лесу и к реке! А из леса ударил засадный полк во главе с Соловьём-Разбойником! Да с неба помогли Горыныч и Яга! Опрокинули степняков в реку, разбили наголову!

А потом был пир, и Яга сидела по левую руку от Кощея, а по правую – Соловей-Разбойник. А Горыныч со двора просунул три головы в три окна, уложил их на стол, слуги ему прямо в пасти забрасывали яства с блюд. Трапезная полна была гостей, и все смеялись, пели, хвастались своими подвигами.

Да и чего бы не похвастаться? Славное было дело! Уж такая грозная была орда! Копья, украшенные конскими хвостами, подымались ввысь, точно лес! Пыль из-под копыт застила солнце! И где она теперь, эта орда?..

А нынче из-за паршивого Чуда-Юда Горыныч под корягу забился... трус чешуйчатый...

Почему-то стало тошно. Яга бросила кусок бересты на печь, швырнула метлу на пол. Потом дометёт горницу! Сейчас... сейчас перемоет вон те горшки на полке!

Сняла горшки. Сколько за ними грязи-то скопилось! Надо полку вымыть. Кстати, в углу на полке и тряпка скомканная лежит. Тоже грязная. Вот ею полку и обтереть...

Хотя... Да это же не тряпка! Это давно пропавшая шапка-невидимка!

Вот находка так находка!

Яга нацепила шапку на голову и кинулась к мутному зеркалу с отбитым уголком.

Да, себя она не увидела. Зато на поверхности зеркала отразилось бурое пятно – висящая в воздухе шапка.

«Ничего, – сказала себе старуха. – Это от грязи. Отстирать – и будет как новая».

Она ещё раз вгляделась в зеркало... нет, сама вроде не отражается. Хотя что тут разберёшь, мухи зеркало засидели.

Яга принялась тереть стекло рукавом. И тут зеркало сдвинулось с места, открыв выдолбленный в бревне стены тайник. А в тайнике этом лежал... венок! Простой венок, какие плетут деревенские девчата. Из ромашек и васильков.

– Вот тебе и раз! – озадаченно произнесла вслух Яга. – Это сколько же веков должно было пройти, чтобы я забыла про тайник в собственном доме?

Она осторожно провела рукой над венком. Да, на цветочках лежали сильные охранные чары, колдунья почувствовала это сразу. Чары древние, с веками не ослабевшие. Цветы словно только что сорваны – свежие, с капельками росы.

Что же особенного в этом венке? Какая царевна его плела? Какая королевна надевала на голову вместо короны? Или... или...

– Да неужели... мой? – выдохнула Баба-Яга.

От потрясения колдунья не устояла на ногах. Медленно сползла по стене на пол и во все глаза уставилась на венок.

Век за веком жила в избушке колдунья, древняя, как Чернолесье.

Неужели она когда-то была юной? Неужели бегала босиком по лугу, плела венки, украшала цветами косы?

Для кого она в той немыслимой дали сплела васильки с ромашками? Для пригожего деревенского парня? Или для солнца, для неба, для ветра?

Не помнит Яга...

А вот земля наверняка помнит. Земля – она вечная. До сих пор хранит лёгкие следы девичьих ножек...

Скоро сюда придёт Чудо-Юдо. Зальёт землю огнём, превратит в спёкшуюся золу. И вместе с землёй умрёт прошлое. Исчезнет девочка, что плела этот венок...

За окном захлопали крылья. Яга поспешно вскочила на ноги, вернула зеркало на место. Незачем ворону знать её тайны.

– Кар-р! – послышалось из-за окна. – Чудо-Юдо завтр-ра сюда пр-ридет!

Яга вышла на крыльцо. Ворон, сидя на перильцах, недовольно глядел на хозяйку.

– Прибр-ралась? – издевательски спросил он.

– Не успела, – ответила Яга, не обращая внимания на насмешку. – В другой раз приберусь. Сейчас надо постирать шапку-невидимку... Слышь, Ворон Воронович, ты вроде говорил: Чудо-Юдо крыльями хлопнет – и вкруг него ратники встают?

– Говор-рил.

– А ежели в шапке-невидимке к нему подобраться да крыло порезать? Чай, одним-то крылом не похлопаешь! Где-то у меня завалялся ятаган... кривой, острый, лёгкий, как раз по руке. Любила я когда-то им помахать!

– На чер-рдаке! – радостно подсказал ворон.

Вот такую хозяйку он уважал.

Яга подбоченилась, сверкая глазами. А улыбка... Если бы такую улыбку увидал любой супостат, он бы тут же со всех ног бросился бежать в свои супостатские земли. И ни разу не остановился бы по дороге.

– А не удастся подобраться к крылу – невелика беда. Другую пакость придумаю. Чай, не привыкать! Сегодня же подыму зверей и птиц... Леса он мне тут жечь будет! Нашёл время! У меня мышь вот-вот родит, а он воевать задумал!

– Мышь р-родит? – не понял ворон. – Какая мышь?

– Какая-какая... домашняя... Не важно. Ты, Ворон Воронович, только прилетел, а я тебя сейчас снова в путь пошлю.

– Расстар-раюсь! В Чёр-рный замок?

– Нет, с Кощеем я сама потолкую. Запущу наливное яблочко по серебряному блюдечку, велю показать Кощеевы палаты. А ты, ворон-птица, лети в Мухоморное урочище. Найди Горыныча. Передай ему мои слова. Мол, велит тебе, гадючьему отродью, Яга Велесовна: вылезай, тварь, из-под коряги! Я на войну пошла, а ты в крапиве схоронишься? Ан не бывать тому! Тебе, дурню летучему, не Чуда заморского надо бояться, а меня! Скажи: шкуру спущу и сапожникам продам! Скажи: из трёхглавого урода трёх одноголовых сделаю! Скажи... – Яга прервала гневный монолог, махнула рукой: – Ну, сам сообразишь, чего ему каркнуть.

– Сообр-ражу! – гордо откликнулся ворон.

– А по пути заверни к безымянному болотцу за осинником. К тому, где живёт кикимора Нечёса. Чудо-Юдо это болотце одним вздохом высушит, а заодно мою подружку зажарит в горелой тине. Скажи Нечёсе, чтоб пока перебиралась ко мне. Я воевать уйду, а избушке велю подальше в чащу спрятаться. Вот пускай кикимора там пока и поживёт. Передай Нечёсе: хозяйство на неё оставляю. Мышь мою пусть не обижает. Одолею Чудо-Юдо, ворочусь – на радостях попьём с подружкой чайку брусничного с мёдом... А ещё скажи, – Яга весело блеснула глазами, – что совсем будет славно, ежели Нечёса, пока я воюю, в избушке малость приберётся!

ДЕСЯТНИК ГОРДЕЙ И ЕГО СТРАЖНИКИ 1. "Сенька, давай!"

– Выходи, хозяин, на крыльцо! К тебе по государеву делу пришли!

– Ишь ты! И кто это под моим окном горланить дерзает? Кто меня, могучего чародея Темногора, от великих помыслов отрывает?

– Присланы мы царём Дорофеем. Я – Гордей, десятник царёвой стражи. А это – Сенька, подручный мой... Сенька, не потерял грамотку с приметами злодея?.. Дай сюда... Ага, сходятся приметы. Сенька, допиши в грамотке: подозреваемый назвался Темногором, могучим чародеем.

– Коли вы скоморохи да потешать меня вздумали, то ступайте прочь, не до шуток мне.

– Так и нам не до шуток. Не ты ли, Темногор-чародей, в позапрошлую пятницу, пролетая в образе змия над гумном мужика Вавилы, дохнул пламенем и пожёг скирды жита, сарай и телегу?

– Точно не припомню, но летаю частенько. Бывает, чего и сожгу. Люблю, когда красиво горит.

– Сенька, в грамотке пометь: злодей в своей вине не запирается.

– Погоди, как тебя... Гордей, да? Я только сейчас сообразил... Царство Дорофея – это за лесом да за рекой, верно? Как же вы сюда дошли? В лесу леший колобродит, все тропы узлом завязал! Кто войдёт, тот не выйдет.

– Подумаешь, леший! Мы с Сенькой одёжу наизнанку надели, так и прошли. У лешего голова кругом пошла, он нас запутать не сумел.

– А водяной как вас через реку пропустил?

– Пропустил? Ха! Сам лодку дал! Я заранее сплёл верёвку из девяти лыковых полос. Как показал водяному – тот со страху чуть не утоп! Вот русалки – те да, те лодку чуть не перевернули. Сенька, вишь, им приглянулся! Но с русалками, дурами, чего толковать! Погрозил я им пучком полыни – уплыли.

– Знаешь, стало быть, нравы нечисти?

– А как же! Я не кто-нибудь, а десятник царёвой стражи. На ярмарку иду – припоминаю хитрости воров да мошенников. Ночной дорогой иду – припоминаю повадки разбойников. В лес иль на реку иду – припоминаю, что про нечисть слыхал... Впрочем, заболтались мы с тобой, Темногор-чародей. Собирайся, пойдёшь со мной на царский суд. Не бойся, голову не срубят. Заплатишь Вавиле за пожжённое добро. Может, в остроге малость посидишь.

– Да ты сдурел? Забыл, с кем говоришь? Я посвистом звезды с небес сшибаю, словом бурю подымаю, молнию в руку ловлю. Я, может, сейчас, в горнице сидя, обдумывал, как мне весь мир завоевать!

– Про весь мир думать не воспрещается. И про звезды нам с Сенькой приказу не дадено. А за гумно Вавилы велено тебя под стражу взять.

– И ты... ты всерьёз веришь, что сумеешь меня захватить в плен?

– А чего не захватить-то? Ты у меня не первый такой.

– И с чем ты на меня пойдёшь? С дурацкой сабелькой?

– Сабля у меня не дурацкая. Сабля есть оружие, выданное мне из царского арсенала для защиты правого дела.

– И не побоишься с этой железкой супротив меня выйти?

– Выходил уже против таких, и не раз. Но сейчас приказано тебя взять живым. Снесу я тебе голову – кто тогда мужику за погубленный хлеб заплатит?

– Вот рожа наглая... Да я ж тебя в блин раскатаю...

– Сенька, пометь в грамотке: злодей отказался добром под суд идти. Препятствует свершению правосудия. Где у тебя клетка? Давай её сюда!

– Что это у тебя за плетёнка такая смешная? Или решили для потехи соловьёв наловить?

– Нам соловьями забавляться некогда, мы на государевой службе... Слышь, Темногор, как понесём мы тебя в Град-Столицу, ты по пути не шибко квакай, хорошо? У меня от кваканья голова болит.

– Да ты умом рехнулся? И впрямь со мной вздумал силою мериться?!

– И померился бы, но чего всё я да я? Я не рядовой стражник, а десятник. Знать повадки всяческих злодеев – это моё дело. Приказы умные отдавать – тоже моё. Надо будет – и на битву выйду, ещё и молодого в драке прикрою. А вот Сенька у нас в страже новичок, мало чему учен. Его дело пока – простое, колдовское... Сенька, давай!..

– Да как ты смеешь... ква-а-а!..

ДЕСЯТНИК ГОРДЕЙ И ЕГО СТРАЖНИКИ 2. Мирошка

Нет, Мирошка – не герой.

Вот Гордей, десятник стражи, – тот пойдёт хоть с колом на вурдалака, хоть с рогатиной на оборотня, хоть с саблей на басурмана, ежели басурман в Град-Столице чудесить вздумает. А Мирошка норовит драку за углом переждать. За это, бывало, получал от десятника по уху. Не раз грозился Гордей Кондратьич Мирошку из стражи выгнать. Но потом остывал, только бросал сердито: «Балда, ты не злодеев, ты меня должен бояться! Злодей до тебя, может, и не дотянется, а я везде достану!»

И не богатырь Мирошка. Это Фрол – богатырь.

Вот на днях на рынке иноземный наёмник буянил. Видать, не в то место ему самогон ударил, куда всему честному народу бьёт. Нет чтоб спеть да сплясать, а лучше – тихо под столом спать лечь... Так нет же, вздумалось ему весь люд Град-Столицы на поединок вызвать! Стоит такой здоровенный, весь в доспехах, мечом двуручным над головой машет и орёт: мол, битте-дритте, всем аллес капут будет, ферштейн?! Бабы визжат, в скотном ряду коровы мычат, у гончара прилавок опрокинулся... Ну, гончар – морда хитрая, мог под шумок сам прилавок повалить, чтоб потом за товар с иноземца стребовать... а всё одно – непорядок!

А Фрол Потапыч худого слова буяну не сказал. Огляделся. Увидел, что рядом мужик лошадь из телеги выпряг. Взял Фрол ту телегу за оглоблю, взмахнул над головой... нет, не оглоблей взмахнул, а телегой, а что такого? Это вы Фрола не знаете! И телегой этой как шарахнет по наёмнику!

И потом Фрол Потапыч тоже достойно себя повёл. Мужику заплатил за разбитую в щепки телегу, хотя мог бы отпереться: мол, понадобилась та телега для царёвой службы... А наёмника Фрол и в чувство привёл, и в кабак сволок, и допоил до нужной меры: до мирного сна под столом.

А наутро наёмник пришёл к десятнику Гордею и попросился в стражу. Мол, если в отряде такие рыцари, как доблестный Фролус, то не зазорно там послужить и ему, благородному Гунтеру фон дер Дуппельгангершвайнешпицу!

Гордей обещал подумать. А вечером с Фролом потолковал:

«А чего бы и не взять иноземца? Гуня Дупло – парень крепкий, бывалый, не трус. Повидал заграницы всякие, языки знает. Сможет, если надо, и за толмача быть. Глядишь, при нем и я всякие битте-дритте изучу... Опять-таки десяток у меня не полон. Ты, я да Сенька с Мирошкой...»

Вот такие в страже богатыри! А Мирошка... а что – Мирошка? Всяк скажет, что Мирошка ничего тяжелее ложки да пирога в руках не держал и держать не собирается.

И колдовством парень не владеет. По этой части в отряде Сенька есть. Совсем ещё мальцом-огольцом подобрал его десятник и посулил в люди вывести. Так Сенька по сей день его «дядей Гордеем» кличет.

Никто тогда ещё не знал про колдовство. Сенька клянётся, что и сам про свою силу не ведал. Да и какая там сила! Да, по Град-Столице ходят слухи про Сенькино несравненное мастерство. А только брехня это. Сенька всего-то и умеет, что человека жабой оборотить. Ну и обратно в человека, коли надо. Да и то после каждого превращения у него сила надолго пропадает. Но Фрол с Мирошкой про то никому не говорят. Пусть народ верит в Сеньку-чародея. Крепче будут стражу уважать.

А Мирошка вовсе не колдун. Правда, Гордей в шутку говорит: «Не иначе как чудо: наш толстяк всегда при пироге! Вроде доел уже, пальцы о штаны вытер... глядь, уже другой жуёт! Где он их прячет?»

Ну какое тут чудо? Просто Мирошка – один сын у матушки-вдовы, вот она и подкармливает чадушко дорогое.

А где прячет... за пазухой, вот где. Чтоб ни с кем не делиться. Мирошка за друзей на многое готов, но пироги – это святое...

Не понимаете, какой от Мирошки в страже толк?

Есть толк, и немалый. Может парень похвастаться полезным умением, за которое ему многое прощают. Дело в том, что...

Погодите-ка! Митрошку к десятнику кличут! Что-то сейчас будет! Поглядим...

* * *

– Мироша, тебя десятник зовёт!

– Кому Мироша, а тебе, головастик мелкий, Мирон Федулыч! – Парень глядел на пятнадцатилетнего Сеньку с высоты своих зрелых восемнадцати лет.

Сенька обижаться не стал – махнул рукой да убежал. А Мироша отправился в караулку, на ходу спешно дожёвывая пирог и прикидывая: за что сегодня ему предстоит выволочка?

Оказалось, ждала его не выволочка, а приказ.

– На рынке кражи пошли, одна за другой. Да такие непонятные! Вроде и приглядывают люди за кошельками да вещами, а те пропадают чуть ли не на глазах. Десяток Демьяна Лютого уже по рынку побродил, его люди ничего не углядели. А тут ещё пришла баба Аксинья, вся в слезах. Говорит, дочка её пропала, Ульяшка, восьмой годик девчонке. Мы с Сенькой собрались искать Ульяшку, а воевода шумит про кражи рыночные. Вся надежда на тебя, Мирон. Если уж ты ничего не заметишь, то и не знаю, как быть...

Молодой стражник приосанился. «Ишь ты, Мирон, а не Мирошка! Так и впрямь дойдёт до Мирона Федулыча!»

– Возьми с собой Фрола, – закончил десятник. – Может, ловить кого придётся, у него это ловчее выйдет. Да и дело может опасным стать.

Мирошка враз приуныл. Ох, не любил он разговоры про опасность!

* * *

– Эх, никак не привыкну к этим ярмаркам-рынкам! Столько народу, у каждого свой запах. Голова кругом идёт.

Мирошка сочувственно хмыкнул. Как Фрола не понять? Оборотням в городе тяжело! Фрол живёт в Град-Столице, потому что Матрена, жена его, наотрез отказалась перебраться в лес и поселиться в берлоге. А семью Фрол любит...

У Мирошки даже мелькнула мысль угостить напарника пирогом. Но он её быстро отогнал и с удвоенным усердием принялся смотреть вокруг.

Что-что, а глазеть по сторонам Мирошка умел. Не отвлекался на смешные прибаутки скоморохов, на пляски ручного медведя (Фрол при виде этого зрелища ругнулся сквозь зубы), на языкастых лавочников, зазывающих народ.

Стражник точно знал, что он ищет. Что-то необычное.

И углядел необычное, причём быстро.

Парень чуть постарше самого Мирошки, чернявый да смуглый, шёл по ярмарке лёгким, пританцовывающим шагом. Одет был броско да ярко, впору скомороху: алые шаровары, жёлтая рубаха. Пламя костра, а не парень, и такой же гибкий и лёгкий, как язык пламени. Только вот на скомороха тем не похож, что тихо идёт, прибаутки не горланит, с девицами не перемигивается. И никто на него не глядит. Конечно, Град-Столица – не дремучая деревня, жители всяких странных иноземцев видали... а только Мирошка на такого чудака уставился, даже пирог забыл жевать.

А чужак выбирает места, где народу поменьше, ужом вьётся, чтоб не толкнуть кого. А вот присел на прилавок к тётке, что ягодами торгует. Запустил ей в туесок пятерню, кинул пригоршню клюквы себе в рот, смешно скривился. Тётка в его сторону и не глянула. Знай орёт про то, какая у неё клюква отборная, крупная...

– Ага, – шепнул Мирошка Фролу, – нашёл я голубчика.

А чернявый парень огляделся, принюхался, спрыгнул с прилавка да пошёл на тот конец, где торговали калачами да баранками.

– Давай за мной! – негромко и азартно приказал Мирошка. (Да, в такие минуты он мог приказывать!) – Гляди вон туда, где на верёвку нанизаны калачи!

– Вроде крайний калач дёрнулся... раскололся... исчез! – тихо пробасил Фрол. – Ох, ещё один...

Парень, стоя спиной к стражникам, деловито переламывал калачи и убирал их в висящий на поясе мешок.

– Какой-то жук невидимку изображает, – разъяснил Мирошка. – Сейчас выждем, когда тяпнет что-нибудь ценное. Если прямо сейчас хватать, то пред судом от других краж отопрется. Скажет, взял калачик с голодухи...

Фрол солидно кивнул.

Это и было особенностью Мирона: его не брало никакое колдовство. Вот сейчас – никто не видел вора-чародея, а Мирошка видел!

Тем временем ворюга заинтересованно двинулся к двум барышникам, торговавшимся из-за красивого белого коня.

– Не пялься на него, заметит! – азартно выдохнул за плечом Мирона Фрол.

Но чернявый вор был очень уверен в себе, по сторонам не глядел. Со скучающим видом подцепил висящий на поясе у одного из барышников кошелёк, полоснул по завязкам коротким ножиком – и неспешно двинулся прочь.

– У него нож, – опасливо пробормотал Мирошка.

– И что? – негромко возмутился Фрол. – Мне, что ли, его хватать вслепую?

Окаянный оборотень был прав...

Догнав чернявого прохвоста, Мирон положил ему руку на плечо:

– А ну, стой! Царёва стража!

Брови татя изумлённо приподнялись, рот приоткрылся – видать, не ждал, что кто-то увидит его выкрутасы. Но тут же вор пришёл в себя и кинулся наутёк, сбивая с ног подвернувшихся прохожих. Мирошка рванулся следом. За спиной топал Фрол. Стражники не кричали: «Держи вора!» Помнили, что лиходея никто не видит.

А чернявый юркнул в простенок меж двумя лабазами. Ловко так шмыгнул! Если бы не его яркая одёжка, и не углядеть бы...

За лабазами тянулась цепочка сараев-складов. Вора не видать. Ушёл, поганец!

Фрол положил Мирошке на плечо тяжёлую ручищу:

– Вон из того сарая человечьим духом несёт. Свежим.

Дверь сарая оказалась незапертой. Мирошка заглянул внутрь, хотел сказать: «Нету никого!» Хорошо, догадался вверх поглядеть.

Лиходей торчал под потолком, упираясь руками и ногами в потолочные балки.

Мирон подпрыгнул, рывком за штаны сдёрнул беглеца на земляной пол, плюхнулся на него сверху и завопил:

– Хватай его, Фрол Потапыч!

Уроки десятника всё-таки даром не прошли: Мирон вцепился в запястье вора и глядел в оба, чтоб тот за нож не ухватился.

Нащупав вслепую лиходея, Фрол страшно рявкнул:

– Кончай, гад, прятаться, не то заломаю!

– Не надо... – жалобно пискнул тот.

Для Мирона ничего не изменилось, но в густой каштановой бороде Фрола сверкнула победная улыбка. Он выпустил пленника из объятий, чётко цапнул за шиворот – и Мироша понял, что чернявый перестал отводить страже глаза.

– Вставай, похитчик! – рыкнул Фрол. – Сейчас доставим тебя пред царёвы очи. На суд, стало быть.

– Не надо пред очи! – попытался хорохориться чернявый. – Клянусь аллахом, за меня есть кому заступиться! Мой хозяин – могучий чародей!

– Так у тебя и сообщник имеется? – ухмыльнулся Фрол.

Спохватившись, пленник твёрдо стиснул зубы.

– Да врёт он, Фрол Потапыч, – с нарочитой ленцой сказал Мирошка, вытаскивая из-за пазухи пирог. – Кому он нужен? Попался, так и пойдёт один канавы на болоте рыть или пни корчевать. А если и есть у него дружок, так будет на воле гулять да про пойманного дурака не вспоминать.

Чернявый отвёл взгляд, что-то соображая.

– О грозные воины, если я вам расскажу про главного преступника, зачтётся ли мне это на суде?

– Зачтётся, – посулил Фрол.

– Эх, была не была! – выдохнул чернявый.

И пошёл рассказ о грозном чародее по имени Джафар ибн Шайтан, который явился в Град-Столицу, чтобы разыскать своего названого брата, колдуна Темногора. Джафар надеялся, что вдвоём они быстро завоюют мир, а как потом этот мир делить на двоих – это уже мелочи, будет время разобраться.

Мирошка и Фрол понимающе улыбнулись друг другу. Они-то знали, где сейчас искать чародея Темногора.

А пленник поведал, что Джафар расположился у городской стены. Царь велел не строить дома изнутри впритык к стене. Это на случай осады, чтоб враги зажигательными стрелами не устроили пожар. И чтоб свободнее было ставить камнемётные машины. Вот колдун выбрал место, где люди не ходят, поставил там шатёр, обнёс пустырь магической оградой, чтоб видно не было. А за едой и прочим гоняет своего невольника... да-да, вот он, пленник, и есть этот самый невольник. Куплен в Багдаде на базаре, имени нету, кличка – Тень, умеет становиться невидимкой. Хозяин готовится завоевать мир, а Тень ему приносит то, что нужно для колдовских зелий: яхонты, цветы клевера, кровь девственницы, осетровую чешую...

– Погоди, – перебил вора Фрол. – Кровь девственницы? Это как?

– Ну не в ладонях принёс! – растолковал Тень. – Девчушку прихватил. Мелкую, чтоб точно девственница. И в бедном платьице, чтоб из-за неё много шума не поднялось.

– Ульянка! – первым догадался Мирон.

Фрол сгрёб пленника за грудки, взревел ему прямо в бледное лицо:

– Загррызу, тваррь! Дитё зарезал?.. А если б мою Машку так?!

– Пусти!.. – в ужасе пискнул пленник. – Не зарезал! Живая!

Фрол выпустил полузадушенного пленника. Тот откашлялся и объяснил:

– Мой господин не сейчас собирается варить зелье! Он напоил дитя сонным снадобьем, она спит в шатре.

– Так, да? – нехорошо ухмыльнулся Фрол. – Слышь, Мирон, а не проводить ли нам Джафара Шайтаныча к его дружку Темногору?

Мирошка побледнел не хуже пленника.

– Фрол Потапыч, нас же... того... вора ловить отправили. Отведём его в острог, а потом всей ватагой двинем на чародея... А?..

Под тяжёлым взглядом оборотня парень заткнулся. Но ответил Фрол почти мирно:

– Кабы не девчонка, так бы и сделали. Но ежели этот... добытчик к хозяину не воротится, тот встревожится. Может удрать, ищи его потом.

Мирошка подавленно молчал. Зато у Тени в глотке ручьём забило восточное красноречие:

– О доблестные воины, да убережёт вас аллах от такой неосторожности! Мой господин – великий маг. Поступь его сотрясает землю, в гневе он стирает с небес звезды...

– Ага, и ловит молнию рукой! – перебил его Фрол. – Слыхали этакое от Темногора, когда он пред царёвым судом стоял.

– У Джафара есть вепрь-людоед, грозный охранник... – тихо, не пытаясь уже запугать стражника, сказал невольник.

– Ничего, надо будет – и с вепрем переведаемся. Мироша, у ворюги пояс длинный. Размотай, запястья ему свяжи, а другой конец в руку возьми. Да гляди в оба, чтоб не развязался. Он, похоже, тот ещё жучара.

– Шаровары упадут! – возмутился пленник.

– Ничего, порты придержишь и связанными руками.

* * *

– Ну и чертог! – тихо выдохнул Фрол.

Мирошка, на которого не действовал колдовской морок, не увидел никакого чертога. Голый пустырь у городской стены. Шатёр. Костер у шатра. Здоровенный полуголый мужичина у огня – мышцы так и бугрятся!

Джафару ибн Шайтану не потребовались никакие объяснения. Хватило одного взгляда на невольника – бледного, связанного и с синяком под глазом (по дороге всё-таки пытался удрать).

Чародей пробормотал короткое неразборчивое словцо – и на ладони у него очутилась маленькая каменная фигурка. Мирошка ещё и не успел разглядеть, что там такое, а фигурка ожила, спрыгнула наземь и превратилась в громадного вепря-секача. Не меньше лошади. И с такими клычищами, что у Мирошки ноги отнялись от ужаса, только потому наутёк и не кинулся. А Тень вскрикнул, рухнул наземь, сжался в ком.

Кабан промчался мимо обоих, даже не покосился налитым кровью глазом. Ринулся на достойного противника.

А навстречу ему уже встал громадный бурый медведь, неустрашимый и грозный. Заревел, навалился лапами на клыки – и пошли два чудища силой меряться, только земля застонала! Медведь рычал от натуги, вепрь тяжело пыхтел.

А из-за очерченной колдуном границы не доносилось ни звука, словно не Град-Столица была за чертой, а пустыня. И ясно было, что никто извне не услышит, не придёт, не поможет...

«Бежать за Гордеем! – осенила Мирошку ослепительная, радостная мысль. – За нашими парнями! И я не трус! Я не шкуру спасаю, я...»

Парень почувствовал себя почти героем, к нему вернулись силы... и тут он увидел, что чародей с невозмутимым лицом сунул обе руки в огонь. И лепит из пламени круглый шар – как мальчишки зимой снежки лепят!

«Забросает Фрола огнём, пока тот бьётся!»

Да, Мирошка – не герой. Но здесь и не драка, какую можно за углом перестоять! Сейчас Фрола убьют. Вот сей миг...

Словно заворожённый, глядел Мирон, как оторвался от ладони колдуна огненный шар, как поплыло пламя в сторону бойца-стражника.

Страх исчез. Ни о чем не думая, как во сне, шагнул Мирон вперёд, закрыв собой медведя.

Огненный шар ткнулся в грудь парня, зашипел и исчез. Даже рубаху не прожёг.

«Не берет меня колдовство!» – плеснула в голове радость. Молодой стражник застыл на месте, заслоняя Фрола.

А колдун явно удивился. Засуетился, торопливо слепил ещё один шар, кинул, целясь уже точно в Мирона. Этот шар погас на лету, не долетел до цели.

Колдун хрипло что-то прокричал на своём языке, нагнулся и поднял с земли тяжёлую секиру. Отблески огня заплясали по широкому серому лезвию.

Это был конец. Железо – не волшебство, от него не спасёшься. Такая дура здоровенная одним махом располовинит Мирошку! А он даже оружия с собой не взял, лень было бердыш таскать...

«Прощай, дом родной! Прощай, маменька!»

И представилось Мирошке, как сидит он, маленький, на лавке, а маменька, улыбаясь, учит его скороговорке. Очень он в детстве скороговорки любил...

И тут парня словно в спину кто-то толкнул. Сделал он зверское лицо, шагнул навстречу колдуну, вытянул перед собой руку со скрюченными пальцами и заговорил быстро, чётко, грозно:

– За прудом подворье, на подворье двор, на дворе погода размокропогодилась!

На лице чародея мелькнул испуг. Непонятный человек, которого не брал колдовской огонь, оказался могучим магом! Он пошёл в атаку, приговаривая нечто страшное, явно заклинание!

– Вылит колокол не по-колоколовски, надо колокол переколоколовать, перевыколоколовать!.. Толком толковать, да без толку расперетолковывать!..

Вот этого Джафар ибн Шайтан не выдержал. Выронил секиру. Шагнул назад, споткнулся, упал. Не вставая, что-то жалобно заверещал.

Тень приподнял голову и потрясённо перевёл:

– Мой господин сдаётся великому магу и просит пощады...

– Вот и ладно... – послышался за спиной Мирошки хриплый голос.

Парень обернулся.

Фрол, уже в человечьем облике, высился над грудой камней, в которую превратился побеждённый вепрь. Рубаха разорвана, через грудь – красная полоса.

– Ранен, Фрол Потапыч?

– Ништо... на оборотнях всё быстро заживает. Надо связать Шайтаныча. Пойдёт к своему дружку Темногору – канавы рыть, болото осушать... Ловко ты его...

Стражник пошатнулся: совсем вымотал его бой.

Каким-то чужим, непривычным голосом Мирошка выговорил:

– Фрол Потапыч, не хочешь ли пирожка?..

* * *

Девчонку Ульянку, всё ещё спящую, отдали причитающей матери.

Джафара ибн Шайтана засадили в острог и велели ожидать, пока царь Дорофей соизволит над ним суд чинить.

За вора, Тенью прозванного, десятник Гордей перед царём слово замолвил: мол, человек подневольный, не по своему желанию на лихой промысел ходил, а в страже невидимка ой как пригодится... Царь благосклонно кивнул, чужеземного парнишку взяли в десяток. Он сперва говорил, что у него нет имени, но потом то ли вспомнил, то ли сам придумал: Булат...

Фролу и Мирону за поимку колдуна и спасение девочки была выдана награда: по рублю серебром. Мирошка купил полную шапку леденцов, остальные деньги матери отнёс. Фрол Потапыч справил обновки детишкам своим, Мише да Маше. Жене платок подарил, а себе – липовый бочоночек мёду.

Фрол рассказал стражникам, как Мирон ему жизнь спас да колдуна одолел. Гордей парня по плечу хлопнул, Сенька большими глазами на Мирошку уставился, а наёмник Гуня, только что принятый в десяток, сказал одобрительно:

– О, Мирон есть зер гут! Карош зольдат!

А вот десяток Демьяна Лютого ни единому слову Фрола не поверил. Ещё и смеялись. Ведь всем давно известно: не герой Мирошка! Совсем не герой!

ДЕСЯТНИК ГОРДЕЙ И ЕГО СТРАЖНИКИ 3. Семь невест наёмника Гунтера

Такого ещё не знала Град-Столица! О таком досель не шушукались на улицах сплетницы, такое не обсуждали старики на завалинках, о таком не судачили купцы с покупателями на торгу.

Чтоб царёв стражник был взят под стражу, заключён в тюрьму?! Да ещё молодец из славного десятка Гордея Кондратьевича!

Известен был десяток тем, что не только хватал воров да грабителей, а мог повязать злобного колдуна, изловить упыря, утихомирить расходившегося призрака, вернуть под могильную плиту неупокоенного мертвеца.

И про стражника Гунтера, чужеземного наёмника, в городе не слыхал разве что глухой. Правда, мало кто мог правильно вымолвить подлинное имя иноземца: Гунтер фон дер Дуппельгангершвайнешпиц. Прозвали его попросту: Гуня Дупло. На «Гуню» стражник откликался, на Дупло обижался, мог и побить. А кому это надобно – злить дядю ростом с каланчу и с такими плечами, что даже в дворцовые двери ему приходится боком проходить?

И вот теперь придётся стоять детине перед царским судом...

* * *

Стражники собрались в доме десятника. Сидели на лавке, пили квас, поднесённый статной женой Гордея Кондратьевича, грустно жевали ватрушки.

– Ходил я к подьячим, – рассказывал парням Гордей. – Плохи Гунькины дела. На него не то три, не то четыре бабы разом жалобы подали: мол, обещал жениться – и не женился. А на том они готовы и крест целовать, и волхву в глаза глядеть.

Фрол мрачно присвистнул.

В Град-Столице мирно (ну, почти всегда мирно) уживались две религии: исконная языческая и занесённая издали христианская. И попы, и волхвы старались великую войну не разжигать (царь Дорофей этого не потерпел бы), хотя исподтишка норовили укусить друг друга.

А уж если человек готов был клясться и новым богом, и старыми богами... тут дело было серьёзное. И преступление не из мелких. Была бы одна баба, сумела бы доказать свою правоту – повелел бы царь обидчику жениться, да и дело с концом. А коли несколько? На одной женишь, остальные в обиде будут. Царь Дорофей такого не потерпит. Он не раз говорил: «На то мужчина и живёт на свете, чтоб баб и детишек защищать!» За обиду женскую спрашивает строже, чем за мужскую.

– Повидаться бы с Гунтером, – вздохнул Фрол-богатырь. – Расспросить его, что да как.

Фролу было тяжелее, чем прочим. Он с Гунтером дружил. Из-за Фрола наёмник-иноземец в стражу и пришёл.

– Я пробовал сунуться к Гуне, пирожка передать... – негромко сказал толстяк Мирошка.

Все обернулись к парню. Так изумились, что про горе своё на миг забыли. Чтоб Мирошка хоть с кем-то пирогом поделился?..

– И как? – преодолел удивление десятник. – Передал?

– Какое там! Его охраняют люди Демьяна Лютого!

Все невольно охнули.

Десятник Демьян крепко не любил Гордея Кондратьича, завидовал его славе и всегда рад был сделать пакость и ему, и всему его десятку.

– Надобно к царю сходить, – озабоченно сказал Гордей. – Попросить дозволения навестить Гуню, потолковать с ним...

– Не ходи, о мой доблестный господин! – послышалось от порога.

На пороге возник (именно возник, а не просто вошёл) чернявый смуглый юноша, тонкий и стройный. Одет он был как все, но даже обычная рубаха, расшитая петухами, на нем выглядела диковинным заморским нарядом.

– Заходи, Булат, – не удивился десятник. – Что-то узнал?

Юноша вошёл в горницу, поприветствовал всех церемонным восточным поклоном, сложив ладони перед грудью.

– Сто лет жизни вам, друзья мои, и тебе, мой командир, и тебе, луноликая ханум...

– Садись, Булатушка, за стол, испей кваску, ватрушек отведай, – благосклонно отозвалась хозяйка, которая уважала молодого стражника за учтивость и гладкие речи.

– Я навестил страдальца Гунтера там, куда привела его злосчастная судьба, – садясь за стол, начал Булат. – Вход в узилище караулят два скверных шакальих отродья из десятка презренного Демьяна. Но они дважды отворяли дверь в темницу. Первый раз – чтобы принести узнику воду и еду, второй – чтобы вынести ведро с тем, что я не назову в этом благословенном доме. В первый раз я вошёл, во второй – вышел...

– Как там Гунтер? Что говорит? – нетерпеливо перебил подросток Сенька, самый юный из стражников.

– Гунтер бодр духом и ругает весь белый свет, а особенно женское коварство. Клянётся, что ни разу ни одну фрау или фройлейн не звал замуж, ибо для наёмника жена – это груз, навязанный на шею тем врагом рода человеческого, чьё мерзкое название я тоже не хочу произносить в этом благословенном...

– Может, спьяну кому предложил обручальное кольцо? – перебил Булата Мирошка.

– Спьяну Гунтер не про баб думает, а в драку лезет, – возразил Фрол.

Десятник согласно кивнул.

– А на дворе у темницы, – вздохнул Булат, – пасся Супостат. И так жалобно глядел, что моё сердце растаяло, словно мёд. Вот ведь неразумная тварь, а помнит добро, которое видел от Гунтера.

Мирошка и Сенька фыркнули, ибо был Супостат козлом, которого наёмник привечал и подкармливал. Гунтер говорил, что в фамильном гербе фон дер Дуппельгангершвайнешпицев красуется козлиная голова.

А вот Фрол не засмеялся. Наоборот, растрогался, тяжело вздохнул:

– Горе-то какое! Хоть иди туда, ломай дверь да вытаскивай Гунюшку, друга дорогого, из темницы...

Все поёжились. Фрол вполне мог высадить дверь темницы, предварительно надавав по шее двоим дюжим стражникам.

– Фрол Потапыч, не дури! – одёрнул десятник стражника. – Завтра утром суд, вот тогда и постараемся Гуню выручить.

– А кто будет за Гунтера говорить? – поинтересовался Мирон. – Против него, я слыхал, Демьян говорить вызвался, а за него кто?

– Да кто же, коль не я? – откликнулся Гордей. – Я его десятник, мне за него на суде стоять.

И тут подал голос ещё один стражник. Худощавый, рыжий, востроносый, сидел он в углу, жевал ватрушки да молча прислушивался к чужим речам. А тут возразил:

– Ты, Гордей Кондратьич, смел и умён. Но на суде смелость ни к чему, да и ум не больно-то нужен. А вот хитрость пригодится. Ты мне повели на суде говорить за Гунтера. А сегодня освободи от дел, дай по городу побегать, с людьми потолковать. Авось что и вызнаю.

Десятник чуть подумал и кивнул:

– Ан быть по-твоему, Антип... А мы, братцы, за дело возьмёмся. Негоже царёвой страже сидеть да горевать. Работа сама себя не сделает. Мироша, ступай на Ткацкий конец, там у деда Мелентия в погребе подполяник завёлся. Разные обличья принимает, хозяев пугает, сноха Мелентия с лестницы от страха свалилась, ногу сломала. Тебе-то он глаза не замылит. Увидишь его в образе человечка махонького. Возьми хворостину да вздуй мерзавца. А ежели он на Мелентьевых хлебах разросся, так в помощь тебе Булат будет.

Мирон кивнул без всякой радости. Ему больше нравилось грозным голосом наводить порядок на рынке.

– Ты, Сенька, сегодня на себя работу Гунтера возьми: по торговым рядам пройдись, погляди, чтоб всё было чинно да мирно. Да если кто буянить начнёт – уж сдержись, не превращай его в жабу. Разве что пригрози.

– Не буду превращать, дяденька Гордей, – поклонился Сенька.

– Вы, Мирон с Булатом, как своё дело справите, ступайте Сеньке помочь. А нам с Фролом Потапычем самое бездельное делишко осталось, – хохотнул десятник. – Заморские купцы через наши земли везли в подарок шемаханской царице детёныша змея огнедышащего. Хоть детёныш, а гад крупный, огнём плюётся. И не доглядели, убёг он от них. В Нижнем Посаде в овраг забился. Надобно его изловить да в клетку вернуть целым и невредимым. Больших денег тварь стоит!

– Эх, Гунтера бы нам сейчас, – вздохнул Фрол, вылезая из-за стола. – Мы бы того змеёныша в узел завязали...

Рыжий Антип за порогом перехватил Булата, что-то зашептал на ухо. Булат кивнул.

* * *

Наутро на судебную площадь сбежался чуть ли не весь город, даже на крышах сидели зеваки.

Ждали царя. Позолоченный деревянный трон был пока что пуст. Неподалёку толпились бояре. Тут же стояли священник и волхв. Мерили друг друга хмурыми взглядами.

Стражники Гордея собрались вокруг своего десятника.

– А Булат где? – огляделся Гордей Кондратьевич.

– Не знаю, – развёл руками Мирошка. – Я как с подполяником управился, на рынок пошёл, как было велено. А Булат ни с того ни с сего заявил, что у одной важной ханум пропала серебряная посуда. Надобно ту посуду сыскать. И пошёл прочь. Я после людей поспрашивал... взял Булат у лавочника Акима на два дня лошадь да выехал из города через Западные ворота.

– Так за Западными воротами ничего, кроме кладбища! – удивился десятник.

– Ещё Чернолесье, – тихо сказал Фрол.

Нависло тяжёлое молчание.

Чернолесье не принадлежало царю Дорофею. Мрачное было место, непрохожее-непроезжее, полное злобной нечисти.

С чего бы туда понесло Булата? И откуда там взялась бы «важная ханум» с серебряной посудой?

– Да сыщется Булат, куда денется, – с неожиданным легкомыслием сказал Антип. – Лучше расскажи, Гордей Кондратьич, что вчера со змеёнышем вышло?

Десятник с подозрением взглянул на Антипку и промолчал. За него ответил Фрол:

– Со змеёнышем такая была закавыка, что целым и живым надобно взять. Не то я и один бы его заломал. А как его возьмёшь, ежели он огнём плюётся? Но Гордей Кондратьич придумал: кинул ему в пасть бочонок с водой. Гадёныш бочонок раскусил, вода в глотку хлынула. Пока он паром плевался, мы на башку сеть накинули и челюсти замотали, а дальше просто было...

– Ловко! – восхитился Сенька.

А десятник в упор глянул на Антипа:

– Ты с Булаткой вчера шептался. Или договорились о чем?

Антипка встрепенулся, глянул мимо десятника, заговорил поспешно:

– Кондратьич, там царь вышел, на трон садится. Все бояре к нему пошли, и десятники с сотниками тоже. Уж подойди, а то решит надёжа-государь, что ты его не уважаешь!

Гордей хмыкнул: мол, выкрутился ты, Антипка! Но ни слова не сказал, отошёл к толпящимся у трона боярам.

Царь заметил подходящего десятника, махнул ему рукой. Бояре расступились, и Гордей Кондратьевич встал у трона.

Царь ростом был невелик, а потому велел трон воздвигнуть высоченный, с приступочками. Рослому десятнику пришлось задирать голову, чтобы глядеть Дорофею в лицо.

– Что, Гордеюшка, натворил твой стражник дел? Да ещё и запирается!

– Я ему, государь-надёжа, верю, – твёрдо ответил десятник. – Гунтер любит прихвастнуть, особливо спьяну, но в серьёзном деле врать не будет. А с бабой может пошалить, ежели та сама захочет. Но чтоб замуж звать, да ещё троих сразу...

– Пятерых, Гордеюшка, пятерых! – поправил его царь.

«Пятерых? Ой, худо дело!» – подумал десятник тоскливо.

– Ты за него на суде говорить будешь? – спросил Дорофей.

– Не я. Антип будет, он речистее.

– Вон тот? – Царь привстал на троне, чтобы лучше разглядеть рыжую макушку. – Погоди, мне про него говорили... Оборотень, что ли? Мне тут бояре в уши дули: мол, надобно всех оборотней из города в лес выгнать!

– Не слушай дураков, надёжа-государь! У меня в десятке два оборотня: Фрол-медведь да Антип-лис. И от обоих большая польза службе. Городские оборотни, ежели закон блюдут, никому вреда не приносят.

– Вот и я так считаю... О, привели твоего Гуню!

Гунтер фон дер Дуппельгангершвайнешпиц в окружении стражников вышел на Судебную площадь, спокойно огляделся, поклонился царю. Держался он с достоинством; на длинном лице, напоминающем лошадиную морду, читалась уверенность в том, что досадное недоразумение скоро разрешится.

Рядом с подсудимым встали двое: десятник Демьян Лютый, ищущий в толпе злорадным взглядом Гордея Кондратьевича, и рыжий Антип-лис.

Толпа вокруг притихла, чтобы не упустить ни словечка.

Демьян принялся рассказывать, как прибыл наёмник Гунтер в Град-Столицу на беду оного града, как спьяну учинил буянство на рынке, вызывая всех желающих на поединок, и как Фролу-оборотню пришлось шарахнуть по Гунтеру телегой, дабы его утихомирить.

Гунтер разулыбался:

– О, я, я... Фролус есть зер гут риттер... рыцарь...

– Ты бы, Демьянушка, ещё припомнил, как Гуня мальцом яблоки из чужих садов таскал, – медовым голосом посоветовал Антип.

Толпа захохотала. В смехе потонула возмущённая речь Демьяна.

Когда народ утихомирился, Демьян перешёл к делу:

– А сейчас оный Гунтер показал своё звериное нутро, лживо пообещав жениться пяти девкам и жёнкам! И за то должен кару понести, какая положена. Нету такого закону, чтоб честных баб и девок позорить!

– А ты что скажешь, молодец? – обратился царь к Антипу.

– А то и скажу, надёжа-государь, – поклонился стражник царю, – что не только я, но и всякий в нашем десятке может за Гунтера поручиться, от самого Гордея Кондратьевича до Сеньки, меньшого нашего.

– Дружка выгораживаете! – презрительно хохотнул Демьян.

– Да, Демьян Финогеныч, за друга стоим! – твёрдо ответил Антип. – Мы в друзья кого попало не возьмём. А уж подлеца, что баб обманом замуж зовёт, и подавно. Вот велит государь допросить тех, кто в деле замешан, – глядишь, что-то и узнаем...

Царь махнул рукой.

На середину площади вытолкнули четырёх перепуганных баб и толстого боярина в распахнутой шубе до земли – ему по чину было и летом ходить в шубе.

– Это, что ли, пятая невеста?! – глумливо завопили в толпе.

– Ты, Амбросий Лукич, чего вышел? – удивился и царь.

– Да нешто я дочерь мою на такое позорище пущу? – твёрдо заявил боярин Сивоносов. – Меня допрашивай! Она мне всё рассказала, как есть! И нянька при ней была, тоже расскажет!

И указал на стоящую рядом с ним дородную пожилую женщину в нарядном кокошнике.

– Вот няньку и расспросим! – решил Демьян. – Давай, Аксинья, сказывай, как заморский ирод твою питомицу одурманивал.

– Одурманивал, батюшка, как есть одурманивал! – басом откликнулась нянька. – Пошли мы с ягодкой моей, Настасьюшкой свет Амбросьевной, на рынок, украшений прикупить. А в переулке навстречу выходит ирод заморский. – Аксинья зло кивнула на Гунтера. – И давай под венец звать, про любовь твердить, уговаривать! Я и в жалобе всё это написала!

– Погоди, – влез в этот поток слов Антип. – В жалобе? Ты? А не боярышня Настасья Амбросьевна?

– И она, голубушка наша! И я! Обе мы жалобы написали!

– Так кого Гунтер в жены звал?

– Обеих!

Площадь онемела от изумления. А хитрый Антип с удивлённым видом (хотя наверняка, лисий сын, заранее узнал имена всех жалобщиц) обернулся к трону и развёл руками:

– Да где ж такое видано, царь-батюшка? Чтоб один человек зараз двух баб в жены звал? Воля твоя, государь, а только что-то тут неладно!

– Неладно, – согласился царь. – Ладно, с тем потом рассудим. Расспроси пока третью невесту.

Третья невеста оказалась дочерью подьячего, звали её Маланьей. Она глядела себе под ноги, и каждое словечко Демьяну из неё приходилось вытаскивать вопросами. Но постепенно выяснилось, что была она в лавке, сласти покупала, а на выходе налетела на любвеобильного чужеземца.

– Я с лавочником говорил! – торжествовал Демьян. – Приходила к нему девка, покупала сласти! Как раз последняя в тот день была, он после её ухода лавку запер.

– И я с лавочником говорил, – кивнул Антип. – Он и день точно назвал, у него именины были, потому и лавку раньше запер. Только вот незадача: как раз в тот день весь наш десяток по лесу гонял Соловья-Разбойника! И Гунтер с нами, куда мы без него... Что ты на это скажешь, Демьян Финогеныч?

– Стало быть, пока вы Соловья ловили, Гуня ваш кустиками да овражками в город вернулся и девку смутил.

– Дядя Гунтер весь день рядом со мной был! – звонко закричал Сенька. – Следил, чтоб я в лесу не потерялся!

– Молод ты ещё на суде говорить! – рыкнул на Сеньку Демьян Лютый. Хотел, видать, грубое словцо добавить, да побоялся: вдруг обиженный малец превратит его в жабу! Вместо того обернулся к Маланье: – А скажи ты мне, девица...

Тут девка ударилась в слезы. Все попытки узнать хоть что-то утонули в неразборчивом мычании ревущей в голос Малашки.

– Она рукой на Гунтера показывала! – пытался убедить царя Демьян.

– Ты рядом с Гунтером стоял – так она, может, на тебя показывала? – огрызнулся Антип. – Ещё маханье рукой давай считать за доказательство!

Потеряв терпение, царь повелел увести пока жалобщицу. Проплачется, мол, тогда с нею разговор будет, а сейчас четвертую пусть ведут.

Четвертой оказалась тощая длинноносая старуха.

– Да неужто ты, тётка Дарья, сызнова замуж собралась? – охнул кто-то из толпы.

– Дурак! – величественно отозвалась старуха. – Боярин Сивоносов свою дщерь на площадь не приволок, и я не глупее. Моя внучка Дуняша – цветик нежный, непорочный, жизни не видавший! Так нешто я её на суд притащу, чтоб на неё мужские очи таращились? Она ещё со страху в себя не пришла, когда её ирод чужеземный напугал! Она, светик мой, из дому выходит только в церковь! Шагнёт – травинки не сомнёт, на парней не пялится, мысли только про дом да про рукоделие. Она у меня...

– Да-а-арья Семёновна! Хозяюшка ты наша! – пронёсся над толпой заполошный женский голос.

Растолкав народ, на площадь выскочила баба, упала на колени перед старухой.

– Что случилось? – испугалась та.

– Беда случилась, беда! Не укараулили мы нашу пташку! Сбежала Дуняша из дому!

– Как – сбежала?! – не поняла старуха. – С кем сбежала, ежели злодей – вот он, под стражей стоит!

– Она не с ним сбежала! Она с Митькой-приказчиком! Ой, горе! Ой, беда!

– Сыскать! – завопила старуха. – Поймать! Я тому Митьке оторву всё, до чего дотянусь!

И ринулась сквозь толпу – хохочущий народ едва успевал шарахаться с её пути.

– Баба с возу – правосудию легче! – провозгласил довольный Антипка. – Одной жалобщицей меньше.

– Бабы нет, а жалоба есть! – возразил Демьян Лютый. – С Митькой пускай тётка Дарья разбирается, а с Гунтером – мы. Давайте пятую невесту!

Пятой невестой оказалась Степанида, вдовая торговка из рыбного ряда. И вот тут Антипка приуныл. Степанида не ревела, не робела, держалась спокойно, говорила разумно, не давала себя сбить. Толково описала, где повстречалась с Гунтером, как он выглядел, какие слова говорил. Даже добавила, не дожидаясь каверзного Антипкиного вопроса, что на сей раз чужеземец говорил гладко, без своих заморских словечек, но она, Степанида, решила, что мужик вызубрил наизусть сочинённую кем-то из приятелей любовную речь. А когда на другой день она спросила его, где свадьбу собирается править, в церкви или на капище, – выпучил глаза, прикинулся удивлённым и залепетал что-то не по-людски. Тогда она, Степанида, рассердилась и подала жалобу царю.

– Что это Антип её так долго выспрашивает? – шёпотом спросил Сенька Мирошку. – Какой на Гунтере кафтан был, какие сапоги... Вон даже Демьян, гад, разухмылялся!

– Похоже, время тянет, – так же тихо ответил Мирошка. – Только не пойму, зачем ему это...

А лис действительно тянул время. Украдкой поглядывал в небо, откуда ждал подмоги.

И дождался.

Вверху возникла чёрная точка, никем, кроме Антипа, не замеченная. И пошла снижаться.

Когда её увидели, толпа издала дружное «ах!», словно из одной груди. А стражники вскинули бердыши.

На площадь, прямо в кольцо народа, медленно опускалась гигантская дубовая ступа. В ступе, правя пестом, стояла во весь рост крепкая старуха в кацавейке мехом наружу, темной рубахе и суконной юбке. А рядом, на бортике ступы, словно грач на жёрдочке, сидел чернявый Булат. Обеими руками вцепился в бортик, но больше ничем страха не выказывал.

Ступа грохнулась оземь – земля вздрогнула.

– Здрав будь, Дорофей Дорофеевич, – звучным голосом произнесла старуха.

– И тебе здоровья, – сдержанно ответил царь. – С чем пожаловала?

Толпа молчала. Все знали имя этой женщины – но не хотели называть его вслух, как не назвал его и царь.

Веками царила в Чернолесье древняя могущественная колдунья. Говорили, что живёт она в избе, стоящей на гигантских куриных ногах. Говорили, что у неё самой одна нога костяная, а зубы железные. Ещё много всякого говорили – и про людоедство, и про похищение детей. Что было правдой, что нет – кто разберёт? Но все сходились на том, что сила у старой ведьмы немеряная. У царя Дорофея не было до сих пор повода посылать стражу в Чернолесье, чему больше всех рады были стражники.

Булат соскользнул с бортика наземь, склонился перед троном в низком восточном поклоне:

– О всемогущий повелитель, да хранит тебя судьба долгие годы на счастье твоему народу! Дозволь мне, ничтожному, говорить пред лицом твоим.

– Говори.

– Дошло до меня, о могучий царь, что в месте, именуемом Чернолесьем, у мудрой и почтенной ханум некие злодеи похитили дорогие её сердцу вещицы: серебряное блюдечко и золотое яблочко. Чернолесье – не твоё царство, великий Дорофей, но разве добрые соседи не должны помогать друг другу? И разве не дело твоих стражников – карать воров и мошенников?

– Говори-говори, – поторопил его царь.

– Твой недостойный слуга не сумел поймать вора, но нашёл спрятанные им в чаще ценности. А в благодарность мудрая ханум выполнила мою просьбу – пообещала помочь распутать клевету, что возвели на моего друга. Тем более что она, как оказалось, невольно замешана в этом деле.

– Ишь ты! – воскликнул Дорофей. – Даже так?

– Выходит, что так, – подтвердила старуха. – Ты знаешь, царь, я травками не торгую. Но иногда твои людишки заявляются в Чернолесье и беспокоят меня просьбами. Вот несколько дней назад пришла ко мне одна дура и стала просить наговорный корень, чтоб присушить наёмника Гунтера...

– Вот как?! – Царь вцепился в подлокотники и приподнялся на троне. – И кто ж такова?! Эй, стража! Поставить пред моё лицо всех невест Гунтера! И за боярской дочкой сбегайте! И ту плаксу волоките! И Дуньку поймайте!

– Ни к чему, государь, – отмахнулась колдунья. – Я и так вижу свою заказчицу.

Легко выпрыгнув из ступы, она, словно щука в стаю плотвы, бросилась в толпу. Люди волной отхлынули прочь, но старуха уже вернулась на площадь, твёрдо волоча за собой упирающуюся женщину – круглолицую, невысокую, румяную.

– Кто такова? – грозно вопросил Дорофей.

– Марфа я, царь-батюшка! Пироги пеку да в Обжорном ряду ими торгую!

– Ты чародейские корни на худое дело покупала?

– Я?! На худое?! – Марфа обернулась было к священнику, вскинула руку ко лбу, чтобы перекреститься, но поймала суровый взгляд волхва, опустила руку, обернулась к царю: – Вот чтоб мне околеть на этом месте, ежели что худое замыслила! Что худого было бы, коли б Гунюшка на мне женился?

– Шестая невеста! – прошелестело по толпе. – Как есть шестая!..

– Я тебе, баба, что велела сделать? – вмешалась в допрос колдунья. – Я тебе велела пирог испечь, в начинку зелье добавить, а потом пирог пополам разрезать да вдвоём с тем Гунтером съесть. Так?

– Так...

– А ты что сделала?

– Что велено, то и сделала! Испекла пирог с сочной морковкой, добавила туда корешки...

Тут баба замялась. Колдунья своими ястребиными глазами тут же углядела её смущение:

– Всё говори, овцаполоротая!

– Подумала я, – покаянным голосом заныла Марфа, – лучше будет, ежели Гунюшка меня вдвое крепче любить будет. И я весь пирог Гунюшке подарила...

– Да как это можно – не бога о счастье молить, а со злокозненным колдовством связываться?! – возопил священник.

– Да как это можно – не Лелю с Ладой жертвы приносить, а навьи советы слушать?! – грозно произнёс волхв.

– Да уж, дуракам не ум мешает! – с чувством высказалась колдунья. – Ишь, «подумала» она!.. Ты бы, Дорофей Дорофеевич, ей именным указом запретил думать! Кто же с колдовством этак играет?

И тут подал голос Гунтер фон дер Дуппельгангершвайнешпиц. До сих пор он со сдержанным недоумением вслушивался в творящееся вокруг безумие. А тут просиял, как человек, который хоть что-то в этом бреду понял.

– Я помню этот кюхен... этот пирог! Добрый Марта дал мне кюхен и совсем не взял гольден! Ни один грош!

– И что ты с ним сделал? – обернулась к нему колдунья. – Что не съел – вижу! Иначе не стоял бы ты тут сейчас...

Лицо Гунтера передёрнулось от отвращения:

– Там был морковь! Их бин ненавидеть морковь! Мой добрый муттер кормил меня морковь каждый день! Из-за морковь я убежал из родной дом и пошёл в зольдатен...

– И что ты сделал с пирогом?

– Я не хотел обижать добрый Марта. Я взял айн кюхен и сказал: «Данке, Марта!» И отдал кюхен мой приятель Супостат...

– Он скормил пирог козлу! – с весёлым ужасом громко пояснил Антипка.

Толпа охнула.

– Всё понятно, – объяснила царю колдунья. – Заклятье, что было сделано на Гунтера, перешло на козла. Встретит баба в переулке козла – а ей Гунтер мерещится. Заблеет козел – а бабе чудится, что её замуж зовут.

– Не повредил ли я мой добрый Супостат? – с тревогой поинтересовался Гунтер.

– Да чего с ним будет, – успокоила его колдунья. – Козел же! Как прежде бородой тряс, так и будет трясти. Поди, скоро выветрится заклятье.

Толпа хохотала. Невесты и их родичи разбегались с площади. Царь, изнемогая от смеха, махнул рукой страже: мол, отпустите молодца! Демьян Лютый с перекошенной физиономией глядел, как подбежал к Гунтеру его десяток, как от радости друзья хлопали Гуню по плечам и спине, а тот улыбался с лёгким недоумением: мол, из-за чего столько шума?

Колдунья ловко запрыгнула в ступу и сказала громко, ни к кому не обращаясь:

– Я повеселилась. А потому тот, кто украл моё серебряное блюдечко, легко отделается. Всего-навсего десять дён будет заикаться.

Ступа взвилась ввысь и исчезла в облаках.

Люди проводили её взглядом.

– А теперь пошли ко мне, – сказал Гордей своим парням. – Отпразднуем освобождение Гунюшки... Булат, что столбом встал? Идём!

– Ид-ду, м-мой д-доб-блестный г-господ-дин...

* * *

Булат и самом деле легко отделался. Через десять дней его заикание прошло.

Марфа-пирожница отделалась не так легко. Ей пришлось заплатить Гунтеру за бесчестье, а также пяти остальным невестам – за то же самое. Кроме того, как поговаривали в городе, она испекла по большущему пирогу священнику и волхву.

А только этим дело не кончилось.

То ли суд подействовал, то ли просто призадумался наёмник о своей одинокой жизни, но замыслил Гунтер фон дер Дуппельгангершвайнешпиц посвататься к Арине, статной, не старой купеческой вдове. Всем хороша была невеста – и собой недурна, и ума хватало, и денежки от покойного мужа неплохие в наследство получила, и дом в чистоте и порядке держала.

Тут бы Гунтеру и заслать к ней сваху, как все добрые люди делают. Так нет же, заявился сам. Ввалился, как медведь, в горницу и с порога начал:

– Майн либер фрау Ирена, будь мой дорогой жена до конца наш век!

Тут красавица Арина изменилась в лице, схватила ухват и заорала:

– Ах ты скотина непотребная, да ты прямо в дом припёрся?!

И давай Гунтера ухватом охаживать!

Рыцарская честь не позволила потомку рода фон дер Дуппельгангершвайнешпицев ударить женщину или хотя бы отобрать у неё ухват. Он вылетел из дома грозной красавицы и поплёлся прочь, гадая: приняла ли его бесстрашная валькирия за козла Супостата, из коего ещё колдовство не выветрилось, – или сам Гунтер ей так не нравится? Возвращаться, чтобы узнать ответ на этот вопрос, бедняга не стал.

Арина про тот случай молчала, и осталось бы дело в тайне, да сам стражник-чужеземец по пьяни проболтался собутыльникам. Так Град-Столица и узнала про седьмую невесту наёмника Гунтера.