Коммунальная квартира

Глава 1: Медный таз и другие жильцы

Большой медный таз, висящий на гвозде в тёмном и узком коридоре, чуть левее от вешалки, очень любил, когда в нём купают маленьких детей. Если этого долго не происходило, он падал в самые неожиданные моменты с оглушительным, прямо-таки колокольным звоном. С тазом не было почти никаких проблем, пока Настёна из следующей за кухней комнаты была маленькой и помещалась в него. Но с тех пор как девочка засобиралась в школу, таз падал постоянно.

Инна Михайловна пробовала в нём стирать, но это не помогало.

Можно было не вешать таз на гвоздь с вечера, но к утру он всякий раз оказывался на стене. А потом падал. Витька из маленькой угловой комнаты попробовал решить вопрос кардинально и унёс дебошира на помойку.

На следующее утро таз снова висел на гвозде: гордый, вызывающий, демонстративно измазанный с одного бока какой-то протухшей снедью, в которую угодил в баке.

Таз затаил обиду.

Инна Михайловна даже вызвалась посидеть с сынишкой соседки с первого этажа, хотя обычно в квартиру старались не приводить посторонних. Но Мишенька был очень маленьким и навряд ли мог что-то запомнить. Или нажаловаться матери, что тётя Инна его внепланово помыла. Мыться Мишенька не любил. Он очень возмущался и вырывался. То ли из-за клиента-скандалиста, то ли всё же сыграла свою роль обзорная экскурсия к помойным бакам, но таз в ту же ночь свалился снова и аккурат, когда Витька доделывал очень сложный и требующий кропотливой работы чертёж. Как таз подгадал момент, в который уставший инженер потянулся за чашкой и сделал глоток, осталось невыясненным, возможно, помог тот самый подельник, который ночами вешал таз на гвоздь и который не поленился сходить за ним на помойку: потому как поверить в то, что таз вернулся своим ходом, всё-таки не получалось.

Забрызганный чертёж тут же поплыл, он был безнадёжно испорчен.

Таз ликовал. Он мог считать себя отмщённым.

А Витька чуть не запил. Он был молод, и несправедливость больно его задевала. Если бы Витька сначала запил, и потому не закончил чертёж в срок, было бы оно ничего. Потому как вина лежала бы на нём, как и ответственность. Но чтобы вот так…

– Ты пойми, Виктор Сергеевич, походы против системы – они всегда вот так вот и оканчиваются, и ещё хорошо, что сам цел остался. Вот ты бы подумал, прежде чем горячиться: таз тот висит на гвозде, сколько я себя помню, а я тут дай бог живу, с самого первого ещё уплотнения. Вот и скажи, Виктор Сергеевич, если бы можно было его просто снять, да и всё, застал бы ты этот таз на стене? То-то. Вам, молодёжи, лишь бы куда-то бежать без оглядки на прошлое.

– Неделя работы! Неделя! Ночами не спал! – причитал Витька и всё косился на непочатую бутылку, которую из магазина принёс прежде, чем сосед его за поиском рюмки застукал и бутылку ту отнял, поставив на подоконник.

– Пьянство в одно лицо – это уже алкоголизм, Виктор Сергеевич. Оно и в двадцать лет так, и в шестьдесят.

– Со мной, может? Чертёж помянем?

– Нет, я горькую не жалую. Ты вот что. В кладовую иди.

– Зачем?! – поразился Витька.

– Ну… – неопределённо пожал плечами сосед. – Там чего только нет. Может, и собутыльник найдётся. А может, и чертёж подходящий даже.

– Правда, что ли?

– Я, Виктор Сергеевич, врать не приучен. Я, знаете ли, в той кладовке счастье своё в 50-х нашёл. Вот оно как бывает.

– Марьяшка – из кладовой?! – так и отшатнулся вместе с табуреткой Витенька. – Это как так?! Она же на работу ходит! Детей рожает! В государственной больнице на учёте стоит!

– А я её вместе с документами нашёл, Виктор Сергеевич! – хохотнул дядя Семён. – Говорю же: чего только нет в той кладовой, пользуйтесь!

_____________________________________________________________________

Дорогие читатели! Если вы заметили опечатку, ошибку или, упаси боже, ляп в текстах, пожалуйста, пишите об этом в личку или в комментарии! Всякая запятая должна знать своё место. Для облегчения цитирования в текстах отключена защита от копирования, но это доступно только в браузере (не в приложении).

Глава 2: Демьянова живность

За какие заслуги Демьяну Денисовичу государство выделило комнату, было для всех загадкой, как и то, где тот работал. На службу старик ходил исправно, и стояли бы на дворе другие времена, все бы верили свято, что Демьян Денисович – поп. Был он таковым по всем признакам, и в особенности внешним. А ещё он был добрым и жалостливым: оттого жили в его комнате три собаки, семь котов и две кошки. Раньше были ещё канарейки жёлтенькие, по утрам после восхода солнца галдевшие неприятно, но проблему с ними коты решили на своё усмотрение. Прочая животина Демьяна Денисовича, как ни странно, никому неудобства не доставляла.

Как он уговорился с неявными обитателями квартиры на предмет котов с собаками, оставалось делом невыясненным. Вон сколько раз маленькая Настёна приносила домой блохастых подзаборных завсегдатаев и выпрашивала у отца с матерью их оставить, а дольше недели никто не задерживался. Дёру давали сами, целыми и невредимыми, но абсолютно всегда. И тут уж было неважно: заперты окна или даже заклеены поролоном с бумагой по случаю зимы наглухо, а ход на свободу отыскивался. Даже щеночек Тявка, главная Настёнина надежда, просидевший шесть дней на поводке, прикреплённом к ножке огромного шифоньера, исчез. Настёна уже была готова лить по нему слёзы, потому как поводок оказался странно отгрызенным, что юному щенку навряд ли было по силам, но Тявку вскоре заметили в балке за домом в компании дворника. С ним он потом и подрос в очень солидного пса и с Настёной при встрече всегда здоровался.

Просто обычно животным сложно было ужиться в квартире с уже ужившимися плотно и всерьёз. Животные – они мудрее людей. Да и выбора у них побольше.

Демьяновские питомцы со всеми нашли общий язык. Хотя и они порой пропадали тоже. Но на время. Ходили на ту сторону, в гости. Чёрная кошка Мурка раз после такого визита вернулась белой. Не седой, а белой-белой, что ей, как оказалось, очень даже шло. Была это именно Мурка наверняка: и по мордочке было видно, и по надорванному левому уху, и потому, что на имя своё она продолжила отзываться, может, даже и поохотнее. А ещё белая Мурка начала Демьяну на прикроватный коврик странных мышей носить. Трёхлапых и каких-то, что ли, сиреневых. Диковинного, в общем, окраса.

Одного такого мышонка Гришка, старший сынок Семёна и Марьяны, лабораторный работник, унёс втайне, сунув в коробочку из-под мамкиной дефицитной пудры, в своё НИИ. Не давала Гришке покоя домашняя небывальщина, очень хотел он в ней разобраться, потому и в науку пошёл.

На другое после того утро Гришки в кровати к звонку будильника не нашлось, и весь день Марьяна ходила смурная, даже поссорилась с Инной Михайловной по поводу сушки белья на верёвках в кухне, хотя была по природе своей существом неконфликтным.

Гришка объявился три ночи спустя, голубоглазым блондином. И больше ничего странного из дому не тащил, хотя науку не бросил.

Да и на новый облик неожиданный никто не жаловался. Гришка, может, только благодаря ему и нашёл себе жену.

А значило это, что в квартире появилась новая жилица…

Глава 3: Слив ванны

Из слива в ванне часто доносилось чавканье. Приглушённое и отдалённое обычно, оно иногда поднималось по трубе, и в такие дни Настёна наотрез отказывалась мыться, поминая с теплотой медный таз, в котором уже не помещалась. У Демьяна была теория, будто то, что чавкает, очень не жалует томатную пасту.

Когда на кухне мылись кастрюли от борща или сковорода из-под тефтелей, чавканье из слива в ванной разве что наружу не вылезало. Инженер Витька такую теорию высмеивал хотя бы просто потому, что эти коммуникации не были связанными: даже генплан дома откуда-то выдрал, пытаясь вразумить чудаковатого соседа.

Дед Демьян, улыбаясь в бороду, попросил любезно указать на плане отмеченную связь между розетками в его, Витькиной, комнате и в часто пустующей Г-образной на другом конце квартиры, а если связи нет, то объяснить, почему стоит Витьке подключить что к питанию, в Г-образной всегда включается напольный торшер.

Вопрос был в целом с подвохом, потому как торшер включался, даже если его вилку на шнуре вовсе из розетки вытащить. Демьян пытался донести, что в их квартире не стоит искать связи на поверхности или там на генплане.

А Настёне добрый дедушка подарил закрутку с томатами, чтобы она перед мытьём пол чайной ложечки в слив клала.

И проблема с чавканьем разрешилась.

Глава 4: Хлопоты

Перед тем как должна была въехать Гришкина молодая жена, то есть перед торжественным днём их бракосочетания, в квартире все ходили взбудораженными и всяко старались почву к этому делу подготовить.

Инна Михайловна снова похитила Мишеньку и искупала в тазу. Настёна с вечера ухнула в слив ванны три ложки томатной пасты, и ещё одну – в отверстие раковины.

Марьяша, вместо того чтобы гладить сыновний выходной костюм, почти три часа стояла на табурете перед решёткой вентканала и с кем-то там переглядывалась, стараясь донести мысль о необходимости затаиться хотя бы на время, чтобы человек привык.

Настёнин папа, дядя Вася, скатал в коридоре ковровую дорожку и утащил во двор, где от души отходил выбивалкой на турнике. Надеялся, что хотя бы пара дней пройдёт прежде, чем пыли снова накопится достаточно для того, чтобы со скуки хватать идущих за лодыжки.

Витька смазал кресло-качалку на кухне и все дверные петли маслом. Всяко тише будет ночное блуждание. Хотя с половицами паркета ничего не попишешь.

Демьян вооружился новеньким острым лезвием для опасной бритвы и с рассвета подчищал на обоях фигурку девочки из палочек. Имела та дурную привычку пританцовывать там, где проявлялась, что в особенности будоражило редких случайных гостей. Хотя сам Демьян это время от времени использовал для лечения алкогольной зависимости. Приводил в квартиру того или другого худощавого жилистого товарища со взглядом безумным и упрямым, часто одетого к тому же в тельняшку, вёл туда, где на обоях фигурка проступила на месте хорошо видном. Сажал там на низенькую скамейку, а другую, квадратную и высокую, ставил заместо стола. Стелил газету, вынимал пузырь и солёных огурцов банку из кладовой (никогда там огурцы не заканчивались). Наливал по первой, осушал с гостем. Вторую сам всегда пропускал, от третьей недопивал половину. Потом отлучался в уборную.

Как правило, тут-то со скуки глаз врачуемого и находил на стене фигурку девочки из палочек, да начинал рассматривать.

Вопль разной степени громкости возвещал, что можно к пациенту возвращаться.

Многих так исцелил Демьян, хотя парочке упрямцев понадобился повторный курс терапии.

Невеста Гришкина горькой не грешила, и от девочки лучше было избавиться.

Ещё Семён наведался к бабке Марфе, чтобы она ночами не шаркала. И яблочек мочёных принёс, в качестве гостинца утешительного.

Глава 5: Баба Марфа

Почти все были уверены, что бабка Марфа померла лет с десять назад, а то и пятнадцать. Семён и вовсе утверждал, что присутствовал на похоронах, и что пирожки с абрикосовым повидлом там были слишком уж жирными, такими, что его изжога после замучила. Вроде как потом не было о Марфе Петровне ни слуху ни духу, а позже начал кто-то ночами шаркать.

Дальше тогдашняя жилица, перебравшаяся с мужем после во Владивосток, Клавдия Афанасьевна Зайчикова-Сметанкина, в ночи понемножечку от чужих продуктов в холодильнике отрезавшая регулярно да часто из соседской бутыли с маслом отливающая, повстречала Марфу со свечой в час одной из своих вылазок.

Бабка не ругалась, только головой качала.

Клавдия Афанасьевна вроде после того промысел свой свернула, а там и уехала.

А Марфа с тех пор всякий раз бывала в своей комнатушке, самой дальней и маленькой, куда пройти можно только через Г-образную комнату. Бабуся сидела у окна и вязала шерстяной чулок. Готовить она не ходила, на улицу тоже носу не казала. В питании, кажется, не нуждалась, хотя очень жаловала мочёные яблочки и ещё сухой клубничный кисель в брикетах, который не разводила, а посасывала своим беззубым ртом. Была Марфа в целом безобидная, но несправедливости не терпела. К кому приходила среди ночи со свечой, тому лучше было бы подумать о своих последних делах и всё хорошенечко взвесить.

Впрочем, бабка Марфа не говорила ничего ни виновному, ни окружающим. Смотрела только. В самое нутро.

А ещё как-то так вышло, что в её комнатушку никого не вселяли. То ли запамятовали смерть бабкину зафиксировать, то ли ещё почему.

Другое дело в проходную комнату…

Глава 6: Г-образная комната

В Г-образную комнату, соединяющую коридор и коморку бабы Марфы, постоянно кого-нибудь подселяли, но всякий раз выходило, что жильцы выбывали по самым разным причинам, хотя квартира эта в целом считалась очень большой удачей. Поначалу.

Жилплощадь располагалась в самом центре города, и комнаты были очень просторные. Жильцов проживало немного. С виду. Демьян и вовсе занимал комнату в тридцать квадратов один. Числился ещё инженер, тоже одинокий, на пятнадцати квадратах. Семья из трёх человек с малолетней девочкой на тридцати, ещё одна семья из трёх взрослых и двух малолетних обитателей на двадцати семи квадратах, и старушка-пенсионерка на десяти.

На деле в стенах квартиры было куда больше всего, самого разного. И речь вовсе не о Демьяновых собаках и кошках.

К новым жильцам всякий раз поначалу старались относиться радушно. Приживутся они тут или нет – решали не люди. Но в Г-образной было сложнее прочего обустроиться. И не только из-за Марфы, которая там всякую ночь хаживала. Просто именно там произошло единственное за всю историю квартиры настоящее злодеяние.

Глава 7: Давнее дело

Дело то было давнее, ещё времён НЭПа.

Определили в ту пору в Г-образную комнату некоего Станковского В.Н. И действительно никто во всей квартире так и не узнал, как эти вот инициалы расшифровываются, настолько суровым был товарищ Станковский. Трудился он цензором созданного недавно ГлавЛита Народного комиссариата просвещения РСФСР.

Может быть, оттуда и проистекала легенда о том, что погубили Станковского ненапечатанные слова закрытых газет. Хотя всё тот же старожил Семён уверял: это сделала конкретная женщина, та самая, что теперь и живёт в Г-образной комнате вместо Станковского на той стороне и всех вновь прибывших выдворяет упорно.

Нашли Станковского удавленным галстуком в кровати. И, хотя был тот привязан к металлическим трубкам спинки, в самоубийство не верили: не таков был товарищ Станковский, совсем не таков.

Галстук отбыл вместе с телом, и вроде как именно благодаря его стараниям никого из домочадцев в итоге так и не арестовали.

Инне Михайловне больше нравилась легенда о шептании ненапечатанных слов, сломивших Станковского. Что бы там Семён ни говорил. Ей вообще не улыбалась идея сосуществовать на одной жилплощади с убийцей.

Тем более, конкретную женщину никто никогда не видел. Да и поверить в то, что помнит Семён так хорошо 20-е годы, никто не мог толком, и потому история злодеяния оставалась тёмной.

Считалось, что те самые слова (или конкретная женщина) и донимали всех новых жильцов.

Хотя, например, Мякушкины наверняка переехали из-за Новогодних игрушек…

Глава 8: Новогодние игрушки

Мякушкины продержались в Г-образной комнате рекордный срок в два с половиной года. В целом, все были уверены в том, что они стали величиной постоянной и останутся в квартире навсегда. Мякушкиных не смущали шепотки ненапечатанных слов (или конкретная женщина), синхронизированный с электробритвой Витеньки торшер и даже ночные блуждания бабки Марфы. Они примирились с ковровой дорожкой в коридоре настолько, что после особенно напряжённых смен грузчиком Аркадий Мякушкин ложился там в одних купальных трусах и уговаривался с пылью о чём-то вроде массажа.

Лида Мякушкина подружилась с Инной Михайловной, и они вместе шили детям одежду на новенькой швейной машинке: чёрной, с узором, стоящей на прямоугольной деревянной подставке с отсеком для хранения ниток. Машинка была их гордостью, и после, уезжая, Лида Мякушкина оставила её в дар очень растрогавшейся оттого соседке.

Совсем ещё маленькая Настёна дружила с Димкой Мякушкиным, и они учились проказничать на пару: то навяжут Демьяновым кошкам бантов на хвосты, то нарисуют на обоях девочку из палочек и с кем надо уговорятся о том, чтобы она танцевала, то организуют настоящую экспедицию в кладовку.

Вот с кладовой-то всё и пошло.

Обнаружили там дети пыльную коробку с Новогодними игрушками. И тут же всё ими на доступной общей территории украсили, хотя был на дворе март. Очень Димке захотелось Нового года. Так сильно захотелось, что на следующий день было тридцать первое декабря.

Но только у одних Мякушкиных.

У них в комнате резко стало холодно, а из щелей на окнах подуло зимней стужей. У Лидии на службе всякий раз оказывался сокращённый день. По телевизору в комнате Мякушкиных с тех пор всегда показывали Андропова. Что бы ни готовила Лидочка, стоило отвернуться – и получался салат оливье.

Семейство продержалось так три с половиной месяца. Избавление от стеклянных игрушек из кладовой не помогало.

Скопив из Новогодних премий довольно приличную сумму, Мякушкины уехали к родителям Аркаши в Суздаль.

Лида потом писала Инне Михайловне, что наконец-то наступило лето. Правда, письмо пришло в декабре, под Новый год. Но может, на почте задержалось?..

Глава 9: Безалкогольная свадьба

Аннушка в белом платье для росписи была очень хороша! Свеженькая, румяная, радостная! Для торжественного вечера приспособили столовую, которую новой ячейке общества выделили из-за того, что свадьба была объявлена безалкогольная. Про то даже в газете статью целую написали. Точнее, заметку.

Посмеиваясь, Василий демонстрировал поутру торжественного дня огромную бутыль самогона, привезённого из деревни Аннушкиными родными. Он был ответственным за незаметное наливание данной жидкости гостям в окрестностях места действия.

Все обитатели коммунальной квартиры жениха были приглашены, потому что отношения между ними царили тёплые, иным на радость.

Свадьбу отгуляли весело, хотя и без драки (не бездонная всё-таки была бутыль). А вот пускать ночевать родню невесты в квартиру почему-то не дали. Ей бы обидеться, но вопрос решила троюродная тётка, у которой Аннушка жила в Москве до поступления в техникум. Она-то и приютила обширное семейство.

Утром наступившего дня нашёл Демьян Аннушку в задумчивости посреди пустующей Г-образной комнаты.

– А давно отсюда выбыли жильцы? – уточнила она.

– Уж с четыре месяца будет, дочка, – признался Демьян.

– И комната закрыта всё это время?

– Точно, дочка.

– И никого не подселяют?

– Когда-нибудь, знамо, подселят.

– А… никто ведь не станет жаловаться, если пока мы тут с Гришенькой разместимся? – осторожно уточнила Аннушка и в нетерпении закусила губу, на Демьяна глядя пытливо.

– Станут, дочка, тот же час! – заверил живо он.

– Ну вот, – огорчилась Аннушка. – И кто же тут такой, скажите, пожалуйста? Комната-то пустует! А мы там толпимся двумя семьями в одной… Сколько ещё будем расселения ждать. Я-то думала, тут все дружные… Гришка сказок нарассказывал.

– Дружные мы, дочка, вот тебе крест. А жаловаться он самый и будет, в первую очередь.

– Кто? – не поняла Аннушка.

– Так Гришка. Ты его сюда и раскалённой кочергой не загонишь.

Аннушка подняла бровь. Не поверила.

Глава 10: Аннушка исследует квадратные метры

– Ни за что! – объявил Гриша, и они с Аннушкой впервые поссорились.

Никакие увещевания не помогли, даже Марьяшка не смогла убедить невестку одуматься. Осознав, что муженёк боится, и притом вовсе не жалобы в соответствующую инстанцию, а чего-то совсем другого, Аннушка заявила, что, значит, будет спать в Г-образной комнате одна, потому что толку от супружеской постели в обществе всей Гришкиной родни всё равно немного.

И она вызывающе постелила на кровать, где цензора удушили шепотки ненапечатанных слов (или конкретная женщина) отутюженное постельное бельё с розовыми чайными розочками. А потом ещё и табуретку принесла. И настольную лампу.

– Торшер не работает, починить бы, – заметила Аннушка.

– Это надобно ждать, пока у Витьки щетина не вырастет, – непонятной местной присказкой ответил Демьян. Видно вроде рака на горе тут у них в обороте.

Гришке очень всё это не нравилось. Очень и очень. Он даже всерьёз подумал на жену настучать.

А потом подумал ещё раз – и настучал.

Но подселить кого-то в пустующую комнату до вечера, конечно, не успели.

Глава 11: Круговорот Мурки

До ночи Гришка ходил смурной и решительно вытребовал у Демьяна кошку Мурку, для охраны. Мурку пришлось прямо-таки подкидывать в Г-образную комнату, потому что, во-первых, Аннушка от неё отказалась, а во-вторых, сама Мурка туда не хотела абсолютно.

Спустя час Демьян постучал к Бубликовым и тут же открывшему Гришке мрачно передал Мурку.

– Под кроватью у меня была, – извиняющимся голосом сказал он. – Упрямая.

Гришка заругался по матушке, прошёлся по коридору, приоткрыл нехорошую дверь и запулил Мурку на место. Демьян покачал головой, сходил к себе и опять принёс кошку из-под кровати.

– Шёл бы ты к ней, Гриш, – посоветовал он. – Ну не поможет. Видно же.

Глава 12: О том как Гриша Бубликов оставался мужчиной

Григория Бубликова учили всегда оставаться мужчиной. И он старался.

Гриша оставался мужчиной в первом классе, когда в школе всем делали Манту, и самые отпетые одноклассники утирали носы перед кабинетом медсестры.

Оставался мужчиной, когда во дворе появилась мода ходить на незавершённую стройку в соседнем районе и обязательно перепрыгивать с плиты на плиту на высоте будущего восьмого этажа.

Оставался мужчиной, когда раз поздним вечером по дороге из НИИ услышал в арке тёмного двора истошный женский вопль. Тогда Гриша получил наливистый фингал под левым глазом и самую искреннюю благодарность от одной почтенной гражданки, едва не лишившейся получки.

На самом деле Григорий Бубликов оставался мужчиной даже в те три дня, когда уснул в семейной комнате, а проснулся… тоже там да не там. Те года он вспоминать не любил.

Какие ещё года – спросите вы?

А дело в том, что тогда Гриша немало и весьма насыщенно попутешествовал…

Глава 13: Первая ночь длиною в год

В первую ночь был 1917 год. Гришка проснулся не в своей постели, а в какой-то телеге на подпрыгивающем сундуке. Снаружи, из-за натянутого над головой брезента, слышались окрики и голоса.

Почему-то Гришка не испугался. Точнее, он ошалел, но скорее как наблюдатель, а не участник происходящего. Порыва вопить или бежать куда-то не было, только оцепенение и шок. А когда средство передвижения с сильнейшим толчком (тут же по лбу Гришке прилетело каким-то тюком с твёрдым содержимым) остановилось, и брезент сдёрнули, Гришка со всеми вместе взялся тащить сундуки и коробки по тёмной грязной лестнице на второй этаж.

Часов через пять, когда он и какой-то мужик в телогрейке, потные и уставшие, присели у подъезда, чтобы покурить и отдохнуть, Гришка, провожая очередную пару людей, волокущих огромный дубовый шкаф, завязанный верёвкой, чтобы не хлопали дверцы, вдруг со всей отчётливостью понял, что скарб, сгружаемый с прибывающих одна за другой телег, не может поместиться в квартире.

Квартира была та самая, где спустя десятки лет Гришка родится. Ну, в смысле, родится-то он в роддоме, но уже трёх дней от роду въедет на всех правах в комнату родителей, где позже появятся две его сестры, а потом и упрямая жена Аннушка.

Знал Гришка откуда-то и то, что телеги везут сюда убранство целого особняка, большего, чем весь дом, ну или по меньшей мере такого же: ведь дом был трёхэтажным, а имение – двухэтажным. Только волокли пожитки не во весь дом, а в одну-единственную квартиру. Бесконечно.

Чтобы спрятать.

Знал Гришка и то, что на дворе январь, и что это – последний январь Российской Империи. Где-то далеко, за шестьсот километров отсюда, очень скоро всё весьма сильно переменится.

Князь откуда-то знал об этом тоже, хотя был здешний, а не как Гришка – временный гость. И принял меры.

Ещё знал Гришка, что маленький барчук лет пяти, сын того самого князя, – это его, Гришкин, отец Семён, хотя говорили Григорию Бубликову всегда, что семейство их – потомственные рабочие, и что именно потому дали им когда-то их комнату. Но маленький мальчик в камзоле, несомненно, был его отцом Семёном. Именно отцом. Не дедом и не прадедом. Хотя на дворе стоял 1917 год.

Телеги прибывали ещё почти что целые сутки.

Гришка бросил помогать и только сидел разинув рот с того момента, как в квартиру начали переправлять конюшни. Жеребцы и кобылы без особого энтузиазма поднимались по лестничным пролётам, некоторые с трудом пролезали в дверь квартиры. Ни одного коня внутри Гришка не встретил. Вещей в коридоре и комнатах тоже оказалось не то чтобы много.

И люди куда-то девались. Входили и пропадали. Не все, но почти все.

Князя Гришка так и не увидел. Ни в первый день, ни в последующие триста шестьдесят четыре, уместившиеся в эту первую ночь.

Внешние комнаты обставили скромно. До марта им пытались придать некоторый лоск, а потом – наоборот, максимальную непрезентабельность.

В конце октября в квартире разместились люди с оружием. Пришли сами, ни у кого не спросив. Ушли тоже сами, чуть раньше первого же рассвета.

Некоторые – седыми.

Гришкины волосы за этот год тоже поменяли цвет, но не побелели, а посветлели. Ещё не до блондинистых, но довольно ощутимо.

Он не совсем проживал то время. Скорее присутствовал. Мог участвовать в происходящем, но не мог его перекроить. Он пробовал. Не получалось.

Князь так и не появился.

А отец Гришкин был тем ещё сорванцом. Но с манерами. Странными и очень ему несвойственными. Надо было признать, что за жизнь он поменялся в лучшую сторону…

Глава 14: Вторая ночь длиною в год

Во вторую ночь был 1931 год.

Княгиня в ту пору жила в самой большой комнате, где Гришка помнил всегда Инну Михайловну и дядю Васю. Княгиню часто уплотняли, и в результате она оказалась в одной комнате: а в перспективе их с пятилетним Сёмой могли переправить в помещение поменьше, угловое. Их ведь было только двое.

Прекращать быть пятилетним Сёма упорно отказывался. Идея идти в школу с детьми пролетариата в молодости вселяла в него ужас. Уже трижды Сёму проверяли, в последний раз заявилась целая комиссия: но княгиня безропотно предъявляла Сёму, и даже вооружённые стопкой справок с печатями визитёры были вынуждены признать – мальчик малолетний, в первый класс ему идти рано, и, очевидно, в бумагах опять ошибка. Кажется, после последней проверки кто-то даже попал под чистку из-за систематического бардака: ну виданное ли дело, пятилетний мальчик, до стола макушкой не достающий, уже значился уклоняющимся от армии неучем!

Княгиня исправно ходила на службу и даже скрепя сердце освоила сложную премудрость работы телефонисткой. Со времён революции она значилась вдовицей, потому что князь пропал без следа. Но самым загадочным образом по бумагам княгиня проходила вдовой башмачных дел мастера.

Князь шутил, что это потому, что он вовремя переобулся.

Только выходить в нынешний свет, меж тем, желания у него никакого не возникало. Больно диковинно получилось.

Сёма на других жильцов квартиры поглядывал с брезгливостью. Его матери это не нравилось. Она даже пыталась его так и эдак адаптировать к новым реалиям. Водила гулять, показывала разное. Сёма кривил нос.

И проказничал.

То сатиновые женские трусы, сушащиеся на верёвке, протянутой под потолком кухни, обрастали за ночь таким количеством рюшей и бантов, что однажды Лидочка Сомова такие переработала в уютные занавески. То галоши деда Прохора топорщились пряжками и вспучивались искусной ручной вышивкой. Один раз они у него так видоизменились прямо во время подметания придомовой территории (был дед Прохор дворником), в результате чего на стол кому следует легло за неполные сутки четыре доноса.

Княгиня после этого Сёму заставила месяц спать на раскладушке за шкафом большой комнаты, мыться в общей ванной по расписанию и самостоятельно выносить ночной горшок в уборную. И пригрозила даже школой, так что за пределами квартиры Сёма больше не бедокурил.

Но то и дело кислые зелёные яблоки соседей оказывались спелыми манго или диковинными продолговатыми бананами с несъедобной плотной кожурой, из душа бежало парное молоко, а та или иная фуфайка на вешалках колосилась собольим мехом так, что её становилось решительно невозможно ни узнать, ни надеть на выход.

Однажды ещё мешок картошки оброс орхидеями, но за это Сёме тоже влетело.

Хотела его мать взросления и интеграции, но никак не могла справиться. Из-за чего весьма переживала. А князь посмеивался.

Когда он посмеивался, разжалованный в дворники поп Прохор по старой памяти начинал креститься, в особенности если это случалось в ночи, или когда Прохор в уборной. Хотя однажды князь (разумеется, не нарочно!) его таким образом излечил от трёхдневного запора. Жалко, что посреди коридора.

Гришка во всём этом 1931 году получился белым котом. Одна радость – кормили его только мясными обрезками. Хотя на общей кухне княгиня отродясь ничего, кроме макарон, не варила, да и то редко, исключительно ради приличия.

В целом княгиню в квартире любили, потому что она была незаметная, даже неприметная. И считалось, что страдает от чертовщины со всеми наравне.

Глава 15: Третья, самая длинная ночь

Летом 1941 года Сёма вырос, а княгиня ушла к князю на ту сторону навсегда.

Когда начался первый в Москве авианалёт, Сёме было, как обычно, лет пять, а княгиня работала в ночь. Изо всех сил сопротивляющегося соседского мальчонку уволокла на улицу и к метро Лидочка Сомова. То ли из чувства ответственности, то ли рассудив, что с ребёнком её скорее пустят под защиту и место дадут получше.

Той ночью Сёма как-то сроднился с пролетариатом: прошло у него и чувство брезгливости, и ощущение превосходства, и желание издеваться над окружающими. А ещё остался Сёма сиротой. Не придумал князь, как жену официально восстановить, слишком уж много народу поохало над её телом. С тех пор княгиня с сыном общалась только через вентиляцию, да и то лишь после того, как он с фронта вернулся.

По окончании материных похорон Сёма подрос как-то стремительно, недели за полторы, утверждал, что на Прохоровой деревенской тётки консервированных абрикосах. В конце августа он заявился скандалить в паспортный стол, довёл до слёз какую-то девицу из архива (виданное ли дело, человек служить хочет, а по бумагам ему пять лет и три месяца!) и обзавёлся всеми необходимыми документами.

Вернулся Семён только в 45-м, утверждал, что брал Берлин, но утверждал не бахвальски, а так, повествовательно. Очень он переменился. Людей полюбил, стал эдаким работящим и очень рукастым философом. В ту пору уже почти никого из прежних жильцов в квартире не осталось, хотя многодетная мать Лидия Антоновна как-то рассказывала при Семёне своим отпрыскам, что в начале войны спасла соседского мальчика, тёзку нового жильца-фронтовика. Семён только посмеивался в усы.

Гришка в ту третью, самую долгую, ночь сам не понял, кем был. То ли духом бестелесным, то ли, прости господи, зелёной мухой (лучше бы всё-таки духом, хотя угол зрения смущал его по сю пору).

А проснулся он потом вдруг в своей постели голубоглазым блондином, растерявшим тягу изучать с научной точки зрения окружающее пространство. Подумывал даже бросить работу в НИИ, да мать отговорила: изучение, по её разумению, оставалось делом хорошим, если только этой вот квартиры не касается…

Глава 16: Жалобщица

Так или иначе, а осознанно да целенаправленно сталкиваться вновь с ответными действиями жилплощади Гриша Бубликов не желал абсолютно, как и обустраиваться в Г-образной комнате: в 1931 году шепотки ненапечатанных слов (или конкретная женщина) там гражданку Дудову чуть до дурдома не довели, у неё даже справка соответствующая появилась незадолго до переезда. Гришка знал о том доподлинно, потому как душевную скорбь Дудова часто изливала белому коту: то про лабораторию подземную алхимическую расскажет, в которую угодила, отправившись около полуночи по малой нужде через коридор, то про то, как неудачно на бок перевернулась во сне и лицом к лицу оказалась с волосатым зверем желтоглазым, то как из-за стенки азбукой Морзе стучали похабную песню, меняя там имя героини на Дудовское, и притом непременно в сутки, когда молодой Демьяша отбывал с однокашниками на картошку, а его мать уходила до зари на смену санитаркой.

В общем, не жаждал подобного Гришка вот никоим образом.

Свою молодою жену он любил и в целом мог понять вполне. Но…

Из-под щели под дверью повеяло стужей.

Гришка поёжился. В дыру на правой тапочке пробрался холод и вонзился между большим и следующим за ним пальцами ноги.

Потом показалось, что левое ухо задела муха. Гришка махнул ладонью, но его кто-то властно взял за руки повыше локтей. Холодными такими пальцами, едва ли не к коже прилипшими.

Поворачивать голову мигом расхотелось.

– Не жалует, – проговорил голос, кажется, женский. – Тоже не жалует. – И затих, но пальцы Гришку не отпустили.

– Чего не жалует? – наконец догадался он спросить, хотя было то совершенно нелюбопытно.

– Роман мой, – пояснили в ухо. – Приземлённая особа. Забери. Хуже будет.

– У-упрямится, – икнул Гришка. Руки задубели до боли.

– Барин что ж, жене своей не хозяин? Забери. Не жалует.

Хватка разомкнулась, словно бы даже со скрипом, как тряпка, которая на морозе замёрзла на бельевой верёвке. Холодок обдал спину, спустился мимо зада (дунув в дыру на полосатых пижамных штанах в самое интимное место), прошёлся по ляжкам и вернулся в щель под дверью.

Скорбно вздохнув, Гришка стукнул коротко по наличнику. И вошёл.

Глава 17: Начало неожиданной дружбы

Аннушка стояла у окна рядом с бабкой Марфой. Гришка даже охнул.

Марфа держала в руке свечу и куталась в шерстяной платок.

Качавшая головой молодая жена Гришки повернулась на шум.

– Представляешь, такие скверные рифмы приснились! Занудные до оскомины, а в голове застряли. Вот, соседке даже пересказать смогла. Не идут прочь, и всё. У Марфы Петровны бессонница, не подумай, что я её разбудила. Сам чего не спишь? Одумался?

– Откуда… откуда ты знаешь, что она – Марфа Петровна? – просипел Гришка.

– Посредством речевой коммуникации, – хохотнула Аннушка. – Слыхал о таком?

Бабка Марфа повернулась, прошаркала к своей двери и скрылась за ней, а в комнате стало темно.

Гришка заморгал.

– Она что, представилась, что ли? – подозрительно уточнил он.

– Нет, паспорт мне показала. Она, знаешь, ночами с паспортом обычно ходит в уборную. А рот на замке.

Гришка жалобно оглядел тёмную комнату.

– Починишь торшер завтра? – спросила Аннушка. – Ложись давай.

Он мотнул головой и поёжился, руки повыше локтей всё ещё были словно одеревенелыми.

– Упрямишься?

– Это ты упрямишься.

– Выходит, нашли мы друг друга? – снова засмеялась законная супруга. – Ложись, Гриш. Негоже молодожёном порознь. Что люди подумают? Вот та же Марфа Петровна? Она говорит: милым нужно быть бок о бок, не то – беда.

– Говорит? – не поверил Гришка. – Баба Марфа?

– Ну уж не торшер, надо думать. Ложись, Гриш. Хуже будет.

Глава 18: Скверные рифмы

Очи барина шальные,

Словно угли в темноте!

Светят в тёмную погоду

Как те луны на небе!

Барин резвый, барин прыткий,

Взял сердешко, как в тиски.

Глаз боюсь поднять и липну

Как древесная смола.

Я б за ним пошла в пучину,

Но кому же я нужна?

Барин гордый, величавый,

Глаз – орлиный, золотой…

– Гриш! Вставай! Яичница остынет. Гришка!

Дарьюшка озлилась, и по паркету Г-образной комнаты снова прокатился холодок, забираясь в дырявую тапку незваного гостя. Дарьюшка стиснула почернелые зубы и с досадой пнула по ножке железной кровати так, что та вздрогнула, и поднимающийся уже Гришка непонимающе заоглядывался.

Вот же приносит нелёгкая черствосердых да недалёких! Один за всё время попался нормальный человек, даром что дитятя, Димка Мякушкин! Вот он Дарьюшкину поэму любил, уснуть без неё не желал, с самого своего рождения. А другие! Тьфу! Уж она и с выражением им читала, со всей душой, как истинная актриса того самого театра заезжего, в который так влюбилась малолеткой! Как сердце её мягкое растаяло от взора гордого барина, князя, так и замечтала: напишет о своей зазнобе такой романс, что прогремит он на весь мир, и словами её даже и барышни станут вздыхать по своим возлюбленным, не ведая, что повторяют за простолюдинкой.

Тайком училась Дарьюшка грамоте, чтобы записывать, да не выучилась и пришлось потому заучивать, но уж к этому она приловчилась так, что могла, как на духу, часами читать свои стихи, и читала, каждому, кого только видела!

Только все от ней бежали, и потому сузила Дарьюшка аудиторию с переездом в эти чудны́е хоромы до тех, кого сама-то видела, но кто не видел её.

А потом прогневила Дарьюшка князя, и дозволил он ей сквозь одну только щель в реальность вирши свои доносить. Застыло у ней тогда сердце, но всё надеяться не перестало даже и через одну прореху, а найти почитателей, да желательно грамоте обученных, чтобы записали и снесли печатнику, и стала Дарьюшка именитой да известной, пусть бы и там.

Но только бежать продолжили все от её стихотворных строф. Не понимали (окромя малого Димки, но того отец с матушкой увезли, прежде чем он буквы запомнил).

И ладно, когда не понимали молчком!

Был тут один, литературный дознаватель! Он Дарьюшкин роман за две недели ночей выслушал от начала и до конца, растопил сердечко её надеждой, потом уселся за стол, долго стучал пальцами по печатной машинке, Дарьюшка даже всерьёз решила, что сбылась её мечта, и стали стихи ложиться буквами на бумагу. А перед сном ирод из ванной комнаты возвратился в своём халате, на край кровати сел, очочки на нос нацепил и зачитал вслух такой разгромный отзыв о Дарьюшкином творчестве, что она едва мёртвая не упала по ту сторону.

После этот окаянный Станковский бумагу свою лживую отложил, впредь попросил его не тревожить, и спать лёг как ни в чём не бывало.

Придушила ирода Дарьюшка, взяла на душу грех. Не смогла сдюжить обиду.

Но за то князь, на диво, и не серчал почти. Изучил обстоятельства и заключил, что был Станковский погань. Отрядил даже своего секретаря проследить, чтобы за Дарьюшкино душегубство никого в каземат не заперли.

И было то бариново заступничество ей такой отрадой, словно бы князь на дуэль через девку свою, поломойку, пошёл. Сто лет помнить будет, а то и дольше.

Однако же бежали годы, и рвалось сердечко слова свои заученные в люди пустить. Да всё попадались к щели, князем дозволенной, люди-нелюди, вроде вот этой бабы базарной и муженька её, даром что княжьего внука.

Ничего. Выстудит их Дарьюшка. И когда-нибудь пришлёт Господь кого дельного роман бумаге передать… А там зазвучат слова пылкие по новой науке на всякой кухне прямо из радио, люду на радость…

Глава 19: Борьба с дефицитом

Как-то так вышло, что странная и необъяснимая дружба Аннушки с бабой Марфой Аннушку к квартире приучила плавно и мягко, без нежелательных вопросов и размышлений. Новая жилица взяла за правило ничему не удивляться, про непонятное спрашивать, но не чтобы причину прояснить, а для получения надобной для жизни информации.

– Где вы, Инна Михайловна, берёте курочек? – интересовалась Аннушка, в очередной раз собирая по полу общей кухни перья. – Гриша вчера такую очередь отстоял, а ему и окорочка не досталось, разобрали всё.

– Желудок крепкий у тебя? – уточнила с сомнением соседка, скомкивая газету с потрохами.

Аннушка удивлённо кивнула.

– Ну пошли. – И Инна Михайловна, протерев руки вафельным полотенцем, вышла в прихожую и приоткрыла дверь в кладовую.

Лампочка там горела по собственному хотению, и потому приспособили у входа самодельный подсвечник да спичечный коробок держать. Запалив осветительное приспособление, повела Инна Михайловна соседку мимо тюков и коробок в глубину, и будто бы как-то дальше, чем места в кладовой быть могло.

– Вот, – свернув сначала влево, а потом вправо, и даже штору какую-то приподняв, словно бы театральную, указала она на завешенную чем-то раму большой картины, стоящей на полу и прислонённой к дальней стене.

Аннушка задрала тряпицу и охнула. Дед в лаптях, на заднем дворе какого-то хозяйства держащий мясистую курицу за шею, был в отсветах оплывшей белой свечки, словно живой. Ещё одна курочка на полотне улепётывала в сторону без головы, и из разверстой кровавой раной шеи бил целый фонтан. Картина была прямо до дрожи реалистичная, и к горлу Аннушки подкатила горечь, но Инна Михайловна шваркнула погнутое, неправильной формы алюминиевое ведро так громко, что соседка от испуга позабыла о недомогании.

– Сюда вот ставь, под руку правую, – разъяснила Инна Михайловна, к самому полотну пододвигая ногой ведро. – И уходи. Часа через пол будет тебе курочка. Только уж ощипывать и потрошить самой нужно.

– А он… не осерчает? – опасливо уточнила Аннушка, глянув на топорик в руке дедка. – Воровство ведь. Нехорошо.

– Папирос у Семёна возьми да на раме положи пару штучек. Ещё благодарен останется!

Свекровь, как убедилась, что бояться нечего (аккурат за ужином, к которому невестка испекла в духовке курочку картинного происхождения), научила Аннушку добывать духи, правда, специфические, но зато стойкие и не такие, как у всех. Следовало для такого дела в ванной во флакончик с почти истраченным одеколоном, скрутив крышку, засунуть какой тонкой палочкой головку цветка да воды налить, но непременно из горячего крана (оттуда бежала вода холодная и тонкой-тонкой струйкой). После оставить на ночь. И перелить куда жидкость поутру. Бутона в ней никогда уж не оставалось, как и резкого запаха остатков одеколона, а жидкость получалась концентрированной, пахла, как тот цветок, и очень медленно выветривалась с тела и одежды.

– Но только у той, что открывала горячий кран, – предупредила Марьяшка. – Пробовала тут одна Клава, она после во Владивосток уехала, продавать духи. Так с ней всё почтовое отделение разом говорить перестало и даже здороваться.

Так и учили Аннушку кто чему, а про некоторое она сама догадывалась. Например, подбирала во дворе беспризорных котят и щеночков блохастых, заручившись помощью Настёны, отмывала их в медном тазу, сушила, вычёсывала, кормила и обратно на улицу несла (где, к слову, приведённых в порядок, зверушек довольно быстро разбирали по домам на воспитание).

А таз падать прекратил совершенно. За что все в квартире были Аннушке очень сильно признательны.

А вот скверные рифмы слушать ночами молодой чете Бубликовых пришлось ещё только трижды. Гриша через них совсем не высыпался и даже заметил, что дедовы «очи шальные» преследуют его в НИИ, что было уже совершенное безобразие.

Потому он очень обрадовался, когда в Г-образную комнату подселили Иннокентия Белочкина с супругой. Ну и Аннушке смириться пришлось.

Глава 20: Кеша неверующий

Кеша Белочкин был прагматиком чистой воды и любые странности вокруг не замечал напрочь. А ещё спала чета Белочкиных, затолкав в уши затычки, смастерённые матерью Тани, потому как до расселения жила та с целой оравой сестёр и братьев, мал мала меньше, и крик от них стоял постоянный. Так что те затычки мать Татьяны для всех соседей клепала, а та уж успела и мужа к ним приучить.

Столкнулась, в общем, Дарьюшка с непреодолимой трудностью. Ну да зато Белочкины во сне часто улыбались, и можно было себя убедить, что это им романс нравится.

Всякой домашней странности Иннокентий подбирал «разумное объяснение», словно затеял с квартирой соревнования на убедительность. Ввиду численного перевеса противника, необъяснённое игнорировал, откладывал на потом и не признавал.

– Тут думать надо, со временем пойму, – объявил Иннокентий, вглядываясь в танцующую девочку из палочек, нарисованную на обоине над кухонным столом чуть выше круглой сахарницы.

А на другой день достал где-то пять рулонов новых обоев и вместе с женой затеял ремонт.

– Ох, доиграется сосед, – морщил нос Гриша Бубликов, наблюдая, как нерабочий торшер Таня Белочкина разбирает на составные части и в коробках от яблок пристраивает в кладовой. – Зря он так.

– Я, Григорий Семёнович, в чертовщину не верю, – довольно объявил Кеша, входя на кухню вслед за женой.

– Тут ведь вот какое дело, Иннокентий Борисович, – подал голос Семён, макая пряник в чайную чашку. – Не то важно, веришь ты в чертовщину, а то, верит ли она в тебя.

Глава 21: Пыль

Внезапно всю квартиру наполнила пыль. Она разбухала, наслаивая слой за слоем, за ночь, а иногда просто за час. Все предметы покрылись серым инеем. Пыль пробиралась в щели и наполняла их, выбиваясь наружу распушёнными пуховками.

Всякую вещь следовало трясти, чихая и кашляя, до умопомрачения, чтобы надеть, или дуть на неё, зажмурив глаза, чтобы использовать.

Марьяша сшила для всех марлевые повязки, чтобы защищать носы и рты. Они с Инной Михайловной и Аннушкой постоянно стирали пыль и проветривали, но той становилось только больше. Демьян переживал за своих питомцев. Пыль превращалась в стихийное бедствие.

К третьему дню в ней стало сложно передвигаться. Пыль начала походить на туман. Ночью, в сумерках или на рассвете, в таком можно было заблудиться. Инженер Витя раз шёл перекурить на лестничную клетку, а вышел на опушке леса в пригороде, в халате и тапочках.

– Хорошо не в трусах! – злился он после. – Хотя и так разъяснять пришлось, чуть пятнадцать суток не впаяли. А если бы зима?!

После этого случая довелось всем по квартире перемещаться только при параде, с деньгами и документами. А Настёне запретили даже с кровати слезать без сопровождения взрослых. Она построила там халабуду из простыней. Спасалась как могла.

В халабуду пыль не проникала, так что Демьян попросился сдать Настёне собак и кошек на время. И носил им консервные банки с пропитанием дважды в день, деликатно стучась в соседскую дверь, пробираясь с трудом к конструкции и передавая Настёне припасы, а ещё несколько благодарственных карамелек, сушки или пряник.

Такой уклад девочке понравился. Считай, сбылась давняя мечта. Хотя и на время.

Пыль не успокаивалась.

Кому-то что-то не нравилось.