Конан и плачущий бог

Пролог

Багровый закат окрашивал в кровавые тона шпили и зубчатые стены Шадизара, города, чьё имя шёпотом произносили даже в самых дальних уголках Хайбории. Шадизар Порочный, торжище греха, где человеческая жизнь стоила дешевле кувшина стигийского вина, а душа – и того меньше. Когда последние лучи солнца утонули в лабиринте узких, кривых улочек, город погрузился в свою истинную стихию – в душную, пряную тьму, наполненную звоном монет, женским смехом, воплями и шёпотом заговорщиков.

Воздух был тяжёл и густ. Он нёс в себе запахи благовоний, сжигаемых на алтарях тёмных богов, смрад нечистот, что ручьями стекали по щербатым мостовым, и едкий аромат чёрного лотоса, дым которого туманил разум в бесчисленных притонах. Ночь в Шадизаре принадлежала ворам, убийцам, жрицам Деркето и колдунам, что в подвалах своих башен чертили круги для вызова созданий из Внешней Тьмы.

В эту ночь по одному из таких переулков, узкому, как щель в черепе великана, двигалась одинокая фигура. Человек был высок и широкоплеч, движения его, даже в стеснённом пространстве, хранили плавную грацию пантеры. Из-под грубого капюшона на случайного прохожего могли бы взглянуть сумрачные синие глаза, в которых полыхал холодный огонь – огонь варварской воли, не сломленной ни голодом, ни битвами, ни коварством цивилизованных людей. Он не был здешним; сама его походка, уверенная и твёрдая, выдавала в нём чужака, привыкшего ступать по диким тропам, а не по грязным плитам городских улиц.

Путь его лежал к обветшалой лавке, затерянной в сплетении воровских кварталов. Над её низкой дверью висела потускневшая вывеска, на которой когда-то искусный резчик изобразил весы и свиток, но теперь она была покрыта слоем грязи и птичьего помёта. Здесь торговали древностями – подлинными и поддельными. Здесь можно было купить проклятый амулет из гробницы забытого стигийского царя или глиняный горшок, который ушлый торговец выдавал за сосуд из легендарной Атлантиды.

Не стучась, незнакомец толкнул тяжёлую дверь. Ржавые амулеты над входом, призванные не столько отпугивать демонов, сколько отводить внимание стражи, издали глухой, дребезжащий звук. Внутри царил полумрак, освещаемый единственной чадящей лампой. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, тленом и чем-то неуловимо зловещим. Владелец лавки, иссохший, как мумия, заморец по имени Набонидус, оторвал взгляд от потёртой счетоводной дощечки. Его маленькие, крысиные глазки испуганно метнулись к вошедшему.

– Лавка закрыта, – проскрипел он, кутаясь в свой засаленный халат.

Пришелец молча шагнул вперёд, и свет лампы выхватил из мрака его суровое, обветренное лицо. На скуле виднелся тонкий белый шрам. Он небрежным жестом сбросил капюшон, явив взору спутанную чёрную гриву волос. Не говоря ни слова, он положил на пыльный прилавок небольшой, но увесистый мешочек. Звук ударившихся друг о друга монет был слаще любой музыки для ушей старого ростовщика.

– Я пришёл за товаром, – голос незнакомца был низким и рокочущим, с чужеземным акцентом, в котором слышался рёв северного ветра. – За картой.

Глаза Набонидуса жадно впились в мешочек, затем снова с опаской скользнули к лицу варвара. Он помедлил, будто взвешивая на невидимых весах свою жадность и свой страх. Жадность перевесила. Дрожащими руками он извлёк из-под прилавка плоский свёрток, обёрнутый в истлевшую ткань.

– Вот… как и договаривались. – Старик развернул ткань, и на свету показался кусок дублёной, потемневшей от времени кожи. Человеческой кожи, как понял варвар по её необычной фактуре. На ней тусклой охрой были нанесены линии, руны и символы, непонятные никому, кроме посвящённых в тёмные искусства. Это была карта, указывающая путь к затерянной гробнице колдуна Зуламана, что тысячу лет назад правил этими землями с помощью легионов демонов, и чьи сокровища, по слухам, могли бы купить весь мир.

Варвар внимательно изучил карту, его пальцы прошлись по жутким письменам. Он ощутил, как от пергамента исходит едва уловимый холод – холод склепа и вечной ночи. Кивнув самому себе, он пододвинул мешочек с деньгами к старику. Набонидус сгрёб его с молниеносной быстротой, и монеты исчезли в складках его одежд.

Не проронив больше ни слова, пришелец спрятал карту за пазуху, повернулся и вышел в душную шадизарскую ночь, оставив старьёвщика одного в его пыльной, полной теней лавке.

Варвар шёл по тёмным улицам, и его сердце билось ровно и мощно. Впереди его ждали опасности, древние проклятия и несметные богатства. Он был молод, силён и верил, что любой замок можно взломать, любого монстра – зарубить, а любую тайну – вырвать у мироздания силой. Исполинская тень скользнула в лабиринт шадизарских переулков, готовая бросить вызов судьбе и отнять у мёртвых колдунов их кровавые тайны. Но сперва ему нужно было найти место, где можно было бы промочить горло дешёвым пивом и как следует обдумать дальнейшие шаги…

Глава 1. Работа, достойная варвара

Путь варвара лежал через зловонные артерии ночного Шадизара. Карта, купленная за последние медяки, жгла кожу сквозь тунику, обещая несметные сокровища и смертельные опасности. Но даже самым закалённым воинам, чьи нервы крепче стигийской стали, требуется передышка. Конан был именно в таком настроении: ему нужна была выпивка. Не разбавленное кислое вино, которое подавали в тавернах для знати, а что-то простое, крепкое и дешёвое. Нечто, что могло бы смыть с языка пыль тысячи дорог и вкус предательства, оставшийся после последней передряги в Доме Негодяев.

Он миновал несколько заведений, откуда доносились звуки арф и томные вздохи храмовых жриц. Такие места были не для него – там втридорога продавали иллюзию роскоши, а его кошель был пуст, как череп жреца-скептика. Затем он прошёл мимо кабаков, где рычали наёмники со всех концов Хайбории. Там можно было легко найти кружку эля, но ещё легче – нож под ребро из-за неосторожного взгляда. Конан не боялся драки, но сегодня его душа жаждала покоя, а не очередной потасовки.

Судьба, или, может, просто зловонный сквозняк, завели его в такой квартал, куда даже городская стража предпочитала не соваться. Улочки здесь сужались настолько, что два грузных человека едва ли могли разойтись. Стены домов, казалось, вот-вот сомкнутся над головой, а из грязных сточных канав доносился тошнотворный запах, в котором смешались ароматы гниющих отбросов, дешёвых благовоний и человеческого отчаяния.

Именно здесь он увидел её. Таверну.

Если это заведение и можно было так назвать. Кривобокое строение, вросшее в землю, точно бородавка на лице пьяного бога. Вывеска, некогда бывшая гордостью своего создателя, теперь висела на одном ржавом крюке, и разобрать на ней можно было лишь пару слов: «У Джебби» и ниже: «Легендарный пиктский вересковый мёд!».

Конан усмехнулся. Он родился далеко на севере, в суровой Киммерии, и кое-что знал о пиктах – диких, раскрашенных синей краской дикарях, что жили за Аквилонской границей. Он знал их ярость в бою, их странные обычаи и то, что секрет их хмельного мёда выведать ещё никому не удалось. Любой, кто утверждал, что продаёт его в Шадизаре, был либо безумцем, либо мошенником. Скорее всего, и тем и другим. Но именно это и привлекло киммерийца. Там, где обман так откровенен, цены должны быть низкими.

Он толкнул скрипучую дверь и шагнул внутрь.

Запах ударил в ноздри с силой обученного боевого барана. Это была неописуемая какофония вони, в которой сплелись запахи прокисшего эля, пота, немытых тел, дохлых крыс и чего-то ещё, неуловимо-сладковатого, как будто где-то в углу медленно разлагался труп незадачливого клиента. Внутри царил полумрак. Несколько сальных свечей, оплывших на грубых столах, едва разгоняли тьму, в которой копошились редкие посетители –грузчики с мутными глазами и пара шулеров, безуспешно пытавшихся обыграть друг дружку в кости на грязном полу.

А за стойкой, сделанной из трёх разномастных бочек и криво прибитой к ним доски, находились хозяева этого вертепа.

Первым, кого он увидел, был долговязый и тощий, как заморенная цапля, мужчина. Он с невероятной брезгливостью протирал один-единственный кубок куском ткани, который, впрочем, был ненамного чище самой стойки. Его лицо, с тонкими, аристократическими чертами, выражало вселенскую скорбь и отвращение ко всему сущему. Рядом с ним, завалившись на бок, стояла высокая женщина. Её движения были резкими и нескладными, напоминая отчаянные попытки гигантской птицы взлететь. В данный момент она что-то яростно шипела долговязому, размахивая руками.

– …я тебе говорю, Гленос, это же великолепно! «Танец умирающего лотоса»! Я стану главной жрицей в храме Деркето! Все эти надутые куклы со своими томными покачиваниями бёдрами просто умрут от зависти!

– Катла, – процедил тот, кого назвали Гленосом, не отрываясь от своего кубка. – Во-первых, ты двигаешься, как аквилонский бык со сломанной ногой. Во-вторых, твой танец больше похож на «предсмертные конвульсии больного верблюда». И в-третьих, единственное, от чего кто-то умрёт, так это от смеха, глядя на твоё жалкое зрелище. Твоя аура… она отравляет моё безупречное пространство.

Третий персонаж этого балагана обнаружился под стойкой. Он был занят невероятно важным делом: с упорством маньяка тыкал палкой в щель в полу, что-то бормоча себе под нос. На вид он был неопределённого возраста, одет в грязное тряпьё, а в его спутанных волосах застряли соломинки и, кажется, кусок рыбьей кости.

– Попалась, тварь… Сейчас я тебя… Харлус-крысобой… Закон крысиный един…

В этот момент из тёмного угла, где громоздились пустые бочки и какой-то хлам, вывалилась приземистая, обрюзгшая фигура. Короткие кривые ножки, огромное пузо, залысины на потной голове. Маленькие, глубоко посаженные глазки этого существа горели нездоровым огнём алчности и безумия.

– Тихо вы, выродки! – прохрипел он. – Распугаете всех крыс! Я договорился с жрецом из храма Ибиса, он будет покупать их по две медяшки за тушку для жертвоприношений! Это золотая жила! Харлус, лови их, лови!

Конан молча подошёл к стойке. Весь этот балаган не произвёл на него ни малейшего впечатления. Он видел вещи и похуже. Разговор резко смолк. Все четыре пары глаз уставились на него.

– Мне нужен ваш пиктский мёд, – произнёс он ровным голосом.

Первым очнулся Гленос. Он смерил Конана оценивающим взглядом, скользнув по его мощным мускулам, потрёпанной одежде и рукояти меча, торчащей из-за спины.

– Конечно, почтенный… э-э-э… дикарь, – в его голосе сквозило плохо скрываемое презрение. – Харлус! Живо налей нашему гостю лучшего… э-э-э… напитка в Шадизаре!

Харлус, который всё это время смотрел на Конана с открытым ртом, вынырнул из-за стойки.

– А деньги у него есть? – пискляво поинтересовалась Катла.

– У него есть меч, тупица! – прошипел Гленос. – А это значит, что мы проявим к нему гостеприимство. Пока что.

Харлус с энтузиазмом схватил щербатую глиняную кружку, зачерпнул из бочки мутную, дурно пахнущую жидкость с плавающими в ней какими-то ошмётками и с грохотом поставил перед Конаном.

Киммериец молча бросил на стойку последнюю медную монету. Взял кружку, поднёс к лицу. Запах был настолько отвратительным, что на мгновение он усомнился в крепости своего желудка. Но отступать было не в его правилах. Он сделал большой глоток.

Вкус был похож на смесь болотной жижи, мочи больного ишака и чего-то отдалённо сладкого, что делало общую картину ещё более мерзкой. Его горло обожгло так, словно он глотнул жидкого огня. Конан с нечеловеческим усилием воли подавил рвотный позыв. Он медленно поставил кружку на стойку, и его синие глаза впились в Харлуса, который смотрел на него с надеждой, как ребёнок, ждущий похвалы за свой неумелый рисунок.

– Ну как? – спросил Харлус. – Я сегодня добавил туда грибов с подвальной стены. Для… э-э-э… пикантности!

Прежде чем Конан успел ответить – а он как раз подбирал слова, чтобы объяснить этому недоумку, что именно он собирается сделать с его тощей шеей – в таверне началось движение.

Двое рыночных грузчиков, до этого мирно спавшие за столом, внезапно решили выяснить, кто из них более великий потомок древних королей Заморы. Спор быстро перерос в драку. В воздух полетели табуреты. Один из них, описав дугу, просвистел прямо над головой Гленоса и с треском врезался в стену.

– О, Кром! – взвизгнула Катла, прячась за стойку.

– Моя мебель! Моя драгоценная мебель! – завыл Гленос, хотя вся мебель представляла собой груду разваливающихся досок.

– Убейте их! – завизжал маленький толстяк, которого звали Абулетесом. – Нет, возьмите в рабство! Я продам их на соляные копи!

Конан вздохнул. Покоя он сегодня не получит. Когда один из дерущихся, размахивая кулаками, попятился прямо на него, варвар не стал церемониться. Он схватил грузчика за шиворот одной рукой, приподнял в воздух, словно щенка, и с силой швырнул его в другого. Оба с грохотом рухнули на пол, сшибив по пути стол и рассыпав игральные кости шулеров. Те, впрочем, и не подумали возмущаться, а лишь проворно собрали монетки и юркнули к выходу.

Грузчики, ошарашенные такой бесцеремонностью, попытались встать. Конан сделал шаг, и его тень накрыла их. Он не вынимал меча. Он просто стоял и смотрел на них сверху вниз. Этого оказалось достаточно. Что-то первобытное и смертельно опасное было в его взгляде – взгляд волка, смотрящего на овец. Бормоча извинения, два потомка заморийских королей, подхватив штаны, бросились к выходу и исчезли в ночи.

В таверне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь испуганным иканием Катлы.

Все медленно повыползали из своих укрытий. Они смотрели на Конана с новым выражением. Во взгляде Абулетеса читался хищный расчёт. В глазах Гленоса – высокомерное одобрение, словно он оценивал породистого жеребца. Харлус смотрел с благоговейным ужасом, а Катла… Катла просто таращилась.

– А ты крепкий, варвар, – первым нарушил молчание Абулетес, подходя вплотную и бесцеремонно разглядывая мускулы киммерийца. – Как тебя зовут?

– Конан.

– Конан, значит… – Абулетес почесал свой сальный подбородок. – Слушай сюда, Конан. У меня есть для тебя предложение, от которого не отказываются. Нам нужен… э-э-э… смотритель за порядком. Вышибала.

– Твоя таверна похожа на помойную яму. Твой вересковый мёд на вкус как дохлая ящерица. С чего ты взял, что я захочу здесь работать? – спокойно спросил Конан, хотя предложение было как нельзя кстати.

– Потому что я вижу по твоим глазам, что у тебя нет ни монетки, – нагло заявил Гленос, оправляя свою безупречно грязную тунику. – А мы предлагаем тебе работу! Достойную! Ты будешь лицом нашего заведения!

– Я буду платить тебе целых три медяка в неделю! – великодушно вставил Абулетес. – И разрешу спать на сене. Правда, сена у нас нет, но есть отличная куча тряпья в углу!

– А он не заразный? – с подозрением спросила Катла. – От него пахнет дикими зверями. И свободой. Меня тошнит от этого запаха.

– Заткнись, птица, – отмахнулся от неё Гленос.

Конан обвёл взглядом эту странную компанию: алчного, безумного старика; самовлюблённого, брезгливого хлыща; неуклюжую, истеричную девицу и полоумного дурачка, который всё ещё сжимал в руке свою «крысиную» палку. Он посмотрел на свою полупустую кружку с пойлом. Денег не было. Ночевать было негде. А карта к гробнице Зуламана никуда не денется.

Возможно, пара недель в этой дыре – это именно то, что ему нужно, чтобы перевести дух. Что могло пойти не так?

– Четыре медяка. И я не пью это пойло, – кивнул он на кружку. – Несите нормальное пиво.

Абулетес на мгновение скорчил гримасу, словно у него отнимали последнее, но затем его лицо расплылось в хитрой ухмылке.

– По рукам, варвар! Добро пожаловать в семью!

Конан лишь мрачно кивнул, ещё не догадываясь, что демоны, стерегущие сокровища в древних гробницах, ещё покажутся ему милыми и безобидными созданиями. Ночь в Шадизаре только начиналась. И для киммерийца она обещала стать долгой. Очень долгой.

Глава 2. Рука мертвеца

Утро в таверне «У Джебби» наступало не с первыми лучами солнца, а с первым лучом отчаяния, пробивавшимся сквозь мутные от грязи окна. Для Конана оно началось с того, что на грудь ему приземлилось что-то мягкое и склизкое. Рефлексы, отточенные в сотнях стычек, сработали прежде, чем он успел проснуться: рука метнулась, сграбастав мерзкий предмет. Открыв глаза, он увидел, что держит в кулаке огромную дохлую крысу, хвост которой вяло болтался в воздухе.

Над ним, сияя безумной улыбкой, стоял Харлус.

– Видал, какая жирная? – с гордостью заявил он. – Эта на целых три медяшки потянет! Жрец Ибиса обожает, когда у них брюхо полное. Для ритуалов, говорит, лучше.

Конан молча разжал пальцы. Крыса шлёпнулась на пол. Он поднялся со своего «ложа» – кучи тряпья в углу, которая пахла так, словно её использовало в качестве лотка несколько поколений кошек. Всё его могучее тело ныло. Он предпочёл бы ночь в ледяной киммерийской степи, чем ещё один час на этой гниющей подстилке.

В основном зале таверны уже кипела жизнь. Впрочем, «кипела» – слишком сильное слово. Скорее, «бродила», как самое дешёвое пиво в бочке. Катла, стоя посреди зала, пыталась изобразить нечто похожее на танец, задирая ногу выше головы с грацией падающего шкафа. При каждом её движении раздавался скрип то ли суставов, то ли половиц.

Гленос сидел за самым чистым столом и с выражением мученика полировал ногти небольшим, остро заточенным камнем. Его лицо выражало глубочайшее страдание от того, что ему приходится находиться в одном помещении с сестрой.

– Катла, клянусь чёрным сердцем Аримана, прекрати, – процедил он, не глядя на неё. – Ты своим дрыганьем создаёшь воздушные потоки, которые доносят до меня вонь из-под стойки. Мои ноздри – это храм, а ты оскверняешь его.

– Ты ничего не понимаешь в искусстве, болван! – прошипела Катла, чуть не потеряв равновесие. –Это боль и страсть! Это то, что привлечёт в нашу дыру богатых покровителей!

Их перепалку прервал громовой рык Абулетеса, который выкатился из своей каморки позади стойки. В руках он держал счетоводную дощечку. Лицо его было багровым от ярости.

– ПОКРОВИТЕЛИ?! – взревел он, и даже пыль посыпалась с потолочных балок. – КАКИЕ ЕЩЁ, К ДЕМОНАМ, ПОКРОВИТЕЛИ?! ВЧЕРА У НАС БЫЛО ЧЕТЫРЕ КЛИЕНТА! ЧЕТЫРЕ! И ДВОИХ ВЫШВЫРНУЛ ЭТОТ ГОРНЫЙ ТРОЛЛЬ! – он ткнул коротким сальным пальцем в сторону Конана. – А ТРЕТИЙ ЗАПЛАТИЛ ФАЛЬШИВОЙ МОНЕТОЙ!

Он с грохотом швырнул дощечку на стойку.

– Мы на мели! Понимаете вы, безмозглые паразиты?! Ещё неделя, и мы окажемся на улице! Нам нужен план!

Наступила тишина. Конан молча подошёл к стойке, надеясь получить свою утреннюю кружку пива (он твёрдо решил, что «вересковый мёд» Харлуса он пить не будет, даже под пытками).

– У меня есть план, – самодовольно заявил Гленос, поднимаясь. Он опёрся о стол, приняв, как ему казалось, изящную позу. – Всё дело в репутации. Наше заведение… оно вульгарно. Оно кричит о своей доступности. А нужно создать ауру элитарности. Мы устроим «Ночь Золотого Лотоса»! Только для избранных. Вход – десять серебряных монет! Никакого быдла, только знать, богатые купцы и… красивые, очень красивые жрицы. Я лично буду проводить контроль.

– Десять серебряных? – икнула Катла. – Да за такие деньги можно купить рабыню! Кто пойдёт в нашу помойку?

– Они пойдут, потому что я, Гленос, создам для них атмосферу, – он окинул таверну презрительным взглядом. – Мы… э-э-э… приглушим свет. Это скроет грязь. И я буду стоять в центре, сияя, как бриллиант в куче навоза. Люди потянутся ко мне. К моей ауре.

– А ты, – он кивнул на Катлу, – будешь разносить напитки. Молча. И старайся не дышать в сторону клиентов.

– Я не буду разносить напитки! Я буду танцевать! Мой танец станет жемчужиной вечера! – взвизгнула Катла.

– Твой танец заставит клиентов ослепнуть, чтобы больше этого не видеть!

– Ах ты…

– У меня идея получше! – вмешался Харлус, глаза которого горели безумным огнём. Он вытащил из-за пазухи нечто тёмное и сморщенное. – Вот!

Он торжественно водрузил предмет на стойку. Это была почерневшая, высохшая человеческая рука с длинными когтями.

– Это что ещё за мерзость? – поморщился Гленос.

– Рука! – с гордостью пояснил Харлус. – Я вчера на воровском рынке её выменял на дохлую крысу. Торговец клялся, что это рука стигийского мудреца-некроманта! Она… волшебная! Мы натрём её в порошок и добавим в новую партию мёда! Представляете? «Волшебный мёд некроманта»! Он будет даровать мудрость! Или вызывать видения! Или, может, понос… но это неважно! Главное – название! Люди такое любят!

Конан посмотрел на высохшую конечность. Затем на Харлуса. Затем снова на конечность. Он повидал немало тёмной магии, но это было за гранью даже самого извращённого колдовства.

– ИДИОТЫ! – снова взревел Абулетес, ударив кулаком по стойке так, что рука мертвеца подпрыгнула. – ЭЛИТАРНОСТЬ? МУМИИ? Вы хотите потратить деньги, которых у нас нет, и отравить последних клиентов, которые к нам ещё могут зайти?! Нет! План должен быть простым и дешёвым!

Он обвёл всех хищным взглядом.

– Мы совместим всё! – провозгласил он.

Все недоумённо уставились на него.

– Что «всё»? – спросил Гленос.

– Всё! Мы объявим о «Великом открытии обновлённой таверны “У Джебби”»! – глаза Абулетеса загорелись. – Ты, Гленос, будешь зазывать знать. Ты, птица-переросток, будешь дёргаться на своей сцене. Ты, Харлус…

Он на мгновение задумался, глядя на руку

– Ты приготовишь свою отраву, но назовём её «Эликсир вечной ночи»! И подавать будем только по одной капле в обычное пиво! За дополнительную плату!

Он повернулся к Конану. Варвар молча пил пиво, стараясь не обращать внимания на происходящее.

– А ты, варвар… ты будешь наживкой!

Конан медленно опустил кружку.

– Это ещё почему?

– Ты – экзотика! – Абулетес бесцеремонно ткнул его пальцем в стальной бицепс. – Мы напишем на вывеске: «Посетите нас и узрите живого киммерийского дикаря! Самого свирепого варвара Севера! Он рвёт цепи голыми руками и ест живых змей!».

– Я не ем живых змей, – холодно ответил Конан.

– Будешь есть! – отрезал Абулетес. – Харлус тебе наловит.

– Это унизительно, – вмешался Гленос. – Он будет портить мой безупречный образ. От него пахнет… мужественностью. Настоящей. Это отпугнёт утончённых дам.

– Заткнись! Он будет стоять у входа, натёртый маслом, и рычать на прохожих! – распорядился Абулетес. – Женщины такое любят. А мужья побоятся с ним связываться и будут платить! Всё решено!

Конан взвешивал свои шансы. Унизительное представление, которое ему предлагали, было оскорблением для любого воина. Но ему нужно было переждать. Собрать немного денег, разузнать побольше о карте и гробнице Зуламана.

– Маслом я натираться не буду, – отрезал он. – И змей есть тоже. Могу стоять у входа. С мечом.

– И рычать! – настаивал Абулетес.

Конан одарил его таким взглядом, что старик поёжился.

– Ладно, – проворчал он. – Без рыка. Но чтоб вид был свирепый! Харлус, тащи доску, будем писать объявление!

Следующие несколько часов таверна превратилась в сумасшедший дом. Харлус, не умевший писать, пытался углём нарисовать на доске череп и кости, но получалось что-то, больше похожее на весёлую ромашку. Гленос отнял у него уголь и принялся каллиграфическим почерком выводить высокопарный текст, полный таких слов, как «эксклюзивный», «богемный» и «фешенебельный», которых никто, кроме него, не понимал. Катла, соорудив себе подобие сцены из двух бочек и доски, репетировала свой танец, время от времени с грохотом падая оттуда.

Конан молча сидел в углу, точил свой меч и наблюдал. Кром, его суровый бог, никогда не готовил его к такому. Он сражался с чудовищами, ходил по лезвию ножа в королевских дворцах, грабил караваны… Но ничто не могло сравниться с хаосом, порождённым этой четвёрткой.

К вечеру всё было готово. Над входом красовалась доска с витиеватой надписью. Изнутри доносился жуткий запах варева Харлуса, в которое он всё-таки накрошил кусочек мумии. Катла нарядилась в некое подобие костюма танцовщицы, состоявшего из разноцветных лент и перьев, что делало её похожей на общипанного попугая. Гленос облачился в свою единственную «чистую» тунику. Абулетес деловито пересчитывал пустые кружки.

– Становись на пост, варвар! – скомандовал он Конану. – И помни: вид свирепый, но… гостеприимный!

Конан с мечом наголо встал у входа, чувствуя себя самым последним дураком в Шадизаре. Мимо таверны спешили ночные прохожие. Они с опаской косились на огромного воина, читали вывеску, принюхивались к доносившимся изнутри запахам и… ускоряли шаг.

Казалось, грандиозный план был обречён на столь же грандиозный про… стоп. Один человек всё же остановился. Сутулый мужчина в потрёпанной рясе жреца Митры. Он с любопытством прочитал объявление.

– Простите, – обратился он к Конану тихим голосом. – «Духовные эликсиры»… «мистические откровения»… это какое-то новое философское общество? Я отец Матиус, я ищу место, где можно было бы провести беседу с заблудшими душами…

Конан посмотрел на него. Потом на тёмный, зловонный проём таверны, откуда доносились приглушённые вопли Катлы.

– Тебе лучше идти своей дорогой, жрец, – ровно произнёс он.

Но было уже поздно. Из двери высунулась голова Гленоса.

– Милости просим, святой отец! – промурлыкал он с самой фальшивой из своих улыбок. – Входите! Вы наш первый и самый желанный гость в этот великий вечер! Для вас всё будет… э-э-э… по особой цене!

И отец Матиус, полный светлых надежд, шагнул через порог – прямо в пасть безумию. Конан лишь тяжело вздохнул. Он не знал этого жреца, но уже сочувствовал ему. Очень.

Глава 3. Посвящение жреца

Отец Матиус шагнул внутрь, и смрад таверны окутал его, словно саван. Его глаза, привыкшие к благородному полумраку храмов и запаху ладана, пытались приспособиться к чадящему свету сальных свечей и атмосфере всеобщего разложения. Первым, кто его встретил, был Гленос. Он двигался с неестественной, хищной грацией, расплываясь в улыбке, которая не касалась его холодных глаз.

– Святой отец! Какая честь! – пропел он, жестом фокусника указывая на самый устойчивый из табуретов. – Прошу вас, присаживайтесь. Вы попали в самое сердце грядущих перемен для всего Шадизара. Мы как раз начинаем.

Матиус робко присел на краешек табурета, положив на колени свой скромный посох.

– Сердце перемен? – переспросил он с надеждой. – О, это чудесно! Я всегда говорил, что даже в самых тёмных уголках этого города есть тяга к свету и знанию! Я здесь, чтобы говорить о добродетели, о чистоте помыслов и о всепрощающей любви Митры.

В этот момент из-за стойки вынырнул Абулетес, потирая свои потные ручонки.

– Добродетель! Отлично! – прокряхтел он. – За добродетель у нас отдельная плата! Всего пять серебряных монет, и мы выслушаем любую вашу проповедь! С гарантированным вниманием!

Глаза Матиуса растерянно моргнули.

– П-пять серебряных? Но… я пришёл не покупать внимание, а дарить слово Митры…

– Ну конечно, дарить! – подхватил Гленос, одарив Абулетеса испепеляющим взглядом за его прямолинейность. – Для такого важного гостя, как вы, у нас всё входит в скромную плату за вход! Который составляет… символическую плату в один серебряник. За поддержание, так сказать, очага культуры.

Матиус полез в свой скромный кошель, где звенело несколько медяков и пара серебряных монет – пожертвования на храм. Он с сомнением посмотрел на Гленоса.

– А что включает в себя… этот билет?

– О! Всё самое лучшее! – провозгласил тот. – Во-первых, вы получаете право дышать одним воздухом со мной, Гленосом. Это уже бесценно. Во-вторых, вас ждёт незабываемое представление!

Он кивнул в сторону «сцены».

На сцене из бочек в этот момент появилась Катла. Она приняла, как ей казалось, соблазнительную позу, но со стороны это больше походило на позу человека, страдающего от острой боли в пояснице.

– Приветствую тебя, о, странник! – прокричала она замогильным голосом. – Сейчас ты узришь «Танец Семи Сброшенных Шкур» в моём исполнении!

– Катла, мы договаривались про «Умирающий лотос», – прошипел Гленос.

– «Лотос» – это слишком утончённо для начала! Публику надо шокировать! – отрезала она и начала своё выступление.

«Танец» представлял собой хаотичное размахивание конечностями, сопровождавшееся подвываниями и резкими подпрыгиваниями, от которых доска под её ногами угрожающе скрипела. Отец Матиус смотрел на это зрелище с выражением ужаса и сострадания, какое обычно бывает у святых на фресках, взирающих на муки грешников в аду.

– А сейчас – то, ради чего все мы здесь собрались! – торжественно произнёс Гленос оторопевшему жрецу. – Мистический «Эликсир вечной ночи»! Напиток, открывающий врата в иные миры! Его рецепт был найден в гробнице древнего колдуна! Харлус!

Из-за стойки с готовностью выскочил Харлус. В руках он держал глиняный кубок, наполненный тёмной, густой жидкостью, на поверхности которой плавали какие-то подозрительные крошки.

– Угощайся, святой отец! – просиял он. – Первая порция – бесплатно! Для затравки! Я туда добавил щепотку… волшебной руки! Для прозрения!

Он с грохотом поставил кубок перед Матиусом. От напитка исходил слабый запах плесени, пыли и чего-то неуловимо тошнотворного. Жрец в ужасе отодвинулся.

– Благодарю вас, но я… я не употребляю ничего, кроме воды и иногда… не крепкого вина.

– Это не для тела! Это для духа! – настаивал Гленос. – Как вы собираетесь говорить с заблудшими душами, если ваша собственная душа закрыта? Этот эликсир – ключ!

– Пей! – рявкнул сзади Абулетес. – Это специальное предложение! Уплочено!

– Да пей же, ну! – канючила с импровизированной сцены Катла, прервав свой танец. – А то обидно даже! Харлус старался!

Под давлением четырёх пар глаз, горящих нездоровым блеском, отец Матиус почувствовал себя в ловушке. Он был человеком мягким и неконфликтным. Ему было проще уступить, чем спорить с этими странными, агрессивными людьми. Закрыв глаза и мысленно помолившись Митре, он взял кубок дрожащими руками, зажмурился и сделал большой глоток.

В этот момент Конан, стоявший у входа, отчётливо услышал звук, похожий на то, как кто-то пытается проглотить горсть камешков, смоченных в прогорклом масле.

Матиус закашлялся. Его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Глаза вылезли из орбит. На мгновение показалось, что он сейчас извергнет из себя не только этот чудовищный напиток, но и все свои внутренние органы. Однако он сдержался.

– Ну? – с нетерпением спросил Харлус. – Видения есть? Демоны? Боги?

– К-кислятина… – прохрипел Матиус. – И… как будто… я проглотил… пыльный сапог…

И тут началось представление Катлы. Решив, что публика (в лице одного полуживого жреца) достаточно разогрета, она перешла к кульминации своего танца. С диким воплем «А вот и скорпион!» она совершила неловкий пируэт, взмахнув ногой. Расчёт был, видимо, на то, что это будет выглядеть грациозно. В реальности её нога с размаху врезалась в стойку, прямо в тот угол, где громоздилась пирамида из трёх чудом уцелевших глиняных кружек.

Кружки с оглушительным звоном полетели в разные стороны. Одна из них ударила отца Матиуса по голове. Он ойкнул и сполз с табурета.

– Мои кружки! Мои фамильные кружки! – завыл Абулетес.

– Ты неуклюжая корова! – завизжал Гленос, отскакивая от летящих осколков.

– Это был финальный порыв страсти! Вы ничего не понимаете! – рыдающим голосом прокричала Катла, потирая ушибленную ступню.

А на полу отец Матиус внезапно обрёл «прозрение». «Эликсир вечной ночи», похоже, всё-таки подействовал, но не так, как ожидалось. Его скрутило. Желудок жреца, не привыкший к экспериментальной кухне Харлуса, поднял бунт. Матиус, издавая булькающие звуки, пытался подняться, но смог лишь отползти в угол.

– Он блюёт! Он блюёт на мой идеально грязный пол! – в ужасе прошептал Гленос.

– Ущерб! Он нанёс нам ущерб! – тут же сориентировался Абулетес. – За разбитые кружки, за испорченный пол, за поруганную честь артистки… Святой отец, с вас десять серебряных!

Матиус, бледный, как смерть, и покрытый холодным потом, лишь отрицательно замотал головой. Он был не в состоянии говорить.

– Ах, ты не хочешь платить?! – Абулетес мгновенно преобразился. Его лицо превратилось в злобную маску. – А ну выворачивай карманы! Он пытался нас обмануть! Отравить и ограбить!

Не дожидаясь ответа, он проворно подскочил к лежащему жрецу и выхватил у него из-за пояса кошель. Вытряхнув оттуда одну серебряную монету и горсть медных, он презрительно сплюнул.

– Так я и знал! Голь перекатная! Пытался приобщиться к элитному обществу бесплатно! Вышвырните его!

Гленос и Катла брезгливо схватили несчастного жреца под руки и потащили к выходу. Матиус был слаб и не сопротивлялся. Его просто выволокли наружу и без всяких церемоний выкинули в грязную придорожную канаву.

Конан молча наблюдал за этой сценой. Когда Гленос и Катла вернулись в таверну, он подошёл к канаве. Отец Матиус лежал в грязи, дрожа всем телом. Он поднял на киммерийца глаза, полные слёз, боли и безграничного разочарования в человечестве.

– Но… за что? – прошептал он.

Конан ничего не ответил. Он лишь покачал головой и вернулся на свой пост. Внутри таверны уже шёл яростный спор о том, как делить «добычу». А снаружи, в грязной канаве Шадизара, лежал человек, который сегодня узнал, что существуют демоны куда страшнее тех, что описаны в священных книгах. И живут они не в аду, а в маленькой убогой таверне на задворках мира. Великое открытие состоялось. И у них сегодня была первая и последняя жертва.

Глава 4. Затея, пахнущая старым сыром

Следующее утро в таверне было пропитано не только обычным запахом перегара и гнили, но и густой, почти осязаемой атмосферой взаимной ненависти. План с треском провалился. «Выручка» за вечер составила два серебряника и горсть медяков, вытряхнутых из кошелька несчастного жреца, причём половина монет тут же была оспорена каждым членом семьи.

Абулетес сидел на бочке, напоминая злобного, раскормленного гоблина, и пересчитывал несчастные монеты в десятый раз, словно надеясь, что они размножатся прямо у него в ладонях. Гленос с отвращением оттирал с пола следы пребывания отца Матиуса, поминутно жалуясь на то, что эти «варварские миазмы» портят его кожу. Катла сидела в углу, закутавшись в свой «сценический костюм», и тихо всхлипывала, проклиная отсутствие вкуса у шадизарской публики. Харлус с энтузиазмом скоблил высохшую руку некроманта, собирая чёрный порошок в маленький мешочек. Конан молча чистил свой меч, стараясь абстрагироваться от этого балагана. Он не получил ни медяка из вчерашней «добычи», но зато получил полное представление о своих работодателях.

– Это всё ты виновата! – внезапно прошипел Гленос, швыряя тряпку на пол. Он ткнул пальцем в сторону сестры. – Твой убогий танец распугал бы и легион мертвецов! Если бы в этой дыре был хоть один клиент, он бы сбежал, едва увидев твои конвульсии!

– Я?! – взвизгнула Катла, вскакивая на ноги. – Да если бы твоё самодовольное лицо не отражало свет свечей прямо в глаза людям, они бы, может, и зашли! Ты выглядишь как дешёвая храмовая блудница, пытающаяся сойти за аристократа!

– Дети мои, заткнитесь! – рявкнул Абулетес, не отрываясь от монет. – От вашего визга у меня голова трещит. Вы оба – мои самые большие разочарования в жизни. Одно никчёмное порождение уродливее другого! Я вас кормлю, пою, даю крышу над головой, а вы не можете даже заманить в таверну одного завалящего пьянчужку!

– Это ты дал нам эту дыру, папаша! – огрызнулась Катла. – Ты обещал нам лёгкую жизнь и богатство, а в итоге мы живём в клоповнике и продаём пойло, от которого дохнут мухи!

– Это не пойло, это авторский напиток! – обиженно встрял Харлус.

Конан поднял взгляд от клинка. Значит, этот старый упырь – их отец. Это многое объясняло. Уровень взаимной ненависти в этой комнате был таков, что мог бы посоперничать с испарениями чёрного лотоса.

– Хватит ныть! – Абулетес ссыпал монеты в кошель. – Нам нужна новая идея. Быстрая, дешёвая и прибыльная.

– Я уже предлагал, – надменно произнёс Гленос. – Элитарность. Закрытый клуб. Только лучшие люди Шадизара и я, как центр этой вселенной…

– Да кому ты нужен, ты, павлин общипанный! – отрезал Абулетес.

– Может, устроим бойцовский турнир? – предложила Катла. – Конан будет драться со всеми желающими! А мы будем делать ставки!

– И чинить ему кости за наш счёт? Нет уж! – отмёл идею отец.

В этот момент снаружи послышались звуки песнопений и звон колокольчиков. Мимо таверны двигалась небольшая процессия. Жрецы в масках шакалов несли на носилках статую темнокожего бога с головой ибиса, а за ними шла толпа верующих, бросавших к подножию статуи цветы и мелкие монеты.

Абулетес проводил их хищным, голодным взглядом. На его лице медленно расцветала самая отвратительная из его улыбок.

– Идиоты, – прошипел он. – Они молятся куску камня. Бросают деньги куску камня…

Он обернулся, и его глазки загорелись адским пламенем.

– А почему они не бросают деньги нашему куску камня?

Гленос, Катла и Харлус непонимающе уставились на него.

– У нас нет куска камня, папа, – осторожно заметила Катла.

– Будет! – провозгласил Абулетес. – Мы устроим своё собственное чудо!

Идея была простой и гениальной в своей порочности. Они найдут какую-нибудь статую, поставят её в самом тёмном углу таверны и объявят, что она – священная. Что она творит чудеса. А точнее… плачет.

– Она будет плакать? – с сомнением переспросил Гленос. – Чем?

– Чем угодно! – Абулетес махнул рукой. – Харлус, это твоя задача! Сделай так, чтобы из глаз каменной бабы текло что-нибудь… божественное!

Харлус на мгновение задумался. Его лицо озарилось.

– О! Я могу! У меня как раз остался сырный рассол с прошлой недели! Он такой густой и пахнет… необычно! Очень по-божественному! А если смешать его с голубиным помётом…

– Великолепно! – прервал его Абулетес, не желая слышать подробности. – Ты, Гленос, будешь нашим верховным жрецом. Наденешь чистую тряпку и будешь толкать речи про снизошедшую благодать.

Гленос тут же преобразился.

– Жрецом? Верховным? Хм… это звучит. Я смогу произносить проповеди. Женщины любят мужчин с властью. Даже с духовной. Я согласен.

– А я? А я кем буду? – с надеждой спросила Катла.

– А ты… – Абулетес окинул её критическим взглядом. – Ты будешь первой исцелившейся! Мы всем расскажем, что ты была хромой, немой и уродливой, а прикоснулась к статуе – и тут же стала… ну, такой, как сейчас. Будешь скакать вокруг и славить чудо.

Лицо Катлы вытянулось.

– Но я не хочу быть убогой! Я хочу быть оракулом! Или священной девой!

– Будешь тем, кем я сказал! Иначе вылетишь на улицу побираться! – рявкнул отец.

Оставался последний вопрос. Абулетес повернулся к Конану. Варвар всё это время молча слушал, и его лицо было мрачнее тучи над киммерийскими горами.

– А ты, варвар… статуя – это твоя задача.

Конан медленно убрал меч в ножны.

– Я вышибала, а не скульптор, – ровным голосом ответил он.

– Ты всё совсем не так понял! – отмахнулся Абулетес. – Ты большой, сильный и незаметный, как движущаяся гора. Проберёшься ночью на какой-нибудь задний двор храма или в сад богатея и притащишь нам… что-нибудь подходящее. Желательно женскую фигуру. Они внушают больше доверия.

– Я не полезу воровать ради вашей дурацкой затеи. Найдите другого дурака.

– Это не затея! Это план! – взвизгнул Абулетес. – Подумай сам, варвар! Толпы паломников! Реки денег! Мы озолотимся! И я, так и быть, подниму тебе жалованье до пяти медяков в неделю!

Конан посмотрел на него. Потом на Гленоса, уже репетировавшего благостную улыбку. На Катлу, которая с отвращением пыталась изобразить хромоту. На Харлуса, который уже ковырялся в баклаге с мутной жижей. Его бог, Кром, даровал людям отвагу и волю, но не терпение. А терпение киммерийца было почти на исходе.

– Ваш план глуп, – отрезал он. – Городская стража не дремлет. А жрецы тем более. Если меня поймают, мне отрубят руку. А если узнают, кто заказчик, вас всех повесят.

– Риск – благородное дело! – пафосно заявил Гленос.

– Да что тебе та рука! – махнул рукой Абулетес. – У тебя вторая останется! Ты ею махать мечом сможешь не хуже! Не брюзжи, как старый дед! Ты же варвар, дикий и свободный! Для тебя законы – пустой звук!

Он подошёл почти вплотную, задрав голову, чтобы заглянуть киммерийцу в глаза.

– Слушай сюда, парень. Не будет денег – не будет таверны. Не будет таверны – не будет у тебя работы. И крыши над головой. Ты снова окажешься на улице, голодный и злой. А с нами… с нами у тебя есть шанс. Шанс разбогатеть! Ну?

Конан молчал. Он смотрел в маленькие, жадные глазки старика и понимал, что тот прав. Не в том, что план хорош, а в том, что у киммерийца сейчас не было выбора. Он был в ловушке. В самой грязной, глупой и унизительной ловушке в своей жизни.

Тяжело вздохнув, он кивнул.

– Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. Но если меня поймают, я потащу вас всех за собой.

Лицо Абулетеса расплылось в победной ухмылке.

– Договорились! Харлус, готовь свой божественный рассол! Дети, репетируйте! Сегодня ночью наш варвар идёт на дело! Нас ждёт великое будущее!

Конан отвернулся и вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего, пусть и вонючего, шадизарского воздуха. Ему предстояло украсть статую для фальшивого чуда. Кром, должно быть, смотрел на него со своих мрачных гор и качал головой.

Глава 5. Похищение каменного козла

Ночь опустилась на Шадизар, укрыв его пороки бархатным саваном тьмы. Для Конана это была привычная стихия. Он двигался по узким, кривым переулкам бесшумно, словно тень, рождённая самой этой ночью. Его варварские инстинкты, отточенные в диких землях севера, обострились. Каждый шорох, каждый далёкий крик, каждый порыв ветра, доносивший запахи гнили и пряностей, складывались для него в понятную карту ночного города.

План был идиотским, но задача, стоявшая перед ним, была ему знакома. Проникнуть. Взять. Уйти. Абулетес, со свойственной ему бесцеремонностью, снабдил его наводкой. Некий тучный торговец специями по имени Пторус, живший в квартале за храмом Деркето, хвастался в кабаках своим садом, полным «заморских диковинок» – статуй, привезённых из Шема и Аргоса. Сад был обнесён высокой стеной, но, по словам Абулетеса, охранялся лишь парой сонных рабов, которые скорее предпочтут спрятаться, чем связываться с ночным гостем, и одним злющим псом.

Конан нашёл особняк без труда. Это было добротное двухэтажное строение, утопавшее в зелени. Высокая глинобитная стена, увенчанная битым стеклом, могла бы остановить обычного вора, но не киммерийца. Он нашёл место, где тень от старого кипариса была гуще всего. Беглый взгляд по сторонам – ни души. Затем, подобно большой кошке, он прыгнул. Его пальцы, твёрдые, как камень, нашли мельчайшие выступы в стене. Стальные мускулы напряглись, и вот он уже на гребне стены, бесшумно спрыгивая в благоухающий сад.

Воздух здесь был другим – чистым, напоённым ароматами южных цветов. Тишину нарушало лишь стрекотание цикад и журчание небольшого фонтана в центре сада. Конан присел, давая глазам привыкнуть к игре теней. Вот они, «диковинки» торговца. Среди кустов роз и лотосовых прудов стояло несколько статуй. Изящная фигура пастушки из белого мрамора. Бюст бородатого шемитского бога. И… то, что сразу привлекло его внимание.

В самом дальнем углу, почти скрытая в зарослях плюща, стояла третья статуя. Она была из грубого серого камня, изъеденного временем и покрытого лишайником. Но не её древность заинтересовала Конана. Статуя была невысокой, чуть выше пояса, и на вид не тяжёлой. Идеально для переноски. Она изображала… сатира. Рогатое существо с козлиными ногами, мускулистым торсом и лицом, застывшим в самой похабной и глумливой ухмылке, какую только можно было вообразить. В одной руке сатир держал флейту, а другую… другую он бесстыдно положил себе на каменное бедро, указывая на преувеличенно большой детородный орган.

Конан поморщился. Мерзкое зрелище. Но ему было всё равно, что тащить. Главное, чтобы у статуи были глаза, из которых Харлус мог бы пустить свой «рассол». У этой твари они были – два пустых отверстия, в которых, казалось, плясали бесстыдные черти. Решено.

Он подошёл к статуе и обхватил её. Камень был холодным и тяжёлым. Киммериец напряг мускулы спины и плеч, отрывая изваяние от поросшего мхом постамента. В этот самый момент из-за куста выскочило нечто маленькое, белое и злобное, заливаясь пронзительным, визгливым лаем.

Это была собачонка. Крошечное создание размером с ботинок Конана, с длинной шерстью и бантиком на голове. Она храбро кидалась на ноги варвара, тявкая так, что, казалось, сейчас лопнут её мелкие лёгкие.

Любой другой охранник был бы уже мёртв – Конан сломал бы ему шею, не издав ни звука. Но это… он с недоумением смотрел на тявкающий комок шерсти. Убить её было бы так же бессмысленно, как давить муравья. Но её визг мог привлечь ту самую сонную охрану.

Конан сделал то, что подсказывали ему первобытные инстинкты. Он взвалил статую на плечо, наклонился к собачонке, оскалил зубы и издал низкий, гортанный рык – звук, который издаёт саблезубый тигр, загоняя добычу.

Визгливый лай мгновенно оборвался. Собачонка испуганно взвизгнула, поджала хвост и, сверкая пятками, скрылась в кустах. Конан усмехнулся. В этом мире язык силы был понятен всем, от королей до их избалованных питомцев.

Обратный путь был тяжелее. Каменный сатир весил немало и его каменный уд больно впивался в плечо. Конану пришлось двигаться медленнее, но всё с той же призрачной бесшумностью. Он перекинул статую через стену в глухой переулок, спрыгнул сам и, взвалив свою нелепую ношу, двинулся в сторону таверны.

Случайный подвыпивший прохожий, решивший справить нужду в тёмной подворотне, внезапно заметил гигантского киммерийца, который крался по ночным улицам Шадизара, взвалив на плечо похабного каменного козла. Это зрелище показалось гуляке настолько невероятным, что он решил, будто в вино ему подмешали дурманящий сок чёрного лотоса.

Когда Конан, наконец, ввалился в заднюю дверь таверны, все ждали его с нетерпением. Абулетес тут же подбежал, чтобы оценить добычу.

– Принёс! Я знал, я знал, что на тебя можно положиться, варвар! – прокряхтел он, а затем его взгляд упал на то, что именно принёс Конан.

Абулетес моргнул. Затем присмотрелся. Харлус с любопытством выглянул из-за его плеча. Из своей каморки, привлечённые шумом, вышли Гленос и Катла. Конан с грохотом опустил статую на пол посреди зала.

Наступила мёртвая тишина.

Все молча смотрели на глумливо ухмыляющегося каменного сатира.

– Что. Это. Такое? – наконец выдохнул Гленос. На его лице было написано такое вселенское отвращение, словно он увидел внутренности распоротого верблюда.

– Статуя, – коротко ответил Конан. – Как вы и просили.

– Это не статуя! Это… это каменная непристойность! – взвизгнул Гленос. – Мы собирались явить миру божественное чудо, а не признак запущенной деркетской горячки! Посмотрите на его рожу! Посмотрите на… на это! – он брезгливо ткнул пальцем в сторону паха изваяния. – Моя паства увидит это и решит, что у нас тут притон для извращенцев! Мой имидж верховного жреца будет уничтожен!

– Зато какое обаяние! – с восторгом прошептал Харлус, обходя сатира кругом. – Он как будто живой! Привет, приятель!

Он помахал статуе рукой.

– Он отвратителен! – поддержала брата Катла. – Исцелиться от прикосновения к этому – это же унизительно! Люди скажут, что я… что я… связалась с козлом!

– ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! – рявкнул Абулетес, который, в отличие от детей, уже прикинул все «за» и «против». – Она из камня? Из камня. У неё есть глаза? Есть. Значит, подходит!

– Но, папа, он же… он же уродлив до неприличия! – простонал Гленос.

– Чудеса не обязаны быть красивыми! – отрезал Абулетес. – Иногда они страшные и непонятные! Это даже лучше! Добавит мистики! Люди подумают, что это какой-то древний, первобытный бог плодородия! Это даже лучше, чем какая-то сопливая девка с кувшином! Плодородие – это то, что всем нужно! А значит, и деньги будут!

Он победно хлопнул статую по каменному заду.

– Всё, решено! Харлус, тащи свой рассол! Установим его в самом тёмном углу, чтобы детали не так бросались в глаза. Гленос, готовь свою проповедь! Катла, репетируй благодарственную хромоту! Завтра утром таверна «У Джебби» станет святым местом!

Гленос закрыл лицо руками, издавая тихий стон. Катла смотрела на сатира с такой ненавистью, словно он лично украл у неё роль в театральной постановке.

Конан же молча прошёл в свой угол и рухнул на кучу тряпья.

Глава 6. Первый адепт

К утру следующего дня таверна «У Джебби» преобразилась. Или, вернее, предприняла отчаянную попытку. Абулетес где-то раздобыл охапку чадящих и дурно пахнущих благовоний. Едкий дым густым туманом заполнил помещение, скрывая самые замусоренные углы и добавляя атмосфере загадочности (и удушья). Каменного сатира водрузили в самом тёмном углу на импровизированный постамент из двух бочек. Свет от единственного факела падал так, что похабная ухмылка изваяния казалась ещё более зловещей и многозначительной, а самые, скажем так, выдающиеся его части к облегчению Гленоса целомудренно тонули во мраке.

Харлус превзошёл сам себя. С помощью хитроумного устройства из тонкой трубочки, сделанной из полого тростника, и припрятанного за статуей глиняного горшка он организовал «чудо». Из правого глаза каменного сатира медленно, одна за другой, сочились густые, белёсые капли. «Слёзы» стекали по щербатой щеке изваяния и с тихим шлепком падали в подставленную медную чашу. Запах в углу стоял невообразимый – смесь старого сыра, гнилых овощей и чего-то ещё, неуловимо-кислого.

Гленос, облачённый в белую (относительно) тунику, которую он накануне стянул с чьей-то верёвки для белья, стоял возле «алтаря» с самым благостным и одновременно скорбным выражением лица, на какое был способен. Он репетировал проповедь, понижая и повышая голос:

– …и вот он явился нам, простым смертным! Великий Пастух Заблудших Душ! Бог… э-э-э… Бог Потаённых Желаний! Его слёзы – это бальзам, исцеляющий плоть и дух!

Катла, хромая так преувеличенно, что это больше походило на пародию, репетировала свой выход. Она должна была появиться в самый драматичный момент, припасть к подножию статуи, а затем, издав вопль восторга, чудесным образом «исцелиться» и пуститься в пляс.

Абулетес, как верховный организатор и казначей нового культа, суетился у входа. Он водрузил новую вывеску, нацарапанную углём на доске: «Войди и узри чудо! Плачущий Бог исцелит твою душу! (Пожертвования приветствуются)». Конану была отведена роль храмового стража. Он стоял у стены рядом со статуей, скрестив руки на могучей груди. Меч был за спиной, а выражение лица – мрачнее, чем у самого каменного божка. Его задачей было выглядеть грозно и не позволять никому слишком близко рассматривать божество и хитроумное устройство Харлуса.

И народ потянулся.

Сперва это были просто любопытные. Мелкий торговец, пара грузчиков, старуха, продававшая сушёную рыбу. Их привлекала новая вывеска и запах благовоний. Они робко заходили, щурились в полумраке, принюхивались.

Гленос тут же начинал вещание:

– Приблизьтесь, дети Шадизара! Не бойтесь! Вы стоите на пороге величайшего чуда, которое знал этот порочный город! Бог снизошёл к нам! Он плачет о ваших грехах!

Посетители с недоверием подходили к статуе, разглядывали стекающие капли.

– А чего это он козлоногий? – прошамкала старуха. – И рожа у него… бесстыжая.

– Это символ! – не моргнув глазом, ответил Гленос. – Его… э-э-э… животная сущность олицентворяет наши низменные страсти, которые он принимает на себя и омывает своими слезами!

Тут, по знаку Абулетеса, начался второй акт. В таверну, охая и припадая на ногу, ввалилась Катла.

– О, святыня! – закричала она, простирая руки к сатиру. – Я слышала твой зов! Я, несчастная калека, всю жизнь страдавшая от… от… врождённой кривизны всего!

Она драматично проковыляла к «алтарю» и рухнула на колени. Затем осторожно зачерпнула пальцем каплю из медной чаши, измазав им лоб.

– Я чувствую… я чувствую силу! – прошептала она, а затем, издав вопль, вскочила на ноги. – Я ИСЦЕЛИЛАСЬ! НОГИ! МОИ НОГИ ПРЯМЫЕ! О, ЧУДО!

Она тут же принялась скакать и дёргаться в танце, который был лишь ненамного грациознее её предыдущих выступлений.

Эффект был… неожиданным. Старуха-торговка, недоверчиво хмыкнув, тоже подошла к чаше, обмакнула палец и потёрла свою бородавку на носу. Бородавка, разумеется, осталась на месте. Но грузчик, страдавший от похмелья, решил, что терять ему нечего, и тоже мазнул себе лоб.

– И впрямь… – пробормотал он. – В голове вроде как… прояснилось…

– Вот! Вот оно! – тут же возопил Гленос. – Настоящее чудо! Тьма похмелья отступила перед светом божественных слёз! Брат мой, пожертвуй монету во славу Великого Пастуха!

Грузчик, ошарашенный таким вниманием, неловко порылся в карманах и бросил в ящик для пожертвований, предусмотрительно поставленный Абулетесом, один медяк.

И это стало тем камушком, что стронул лавину.

Сама идея быстрого и дешёвого чуда была слишком соблазнительной для суеверных и отчаявшихся жителей шадизарского дна. Слух о «плачущем боге», исцелившем забулдыгу и какую-то дёрганую девку, понёсся по кварталу со скоростью чумы. К обеду в таверне было не протолкнуться. Мелкие воришки приходили попросить удачи в ремесле, уличные девки – избавления от дурной болезни, торговцы – прибыли в делах. Каждый мазал лоб вонючим рассолом Харлуса и бросал в ящик монетку-другую. Абулетес стоял возле ящика, и его глаза блестели ярче, чем начищенное золото.

Конан молча наблюдал за этим балаганом. Люди были так отчаянно готовы верить во что угодно, что не замечали ни запаха, ни абсурдности происходящего. Гленос упивался своей новой ролью, произнося всё более напыщенные и бессмысленные проповеди. Катла продолжала скакать среди толпы, всем и каждому рассказывая свою выдуманную историю страданий. Харлус, спрятавшись за стойкой, деловито подливал «слёзы» в горшок из большой баклаги.

В какой-то момент в таверну протиснулся новый посетитель. Это был отец Матиус. После вчерашнего унижения он выглядел ещё более потрёпанным и жалким. Он услышал гул толпы и зашёл из любопытства. Увидев в центре событий своих вчерашних мучителей, он замер, как кролик перед удавом. Его взгляд метнулся к статуе, к «плачущим» глазам, к экстатической толпе…

– Что… что здесь происходит? – прошептал он, обращаясь к Конану, единственному, кто казался вменяемым в этом сумасшедшем доме.

– Чудо, – без всякого выражения ответил киммериец.

– Но это же… это же богохульство! Это обман!

Абулетес услышал его. Он тут же подскочил к жрецу, его лицо исказила злобная гримаса.

– А, это ты, попрошайка! Снова пришёл примазаться к чужому успеху? – прошипел он. – Что-то не нравится? Это – новая вера! Она даёт людям надежду! И доход! А чего добился твой Митра?

– Митра дарует свет и истину! А это… это мерзость! – голос Матиуса дрожал, но в нём зазвучали нотки праведного гнева. Он шагнул к «алтарю». – Люди, одумайтесь! Вас обманывают! Это не бог, это идол!

– А его слёзы… – он принюхался. – Клянусь светом, да это же пахнет гнилой капустой!

Толпа замерла. Музыка остановилась. Все уставились на Матиуса. На мгновение показалось, что обман раскрыт.

Но тут Гленос показал, что он не зря репетировал роль жреца.

– Не слушайте его! – прогремел он, указывая на Матиуса перстом. – Это самозванец! Жрец-отступник, которого изгнали из собственного храма за… за… разрат и неверие! Он пришёл сюда, чтобы осквернить нашу святыню, потому что завидует её силе!

– Это ложь! – в отчаянии выкрикнул Матиус.

– Стража! – взвизгнула Катла, тут же входя в роль. – Он оскорбляет нашего бога! Он завидует моему исцелению!

Толпа, уже поверившая в чудо, не хотела, чтобы его отнимали. В глазах людей вспыхнул гнев. Они угрожающе двинулись на Матиуса.

– Вон отсюда, осквернитель!

– Не трогай нашего бога!

Отец Матиус в ужасе попятился. Он был один против разъярённой толпы. Его взгляд метнулся к Конану, ища защиты, но киммериец не шелохнулся. Это была не его битва. Он – страж идола, а не защитник истины.

Пара грузчиков схватила жреца под руки и, не обращая внимания на его слабые протесты, вышвырнула его из таверны во второй раз за два дня. Толпа одобрительно загудела, и ритуал продолжился. Абулетес с облегчением погладил свой ящик с монетами. Чудо было спасено.

Отец Матиус лежал в пыли на улице, разбитый и униженный. Он снова проиграл. И глядя на тёмный дверной проём, откуда доносились песнопения во славу козлоногого идола, он понял, что боги этого города не Митра и не Ану. Боги этого города – Жадность, Глупость и Ложь. И их новый храм теперь находился в таверне «У Джебби».

Глава 7. Раскол в церкви козлоногого бога

Прошла неделя. Таверна «У Джебби» превратилась в самый популярный и самый зловонный паломнический центр в воровских кварталах Шадизара. Каждый день с утра до вечера убогое заведение было набито страждущими. «Чудо» работало безотказно. Харлус тайно пополнял запасы «божественных слёз», используя всё, что попадалось под руку – от дождевой воды из бочки до рассола из-под квашеных ящериц. Абулетес каждый вечер уносил в свою каморку тяжёлый ящик с монетами, и оттуда до глубокой ночи доносилось счастливое позвякивание.

Успех, однако, их не сплотил. Напротив, он только подлил масла в огонь для их непомерного тщеславия.

Гленос, окончательно вжившись в роль верховного жреца, становился невыносим. Он начал называть себя «Голосом Пастуха» и требовал, чтобы к нему обращались не иначе как «Ваше Сиятельство». Большую часть времени он проводил перед осколком полированного металла, репетируя скорбные и многозначительные выражения лица.

– Я – сердце этого культа! – заявлял он на утренних сходках. – Люди идут сюда не на каменного козла смотреть, они идут, чтобы лицезреть меня! Моё обаяние, мой стиль, мою… духовную мощь! Без меня всё это – просто вонючий булыжник в углу!

Катла, в свою очередь, считала, что настоящая звезда – это она.

– Они идут, чтобы увидеть чудо исцеления! – визжала она, перебивая брата. – Я – живое доказательство силы! Мой танец благодарности, мои рассказы о прошлых страданиях – вот что заставляет их раскошеливаться! А ты, Гленос, просто стоишь и бормочешь какую-то чушь, которую сам придумал пять минут назад! Меня должны называть «Первой Просветлённой»! И мне положена половина всех пожертвований!

Абулетес, впрочем, видел ситуацию иначе. Он был мозгом и кошельком операции, а все остальные – лишь инструментами. И его деятельный, алчный ум уже придумал, как расширить предприятие. Однажды утром он выкатился из своей каморки с горящими глазами, держа в руках несколько маленьких глиняных флаконов.

– Слушайте сюда, бездари! – провозгласил он. – У меня новая гениальная идея! Пожертвования – это хорошо. Но это ручеёк. А я хочу открыть шлюзы! Мы будем продавать реликвии!

Он торжественно водрузил один из флаконов на стойку.

– «Слеза Пастуха»! – объявил он. – Один флакон – один серебряник! Целебная сила нашего бога – прямо у вас дома! Харлус, будешь разливать. Ты, птица, будешь сбывать это бабам, рассказывать, что если помазать мужа, он перестанет ходить по шлюхам. А ты, Гленос…

– Я не буду торговать этой дрянью, – ледяным тоном отрезал Гленос.

Абулетес опешил.

– Это ещё почему? Это же чистая прибыль!

– Потому что это вульгарно! – Гленос с отвращением посмотрел на флакон. – Мы создали элитарный духовный опыт, мистическое таинство! А ты хочешь превратить наш храм в дешёвую рыночную лавку! Это разрушит ауру! Люди не должны иметь возможность купить чудо, они должны вымаливать его, принося дары мне!

– Да плевать на твою ауру! Деньги не пахнут! – рявкнул Абулетес.

– Ещё как пахнут! – встрял Харлус. – Эти, например, пахнут сыром…

– Заткнись! – хором рявкнули на него отец и сын.

Конан, стоявший на своём обычном посту у «алтаря», молча наблюдал за этой сценой. Хотя Абулетес «щедро» увеличил его плату до пяти медяков, за неделю варвар успел возненавидеть эту статую, эту вонь и этих людей больше, чем стигийских колдунов и пиктских дикарей вместе взятых. С каждым днём всё отчётливее понимал, что находится в самом сердце сумасшедшего дома. И этот дом начинал трещать по швам.

В разгар их спора в таверну вошёл человек, который разительно отличался от обычной паствы из воришек и портовых шлюх. Он был высок, одет в строгую, но дорогую чёрную тунику, а на его бритой голове алела татуировка в виде золотого ключа – символ жрецов Ану, бога-хранителя сокровищ и покровителя заморийской аристократии. Он не бросился к статуе и не стал слушать проповедь Гленоса. Вместо этого он медленно обошёл таверну, его острый, холодный взгляд оценивал всё: и паству, и «алтарь», и жреца, и даже Конана.

Поглощённые своей ссорой, никто сперва не обратил на него внимания. Но Конан заметил его сразу. Взгляд этого человека был не взглядом верующего. Это был взгляд оценщика. Взгляд конкурента, изучающего чужую лавку.

Жрец остановился в нескольких шагах от сатира. Он поморщился, едва уловив запах «божественных слёз», а затем его взгляд сфокусировался на самой статуе. Он разглядывал её долго, внимательно, наклонив голову набок. Гленос, заметив, наконец, столь важного на вид гостя, тут же прекратил перепалку с отцом и подплыл к нему, излучая фальшивое радушие.

– Приветствую тебя в нашем скромном храме, брат мой! – промурлыкал он. – Ты ищешь утешения? Или, быть может, желаешь услышать слово Великого…

– Замолчи, – прервал его жрец, даже не взглянув на него. Его голос был спокоен, но властен, как удар бича. – Я пришёл не слушать твоё паясничанье. Я пришёл посмотреть на… это.

Он сделал ещё шаг и прищурился, разглядывая детали, скрытые в полумраке. Конан напрягся. Инстинкт воина подсказывал ему, что этот человек опасен.

– Любопытная работа, – наконец произнёс жрец. – Грубая, но с характером. Весьма… специфический выбор для божества. Скажи-ка мне, клоун, где вы это взяли?

Вопрос прозвучал лениво, но в нём скрывалась сталь. Гленос растерял всё своё напускное величие.

– Оно… оно само явилось нам! С небес! В столпе божественного света! – пролепетал он первую пришедшую на ум ложь.

Жрец коротко, беззвучно рассмеялся.

– В столпе света? С небес? Правда? А не из сада торговца специями Пторуса, случайно? Он – один из самых щедрых жертвователей нашему храму. И он недавно пожаловался верховному жрецу, что из его коллекции пропала… весьма пикантная статуя сатира.

В таверне повисла гробовая тишина. Абулетес, Катла и Харлус замерли, как мыши, застигнутые змеёй. Лицо Гленоса стало такого же цвета, как его «священная» туника.

– Я… я не понимаю, о чём вы говорите, – пробормотал он.

Жрец Ану наконец повернулся к нему. В его глазах не было гнева – лишь холодное, как могильный камень, презрение.

– О, ты всё прекрасно понимаешь. Вы, мелкие крысы, решили откусить кусок от нашего пирога. Устроили тут свой балаган, отнимая у настоящих богов их паству и, что важнее, их пожертвования.

Он снова окинул взглядом таверну.

– Храм Ану не одобряет конкуренции. Особенно такой… дурно пахнущей. У вас есть один день, чтобы этот балаган исчез. Чтобы истукан вернулся на своё место, а вы убрались из города. Если к завтрашнему закату я услышу, что здесь всё ещё пахнет «чудом»… к вам придут уже не говорить.

Он бросил последний взгляд на Конана.

– И даже твой мускулистый дикарь вас не спасёт, – произнёс он, прежде чем развернуться и неторопливо выйти из таверны, оставив за собой ледяной шлейф ужаса.

Несколько секунд все стояли в полном молчании. Первым очнулся Гленос.

– Я же говорил! Я же говорил, что это добром не кончится! – зашипел он, в его голосе слышались истерические нотки. – Это всё ты, отец! Твоя жадность!

– Моя жадность?! – взревел Абулетес, мигом оправившись от шока. – Это вы, бездари, не смогли провернуть всё чисто! Ты, со своим пафосом!

– И ты! – он ткнул пальцем в Конана. – Это ты притащил краденое! Вот кто нас всех подставил!

Конан медленно выпрямился. Его синие глаза холодно смотрели на старика.

– Ты приказал мне украсть статую. Я её украл, – ровным голосом произнёс он. – То, что вы оказались достаточно глупы, чтобы попасться – не моя вина.

Паника охватила их. Культ, который казался золотой жилой, в одночасье превратился в смертельную ловушку. Великий раскол в церкви козлоногого бога закончился, так и не начавшись. Теперь у них была общая, куда более серьёзная проблема. Имя ей было – храм Ану.

Глава 8. Крысы бегут с тонущего алтаря

Визит жреца Ану подействовал, как ведро ледяной воды, вылитое на пьяную компанию. Праздник кончился. Весёлое позвякивание монет в ящике Абулетеса теперь казалось похоронным звоном. Толпа верующих, почувствовав неладное по окаменевшим лицам «жрецов», быстро ретировалась. Таверна опустела, и в оглушительной тишине ещё более мерзко запахло рассолом Харлуса и паникой.

– Мы все умрём! – завыла Катла, заламывая руки. – Они придут и перережут нас, как свиней! Выпотрошат и повесят наши кишки на стенах этой дыры! Я не хочу умирать! Я слишком красива и талантлива для этого!

– Заткнись, птица! Не каркай! – рявкнул на неё Абулетес, хотя его собственное лицо было землистого цвета. Он лихорадочно мерил шагами грязный пол. – Нужно думать! Нужно думать!

– Я уже всё сказал! – прошипел Гленос. Его напускное величие исчезло, уступив место неприкрытому, крысиному страху. – Нужно сворачивать лавочку! Возвращаем козла этому Пторусу, извиняемся, отдаём им все деньги! Может, они нас и простят!

Абулетес резко остановился и впился в сына своими маленькими глазками.

– ОТДАТЬ ДЕНЬГИ?! – взревел он так, что даже Конан вздрогнул. – Ты в своём уме, выродок?! Я эти монеты своим потом и кровью заработал! Я создал этот культ из грязи и палок! Я не отдам им ни единого медяка!

– Но, папа, они нас убьют!

– Плевать! Лучше умереть богатым, чем жить нищим! Они не получат мои деньги!

– Тогда что ты предлагаешь?! – взвизгнула Катла. – Ждать, пока сюда заявится храмовая стража?

– Мы будем драться! – провозгласил Абулетес, наливаясь багровой краской.

Наступила недоумённая тишина.

– Драться? – осторожно переспросил Гленос. – Мы? Против храма Ану? У них легион фанатиков с кривыми мечами , и они не понимают шуток! Вообще никаких!

– У нас есть он! – Абулетес ткнул сальным пальцем в Конана. – Варвар! Он один стоит целого легиона! Верно, Конан? Ты же у нас великий воин! Покажем этим жрецам, из какого теста сделаны киммерийцы!

Конан медленно повернул голову и посмотрел на Абулетеса. В его синих глазах не было ни страха, ни гнева.

– Ты нанял меня вышибалой в таверну, – произнёс он ровным, холодным голосом. – А не армией для защиты твоих дурацких афер. Моя работа – вышвыривать пьяниц, а не сражаться с храмовыми гвардейцами из-за краденого идола.

Он подошёл к старику вплотную.

– Мне не заплатили за эту неделю. Отдай мои деньги. Пять медяков. И я уйду своей дорогой.

Абулетес отшатнулся.

– Предатель! Крыса! Ты бросаешь нас в трудную минуту! Я тебя приютил, дал работу, сделал частью семьи! А ты?!

– Ты платил сущую мелочь, чтобы я охранял твой вертеп. Семьёй это не делает, – отрезал Конан.

Паника переросла в истерику. Идея остаться один на один с разъярёнными жрецами была для них невыносима.

– Нет! Ты не можешь уйти! – вцепилась в рукав Конана Катла. – Ты должен нас защитить! Ты же герой!

– Герои не работают на таких, как вы, – безжалостно ответил он.

– У меня есть идея! – внезапно воскликнул Харлус. До этого он молчал, ковыряясь в углу. Теперь его лицо сияло безумным озарением. – Мы не будем драться. И не будем убегать! Мы нанесём ответный удар!

Все уставились на него.

– Какой ещё, к демонам, ответный удар? – прошипел Гленос.

– Мы проклянём их! – с гордостью заявил Харлус. – Я знаю, как! У меня же остался порошок из руки некроманта! И ещё я вчера нашёл дохлую ворону и собрал немного… э-э-э… могильной земли с кладбища! Мы проведём ритуал! Наш козлоногий бог проклянёт храм Ану! И все их жрецы покроются чирьями и умрут!

На мгновение все потеряли дар речи.

– Ты… ты хочешь наслать порчу на целый религиозный орден с помощью порошка из сомнительной мумии и дохлой птицы? – уточнил Гленос.

– Ага! – радостно подтвердил тот. – Это будет мощно! Я уже придумал заклинание! Что-то вроде: «Пусть твои кишки сгниют, а глаза вытекут, гнусный жрец, трам-пам-пам!». Надо только с рифмой поработать.

– КРОМ! – Конан впервые за всё время повысил голос, потёрши переносицу. – Вы все безумны.

Абулетес, однако, неожиданно вцепился в идею Харлуса.

– Гениально, Харлус! – прокряхтел он. – Пока вы тут будете колдовать и наводить ужас на этих жрецов… я… я пойду и спрячу наши сбережения в надёжном месте! Да, именно так! Чтобы они не достались врагу! А потом вернусь!

С этими словами он подхватил ящик с деньгами и, не теряя ни секунды, бросился к задней двери.

– Стой! – закричал Гленос, поняв, в чём дело. – Ты нас бросаешь! Ты забираешь все деньги!

– Я не бросаю, я спасаю! – донеслось уже из переулка.

И Абулетес исчез. Вместе со всей выручкой.

Гленос и Катла на мгновение замерли, а затем с одинаковым выражением ужаса и ярости на лицах бросились за ним.

– ПАПАША! СТОЙ, СТАРЫЙ УБЛЮДОК! ВЕРНИ ДЕНЬГИ!

Их крики затихли в лабиринте улочек.

В таверне остались только трое. Конан. Харлус, сжимавший в руках дохлую ворону. И каменный сатир, который, казалось, ухмылялся ещё гаже, чем обычно.

– Ну вот, – растерянно пробормотал Харлус. – Все убежали… А кто будет проклятие накладывать? Эй, Конан, может, ты поможешь? Нам нужно будет нарисовать на полу пентаграмму. Желательно помётом…

Конан посмотрел на Харлуса. Затем на похабного идола. Затем на дверь, в которой исчезли его бывшие работодатели. Пять медяков ему так и не заплатили.

Он молча подошёл к «алтарю», где стояла чаша с остатками «божественных слёз». Не говоря ни слова, он поднял её и выплеснул содержимое на пол. Затем он обхватил тяжёлую статую сатира. Харлус испуганно отскочил.

– Ты чего? Нельзя его трогать! Он священный!

Киммериец, не обращая на него внимания, взвалил каменного козла на плечо во второй раз.

– Ты идёшь со мной, – бросил он Харлусу.

– Куда? Колдовать?

– Возвращать краденое, – буркнул Конан, направляясь к выходу. – Если повезёт, торговец специями будет так рад возвращению своего уродца, что не станет звать стражу.

Харлус непонимающе захлопал глазами, но вид сурового киммерийца, тащившего на плече их бога, заставил его подчиниться. Он понуро поплёлся следом, бросив прощальный взгляд на пустую, провонявшую обманом и отчаянием таверну.

Так, под покровом наступающих сумерек, закончилась недолгая история церкви козлоногого бога. Её основатель сбежал с казной. Верховный жрец и первая исцелившаяся отправились в погоню. А последний адепт и бывший страж потащили божество обратно – туда, откуда его украли, в надежде избежать праведного гнева настоящих богов этого города.

Глава 9. В саду специй

Сумерки сгущались над Шадизаром, превращая его кривые улочки в чернильные расщелины, полные теней и опасностей. Двое двигались по ним: один – высокий, могучий воин, несший на плече абсурдную ношу; второй – маленький, суетливый оборванец, семенивший следом и бормотавший что-то себе под нос.

– Может, всё-таки не надо? – ныл Харлус, в десятый раз дёргая Конана за тунику. – Мы могли бы его спрятать! Открыть новый храм где-нибудь в другом квартале! Подпольный! Это было бы даже загадочнее!

Конан не отвечал. Он молча шёл вперёд, ведомый своей памятью, которая безошибочно находила путь к особняку торговца специями. Каменный сатир, казалось, стал ещё тяжелее. Конан нёс на себе не просто кусок камня, а всю тяжесть чужой глупости, жадности и безрассудства.

– А как же проклятие? – не унимался Харлус. – Оно же почти готово! Я придумал рифму: «…пусть борода твоя отвалится, гнусный жрец, тебе конец!». Ну, может, не очень складно, но зато от души!

Киммериец остановился так резко, что Харлус ткнулся ему носом в спину. Они стояли перед той самой глинобитной стеной, через которую Конан перелезал неделю назад. Она казалась неприступной.

– Мы его не перекинем обратно, – прошептал Харлус. – Он тяжёлый. И вообще, это плохая примета – возвращать богов. Они обижаются.

Конан проигнорировал его. Вместо того чтобы лезть через стену, он подошёл к массивным деревянным воротам и со всей силы ударил в них кулаком. Удар был подобен удару тарана. Глухой, мощный звук разнёсся по тихой улочке.

Из-за ворот послышались испуганные крики и шаркающие шаги. Маленькое окошко в воротах отворилось, и оттуда выглянула испуганная физиономия раба-привратника. Увидев в полумраке огромную фигуру варвара, да ещё и с чем-то громоздким на плече, раб побледнел и захлопнул окошко.

– Они не откроют, – констатировал Харлус. – Они, наверное, думают, что мы грабители!

– Пусть думают, – буркнул Конан и ударил в ворота снова, на этот раз ногой.

Дерево затрещало. Послышался скрежет засова, и ворота, наконец, приоткрылись. На пороге стоял сам хозяин – тучный, лысеющий мужчина в шёлковом халате, Пторус. За его спиной жались двое рабов, вооружённых кухонными ножами. Лицо торговца выражало смесь страха и негодования.

– Что вам нужно?! Убирайтесь, или я позову стражу!

– Мы не грабители, – ровным голосом произнёс Конан. Он шагнул вперёд, в круг света от фонаря, который держал один из рабов.

И Пторус увидел, что именно варвар держит на плече.

Его глаза округлились. Он издал звук, похожий на изумлённый хрип, и ткнул в статую дрожащим пальцем.

– Адониус!

Харлус и Конан непонимающе переглянулись.

– Адониус? – переспросил Харлус. – У него есть имя? А мы его звали Пастухом…

Пторус, забыв о страхе, бросился к статуе. Он с нежностью и почти отцовской заботой провёл рукой по каменной щеке сатира, стирая с неё остатки «божественного» рассола.

– Мой мальчик! Мой маленький проказник! Я думал, я больше тебя никогда не увижу! – причитал он. – Я купил его у одного аргосского капитана! Это талисман! Он приносит удачу в торговле и… э-э-э… мужскую силу!

Торговец вдруг строго посмотрел на Конана.

– Это ты его украл? Я спущу на тебя псов!

– Его украли другие, – ответил Конан, ставя, наконец, статую на землю. – Меня попросили его вернуть. Вот он. Мы в расчёте.

Он не собирался вдаваться в подробности, сдавать Абулетеса или что-то объяснять. Чем меньше он скажет, тем быстрее это приключение закончится.

Пторус с сомнением оглядел Конана, затем оборванца Харлуса, затем снова любовно погладил своего каменного Адониуса. Облегчение от возвращения любимой игрушки, очевидно, пересилило жажду мести.

– Хм… Вернули, значит, – пробормотал он. – Испугались жрецов Ану, да? Знаю, знаю, они прислали ко мне гонца, сказали, что разберутся. Что ж… Ладно. За то, что вернули, я не стану звать стражу. А теперь убирайтесь с глаз моих, пока я не передумал!

Конан кивнул. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда торговец его окликнул.

– Постой, варвар!

Конан остановился. Пторус порылся в кошеле на поясе и извлёк несколько монет.

– Вот. Держи, – он протянул ему три серебряные монеты. – За доставку. Я сегодня заключил выгодную сделку. Видимо, Адониус даже на расстоянии помогал мне. Считай это его благодарностью.

Конан на мгновение замешкался, а затем молча взял монеты. Серебро. Это было гораздо больше, чем та мелочь, которые задолжал ему Абулетес. Он сунул их в карман.

– А мне? – пискнул Харлус.

Пторус одарил его таким презрительным взглядом, что тот съёжился и спрятался за спину киммерийца.

Не говоря больше ни слова, они вышли за ворота, которые тут же за ними с глухим стуком закрылись.

Они стояли посреди тёмной улицы. Афера закончилась. Таверна была пуста. Деньги исчезли вместе с Абулетесом и его детьми. У Конана было три серебряника и обретённая свобода. У Харлуса не было ничего.

– Ну вот, – грустно вздохнул Харлус. – И что теперь?

Конан посмотрел на него. На этого полоумного дурака, который, в сущности, был самым безобидным из всей этой шайки проходимцев.

– Иди своей дорогой, – сказал он, протягивая Харлусу один из серебряников.

Глаза Харлуса расширились. Он с благоговением взял монету, словно это была настоящая священная реликвия.

– Ого… Спасибо, Конан! Ты настоящий друг! Я… я куплю себе большой кусок сыра! И, может быть, новую колдовскую руку для зелий! Удачи тебе!

И, счастливо хихикая, Харлус растворился в темноте, оставив Конана одного.

Варвар постоял ещё мгновение, вдыхая ночной воздух. Он был свободен. Он был там же, где и начинал – один, с небольшими деньгами в кармане и туманными перспективами. Но что-то изменилось. Он словно вырвался из липкой паутины, и это было сродни глотку свежего воздуха после долгого пребывания в склепе.

Он достал из-за пазухи карту, купленную у старого Набонидуса. Кожаный лоскут был прохладным на ощупь. Гробница Зуламана. Древние тайны. Настоящие опасности, а не этот фарс. Вот что ждало его впереди.

Киммериец усмехнулся своим мыслям. Он поправил меч на спине и уверенным шагом двинулся прочь из этого квартала – навстречу своей настоящей судьбе, оставив позади плачущих богов, сумасшедших жрецов и маленькую грязную таверну, где всегда было солнечно.

Ну, или что-то вроде того.

Эпилог

Прошло три недели. Три недели свободы, диких троп и больших надежд. Для Конана они обернулись тремя неделями пыли и разочарования.

Карта колдуна Зуламана оказалась подделкой. Гнусная, зловонная шутка старого Набонидуса. Она привела его не к затерянной гробнице, полной золота и проклятий, а к сливным катакомбам в руинах заброшенного города. Единственными «сокровищами» там были горы окаменевших нечистот и легионы жирных, агрессивных крыс, которые, похоже, и были единственными подданными давно сгинувшего колдуна. Один серебряник, полученные от торговца специями, ушёл на еду и ночлег. Другой он пропил в какой-то дыре на границе с Кофом, пытаясь смыть с себя смрад неудачи и осознание собственной глупости.

И вот он снова был в Шадизаре. Без монеты в кармане и злой, как голодный волк. Всё, чего ему хотелось сейчас – это кружку дешёвого пива и место, где можно было бы перевести дух, не опасаясь получить нож под ребро.

Ноги сами принесли его в знакомый квартал. Он не искал этого места, но его тень, точно ведомая злой судьбой, легла на порог знакомого, кривобокого строения. Вывеска «У Джебби» висела всё так же криво. Он ожидал увидеть таверну заколоченной или, в лучшем случае, сожжённой мстительными жрецами Ану. Но из-под двери пробивалась тусклая полоска света, и доносились знакомые, раздражающие голоса.

Ведомый мрачным любопытством, он толкнул дверь.

Картина, открывшаяся ему, была в точности такой, как и в тот день, когда он впервые сюда вошёл. За стойкой стояли Гленос и Катла, яростно шипя друг на друга.

– …это ты виноват! Если бы ты не побежал за ним с воплями раненого павиана, он бы не заметил погони и не полез бы в ту проклятую нору!

– Я?! Да если бы ты не споткнулась на ровном месте и не рухнула в сточную канаву с визгом резаной свиньи, мы бы его догнали! Отец бы не швырнул горсть медяков в морду стражникам, чтобы отвлечь их!

В углу, на бочке, сидел Абулетес. Он выглядел так, будто его жевала, а затем выплюнула какая-то очень большая и брезгливая тварь. Его одежда была разорвана, под глазом красовался свежий синяк.

А под стойкой, с упоением ковыряясь палкой в старой норе, сидел Харлус. Он был абсолютно счастлив. Он был дома.

Они заметили его не сразу. Конан молча подошёл к стойке.

– Что, погоня не удалась? – ровным голосом спросил он.

Все четверо разом обернулись. На их лицах отразилась целая гамма чувств: удивление, остатки злости и… проблеск надежды.

– Конан! – первым очнулся Абулетес. – Варвар! Ты вернулся!

– Ты всё ещё жив? Какая жалость, – процедил Гленос, но в его глазах не было ненависти.

– Старый ублюдок бросил горсть медяков страже и сбежал, – мрачно пояснила Катла. – А когда мы его нашли через два дня в притоне у храмовых жриц, у него уже не оставалось ни монетки. Он всё спустил на жриц Деркето.

– Это было нужно для исцеления моей израненной души! – прокряхтел Абулетес.

Как оказалось, жрецы Ану, убедившись, что идол вернулся на место, просто забыли про убогую таверну и её хозяев. Они сочли их недостойными даже своей мести. И Абулетес, Гленос и Катла, потеряв все деньги и окончательно переругавшись, не нашла ничего лучше, как вернуться в единственное место в мире, которое они могли назвать своим – в эту грязную дыру.

Конан молча слушал их сбивчивые, полные взаимных обвинений рассказы. Внутри него не было ни злорадства, ни сочувствия. Лишь глухое, тяжёлое чувство узнавания. Это была их природа – вечно гоняться за призраком лёгкой наживы и вечно падать лицом в грязь.

– Налей мне пива, – сказал он, бросив на стойку свой последний медяк, который он припрятал на чёрный день.

Харлус тут же с готовностью зачерпнул ему кружку. Конан сделал большой глоток. Вкус был всё таким же отвратительным. Знакомым.

В этот момент в таверну, громко гогоча, ввалились два пьяных в стельку наёмника. Они с грохотом опрокинули стол и начали по-дружески дубасить друг друга, не обращая внимания на вопли Гленоса о «безупречном пространстве».

Абулетес посмотрел на бесчинства. Затем на Конана. Затем снова на бесчинства. Его маленькие глазки хитро сощурились.

– Послушай, варвар, – начал он вкрадчивым голосом. – Вижу, у тебя дела тоже пошли не очень. Ты выглядишь паршиво.

Конан ничего не ответил, лишь медленно отставил кружку.

– Так вот, – продолжил Абулетес. – У меня есть для тебя предложение, от которого…

– …не отказываются, – закончил за него киммериец.

– Вот именно! Ты умный парень! – просиял старик. – Нам тут, как видишь, нужен… смотритель за порядком. Вышибала. Работа непыльная. Условия тебе знакомы.

– Пять медяков в неделю. И спать в углу, – глухо произнёс Конан.

– Шесть! – великодушно накинул Абулетес. – Ты же свой человек, варвар! Знаешь толк в настоящем деле!

Конан посмотрел на двух дерущихся наёмников. Потом на перекошенные от жадности и страха лица своих… потенциальных работодателей. Он вспомнил вонючие катакомбы, жирных крыс и свою бесполезную карту. Великие приключения могли подождать. Иногда нужно просто остановиться, перевести дух и заработать на кусок хлеба и кружку пива, пусть даже самого мерзкого в мире. Этот вертеп был предсказуемым, понятным злом. Здесь не было лживых обещаний о сокровищах. Только честная, неприкрытая глупость.

Тяжело вздохнув, он поднялся.

Одним движением он схватил одного наёмника за шиворот, другого – за ремень, и, протащив их через весь зал, вышвырнул на улицу, как два мешка с мусором.

Вернувшись к стойке, он посмотрел Абулетесу прямо в глаза.

– Семь медяков, – отрезал он. – И нормальное пиво. Не то пойло, что готовит Харлус.

Абулетес на мгновение скорчил мучительную гримасу, словно у него отрывали часть печени. Но вид спокойного и готового ко всему киммерийца заставил его сдаться.

– Грабитель… Ладно! По рукам!

Конан молча кивнул и вернулся в свой угол, к своей куче тряпья. Он снова был дома.

В тот вечер на улице шёл дождь, но внутри, под тусклым светом сальных свечей, среди вони и склок, всё было как всегда.

В Шадизаре всегда солнечно. Даже если пасмурно, солнце отчаяния всегда светит на самое дно человеческой души.