Конвульсии

Конвульсии: часть 1

— Да, мессир, я помню великого императора Димитриса, — скрывающий слепые глаза за повязкой старец извлекает из рукавов черной холщовой робы беспалый остаток кисти приглашая присесть подле себя. — В ваше время его зовут Раскольником. Справедливо, наверное, но вину ему приписывают чрезмерную. Император лишь не смог предотвратить трагедию, а не приближал ее, как это принято считать. Во многом он ошибся, многого не учел, многое банально не успел закончить, но именно Димитрис предпринял последнюю попытку пересобрать старую Республику. В том самом виде, какой она представляется в грезах о Медных столетиях. Ту самую, потерю которой ему не могут простить старые сенаторы и легаты — главные препятствия на пути великой задумки Димитриса. Историки не любят таких правителей.

Я желаю не столько оправдать его, сколько раскрыть правду о забытых людях, что находятся при императорах и отвечают за последствия его правления в равной степени. О том какой породы были люди тех тяжелых времен. Кто, желая освободить сограждан от страшного проклятия, втянул их в изнурительную гражданскую войну; кто, вскормив в сердцах митрийцев учение храма Истины Невиннубенного, объединился против него под знаменем Красной Луны; кто, подавив мятежи Туманных Лощин, спровоцировал Криносскую усобицу и повел легионы на битву Последнего Титана. А еще о том, чем это все обернулось. Каково это оказаться в эпицентре урагана наедине с коварством кукловодов и праведной яростью Тлеющей Гвардии. Возможно, это знание позволит вам лучше понять и сами времена, а самоубийственные поступки наши покажутся вам чуть более осмысленными.

Но каждая мысль о каждом великом событии неизменно приводила меня к этому старому руднику, с которого начинается каждый пожар в этих землях, и к судьбоносной встрече, что высекла очередную роковую искру. Предшествовало это событие временному периоду моей истории или следовало за ним, оно оставалось ключом ко всему происходящему, последним шансом хоть что-то исправить.

Мы сильно заплутали по дороге к этому дню. Наделали много глупостей, которые вы наверняка осудите. Но встреча сия стала для нас маленьким моментом истины, обнажив подавляемые на протяжении всего нашего пути мысли и чувства, наши самые потаенные страхи и надежды. Это был тот момент, когда принятое решение невозможно отыграть назад, и каждый из нас смог наконец собраться с силами и сделать сложный выбор в смутные времена переворачиваемой страницы истории. Пусть не всегда верный, пусть раскидавший нас по разным сторонам многочисленных братоубийственных войн, но заложенный им фундамент определил путь для каждого из причастных к великим событиям последних десятилетий старой Республики. Путь, с которого мы уже не сворачивали, несмотря на соблазны, хотя бы в этом вы не сможете нас упрекнуть. Говорят, что Великий Поток формируют множество малых, вы же, обретая собственный путь, прекращаете бесцельное топтание и начинаете участвовать в формировании Праматери Вселенной. Цена нашего вклада в общее дело оказалась высока, но даже галерное весло желанно, когда выбрано от чистого сердца. Не слушайте ложь кукловодов, даже путь в Бездну способен формировать Поток. Мы смогли это доказать.

В Туманных Лощинах эта гора именуется Краниó. Именно с ее вершины древние воители хугаргов сбросили тысячи пленных лощинцев, окончательно отворотив титанов от своего племени. На месте их гибели милосердный владыка Япет установил черный алтарь, основав святилище Холм Невинноубиенных, в котором и сам был преступно убит. Под этой же горой Содружеством Криносской правды были обнаружены богатые залежи медной руды и организована их разработка, ставшая основным камнем преткновения в отношениях между криносцами и народом Туманных Лошин. Уже тогда было очевидно, что, если в эту искру добавят дров легион и криносские конунги, вспыхнувший пожар дожрет последнее, что соединяет вместе это ветхое образование под названием Митрийская республика.

В ваше время старый рудник давно позабыт и служит лишь домом для болтливого старика да кладбищем его старых друзей. Но когда-то он был известен всему миру под именем Плаха. Именно при нем совершено самое ужасное преступление Митрии, и именно с него начинались те столкновения, что раскололи мир на части. Проще возможности переложить общую вину на соседа человечество, увы, не изобрело. И пусть столкновения за Плаху спровоцировали кризис Порубежья Туманных Лощин через годы после той встречи, если бы ее не произошло, я бы никогда не пошел по избранному мною пути. И с вашего позволения начну я свою историю с того, как пятеро близких людей собрались вместе, для того чтобы двое из них убили друг друга под строгим надзором трех остальных.

* * *

Полагаю, вы можете различить отсюда отдаленный гул водопада? Хотя шум и правда слабоват. Если вас ограничивает зрение, его заглушит даже пение птиц. Прислушайтесь лучше. Уловили направление? В сторону буковой рощи за моей землянкой. Если внимательно поискать в ней, можно наткнуться на тропу. Увы, я не знаю в каком она состоянии сегодня, но даже без помощи глаз я найду ту путеводную нить, ведущую людей к великим судьбам. Пройдя по ней, вы попадете в особую лощину, через которую протекает широкий горный ручей, и где возможно еще сохранились руины старого святилища. Именно в нем был прерван путь титана, даровавшего нам Эфирную каллиграфию. И именно потомки преступников, спускаясь за водой к ручью, все так же воздавали хвалу памяти Япета.

Изменилось ли это место? Возможно. Но мои мертвые глаза способны разглядеть только прошлое. Перед ними до сих пор стоят и каменный скелет святилища, и выкошенная на цветочной поляне площадка, и широкий плоский камень у корней старой ивы, и оставленные на нем покоиться в ножнах клинки, и застывшие в ожидании на каменистом берегу призраки двух мужчин…

* * *

Ближайший к берегу рослый молодой человек, не моргнув глазом, подставляет ветру породистое лицо со стриженой легионерским клином бородкой. На развивающемся плаще можно различить знак тессеракта, эмблему Криносской академии, а из-под него выглядывает роскошная туника с изображением трехглавого грифона, охраняющего Черную Пирамиду. Величественный вид его говорит о впитанном с материнским молоком праве отдавать приказы, отличающим касту рожденных повелевать, а военная выправка — о рано выработанной привычке эти приказы исполнять, выделяющей из нее истинных лидеров. Он именно из тех людей, к которым вы обращаетесь за помощью, когда препятствие на пути оказывается выше ваших собственных сил. А поверьте, высота некоторых из них способна поколебать решимость самых бывалых ветеранов.

Даже таких, как его спутник, прячущий от ветра за скалистым берегом сонно ссутулившегося на его правом плече крупного белого ворона. Он не носит ни символов древнего рода, ни знаков воинского отличия, только глубокие борозды шрамов под левым глазом и на бритом по-старинке подбородке. Он еще молод и свеж, но уголки глаз его уже тронула та пока еще незримая червоточинка, что беспощадно скоблит плоть проживающего три жизни на войне. Преждевременно она покроет его лицо складками, а волосы сединой, но до этого еще далеко. Его ловкие руки играют со странного вида деревянными четками, а умному, живому лицу невыносимо тесно томиться под маской серьезности. Несмотря на ощутимую разницу в возрасте, он относится к юному товарищу с ненавязчивым, но очевидным почтением, которое принимает с достоинством опытного воина. Величественный юноша явно смирился с судьбой, и твердо настроен довести до конца какое-то важное дело, невозмутимость же для его лица перестала быть маской уже давно. Но хозяин белого ворона оказался во власти момента, зажатого между наковальней ожидания и молотом развязки, когда переживающий его, одновременно жаждет освобождающего удара и надеется его оттянуть.

Ничто не длится вечно. Одновременно пугающая и желанная развязка настает, когда из-за деревьев показывается группа из трех человек в черных робах тайного жреческого ордена. Страх ожидания уходит, оставив его в компании одного лишь чувства безнадежности. Всяко облегчение, скажу я вам. Все трое задержались, сделав почтительные знаки в сторону святилища, после чего один из трех — среднего роста храмовник, облаченный в самое скромное одеяние, не содержащее не то что каких-либо знаков отличий, но даже украшающего орнамента — отделился от остальных. Юноша со знаком Академии со своей стороны выдвинулся ему на встречу.

— Можешь начинать готовиться, — повелительно бросил он.

Хозяин белого ворона словно сбросил остатки полусна. От твердости тона команды или же возможно от привычки подчиняться им, но он наконец заразился настроем молодого господина. Четки достались ворону на растерзание, а их прежний владелец, словно стыдясь своего промедления, решительно скинул плащ, повесил его на ветку ивы (на эту же ветку поближе к вещам встревоженного чем-то друга приземлился ворон) и принялся бороться со шнуром, стягивающим отвороты богато расшитой туники. С другой стороны, один из группы также начал готовиться к чему-то аналогичным образом, а третья фигура, по всей видимости взявшая на себя обязанности по организации ритуальной части мероприятия, направилась к руинам.

Оба посланца, поравнявшись у обширного участка выкошенной травы, молча стиснули предплечья друг друга.

— Даже не подкинешь в карман ужа? Я уже успел соскучиться по твоему идиотскому чувству юмора, — уголок рта Прозора невесело скользнул вверх, нарушив маску серьезности на его лице.

На эмблеме кольца пожимающей руки храмовника он разглядел изображение четверти яблочного плода – символ знания, ради которого тлеющий жертвует своим местом в Потоке. Открыто хранить печатку храма — значит обладать правом ее применять.

— Ситуация не располагает, — ровным, безэмоциональным тоном ответил Колот. — Ты поговорил с Лебедем?

Высокопоставленный храмовник оказывается не старше его, но если Прозор серьезен и высокомерен — что часто случается с молодыми людьми, осознающими не только свой статус, но и прилагающийся к нему долг — то храмовник величием своим подобен скорее изваянию сошедшего в руины своего святилища титана, чем живому человеку.

— Я исполнил свой долг. Но какие доводы я мог предложить?

Пусть зрачки Колота неподвижны, а взгляд, не задерживаясь на собеседнике, устремлен куда-то вдаль, Прозор все равно ощутил, как его со всех сторон обволокло чьим-то пристальным вниманием. Он уже давно научился принимать эту особенность товарища, но после долгой разлуки почувствовал себя неуютно, зная, что ни одна его эмоция не ускользнет от этого неестественного взора.

— А что на счет тебя? — продолжил Прозор. — Тлеющая Гвардия дает добро?

— Нет. Но Пист с этого дня не представляет Храм. Только свой род. Теперь уже обязанности Храма заключаются в представлении его интересов, — немного помолчав Колот добавил. — Пист не желает этого поединка, и на нем нет никакой вины. Ты должен был объяснить это Лебедю, он — разумный человек.

— Как раз разумным людям объяснять и сложнее всего. Вук не принял бы такого решения, тщательно его не обдумав. А воззвать к справедливости я не могу, она на его стороне.

— Кровь мальчишки прольется.

— Это будет бой, а не убийство. И второго шанса погасить эту искру нам точно не представится.

— Должен быть суд. И даже не над Пистом.

— И над кем же? Над принцепсом, да воздаст ему Поток по делам его великим? Виноват! Конечно, над трибуном, который всего лишь выполнил приказ, пусть и несколько расторопней, чем от него могли ожидать. Но тогда погибло много честных воинов, и многие легионеры стерли их кровь со своих клинков.

Прозор глубоко вдохнул, подавляя вспышку ярости. "Если бы я только был там!" — говорили его закрытые глаза.

— В любом случае, — продолжил Прозор, — судьями будут легат и его трибуны. Вуку не добиться справедливости у них, даже с моим вмешательством. А так уж заведено, ваше преподобие, у нас, недостойных мирян: если конфликт не разрешается человеческим судом, в дело вступает суд Красной Луны.

— Говоришь так, словно ты на стороне Лебедя. Неужели ты одобряешь этот абсурд?

— Ситуация идиотская, не спорю, но виноваты в ней не Вук, не мальчишка и не мы с тобой, а один лишь отец и хранитель Правды. И решить ее опять же может только один человек, даже не подозревающий о нашем существовании.

"Все еще болезненно воспринимает, что сам он у Канцелярии на хорошем счету. Интересно, это скромность или высокомерие?" – вслух Колот сказал другое:

— Вы изменились. Оба.

— Все меняются.

— Так не должно быть. Ты ищешь свой путь в Великом Потоке. Ты идешь по нему и меняешься в процессе продвижения. Ты растешь. Но твои эмоции, Прозор, они смешались. Ты потерял цель своего пути и вынужден начинать сначала. Но ты не видишь откуда.

— Как обычно, в корень зришь следствие, но не причину, — Прозор усмехнулся. — Думаешь ты знаешь Вука? Да, вам довелось подержать щиты в одном ряду, но войны ты не видел. А я глотал с ним пыль на аурских дорогах, громил войска мятежников, брал "львиную яму". Тебе не понять, как сильно мы доверяли принцепсу, скольким пожертвовали ради его великого дела. И как мы себя чувствовали, когда он сам остался в дураках, да нас утянул за собой. А вместо того чтобы исправить свою ошибку, устроил ни в чем не виновным ни перед ним, ни перед законом Республики гражданам новую бойню. Вук пострадал от обеих ошибок. Но принцепс за это не ответит. Отвечать придется либо верным легионерам, выполнявшим преступный приказ, либо — не менее верным гражданам, пострадавшим от него. Безнадега. Но Вук в своем праве. Хоть какая-то справедливость в этой помойной яме должна восторжествовать, а искры пожара, бездумно рассыпанные принцепсом, нужно погасить как можно скорее.

Колот терпеливо дослушал.

— Пист не совершал никаких преступлений. Он будет отвечать за то, что оказался неподалеку от места, где рассыпали искры.

— Или же ответят сразу все — как правые, так и виноватые. А пострадают вообще непричастные. Послушай, мне тоже нравится парень, но, пожалуй, скажу тебе прямо. Конечно, во время честного поединка может произойти все, что угодно, но лучше бы ему сегодня умереть. Это устроит всех, и в первую очередь — его клан. Сейчас главное убить этот конфликт в зародыше, а впоследствии можно будет призвать виновных на справедливый суд. Со временем, но возможно. И можешь быть уверен, я лично этим займусь! — Прозор выглядел серьезней обычного. — Пойми, это ведь не только между ними происходит. Это конфликт граждан Митрии с легионом. Ты хоть представляешь, что начнется если они схлестнутся по-настоящему?

Слова и эмоции друга, всегда отличавшегося глубоким чувством справедливости, давили на Колота. Особенно угнетала его искренность этих слов, ибо отвращение к лицемерию гордец Прозор в себе пока сохранил. Он не желал смерти Писту, но все равно приговорил его. Война оставила слишком глубокие шрамы на его и без того беспокойных мыслях. Этой проблемой тоже стоит озаботиться. Пока еще не поздно.

— Поговори с Лебедем. Я прошу.

Прозор устало пожал плечами.

— Я так и планировал. Собственно, это входит в мои обязанности арбитра. Что скажешь мальчишке?

— Только то, что уже сказано.

— Знаю я твое "сказано"… Но, пожалуй, что тут и слов особых не подобрать. Не уговаривать же его проигнорировать брошенный вызов.

— Я пытался.

— Вы готовы оказать помощь раненым? — Прозор почувствовал, что начинает уставать переливать из пустого в порожнее.

— Роксан все устроит.

— Роксан, значит… Сам с собой приволок, или это была ее идея?

— Я доверяю только своим личным целителям. А у одного из них сегодня поединок.

— Выходит не для того, чтобы надавить на меня?

— Не оскорбляй ее. Роксан знает о чести не меньше нас с тобой.

Прозор поглядел в сторону лагеря Колота. Поискав глазами, он различил наконец у опершейся спиной на остатки колонны фигуры чем-то знакомые очертания. От него не ускользнуло, как девушка отвернулась, продемонстрировав огненный цветок волос, в тот самый момент, как поняла, что смотрит Прозор именно в ее сторону. Ничего больше Прозор разглядеть не смог, а применять Взор на друзьях он не любил. Даже память перешла на сторону противника.

Это было странно, но все мысли Прозора крутились вокруг одной картины: раскрытом пергаментовом кодексе "Эфирной азбуки" и уткнувшейся в его мягкие страницы сонно подрагивающей копне рыжих волос. Ее внешность никогда не была отталкивающей, на лице отчетливо проглядывались приятные черты, которые не смогла окончательно похоронить ни худоба, ни стеснительность. Особенно ясно они проступали в редкие минуты, когда Роксан переставала прятать свои зеленые глаза, всегда бывшие изумрудами ее усталого лица. Если вам совсем повезет, одновременно с брошенным на вас взглядом вы заслужите еще более редкую улыбку Роксан, которая ярким светом отразится в глазах, преображая ее в настоящую красавицу. Но память упорно рисовала Прозору образ тощей, часто недоедающей девочки. Недоедающей не по бедности — студенты из хороших семей, как правило, поддерживали составлявших их свиту однокурсников — а ввиду своей невероятной работоспособности. Находясь за работой, она легко забывала и про сон, и про еду, а вид заснувшей от переутомления прямо на раскрытой книге подруги оказался настолько ему привычен, что именно он врезался в память Прозора ярче остальных.

Роксан явно была им увлечена, но родовитый и целеустремленный Прозор игнорировал ее робкие попытки сблизиться, хотя и ценил за ум. Несчастная девочка все более закрывалась в общении с ним, пусть и неизменно держалась поблизости, и даже выбрала из всех открытых перед ней дорог именно его курс полевой проповеди, преподаваемой безглазым храмовником из ордена Тлеющей Гвардии. Подобный выбор в общем-то не был бы чем-то необычным для учеников из бедных семей. Но не для таких трудяг, как Роксан, что была на хорошем счету у самого высшего руководства Академии.

Единственным товарищем его свиты, которому раз за разом удавалось разговорить скромную девочку, стеснявшуюся даже среди своих подруг, был Колот. Незаконнорожденный потомок древнего, но разорившегося рода Тюров, также пригретый Прозором, прибыл в Академию с одного из самых северных Криносских островов. Веселый, всегда позитивный парнишка без комплексов, с одинаковой ловкостью находивший общий язык и со скромняжкой Роксан, и с обладателем болезненного чувства собственного достоинства Прозором. И так получилось, что Колот в свою очередь оказался увлечен Роксан. Отпечаток тяжкого труда, не позволявший с первого взгляда разглядеть все достоинства ее черт, ничуть не смущал этого чудака. Прозор не сильно удивился бы обратному, окажись, что без этого отпечатка в глазах Колота она затерялась бы среди серой массы самых родовитых красавиц Академии. Все, разумеется, вопреки общему мнению, лишь бы согласно его странным, но требовательным стандартам, раскусить которые никто так и не смог.

И Роксан не менее странно отвечала на его грубые проявления расположения. Неизвестно каким образом, но Колоту раз за разом удавалось срывать маску задумчивости с ее лица глупой выходкой или грубой мальчишеской шуткой. Под напором его пошлых острот, которые не могли достучаться до тонкого вкуса Роксан, но могли привлечь ее внимание своим разнообразием и оригинальностью, и выбесить (в первую очередь тем, как тяжело ей было скрывать, что она и правда находит их забавными) до такой степени, что Роксан могла даже сорваться на брань, от которой завяли бы уши нахваливающих любимую ученицу преподавателей. Просыпающаяся в минуты очередной перепалки этих двоих, языкастая бестия пробуждала в Прозоре совершенно новые ощущения, полностью отличные от того, что давали ему неуклюжие знаки внимания Роксан. Разумеется, влезать в настолько крепкую дружбу он не посмел. Роксан сама не замечала, как раздражающий ее мальчишка становился для нее настолько близким человеком, что гордый Прозор невольно ощущал уколы ревности, которые воспринимал так же слепо, как и чувства Роксан.

Однако инструктор храмовник был не просто экзотичным дополнением к курсу. Испытание путем Наблюдателя было им экзаменом, и именно Прозор прошел его с наивысшим результатом. И был второй по результату Колот, добровольно занявший его место. Когда он прошел ритуал посвящения Наблюдателя, от преданного товарища не осталось ничего.

— Поздороваться с собратом по бурсе не желает, значит.

— Стесняется. Она давно тебя не видела и боится, как бы не нахлынуло при мне. Поговоришь с ней?

— Она сама тебя просила?

— Меня не надо просить о таком. Место тебя устраивает?

— О да!

Радуясь возможности уйти от неловкого разговора, Прозор пару раз топнул и скользнул в стойке вокруг стога скошенной травы. Не для того чтобы лишний раз осмотреть площадку под поединок, а просто от удовольствия, которое дарит мечнику твердая, ровная земля под ногами.

— Твои люди хорошо поработали: ни одного камешка, кочки срыты, земля утрамбована. Места — хоть на луках соревнуйся. Вокруг горы и леса — солнце парням в это время не помешает. Да и вообще приятные места тут, — Прозор с шумом втянул горный воздух. — Даром, что отхожее место Республики. Понимаю, почему Содружество все никак не откажется от идеи прибрать Лощины... Парня-то хорошо подготовил? Вук не мальчик, знаешь ли.

— Я не очень гожусь для подготовки к поединку. Для этого есть специалисты.

— Вот как? — Прозор с сомнением посмотрел на него.

— Поединок — это не только искусство клинка, но еще и искусство убийства, — хладнокровно пояснил Колот. — Я не могу убивать.

— Само собой. Ты лишь вскрываешь черепа и животы отступникам, а после молишься за их упокой.

— Я не молюсь за отступников. Для этого есть специалисты.

— В смысле? За тобой следует отряд специально подготовленных гвардейцев, замаливающих грехи зарубленных тобой отступников? И они получают содержание? Эх, не ту специальность я выбрал…

— Обычно этим занимается Роксан.

— Ясно… — Прозор еще раз посмотрел в сторону руин. На этот раз Роксан не отвернулась, и он, наконец, решился. — Может, осмотришь место еще немного?

Вместо ответа Колот принялся мерить шагами площадку.

Конвульсии: часть 2

От святилища сохранились лишь прямоугольный фундамент, обломки стен и несколько колонн. Однако в дальней от остатков ворот стороне в идеальном состоянии сверкал алтарь, вырезанный из цельного куска титанова камня, блестящего черного материала, напоминающего обсидиан и поражающего своей долговечностью. Черные алтари остались последним напоминанием о старом мире, и фундаментом странной веры в то, что навсегда осталось в прошлом. На основе покинутого титанами храма возникло множество конфессий, но в Митросе почти четыре века преобладало учение Красной Луны, именуемое в народе Пустым храмом. Последнее десятилетие все активнее наращивает свое присутствие учение Истины Невинноубиенного, с еще менее замысловатым прозванием — Новый храм. К тому времени внутри него уже сформировались открытые службы Пылающего Очага, и тайные — Тлеющего Уголька. На территории Митрии проповедники нового учения пока были представлены только особым органом по борьбе с Эфирным искажением — орденом жрецов-воителей Тлеющей Гвардией.

По мере приближения к святилищу Прозор все четче распознавал постепенно обволакивающий его, такой знакомый медовый аромат алиссума, а вот верной подруги и возлюбленной детства перед ним не оказалось. Это однозначно была Роксан, сомнений никаких, но как же она расцвела с возрастом! Заметно вытянувшись ростом, обретя женственные формы, округлившись лицом. Когда-то тонкие губы налились формой и цветом, красиво очертив ее аккуратный рот. Скромность прически не могла скрыть роскошь волны волос пламенно-рыжего цвета. Прозор невольно замечтался о том, как распускает эти волосы…

Когда не умевший делать комплименты Прозор хотел похвалить внешность равнодушной к лести Роксан, он всегда подмечал "начитанность" ее взгляда. Почему-то это ее подкупало, и пробуждало во взгляде тот огонек, которым может вознаградить только польщенная похвалой молодая девушка. Увы, у всего есть цена. Время и нелегкий труд над собой подобрали под эти изумруды безупречную оправу, но улыбка покинула их навсегда. Ныне судьба Роксан — быть произведением искусства с потерявшими после огранки свою индивидуальность камнями.

Прозор отдался размышлениям о прошлом: о безумной жертве лучшего друга и оппонента, неугомонного Колота; о бессильно заснувшей на его плече Роксан, которой Прозор наконец ответил взаимностью; об уходе Роксан вслед за Колотом в зарождающийся храм. И о своей гордыне, из-за которой он и пальцем не пошевелил, чтобы ее остановить.

Роксан уже успела взять себя в руки, и во взгляде ее застыло спокойное приветствие. В памяти всплыли их странные двухгодичные отношения, наполненные спорами, ссорами и походившими больше на драки с последующими изнасилованиями примирениями, ради которых они оба жили. Никогда и ни с какой другой девушкой, которые всегда ему легко доставались, Прозор не чувствовал себя настолько естественно, на своем месте. Словно во время опасного плавания или смертельного поединка. Лед, сковавший былые чувства, вызванные когда-то жалостью к убитой горем Роксан, наложившейся на его собственное чувство потери, дал трещину на ледяной корке сковавшей, уже повидавшее всякого за свою короткую жизнь, сердце боевого чтеца. И, надо заметить, скрытые робой, но угадываемые очертания церемониальных жреческих одеяний положение никак не исправляли.

Подойдя ближе Прозор разглядел черно-бурого лисенка, шарящего носиком в одежде и волосах Роксан и время от времени подхватывающего подносимое угощение.

— Давно не виделись. Переключилась с домашних цветов на зверюшек?

— Он не мой, а Колота.

Повисшую неловкую паузу разрядил лисенок, в полной непосредственности перескочив на плечо Прозора, чтобы обнюхать нового друга, который ему явно пришелся по душе. Уголок губ Роксан слегка изогнулся вверх.

— Колот зовет его Лелап.

Разумеется, от внимания Прозора не ускользнули ни подозрительная плавность движений Лелапа, ни какая-то беличья легкость, с которой он совершал свои прыжки и цеплялся за одежды. Но эксперименты Нового храма в данный момент волновали его в последнюю очередь.

— Мне кажется или твои глаза стали еще более начитанными? — Прозор аккуратным жестом смахнул лисенка. Тот же, свободно уклонившись, перескочил обратно на плечо Роксан, дружелюбно выставив колечко хвостика.

— У меня было много свободного времени после нашего прощания.

Тщательно отрясывающий с плаща остатки шерсти Прозор почувствовал укол, но не сдался.

— Это ты выбрала пойти за Колотом.

— Ты пошел за своим долгом, я — за своим. Нас было трое, если ты не помнишь.

"Будто вы сами плохо устроились на этой войне", — с желчью подумал Прозор. Клинки взглядов с лязгом встретились, как в былые времена, но Прозор быстро подавил пробудившийся было восторг, помня о том, какой необходимостью был вызван этот поединок.

— Я помню еще Ларгия и даже Зена, но их с вами не нахожу, — он попытался отшутиться, возможно впервые в жизни избегая конфликта. — И я помню, что Колот хотел не этого. Не понимаю, чего именно, но точно не этого. Он ведь всегда тебя любил.

— Да, это было всего лишь одной из его странных причуд.

— Не тебе говорить о причудах. Зная тебя, если бы с Гвардией ушел я, абсурдности в ситуации не убавилось бы.

— Видимо, Храм решил не только за вас, но и за меня. В моей тьме осталась одна последняя искра, и до тех пор, пока уголек тлеет, я выполняю свой обет хранительницы.

— И чего же я лишился? Чем занимается хранитель искры Тлеющего Уголька?

— "Пробуди тлеющий огонек ото сна. Спровоцируй и пронаблюдай трансформацию пожара, — без запинки зачитала Роксан отрывок клятвы. — Помоги унять пламя и поддержи Тление. Исцели земную плоть носителя для дел великих, наблюдай и фиксируй Тление эфирной. Совершенствуй свои ум и тело самостоятельно, учись у тлеющего его мудрости, питай свой дух его доблестью. Удовлетвори потребности аватара и плоти тлеющего..."

— "Потребности", значит? — прервал перечисление Прозор.

— В том числе.

— И как часто он "в потребности"?

— В этом скрыт парадокс. У тлеющего не может быть своих желаний, но в нем находят отражение наши. Он не сможет повелеть мне, если я сама его не пожелаю.

Прозор сохранил невозмутимый вид, но удар достиг цели, усмирив разыгравшееся от встречи воображение и окончательно погасив желание, как очередного боя, так и примирения. Очевидно, что Роксан все еще любила его. Так искренне, как могла только она, так преданно, как Синяя Луна любит Красную. Когда сам он скорее ценил в ней своего самого твердого и принципиального оппонента – возможно, единственный способ дружить или любить доступный Прозору, — на которого к своему глубочайшему удивлению напоролся, заглянув под мягкую оболочку Роксан. Но он не дал ей то, в чем Роксан так сильно нуждалась в то время. И опустошенному трагедией юному сердцу именно Колот оказался нужен, как никогда ранее. Вернее, даже то, чем он был для нее раньше, чем обожаемый ею Прозор так и не смог стать — лучший друг.

— Я всегда ждала тебя, и бедняга это знал, — продолжила Роксан после непродолжительного молчания. — Я ссорилась с подругами, которым многим обязана, только из-за того, что нам всем нравился один и тот же красавец-аристократ, даже не смотревший в мою сторону. Но в отличие от них ни разу не решилась говорить с тобой напрямую и постоянно расспрашивала Колота, что ты обо мне думаешь. Глупо было бы утверждать, что я не понимала его чувств, это было слишком очевидно. Видимо, я просто гнала от себя эту мысль. А в итоге Колот сам нас с тобой и свел.

— В таких делах он был спец…

— Влюбленные сходят с ума, нет в любви другой аксиомы, но только не он, — впервые улыбнувшись, Роксан с ласковой грустью посмотрела на одинокую фигуру Колота. — Он как будто брал себя в руки. Я так легко отвергала его нелепые ухаживания, а он не воспользовался ни одним моментом моей слабости, когда был мне настолько близок, что я, наверное, не устояла бы. И кто бы посмел его в этом упрекнуть? Не я так точно. А вместо этого он пожертвовал собой ради нас. И мы приняли эту жертву. Ты принял ее ради своего долга, я — ради тебя.

— То, что случилось это не твой грех, Роксан. Ты обесцениваешь жертву Колота, считая иначе. Если бы была хоть какая-то надежда, я пошел бы с вами. Но у меня слишком мало времени в реальной жизни, чтобы тратить ее на минуты его слабости.

— Ты ошибаешься. Это не слабость, не побег от проблем, Колот никогда так не поступал, — некоторое время Роксан старалась подобрать слова. — Я видела это в его глазах. В тех, которыми он на меня смотрел, обещая передать тебе мою записку. Он как будто что-то понимает. Какую-то очевидную истину. Из тех, что лежат у нас под носом, тех, о какие мы спотыкаемся, но все равно не замечаем. Я тоже хочу это понять. Научиться этому.

— Или же он просто сбежал от твоей опеки.

— От нашей, — засмеялась Роксан. — Если я была строгой мамочкой, то кем же тогда был ты?

— Останься он с нами еще на год, и я превосходно бы сыграл роль отца пьяницы, а семейные ссоры прекрасно дополнили бы картину… "Мамочка, папочка! Хватит ругаться!"

— Да, это было бы на него похоже!

— Удачи в поисках, — Прозора начинала тяготить эта тема. — А там ли он еще? Ты была с ним все это время. От него хоть что-то осталось?

— Я долго думала об этом, — Роксан подняла глаза к небу. — Тогда были тяжелые времена. Ты видел Колота после посвящения, и знаешь каким он был…

— Поделишься наблюдениями?

— Учитель говорит, что ритуал лишил Колота самого себя, но не смог отнять его у нас. Что он ощущает себя в нас при помощи своего странного восприятия. Что ему удается идентифицировать себя, как часть окружающей его материальной действительности, когда в поле его восприятия попадают те, кто помнит, каким он был раньше. Не понимаю до конца, как выглядит мир тлеющего, но верю, что это правда. Мне рассказывали, что без нашего присутствия он некоторое время способен корректировать свое поведение, цепляясь за свою память о нашей памяти. Но это проходит. И тогда он начинает искусственно моделировать его на основе Кодекса. Колот мертв внутри себя, но живет в нас, и носитель его искры на это реагирует. Это все, что у него осталось. Я не смогу его бросить, и боюсь находиться рядом с ним. Мне кажется, каждый раз, когда я вижу его таким, в моей памяти умирает часть того, кем он был. Больше всего я боюсь забыть однажды все…

— Думаешь это можно обратить?

— Невозможно. Это условие его пути, и прежним ему уже не быть. Как и все мы, он целиком состоит из своего долга, но в отличие от нас с тобой не может даже разныться и пожалеть себя по этому поводу.

— Сурово, — Прозор усмехнулся вместе с Роксан. — Где бы мы сейчас были без жалости к себе? Завидую Вуку. Плывет по жизни, как стрела по ветру, даже не успевая осознать насколько глубокий слой в отхожем месте Праматери отведен под наш мир.

— А я завидую Писту. Он словно бродячий щенок, несчастный от непонимания того насколько он счастливее нас.

— Кого-то мне это напоминает…

— Они могут найти счастье в самом простом: в нашем присутствии. Это лицемеры вроде нас, собственноручно сделав выбор, обязательно должны при этом строить вид, что несут непосильную ношу.

Когда до них наконец дошло, о ком зашел разговор, молчание повисло вновь.

— Прости, сейчас неподходящее время, — взгляду Роксан вернулась твердость. — Два дорогих мне человека собираются убить друг друга, а я трачу время на разговоры о себе. Я подготовила алтарь.

Прозор собрался было уходить, но задержался. Бывают в жизни нерешенные проблемы, в которых тяжело разобраться за короткое свидание. В такие моменты самый мужественный поступок, что только может совершить сильный человек, это взять всю ответственность, всю вину на себя. Он развернулся.

— Мы больше не дети, и для жалоб о том, как все могло быть, уже поздно, но я хочу, чтобы ты знала. Не понимаю, как мой путь привел ко всему этому, но это было против моего желания. Для моей когорты, для Колота, для этих двоих, для тебя я отдам все, что у меня есть, выдавлю свою жизнь до капли. Я должен был поговорить с тобой еще тогда, и рад, что хотя бы для этого разговора оказалось не слишком поздно.

— Я знаю, — Роксан застала врасплох, улыбнувшись теперь уже ему. — Я тоже рада, что смогла с тобой поговорить.

В ее глазах впервые заиграли лучики света, и Прозор понял, что такого взгляда не заслужит даже Колот. Он предназначен исключительно для одного человека.

Чтобы скрыть нахлынувшее волнение, Прозор поспешил развернуться в сторону Колота. Роксан глядела ему вслед, почесывая Лелапа и продолжая улыбаться. "Ты раньше нас всех оказался в плену своего долга. Как же я рада, что хотя бы тебя он не смог сломать". Прозор не осознавал, сколько утешения его грубая и даже чем-то жестокая забота принесла ее сердцу и разуму. Было горько, но одновременно они почувствовали и облегчение. Они снова расставались, теперь уже навсегда, но на этот раз им хотя бы удалось проститься.

Прозор поравнялся с уставившимся в одну точку Колотом.

— Ты посмотри, — кивнул тот в направлении своего взгляда.

Прозор обнаружил скрытое за высокой травой глиняное блюдце, украшенное грубыми копиями символов эфирного алфавита. На дне блюдца в засохшей лужице крови одиноко глядел на них хлебный сухарь в форме головы животного трудно определяемого вида.

— Жертвенник?

— С момента гибели Япета отсчитывают столетия эры Красной Луны, жертвоприношения запрещены еще при его жизни, сами ритуалы уже искажены десятками поколений, а все равно ничего не меняется.

— Странная черта нашей природы. Когда мы чего-то не понимаем, нам обязательно нужно делать вид, что все это не просто так. Вот почему жрецам приходится внушать людям бессмысленные, но хотя бы безвредные ритуалы.

— Безвредны, а тем более бессмысленны ритуалы для земных тел, но не эфирных.

— Да как скажешь. В таком месте… это может быть опасно?

— Теоретически. На практике сектантов должен направлять кукловод.

В памяти Прозора мелькнули слова древнего проклятия, бросаемого вслед врагам всего живого: "Ты бежал. Ты предал. Предал свои мысли. Предал свой взор. Предал свой слух. Предал свою память. Отныне то, что ты желаешь услышать, скажут лжецы. Отныне то, что ты желаешь увидеть, покажут лжецы. Отныне чтобы быть тем, кем ты желаешь, тебе придется лгать себе".

— Будешь докладывать Комиссии?

— Обязан.

— Значит, уже завтра все здесь будет кишеть храмовниками.

— Мы пока не располагаем такой властью в Лощинах. Да и смысла особого нет. Ну поймают группу крестьян за жертвоприношением, может повесят кого, но к следующему празднику сева жертвенник будет стоять на этом же самом месте. И в каждом заброшенном святилище одно и то же. Без постоянной просветительской работы все это бессмысленно.

Колот решительно наступил на блюдце, раскалывая его на несколько крупных осколков.

— Оно и к лучшему. Можно сосредоточиться на главном.

На фоне приятных эмоций, навеянных разговором о беззаботном когда-то друге, Прозору стало немного не по себе от этого сурового тона. Словно самые приятные воспоминания детства собрались вместе с одной целью: напомнить ему, что оно закончилось. Насладись в последний раз, Прозор, и последуй умному совету. Сосредоточься на главном.

— К слову о бессмысленных ритуалах. Алтарь Япета тоже подготовлен. Твоим как вообще, можно молиться у старых святынь?

— Святыни у нас общие. Просто вы верите, что они пусты, и для чего-то молитесь бесполезному камню.

— А вы не верите своим глазам и думаете, что Кроносу приспичило поиграть с вами в прятки, — парировал Прозор. — Каждый заблуждается как ему комфортнее.

— Ну, значит удачи всем нам?

— Я лучше пожелаю неудачи. Принцепс устроил все таким образом, что это единственное решение нашей ситуации. Если сейчас все закончится хорошо, в будущем могут потечь кровавые реки.

Этот ответ Колоту тоже не понравился. Друзья снова пожали друг другу предплечья и разошлись. Прозор в сторону ив, Колот – лесной тропы.

Вук был полностью готов к поединку, когда Прозор к нему приблизился, хотя оружие в ножнах все еще лежало на камне. Он разминался в своей манере, натягивая и ослабляя тетиву тренировочного лука, перемещаясь одновременно в волнообразном танце, разогревающим все его связки.

— Вопрос еще можно уладить иначе, — сказал ему Прозор.

— Но закончится все только так, просто не моими руками. А если кровь моего рода прольется еще хоть раз, предками клянусь, вам уже точно не понравится, как я буду улаживать этот "вопрос".

Прозор хотел что-то добавить, но Вук его оборвал:

— Не стоит, юный господин, вы знаете, что я прав. На ваше счастье, в мире еще нашелся митриец достаточно тупой, чтобы ценить давно утраченную честь своего жалкого племени, и вы можете со спокойной совестью сослаться на республиканские законы. Не упустите такую возможность.

— Сегодня перед памятью Невинноубиенного не будет никого, кого бы ты мог обвинить.

— Он уже отрекся от своего рода?

— Его родина не одобряет круговую ответственность. Вину устанавливает суд, и даже поединки назначаются по суду.

— Замечательный обычай. Вы знаете, что ваш суд никогда не подарит мне поединка. А если я не признаю его решение, то сам окажусь под судом. Но здесь, под Красной Луной… — Вук поднял глаза к небесам. В отличие от Синей, Красная Луна не путешествует по ночному небу и видна даже днем. Тусклый свет ее на наводил на мысли о грязной, побитой коррозией меди, — только выживший окажется прав.

— Только потому что его клан не станет мстить. И только потому что его ублюдку-отцу плевать на парня.

— Ну, так приведите его самого к этой идиотской святыне. Я бы все отдал за это!

Прозор сделал последнюю попытку:

— И тебя правда устраивает такой расклад? В жизни не поверю в это, Вук.

Вук посмотрел на него в упор, и Прозор впервые ощутил себя против него тем, кем являлся на самом деле: совсем юным мальчишкой, увидевшим свою первую войну, на которой впервые применил свои, пусть и незауряднейшие, но все еще неотточенные способности. Тогда как его подчиненный, но старший товарищ успел проделать путь от Кратерных Лесов до Туманных Лощин, да еще сделать петлю через всю Митрию и не раз сплавать в Желтую Гавань, заливая кровью дальние берега и корабельные палубы, пыльные дороги и городские площади, реки и моря.

— Юный господин, ни в одного другого трибуна я не верил так, как в вас. В строю вашей когорты я замарширую и на смерть, и на пытки. Но вот хвалиться длиной клыков вам пока еще рановато. Об меня вы их обломаете.

Демонстрируя свою решимость, он подхватил с камня оба клинка и молча направился к руинам. Только что он сделал первый самостоятельный шаг по новому пути, к своей новой цели. Ему больше не требовалась помощь командира для принятия решения. Прозора это застало врасплох, но он все же почувствовал удовлетворение. "Прости, Колот, ты не сможешь меня упрекнуть в том, что я не пытался".

— Последний шанс, — Колот подошел к уже натянувшему стеганку и разминающемуся с клинками Писту. — Если преклонишь колено перед алтарем, то выживешь ты или нет будет неважно. Дверь в Храм для тебя закроется.

Когда Колот произнес первые слова своим механическим тоном, а его обращенный в пустоту взгляд и потустороннее присутствие обволокли Писта, тот по обыкновению смутился, и сразу позабыл заготовленные заранее ответы. Но по мере того как смысл сказанного доходил до него, какое-то старое воспоминание колыхнулось в уме Писта, и его звонкий, почти детский смех прокатился по лощине.

— Знаете, а ведь это именно то, чего я и добивался всю дорогу!

Прозвучало очень странно. Единственное, что Колот понял, это то что Пист сказал правду, и что он обрел путь, который так долго искал. Ему больше не по дороге с Храмом, но отныне он формирует Поток. А это значит, что, как тлеющий, Колот обязан во всем его поддержать. Пист попытался поймать взгляд Колота. Тот стоял почти без движения, нечеловеческим своим обликом напоминая каменное изваяние, и подобно изваянию же смотрел поверх человеческих голов. Колоту не нужны были слова Писта, чтобы понять всю глубину его благодарности. Эти слова нужны были самому Писту. Приложив руку с зажатой в ней рукоятью меча к груди, мальчик склонил спину в почтительном поклоне.

— Благодарю вас за все, брат наставник.

Подняв голову, Пист увидел, как уголок рта Колота едва заметно дернулся вверх, тут же вернувшись на место. Такие моменты всегда заставали его врасплох. Но последние напутствующие слова прозвучали все так же отрешенно:

— Действуй.

— Храм не пуст!

— А ты не одинок, брат мой.

* * *

С обломка ближайшей к алтарю колонны тянулся клин сплотившихся в единую мясистую массу плодовых тел амброзии. Именно от них шел столь любимый Роксан аромат алиссума. Все руины старых святынь заросли узорами колоний этого гриба. Хотя грибом эта странная форма жизни по-сути не являлась. Главное его тело представляло из себя не грибницу, а желеподобную массу протоплазмы. Ученые называли ее демоническим миксомицетом, а титаны даже дали ему имя. Несмотря на то, что тел миксомицета было так же много, как и черных алтарей, все они носили одно единственное — Ихор. Основная часть тела миксомицета уходила глубоко под землю, показываясь на поверхности в форме прожилок слизи, и растущих на их основе плодовых тел амброзии. Колонии амброзии избирают причудливую, но по-своему упорядоченную архитектуру роста, реагируют на присутствие обладающего сознанием организма, а некоторые ученые утверждают о наличии у миксомицета интеллекта, допускающего возможность собственного чуждого животному сознания. В былые времена сады амброзии содержали сами титаны, ныне же они вынуждены поддерживать свои популяции самостоятельно. Некоторые проповедники полагают, что рост колоний корректируется излучением Красной Луны, и что именно для этой цели Луна была создана. В чем заключается суть существования амброзии неясно до сих пор, однако ее наличие — главный отличительный признак неутраченной связи черного камня с сущностью Наблюдателя.

Плодовые тела амброзии, мясистые и неприятные на вид, покрыты вязким желеобразным материалом. Амброзию не едят ни птицы, ни звери, ни даже черви, но она не растет нигде, кроме покинутых титанами священных мест. Люди, пробовавшие ее, отмечают насыщенный мясной вкус плодовых тел и сопровождающее его тошнотворное ощущение, будто они едят человеческую плоть.

Скрыв лицо за капюшоном, Роксан уже дожидалась всех четверых у алтаря, на котором был разложен атрибут Фемиды: три восковые свечи, блюдо воды, миска муки, две связки овечьей шерсти. Чуть поодаль стояли песочные часы Кроноса, а на импровизированном пьедестале при алтаре — футляр, из тех, в которых алхимики хранят ингредиенты. Атрибут Япета, меч, дуэлянт приносит с собой. Когда Роксан приветствовала обе стороны раскрытой ладонью, эфирный след на ней сверкнул серебряным блеском.

Пист с Вуком возложили клинки на алтарь, после чего заняли свои места таким образом, чтобы он стал точкой, на которой фокусировались взгляды обоих дуэлянтов и представителя нейтральной стороны — жрицы. Роксан опустила капюшон на плечи, после чего смахнула с них робу представ перед Япетом полностью готовой к церемонии. Дуэлянты присели на одно колено, опустив взгляд в землю. Немного подавшись вперед и расправив плечи, по их правые руки вытянулись арбитры.

Дождавшись пока все займут полагающие ситуации места и примут соответствующие позы, Роксан зажгла свечу о пламя заранее подготовленной жаровни алтаря. Затем она капнула воском в блюдо и установила свечу в специальное гнездо. По ее пригласительному жесту, по свече зажгли арбитры, протянув их жрице. Роксан провела заряженным следом над миской заставив осесть мучную пыль, после чего аккуратно капнула воском обеих свеч в миску и вернула их обратно. После всех процедур Роксан перевернула песочные часы. Затем свела руки соединив согнутые указательные и безымянные пальцы, а также кончики оттопыренных мизинцев, средних и больших в жест, которым храмовники-чтецы демонстрировали почтение Надмиру и Праматери. Этот же знак повторил Пист, непосвященный Вук свел кулаки, развернув их внутренней стороной вверх. Роксан приложила острие объединенных средних пальцев ко лбу, а больших — к подбородку, остальные просто склонили головы.

— Мы проводили в путешествие Синюю Луну и поприветствовали одиночество Красной, — начала Роксан, когда упала последняя песчинка. — Владычица Фемида вынесла свое решение, а владыка Япет благословил сталь. Всеотец Кронос провозглашает время для мести и время для скорби. Благородство блеска наших клинков потонет в крови, но мы не поставим под сомнение слово Фемиды.

— Невинноубиенный, будь свидетелем моей клятвы! — в один голос ответили дуэлянты.

Роксан посыпала мукой молитвенно протянутые руки, Пист с Вуком растерли ее ладонями. Затем она капнула воском свечи на ножны клинков и вложила их во вновь протянутые руки.

— Отражение в клинке — есть душа воина, что состоит на вечной службе закона войны. Шерсть очистит от крови клинок и душу только того, кому честь воина дороже жизни. Согласно воле Япета!

— Невинноубиенный, будь свидетелем моей клятвы! — ответили арбитры.

Роксан капнула воском на их протянутые ладони и вложила в них шерсть.

— Арбитры сказали свое слово! Ныне они умолкают, а шаг назад могут сделать только клинки.

Прозор и Вук опустили свои свечи фитилями в воду, и скрестив руки, отошли за спины дуэлянтов, демонстрируя готовность исполнять свои обязанности хранителей вверенной им души поединщика. Отдать шерсть тому, кто обесчестил клинок – равно обесчестить собственный.

— Наша месть свершится, а право крови родов будет удовлетворено в тот миг, когда мы скрестим наши клинки. На поле боя останутся только наша воинская честь и закон Кроноса. После того, как шерсть впитает кровь с клинков, мы с гордостью посмотрим в глаза его слуги. Согласно закону Кроноса!

— Клянемся! — ответили все четверо.

Роксан собрала из футляра горсточку бурого порошка, сыпанула его в муку, добавила в смесь пару капель жидкости из прозрачного флакона и тщательно перемешала, после чего повторно разогнала следом мучную пыль, и наконец с великой осторожностью установила в образовавшийся комок густого ломкого теста последнюю горящую свечку.

— Земля, на которой была пролита кровь Япеда, да будет вновь посвящена титанам! Ступите на землю титанов, братья. У вас есть время на молитву и раздумья до тех пор, пока Япет не обагрит своей кровью небеса. Я же присоединюсь после молитвы за вас обоих.

Роксан опустилась на колени перед импровизированным пьедесталом, а дуэлянты в сопровождении арбитров двинулись к площадке.

Конвульсии: часть 3

Стороны заняли свои места по краям площадки. Давно перешагнувший второй десяток Вук из клана Северных Лебедей пусть и не особо высок или тяжел, но зато атлетически сложен, вынослив и обладает сильными руками лучника. Взрывная скорость, опыт и идеальная физическая форма давали ему то превосходство, что так трудно парировать в поединке один на один. Последний уцелевший же прямой наследник Ампелесов, ветви великого сфекийского рода Аргеадов, шестнадцатилетний Пист совсем иной. Для своего возраста он высок и широк в плечах, но некоторая незрелость, незавершенность его движений ясно бросается в глаза. Хоть обращению с оружием Пист обучался с раннего детства, вынужденный перерыв, который он сделал для изучения сложного искусства Эфирной каллиграфии, сказывается на нем слишком очевидно. С тех пор прошло много времени, но, несмотря на тренировки с Вуком, с лучшими мастерами Гвардии, и даже с самим тлеющим, он не мог не чувствовать заметное отставание перед своим бывшим сотником.

Полированный металл клинков уже поблескивал на свету, но потухшие взоры обоих молчаливых бойцов, все еще старательно избегали друг друга. Пламя борьбы, пробивающееся крохотной искрой в сердцах, переходящее по стебелькам нервов в низовой пожар взглядов и в итоге полыхающее огненным смерчем мечей, не желало зарождаться даже на самом примитивном уровне. На том уровне, когда мечник борется с рассудком и ненавистью, добиваясь между ними баланса, необходимого для настройки на бой должной мотивацией без потери бдительности. Как в рамках веры, так и трезвого расчета, когда он принуждает себя смириться с парадоксом одновременной неоспоримости своей победы и очевидной каждому поединщику свирепой непредсказуемости смертельной схватки. И неважно насколько ясно понимает эти истины разум, главное, чтобы они укоренились в мышцах, чтобы их приняло сердце. Лишь тогда холодная мысль сливается с первобытным инстинктом в многослойный клинок, с которым только и возможно выйти из поединка живым. Философы называют это состояние победой над собой.

Как же победить того, кто сам отказался от борьбы? Испытанные методы, на которые делали ставку оба дуэлянта, мгновенно разбились о рифы реальности прелюдии к поединку, на котором никто не желает биться. Вук плохо скрывал, что чувство долга с трудом перевешивало в нем нежелание убивать этого мальчишку. Пист же вообще не понимал, как так вышло, что он дерется с настолько близким ему человеком за поступки того, кого он ненавидел. Как можно начать поединок сердец, яростно его отрицающих? И что может заставить их поднять оружие? Ответ для обоих открылся сам собой, стоило им только решиться заглянуть друг другу в глаза. Уважение. Уважение одного воина к другому. Недопустимость оскорбления друга опущенным оружием, когда сам он займет позицию. И когда поток плотного багрового дыма устремился в небеса, уважение сделало всю работу за дезертировавшую ненависть.

Противники преобразились, начав твердое сближение навстречу, сгибаясь по мере него в коленях и корпусе, поднимая руки с оружием. Движения ног, корпуса, клинков сливались в одно, подобное течению ручья, в ожидании, когда же оба потока с ревом и брызгами встретятся, а движения единым танцем объединятся в их общем русле с множеством самых непредсказуемых подводных водоворотов. Медленные перемещения клинков кинжалов, удерживаемых обратным хватом, сплетались в символы загадочной южной восьмерки. Новенький митросский парамерион Вука и родовая хугаргской работы спата Писта плавно покачивались в такт кинжалам. В такт же пританцовывая, скользили и ноги соперников. Каждое па этого танца – позиция, с которой может быть нанесен или отражен удар. Движение ритмично замедлялось и полностью приостанавливалось, когда один из противников, чувствуя, что проигрывает сближение, несколькими аккуратными шагами увеличивал дистанцию, чтобы задать танцу новый ритм. Чаще это делал Пист. Улавливая взглядом постепенное ускорение оборотов парамериона, понимая, что его кинжал не успевает за этим движением, и что его стеганка в результате сближения может потерять часть набивки, Пист менял положение ног, и, выставляя вперед клинок спаты, аккуратно отступал, перемещаясь в стороны, пытаясь найти изъян в позиции Вука.

Со своей стороны, Вук убедился, что полностью поспевает за оружием Писта. Его ноги начали преследование соперника в то же время, как кинжал поймал ритм спаты. Дистанция больше не увеличивалась, а танец клинков не терял ритма. Хотя это было и не главное действие, а лишь репетиция к нему. Настоящая пляска началась, когда Вук спустил наконец рвущиеся вперед ноги, словно цепных псов. Стопы в очередной раз скользнули вперед, но уже с молниеносной скоростью, оружие в очередной раз описало элемент восьмерки, но разобрать ее смог бы только тренированный глаз. Стальные клинки дважды лязгнули. Кинжал Вука отклонил спату, а парамерион, обогнув кинжал Писта, скользнул вниз, стараясь подцепить его бедро, однако рассек лишь воздух. Ноги Писта резко разорвали дистанцию, а движения клинков уже латали бреши в его обороне. Но Вук, не давая Писту времени на отдых, продолжил преследование. Было очевидно, что он не сильно рассчитывал на первую схватку, приучая пока свои руки к движениям противника, но добычу уже почуял и больше не упустит. О том свидетельствовали хищно раздутые ноздри, жаждущие вдохнуть аромат крови, пусть даже и своей.

Пист, уже нарочно подождав его, повторил свой маневр, чтобы дать рукам хотя бы в обороне привыкнуть к движениям Вука. Он удачно защитился, но понимал, что вечно ему один и тот же маневр даваться не будет. Вук прочувствовал свой ритм, легко дышал, не ощущал давления со стороны соперника. А кровь тем временем начала закипать, вытесняя последние намеки на чувство привязанности. Вук достанет его. Со второй попытки, с третьей, но достанет. Необходимо было хотя бы обозначить атаку, чтобы сбить его с ритма и постараться навязать свой. Как бы Пист ни желал сохранить Вуку жизнь, инстинкт, почувствовавший угрозу собственной, настоятельно требовал ответного действия. Чтобы не потерять рассудок в поединке, Писту придется подпитать его активностью, нацеленной на убийство.

Меняя стойки и раздергивая неумолимо сокращающего дистанцию Вука, Пист не стал дожидаться окончания его ужасающего в своей эффективности продвижения, и сам пару раз дернулся навстречу, угрожая острием спаты. Прикормив Вука этими движениями и прочувствовав его реакцию, Пист наконец поймал движение ног и парамериона Вука, инициируя атаку уже со своей стороны. Клинки вновь лязгнули, вновь не задев плоть, но Пист добивался не этого. Удачно зафиксировав запястье Вука между рычагами клинка кинжала и предплечья, он, заламывая его руку, пытаясь бороться со второй, тряхнул противника из стороны в сторону, надеясь вывести из равновесия своей массой и подцепить стопой его опорную ногу. Ему это почти удалось, но натренированный борец Вук вовремя оттянул ногу, разворачиваясь к Писту. Пист сделал еще пару попыток поймать одну из ног Вука, но скоро понял, что тот ждет момента чтобы освободить левую руку, и что короткий клинок кинжала даст ему решающее преимущество в клинче. Он поспешил разорвать захват, не забыв протянуть собственный кинжал на себя и одновременно почувствовав запоздалый тычок в область груди.

Наконец-то в бою наступила долгожданная пауза. Глядя на выступающую набивку стеганок, оба бойца сочли, что отдых не станет уроном чести ни для одного из них, и без уговора опустили оружие, не отрывая друг от друга взглядов. Короткая, но ожесточенная в плане передвижения схватка слегка измотала Писта, тем более что он находился под постоянным давлением. Пист обнаружил, что Вук дышит не так тяжело. Это очень ему не понравилось, и мальчик усилием воли попытался заставить себя успокоить дыхание. Попытка не ускользнула от Вука. На лице того расплылась та самая самодовольная ухмылка, которая так бесила Писта в свете костров лагерей и сальных светильников постоялых дворов, и благодушной злобы на которую ему так не доставало, когда путь Тлеющей Гвардии разошелся с путем Лебединой Стаи.

— Браво, Принцесса!

Ярость полыхнула в нем, когда Пист услышал ненавистное прозвище. Зубы скрипнули друг о друга, пальцы, сжимающие рукояти клинков, побелели от напряжения. На мгновение он и в правду пожелал увидеть кровь Вука на своих руках.

Не меняя выражения лица, Вук выставил перед лицом правую руку, предварительно перехватив парамерион обратным хватом. Широкий клинок заслонил все лицо, кроме той самой ухмылки, исполненной такой грубой и искренней жестокости, какую могут проявлять друг другу только кровные враги или лучшие друзья. Вук слегка оттянул рукав стеганки большим пальцем левой руки, и из-под него показался сочащийся кровью краешек красной полоски. Пист автоматически похлопал себя по груди, обнаружив, что острие кинжала не проникло за набивку. Ощутимый толчок по ребрам, но не более.

Поначалу Пист принял этот жест за очередную злобную выходку сотника, за которые его так любили в отряде. Порез совершенно очевидно недостаточно глубок, чтобы доставить ему в бою хоть какие-то неприятности, а демонстрирует его Вук, лишь обозначая свое презрение Писту как сопернику. Этой же цели послужило и произнесенное вслух обидное прозвище, данное за молодость, благородное происхождение и бестолковую неуклюжесть, напросившегося когда-то в отряд наемников, зеленого новобранца. "Ну, надо же, Принцессу опять продырявили. Почему я не удивляюсь?" — память болезненно резанула насмешливыми выражениями лиц старых товарищей. Однако через мгновение Пист наконец осознал то, что ему не давалось за месяцы, проведенные в лагерях, походах и попойках. Вук не желал лицемерия общепринятых представлений о чести в этом поединке. Пист был настолько близок Вуку, что его гордость не пострадает, если он продемонстрирует кровь или собственную слабость в бою с ним. Через грубую шутку и бескомпромиссный смертельный поединок Вук протянул ему руку для крепкого мужского рукопожатия. Вопрос оставался только за Пистом.

И Пист протянул руку в ответ. Бурлящая злоба начала сменяться приятной теплотой в груди. Еще пару секунд назад Пист кинулся бы на Вука с ударами и быстро бы пал от контратаки, но теперь все изменится. Пист слишком рано покинул сотню, перейдя на постоянную службу в Тлеющую Гвардию. Он провел в отряде достаточно времени, пройдя у старших наемников тяжелую школу воинской науки, но его за малым не хватило, чтобы стать им равноправным товарищем. За время поединка Вук с Пистом вновь прошли весь этот путь, вновь дошли до той грани и, наконец, перешагнули ее, став уже полноценными братьями по оружию. Поединок отныне будет продолжаться легко и непринужденно, словно тренировочный. С единственным отличием: результатом этой тренировки станут ранения и смерть. Родовая честь Северного Лебедя требовала не жизни Писта, но крови текущей по его венам. Сам Пист не мог победить в себе желание выжить, пусть ценой жизни друга, и ненавидел себя за него.

Поединок с вызовом обязан пройти таким образом, чтобы победитель мог без стыда посмотреть на свое отражение в клинке, а поверженный соперник бросил бы вызов тому, кто усомнится в его чести. Если останется жив. Поняв наконец, что Вук уже отдышался и дожидается готовности соперника, Пист не стал тратить время, так необходимое его легким, и поднял спату обозначив свою готовность. Но вперед двинулся только после того, как Вук продемонстрировал ему парамерион, сымитировав при этом неприличный жест.

Несмотря на то, что Вук был более свеж, оба противника держались на ногах одинаково легко. Давление слетело с плеч Писта, словно походный груз на привале, и он задвигался почти на одном уровне с Вуком. А пусть Пист и был молод, не стоит забывать, что он все еще оставался чтецом, а значит в его теле находились лишние три-четыре килограмма очень плотных мышц. И даже несмотря на то, что клинки зазвенели с большей интенсивностью, прежнего напряжения Пист не ощущал, а Вук больше не мог навязать ему ритм своей смертоносной охоты. Хотя он еще и чувствовал превосходство, но уже не такое очевидное, как казалось в начале поединка. Это дало некоторое освобождение щемящей сердце гордости. Он больше не видел в Писте ягненка, отданного на заклание за грехи предков. Это и в самом деле был поединок, в котором погибнуть мог сам Вук, и временами он почти желал этого. Пусть расстановка изменилась не в его пользу, Вуку тоже стало проще. Тяжелое решение обернулось в приятную обмотку, а дружба пробила себе брешь даже в такой безнадежной ситуации. Для Вука много значили и отсутствие в Писте обиды на него, и готовность его защищать свою жизнь.

Но родовая честь не была единственной его мотивацией. Ведь в случае поражения Вука, следом за ним придет его брат. Кровная месть не останавливается на одном поединке до смерти, она закончится либо искоренением одного из родов, либо компенсацией пострадавшим. А старый Колояр на откуп не согласится никогда, так же, как и брат Лех. Да и если на то пошло, и сам Вук. Кровь человека, назвавшего его сыном, не может быть выкуплена за золото. Остановить все может только Вук своим парамерионом. Какие бы теплые чувства к парню он не испытывал, но все должно закончиться здесь и сейчас. И раз уж храмовники так натаскали его с клинком, стоит запомнить старого друга ловким и отважным воином, а не случайно задавленным в пьяном угаре щенком.

— Ладно, шкет, покрасуемся напоследок… — Вук не переставал крутить кинжалом.

— Даже не надейся, что сможешь меня коснуться, запятнанный… — Пист удерживал Вука на дистанции длиной спаты.

Вук дважды скакнул вперед, уже привыкнув отклонять спату кинжалом, и наносить удар парамерионом, но дальше преследовать не стал, поскольку Пист к этому также привык и не смог замаскировать подготовку теплой встречи. Танец затягивался, и ни один из бойцов не мог навязать противнику свой ритм. Потеря сил к победе не ведет, а скорее уравнивает шансы, тем более что Пист особо не демонстрировал желание выдыхаться. Однако опыт постепенно брал свое. Пока Пист по большей части все еще импровизировал и плыл по течению, Вук откладывал в мышечной памяти его манеру двигаться, собирая общую картину его сильных и слабых сторон, выискивая в ней изъяны. Желательно те, что Пист за собой не замечал и сам. Также он перестраивал свое поведения в бою, притупляя бдительность противника, уводя его внимание в противоположную сторону. Оптимальным решением стало бы вытягивание на себя, но Пист сам явно строил тактику от активной обороны. А значит необходимо заставить его пропустить удар, и одна неиспользованная заготовка у Вука оставалась.

Вук снова пошел в наступление, теперь уже нащупывая удары парамерионом, Пист аккуратно попятился, меняя стойки, выставляя перед собой по очереди то спату, то кинжал. Клинки легко звякнули раз, затем другой, и наконец Вук решительно рванулся вперед. Парамерион и спата закружились восьмерками друг пред другом. Вук угрожая ударом снизу, рубанул сверху, Пист отклонил его клинком спаты и вновь отступил, выставив перед собой кинжал. Этой секунды и ждал Вук. Напоровшийся на спату клинок парамериона, с финтом проскользнул под него, продолжая восьмерку, после чего Вук, вложив в удар максимум взрывной силы, резанул Писта по груди снизу в тот самый момент, когда его корпус разворачивался во время смены стойки, после чего ушел влево, также сменив свою.

Противники разошлись. Несмотря на напор адреналина, Пист почувствовал боль и головокружение. Серая ткань уже начала менять цвет в области груди, и он понял, что рана серьезная. Наконец-то сквозь инстинкты проступил страх. В конечном счете, все чувства подчинились единому порыву гордости, требующей получить немедленного удовлетворения от шкуры противника. Пятясь и кружа, Вук уже его ждал. Он знал, что чтеца такой раной не остановить. Ситуация для него была опасна тем, что Пист был готов принять еще удар, только бы донести свой, и именно в миг близкой победы терять голову было опаснее всего. Оттянув его еще на пару шагов, подставляя под выпады спаты клинок кинжала, Вук вдруг рванулся навстречу, подобно спущенной тетиве. Раненый и разгоряченный Пист не успел разорвать дистанцию, и бойцы снова столкнулись в клинче.

Пист забрал левую руку Вука, сам же Вук прижался к Писту левым плечом, чтобы не позволить ему действовать длинным клинком спаты. Ему не удалась попытка зафиксировать левую руку Писта своей, но повезло дотянуться до нее зубами, которые всегда были для Вука как третья рука. Ладонь Писта оказалась зажата, словно в стальных челюстях капкана, в то время как парамерион Вука сохранил свободу. Насколько неудобное положение позволяло ему действовать, Вук вогнал кинжал Писту в спину, оставив его в ране. Рана была неглубокой, но Пист немедленно выпустил спату, чтобы дотянуться освободившейся рукой до его рукояти. Для того ли чтобы обеспечить себе преимущество, вооружившись коротким клинком, или из-за рефлекса выдернуть из раны инородное тело, но Вук надеялся именно на это. Положив освободившуюся руку на обух прамериона, он, мощно вложившись ногами и корпусом, с протягом вспахал стеганку Писта в области живота, сразу разорвав дистанцию. Отпустив руку Писта, едва избегая колющего удара кинжалом, острие которого все же прошлось по плотной ткани его стеганки, Вук с тоскливым состраданием наблюдал за тем, как Пист, шатаясь, по инерции сделал шажок вперед, после чего сложился лицом вниз, упав прямо на правую руку, вытянув вперед левую. Пальцы Писта так и не выпустили оружие.

— Да чтоб тебя, Принцесса… Насколько же ты, юродивый, опоздал с эпохой...