Концепт бога

Глава 1. День, которого не должно было быть

Будильник взорвал тишину короткой вибрацией, и я, не открывая глаз, нашарил телефон на тумбочке. Экран ослепил белым — шесть сорок семь. Раньше, чем нужно, но позже, чем хотелось бы. Тело ломило после вчерашней короткой тренировки, а в голове ещё плавал мутный осадок сна — мне снилась деревня, речка, бабушкин голос, зовущий с крыльца. Сон был тёплый, летний, пахнущий парным молоком и свежескошенной травой, и просыпаться от него было особенно тошно. Реальность холодила.

Я с усилием откинул одеяло и сел, свесив ноги на холодный ламинат. Пальцы инстинктивно поджались, ступни коснулись пола, и по телу пробежал озноб. В комнате было зябко — за ночь квартира выстудилась, а батареи ещё не включили. Я потёр лицо ладонями, чувствуя под пальцами лёгкую щетину, и с усилием поднялся. Комната тонула в сером утреннем полумраке. Свет уличного фонаря сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, выхватывая из темноты край стола с клавиатурой, пустую кружку и смятую упаковку от лапши, которую я вчера так и не выбросил. Пахло пылью, остывшим чаем и чем-то едва уловимо кислым — то ли старыми носками, то ли застоявшимся воздухом.

Я подошёл к окну, раздвинул шторы. Улица встретила меня мокрым асфальтом, голыми ветками деревьев и низким, ровно-серым небом, похожим на не отжатую тряпку. Во дворе никого не было, только одинокая ворона прыгала по краю лужи, что-то выклёвывая из трещины. Жёлтый фонарь всё ещё горел, хотя время было уже не ночное, и этот свет казался больным, усталым. Я постоял минуту, глядя на улицу, потом отвернулся, и пошел на кухню половицы жалостно поскрипывали под моим шагами.

Зеркало в прихожей встретило меня не самым бодрым отражением: карие, слегка припухшие после сна глаза, взлохмаченные тёмные волосы, широкие плечи, которые сейчас, в мешковатой футболке, казались уже, чем были. Я машинально втянул живот, разглядывая себя. Лицо обычное, не бросающееся в глаза — такие лица забываются через минуту после знакомства. Лёгкая синева под глазами, немного расширенные поры на носу, слегка обветренные губы. В целом — пойдёт. Чуть полноват, но вес можно исправить. Я говорил себе это каждое утро вот уже полгода, и с каждым разом эти слова звучали всё более фальшиво.

Кухня встретила меня запахом вчерашней гречки, так и не убранной со стола. Тарелка стояла на самом краю, в окружении хлебных крошек и пустой кружки с засохшей чайной плёнкой. Я поморщился, сгрёб тарелку в раковину, включил чайник. Тот зашумел, забормотал, нагреваясь, и этот звук был единственным живым в квартире. Я огляделся. Обычная съёмная однушка на окраине, до центра добираться минут сорок, зато тихо. Мебель простая, но не разваливалась: диван, стол, шкаф, пара стульев. На подоконнике — пыльный фикус, который я забывал поливать и живет от на одних общениях о поливе. На стенах — ни одного плаката, только календарь за прошлый год, зацепившийся одним уголком. Чисто, но как-то безлико, словно здесь никто не жил, а только ночевал.

Я достал из холодильника два яйца, поставил сковороду на плиту. Пока она нагревалась, залил кипятком чайный пакетик, бросил в кружку ложку сахара. Телефон на столе завибрировал — сообщение от матери. Я разблокировал экран, пробежал глазами: «Как дела? Ты вчера не перезвонил. У нас всё хорошо, папа на даче. Не забывай есть». Я вздохнул. Набрал коротко: «Привет, мам. Всё норм, просто устал. Позвоню вечером». Отправил. Знал, что не позвоню. Опять. И от этого становилось ещё поганее.

Мысль о родителях кольнула привычной виной. Они звонили в воскресенье, я так и не перезвонил. Времени не было — работа, учёба, усталость. Да и о чём говорить? Всё то же самое: как дела, как работа, как учёба. Нормально. Хорошо. Да, поем. Я знал, что мать огорчается, когда я отвечаю односложно, но не мог заставить себя быть другим. Слова застревали в горле, как сухая гречка.

Яичница зашипела на сковороде, и кухню заполнил тёплый, домашний запах. Я сел за стол, разблокировал телефон. Новости, пара сообщений в чате гильдии, уведомление от игры. Ночью, оказывается, кто-то атаковал наш аванпост, но атаку отбили. Я пролистал лог, машинально отмечая, что деревянные стены выдержали, а вот пара ловушек сломалась. Надо будет починить. Мысль о игре вызвала короткий, почти незаметный укол радости — там, в виртуальном мире, я был кем-то. Там мои решения имели вес, а построенный мной замок отражал осады. Там не было скуки, серых будней и ощущения, что жизнь проходит мимо, как поезд, на который ты вечно опаздываешь.

Я доел, вымыл посуду, натянул джинсы и свежую футболку. Критически глянул на себя в зеркало: обычный парень, каких тысячи. Ничем не примечательный. Ну и ладно. Не в моде же дело. Взгляд упал на кроссовки в прихожей. Старые, но ещё держатся. Подошва уже протёрлась с одного бока, но менять я не собирался — жалко было денег. Я нагнулся завязать шнурки и вдруг, без всякой причины, вспомнил Иру. Её смех, её привычку поправлять волосы за ухо, её раздражённое: «Тёма, ты опять в своей игре?». Вспомнил, как мы расставались — без скандалов, без слёз. Просто поговорили и решили, что больше не тянем. Перегорели. Словно дрова прогорели, оставив после себя только холодный пепел. Ничего не ёкнуло. Теперь от этих воспоминаний осталась только глухая, тянущая пустота, как от вырванного зуба.

Я вышел из квартиры, дважды проверил замок. Подъезд пах кошками и сыростью. Лифт не работал, пришлось спускаться пешком. На лестничной площадке, у мусоропровода, валялся разорванный пакет с мусором, из него выкатилась скомканная газета. Я перешагнул. На улице было зябко, октябрьский ветер забирался под куртку, небо висело низкое, ровного серого цвета, как не отжатая тряпка. Я сунул руки в карманы и быстрым шагом направился к остановке. Мимо проплывали серые панельные дома, чахлые деревья с облетевшей листвой, редкие прохожие, такие же сонные и недовольные утром, как я сам. Где-то залаяла собака. Пахло выхлопными газами и прелой листвой. Подошва кроссовка наступила на хрустнувшую ветку, и этот звук показался оглушительно громким в уличной тишине.

На остановке толпились люди. Кто-то курил, кто-то хмуро смотрел в телефон. Рядом со мной старушка с тележкой ворчала себе под нос:

— Трамвая нет, маршрутки битком, а я на рынок не успею…

Я промолчал, в голове пронеслась мысль , куда же они все идут в такую рань? Это явно загадка которую не сможет разгадать человечество.

Маршрутка подъехала, набитая битком. Я втиснулся, ухватился за поручень. В салоне пахло бензином и чужим парфюмом. Кто-то громко разговаривал по телефону, кто-то кашлял. Меня толкали, прижимали к окну, но я этого почти не замечал. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: «Ещё один день. Просто ещё один день». Обычный, серый, бессмысленный. Как и все предыдущие. Как и все, что будут после.

Где-то сзади женский голос сварливо произнёс:

— Молодой человек, уберите локоть!

Я не сразу понял, что это мне. Обернулся. Полная уже мокрая от пота женщина с пакетами злобно смотрела на меня. Я прижал руку ближе к телу, буркнул:

— Извините.

— Вот так-то, — фыркнула она.

Я отвернулся. За окном проплывали серые улицы, мокрые вывески, люди с зонтами. Я ехал и смотрел на всё это, и внутри было пусто. Я не знал, что этот день станет последним. Что через несколько часов моё сердце остановится, а сам я окажусь в месте, о существовании которого даже не подозревал. Что именно с этого дня начнётся история, которая изменит всё.

Но пока я об этом не знал. И просто ехал на работу.

Кофейня "Пульс 180" располагалась в полуподвальном помещении на углу оживлённого перекрёстка. За три года работы я так и не привык к её запаху — приторно-сладкому, кофейно-молочному, с едва уловимой кислинкой от пролитого сиропа. Запах въедался в одежду, в волосы, в кожу. Иногда мне казалось, что даже собственный пот пахнет карамелью. Это было отвратительно и почему-то унизительно.

Я вошёл через служебный вход, натянул чёрную футболку с логотипом, застегнул фартук, вымыл руки. Лена, старший смены, уже гремела посудой, что-то недовольно бурча под нос. Я кивнул ей, встал за стойку.

— Чего такой хмурый? — не оборачиваясь, спросила Лена.

— Нормально, — ответил я, включая кофемашину. — Просто не выспался.

— Это у нас у всех, — хмыкнула она. — Ладно, давай, открываемся.

Смена начиналась однообразно и неумолимо, как капельница: пробить чек, смолоть зерно, налить молоко, взбить пену. Капучино, латте, флэт уайт, американо, эспрессо, снова капучино. Руки двигались сами, отточенными заученными движениями, а мозг отключался, погружаясь в привычный полусон.

— Двойной эспрессо, — бросил парень в капюшоне, не поднимая глаз от телефона.

— Готово, — кивнул я, ставя перед ним картонный стаканчик.

Очередь двигалась медленно. Какая-то женщина минут пять выбирала между «рафом» и «латте», вздыхая так, будто решала судьбу мира.

— А можно поменьше сахара? — спросила она, когда я уже начал готовить.

— Можно, — кивнул я, отсыпая половину ложки. — Так?

— Ну, наверное, — неуверенно протянула она. — И молоко какое? У вас есть миндальное?

— Есть. Будете?

— Да, давайте миндальное.

Я заменил молоко. Женщина расплатилась, отошла. Следующий.

Мужчина в деловом костюме злобно поглядывал на часы.

— Долго ещё? — рявкнул он.

— Секунду, — ответил я, пробивая чек. — Что-то ещё?

— Нет, только кофе. Побыстрее, пожалуйста.

Я поставил стакан на стойку. Он схватил его и ушёл, не сказав спасибо. Ну и ладно. Привык.

Студентка с ноутбуком оккупировала единственный столик у окна и, кажется, не собиралась уходить до вечера. Я смотрел на них всех и чувствовал себя невидимым, ненастоящим. Как будто я не человек, а функция, приложение к кофемашине.

В перерыве вышел на задний двор, глотнул холодного воздуха. Пахло мусорными баками и сыростью. Ноги гудели, в висках стучало. Я прислонился к обшарпанной стене, достал телефон. В гильдейском чате шло бурное обсуждение вчерашней атаки: предлагали перенести аванпост, укрепить стену, выкопать ров. Я написал пару идей, меня поддержали.

— Тём, подмени, — высунулась из двери Аня. — Мне отойти надо.

— Иди, — кивнул я, пряча телефон.

Аня была милой девчонкой, на год младше, но смотрела на меня как на старшего брата. Иногда мы перекидывались парой слов, но дальше этого не заходило. Я не умел заводить друзей на работе. Да и не хотел. Слишком много сил уходило на то, чтобы просто выдерживать смену.

Вторая половина смены тянулась как жвачка. Заказы сливались в один непрерывный гул. Руки болели от веса портафильтра, в глазах рябило от белого цвета молока. Я улыбался покупателям, говорил «спасибо, приходите ещё», но на самом деле хотел только одного — чтобы всё это закончилось. Чтобы время сжалось, скукожилось, пролетело. Я постоянно поглядывал на часы, но стрелки будто замерли.

— Артём, — позвала Лена. — Там мужчина спрашивает, можно ли взять стакан воды. Обслужи.

Я кивнул, обернулся. У стойки стоял невысокий лысеющий мужичок с красным лицом.

— Можно просто воды? — спросил он, виновато улыбаясь.

— Конечно, — я налил стакан из кулера, протянул. — С вас ничего.

— Спасибо, сынок. Дай бог тебе здоровья.

Он отошёл. Я почувствовал укол чего-то тёплого, но тут же задушил его. Не время.

К концу смены меня накрыло тупое равнодушие, какое бывает после долгой физической работы. Я даже злиться на работу перестал. Просто выполнял механические действия, отключив голову. Руки двигались сами, губы шевелились сами — «Ваш заказ, пожалуйста», «С вас триста двадцать», «Спасибо, приходите». Я смотрел на лица и не видел их. Они сливались в одно большое пятно — усталое, капризное, вечно недовольное.

— Артём, прибери тут и свободен, — бросила Лена.

Я вытер стойку, сполоснул питчер, высыпал мокрую гущу в мусорку. Переоделся, забрал рюкзак, вышел на улицу. Вечер встретил меня тёмным небом, моросью и запахом бензина. Фонари уже горели, отражаясь в мокром асфальте жёлтыми кляксами. Я поднял воротник куртки и быстрым шагом пошёл к остановке.

Домой. Впереди — пустой вечер, ужин на скорую руку, пара часов в игре, может, лёгкая тренировка. А потом — сон. И снова утро. И снова работа. И так до бесконечности. «И зачем всё это?» — мелькнула мысль, но я её отогнал. Не сейчас. Не нужно.

По дороге домой я не думал о том, что меня ждёт. Не мог думать. Не знал.

Я просто шёл, уставившись в телефон, слушая музыку в наушниках, отрезанный от мира битами и басами. Проходя мимо арки, даже не заметил краем глаза тень, метнувшуюся от стены. Не почувствовал чужого взгляда, следившего за мной с противоположной стороны улицы.

Не знал, что это — мой последний путь с работы.

Квартира встретила меня тишиной и запахом пыли. Я скинул кроссовки, не глядя бросил рюкзак в угол, повесил куртку на крючок. Включил свет, и убогая однушка озарилась тусклым жёлтым сиянием. На кухне по-прежнему пахло утренней яичницей, и этот запах, смешавшись с холодом, показался мне отвратительным. Я открыл окно, впуская в комнату сырой октябрьский воздух, и постоял минуту, глядя на улицу.

Там, внизу, горели окна соседнего дома. Кто-то смотрел телевизор, кто-то спорил на кухне, кто-то укладывал детей. Чужая жизнь, чужие заботы, чужая обыденность. Я отвернулся. Достал хлеб, отрезал пару кусков, намазал маслом. Поставил чайник. Открыл холодильник — пусто, если не считать полбутылки кефира и сморщенного яблока. Вздохнул. Надо было купить что-нибудь по дороге, но сил не было. Да и аппетита, если честно, тоже.

Чайник закипел, я залил кипятком пакетик с дешёвым чаем, бросил в кружку ложку сахара. Сел за стол, откусил хлеб. Жевал механически, глядя в одну точку. В голове крутился разговор с матерью, который я так и не продолжил. Она спрашивала, почему я не звоню. Я отвечал, что устаю. Она вздыхала. Я обещал позвонить вечером. Знал, что не позвоню. Опять. И от этого было тошно.

Телефон завибрировал. Я глянул на экран — Лёха из гильдии.

— Ты где пропал? — написал он. — Мы тут рейд собираем на завтра. Пойдёшь?

— Не знаю, — ответил я. — Может, да. А что за рейд?

— Да в северные подземелья. Там, говорят, шмотки новые выпали. Нам нужен архитектор, без тебя никак.

Я усмехнулся. Архитектор. В игре у меня был класс, о котором мечтали многие. Я строил замки, мосты, ловушки. Ко мне обращались за советом, меня звали в рейды. Там я был кем-то. А здесь…

— Ладно, — написал я. — Если буду в сети, пойду.

— Ты чего такой смурной? — спросил Лёха.

— Да так, устал. Работа.

— Понимаю. Сам с завода пришёл, еле ноги таскаю. Давай, отдохни.

Я отложил телефон, допил чай. Потом притащил в комнату ноутбук, устроился на диване. Игра загрузилась не сразу — старый ноутбук гудел, как рассерженный шмель, и я в который раз подумал, что пора бы его заменить. Но денег не было. Точнее, они были, но уходили на другое. Всегда на другое.

Загрузившись, я окунулся в знакомый виртуальный мир. Здесь, в отличие от реального, всё имело смысл. Каждая постройка, каждая стена, каждая ловушка были плодом моего труда и фантазии. Я часами мог планировать, строить, перестраивать, укреплять, и это приносило странное, почти детское удовлетворение. Сегодня я занялся ремонтом восточной стены аванпоста, разрушенной ночной атакой. Разместил новую баллисту, подправил частокол, вырыл пару дополнительных ловушек перед воротами.

В чате гильдии снова загудело:

— Тём, ты гений.

— Смотрю, опять строишь. Красавчик.

— Завтра с утра рейд, не забудь.

Я отписался: — Постараюсь.

Игра затягивала. В ней не было ни скуки, ни усталости, ни этого мерзкого чувства, что ты — никто. Я был командиром небольшого клана, отвечал за оборону, планировал развитие, распределял ресурсы. Меня уважали. Со мной советовались. Даже ругались, но это была здоровая ругань — по делу. А здесь, в реальности, я был просто тенью, отрабатывающей смену за сменой, чтобы заплатить за квартиру и еду. Мир делился на две неравные части: там — жизнь, здесь — выживание.

Глаза уставали, но я продолжал играть. Это было лучше, чем думать. Лучше, чем чувствовать. Лучше, чем лежать в темноте и смотреть в потолок, пережёвывая липкие мысли о собственной никчёмности. В какой-то момент я заметил, что за окнами совсем стемнело. Часы на экране телефона показывали почти одиннадцать. Я потянулся, размял затёкшую шею, несколько раз хрустнул пальцами. Тело требовало движения — оно всегда требовало движения по вечерам, когда дневная усталость отступала и просыпалась странная, сумеречная бодрость.

Я снял футболку, бросил её на спинку стула и опустился на пол. Отжимания. Приседания. Планка. Короткая, но злая серия упражнений, от которой мышцы налились горячей кровью, а дыхание сбилось. Я не делал это ради красоты или здоровья — просто тело требовало нагрузки, а голова в это время прояснялась. Я всегда предпочитал заниматься ночью, когда никто не видит, никто не оценивает. Ночью я был самим собой — неловким, пыхтящим, злым на собственную слабость, но упорным. Я отжимался, пока руки не начинали дрожать, потом переворачивался на спину и качал пресс, считая до ста. Пот тек по вискам, капал на пол, в голове стучало. Я остановился только тогда, когда тело перестало слушаться, и сел, привалившись спиной к дивану.

В груди стучало, в ушах шумело. На мгновение стало хорошо — просто от того, что тело устало, а голова опустела. Но пустота эта быстро заполнилась привычной тоской. Я посмотрел на свои руки. Мозоли от турника, старая царапина на костяшке, слегка обгрызенный ноготь на большом пальце. Обычные руки. Обычного парня. Ничем не выдающиеся.

«И чего ты хочешь?» — спросил я сам себя, но ответа не было. Только глухая, вязкая тишина внутри.

Я поднялся, прошёл на кухню, выпил стакан воды. Вода была тёплая, невкусная. Желудок сжался от голода. Надо было сходить в магазин. Я натянул футболку, сунул ноги в кроссовки, накинул куртку. Магазин через дорогу работал до одиннадцати, но я знал, что дойду минут за десять, если срезать через дворы. Список покупок был прост: хлеб, молоко, может, пачка пельменей. Ничего особенного. Я взял телефон, проверил, хватает ли денег на карте, и вышел.

Воздух на улице был холодным и влажным. Морось, начавшаяся ещё днём, превратилась в мелкую противную изморось, которая липла к лицу и оседала на волосах. Я поднял капюшон, сунул руки в карманы. Двор был пуст. Жёлтые окна домов смотрели на меня равнодушно, как глаза незнакомцев. Где-то скрипнула качель. Пахло мокрым асфальтом и гниющими листьями. Под ногами хлюпала вода, кроссовки тут же промокли с носков, и это было неприятно, но терпимо.

У подъезда соседнего дома стоял мужик с собакой. Собака потянула поводок, залаяла на меня.

— Тише, Барсик, тише, — прикрикнул мужик, виновато посмотрев на меня. — Извини, он у меня нервный.

— Ничего, — буркнул я, ускоряя шаг.

Магазин встретил меня ярким светом, гремящей музыкой и запахом выпечки. Охранник у входа лениво скользнул по мне взглядом и отвернулся. Я быстро прошёлся по рядам, набрал то, за чем шёл, и встал в очередь. Передо мной пожилая женщина долго пересчитывала мелочь, извиняясь перед кассиршей.

— Ой, кажется, у меня не хватает, — растерянно пробормотала она, глядя в кошелёк.

— Ничего страшного, — улыбнулась кассирша. — Давайте я уберу что-нибудь.

— Нет-нет, я сейчас поищу… Вот, кажется, десять рублей.

Я терпеливо ждал, глядя на витрину с шоколадками. Мысли были далеко — в игре, в завтрашнем дне, в туманной пустоте неопределённости.

Расплатившись, я вышел на улицу с пакетом в руке. Дождь усилился, теперь он барабанил по капюшону, стекал за шиворот. Я ускорил шаг, решив идти через дворы, чтобы сократить путь. Там, между гаражами и детской площадкой, было темно и безлюдно. Фонарь на углу мигал, бросая на асфальт дрожащий оранжевый свет. Я свернул за угол, и в этот момент услышал за спиной шаги.

Быстрые. Чужие.

Я хотел обернуться, но не успел.

Резкая боль вспыхнула в боку — горячая, обжигающая, как будто в тело плеснули кипятком. Я вскрикнул, дёрнулся, пакет с покупками выскользнул из ослабевших пальцев и шлёпнулся в лужу. Перед глазами всё поплыло. Я почувствовал, как меня разворачивают, как чьи-то руки хватают за куртку, рвут её, и снова — удар, теперь в живот. Горячая волна боли накрыла с головой, подкосила ноги.

Я упал на колени, хватаясь за живот. Тёплая, липкая кровь толчками вытекала сквозь пальцы, пропитывала футболку. Мир превратился в сплошной гул и мельтешение — чьё-то лицо, искажённое страхом и злобой, синяя изолента на рукояти ножа, хриплое дыхание. Кто-то рвал из моего кармана телефон, дёргал за рюкзак. Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий стон.

— Лежи, сука! — прошипел чужой голос, и снова — удар, теперь в плечо.

Боль взорвалась новой вспышкой, но уже слабее — сознание стремительно гасло. Я повалился на бок, уткнувшись щекой в мокрый асфальт. Вода в луже была ледяной, пахла бензином и прелой листвой. Перед глазами всё плыло: тёмное небо, край мусорного бака, чьи-то убегающие ноги в старых кроссовках.

«Нелепо», — мелькнуло в голове.

И всё.

Темнота.

Интерлюдия: Серёга

Незадолго до.

Утро началось с крика.

— Опять до полуночи шлялся?! Денег в доме нет, а он шляется! — мать гремела кастрюлями на кухне, и её голос сверлил мозг, как ржавый гвоздь. — Иди работай! Что ты как тряпка!

Я лежал на диване, отвернувшись к стене, и смотрел на облупившиеся обои. В висках стучало, во рту пересохло. Вчерашний вечер помнился смутно: дешёвое пиво, сигареты, разговор ни о чём с такими же, как я, потерявшимися парнями. Я не ответил. Не было сил.

— Дядя Митяй говорил, на стройке люди нужны! — продолжала мать. — Сходи! Чего дома-то лежишь?!

— Отстань, — буркнул я, натягивая одеяло.

Хлопнула входная дверь — это мать ушла на работу. Я вздохнул, сел, запустил пальцы в сальные волосы. В зеркале напротив отразилось моё лицо — бледное, отёчное, с тёмными кругами под глазами и старым шрамом, рассекающим бровь. Шрам был с детства, от велосипеда, но пацаны во дворе решили, что от ножа, и уважительно звали Шрамом. Кличка прилипла, хотя ничего бандитского во мне не было. Просто уставший, сломанный жизнью парень двадцати семи лет.

В соседней комнате зашевелилась сестра. Ленке было двенадцать, и она верила, что брат её защитит. Что брат достанет денег, купит ей новые кроссовки, а потом и телефон. Она заглянула в комнату, шмыгнула носом.

— Сереж, у меня подошва отклеилась, — тихо сказала она. — Может, сходим в магазин?

— Потом, — отрезал я. — Не сейчас.

Сестра постояла у двери, потом ушла, и от её молчаливого укора внутри всё скрутило. Я знал, что виноват. Что не оправдал. Что из меня не вышло ни мужика, ни сына, ни брата.

Через час я стоял на пороге съёмной квартиры на окраине, где жил Вадим. Дверь открыли не сразу. Вадим сидел на кухне, пил чай, смотрел телевизор. Обычный мужик лет сорока, ничем не примечательный. Но я знал, что за этим спокойствием — стальные пальцы, которыми Вадим ломал людям пальцы, и холодные глаза, не менявшие выражения, когда он говорил о долге.

— Завтра крайний срок, — сказал Вадим, не поворачивая головы. — Ты же помнишь?

— Помню, — глухо ответил я.

— Ну и хорошо. А то я уж подумал, ты про меня забыл.

Вадим перевёл взгляд. Я почувствовал, как спина покрывается липким потом. Этот взгляд был хуже удара. Вадим не угрожал — он просто напоминал. И от этого было ещё страшнее.

— Достану, — выдавил я. — Завтра принесу.

— Конечно, принесёшь.

И всё. Вадим снова уставился в телевизор, а я вышел, чувствуя, как дрожат колени. Оставшуюся часть дня я мотался по городу, обзванивал знакомых, унижался, просил. Кто-то отшивал сразу, кто-то кормил обещаниями.

— Слушай, дай в долг, а? — просил я в трубку. — Очень надо. Через неделю верну.

— Серёг, ты уже трижды просил. Сам знаешь, у меня у самого жопа.

— Ну хоть пару тысяч?

— Нету. Извини.

Гудки.

На стройке сказали, что на сегодня людей набрали. В ломбард сдавать было нечего — всё, что можно, я уже сдал. Деньги были нужны к завтрашнему утру, а их не было. Вообще.

Вечером я сидел во дворе, на старой лавке у детской площадки. Ветер раскачивал скрипучую качель. Пахло сыростью и помойкой. В окнах домов горел свет, и где-то там, за этими окнами, жили люди, у которых всё было. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается злость — глухая, бессильная, направленная не на кого-то конкретного, а на весь мир. На эту несправедливую, сволочную жизнь, в которой одним всё, а другим — ничего. В которой я, Серёга, двадцатисемилетний мужик, не могу достать жалких денег, чтобы откупиться от долга и купить сестре кроссовки.

Я вернулся домой, когда стемнело. Мать уже спала, Ленка сидела на кухне, обняв старого плюшевого зайца.

— Ты чего не спишь? — спросил я.

— Тебя ждала.

Я промолчал. Прошёл в прихожую, снял куртку. В голове звенело, перед глазами плавали круги. Я зашёл на кухню, открыл ящик с приборами, долго смотрел на столовые ножи. Потом взял один — самый длинный, с деревянной ручкой. Лезвие тускло блестело. Я достал из кладовки моток синей изоленты, аккуратно обмотал рукоять, чтобы не скользила.

— Ты чего? — тихо спросила сестра.

— Спи, — не оборачиваясь, бросил я. — Я скоро.

Я вышел на улицу. Дождь моросил, размывая свет фонарей. Я стоял под козырьком подъезда, сжимая в кармане нож, и смотрел на пустую улицу. Страха не было. Было что-то другое — ледяное спокойствие, какое приходит перед прыжком в ледяную воду. Я не знал, кого встречу. Не знал, что буду делать. Просто стоял и ждал.

Мимо прошла женщина с собакой. Проехала машина. Потом улица снова опустела. Я уже хотел вернуться, когда увидел его — высокого парня в наушниках, с пакетом из магазина. Парень шёл быстро, глядя в телефон, и я вдруг понял: вот он. Тот, кто поможет. Тот, у кого есть деньги. У кого есть всё.

Я двинулся следом, не чувствуя ног. В голове билось одно: «Быстро. Тихо. Взять и бежать». Я нагнал парня у арки, хрипло попросил закурить. Голос дрожал. Парень обернулся, вынул наушник, и я ударил.

Я не целился убивать. Хотел напугать, выхватить, убежать. Но парень дёрнулся, лезвие вошло в бок, потом в плечо, потом снова в бок. Я бил и бил, охваченный слепой паникой, пока не почувствовал на руке горячую кровь. Парень захрипел, осел, упал. Телефон, кошелёк, пакет — всё полетело на асфальт.

— Лежи, сука! — выдохнул я и побежал.

Я бежал дворами, не разбирая дороги, пока не оказался за мусорными баками. Там меня вырвало. Я сполз по стене, тяжело дыша, и посмотрел на свои руки. Они были в крови. В моей, чужой — не важно. Я попытался оттереть их о штаны, но кровь уже впиталась. Тогда я достал чужой телефон, разблокировал — на экране заставка игры, уведомления. Тошнота снова подкатила к горлу.

Я отвёл телефон в ломбард, получил деньги. Отдал Вадиму. Вернулся домой, как в тумане. Мать спала, сестра спала. Я забрался в ванную, смыл кровь, переоделся. Потом долго сидел на кухне, глядя в темноту.

— Я не хотел, — прошептал я в пустоту. — Я не хотел.

Но никто не ответил.

И я знал, что уже никогда не смогу спать спокойно.

Конец интерлюдии.