Колдун

Глава 1

Ярмарка в Дальнолесе. Жареное мясо, пивные отрыжки и дешёвые чудеса. Палатки лезли друг на друга пьяными братьями. Между ними фокусники глотали ножи, доставали карты из рукавов и делали вид, что их жён не лапают за соседним лотком. Западная околица. Самая пыльная, самая забытая. Земля обетованная Грима.

Его торговая лавка — недоразумение, собранное из морёных досок, помнящих ещё костры инквизиции. Снаружи драный полог с выцветшими буквами «ВСЁ ПО ДЕСЯТЬ МЕДЯКОВ, ТОРГ УМЕСТЕН». На стеллажах пылится то, что нормальный человек назвал бы мусором, а извращённый любитель — сокровищами.

Засушенные глаза угря. Астролябия без одной шестерёнки. Палочка из «настоящей» кости единорога, на самом деле — ребро хромого мерина. Свиток заклинания от геморроя, которое гарантированно выжигало и болезнь, и весь зад в придачу.

Гриму было под пятьдесят. Лицо в рытвинах оспы, нос лопатой, глаза суровые. Сосед-оружейник говорил: «Грим, с твоим взглядом не товар воровать, а сборщика налогов пугать до колик». Он не обижался. Он был реалистом. Реалист не обижается на правду. Он её продаёт.

Ранним утром, когда солнце только лизнуло верхушки дубов, а петухи ещё не охрипли, Грим перебирал товар. Рутина, от которой немели пальцы и каменела душа. Давно отбракованную дрянь он перекладывал на верхнюю полку. Значки с королевской рожей. Выщербленные подсвечники. Жуки в застывшей смоле.

И тут рука наткнулась на матерчатый мешочек мышиного цвета, затянутый сыромятной тесьмой. Грим взвесил его на ладони. Тяжёлый. Он развязал тесьму, запустил внутрь пятерню и вытащил горсть чёрных, грубо обкатанных камней. Полюбовался. Потом со вздохом ссыпал обратно и затянул мешок так туго, будто хотел его задушить. Магниты.

— Чтоб тебя гномы в шахте зацеловали, — прошептал Грим с чувством моряка, получившего известие о беременности жены после трёх лет плавания. — Ну зачем?

История была дурацкой. Грим ненавидел дурацкие истории, потому что он в них всегда терял деньги. Пять лет назад на ярмарку заявился бродячий торгаш с коробом за плечами. Худой. Голодный. Грим тотчас смекнул. Тот отдаст что угодно за медяк, чтобы поесть после дороги. Так и вышло. Товаром оказался мешочек магнитов. Тогда Гриму понравилась идея магнита, он такого никогда не видел раньше.

— Что я с ними теперь сделаю? — Спросил Грим у пустоты, когда торгаш исчез, даже не попрощавшись. — Кому нужны камни, которые притягивают железо?

Он выставил мешок на видное место. Потом на среднее. Потом запихнул за банку с маринованными слизнями. Никто не купил. Одна женщина проявила настоящий интерес.

— Эй, Грим, а если я такой камень в кошель положу, он деньги притягивать будет?

Грим хотел соврать, но женщина была старая и злая. Первая сплетница в Дальнолесе могла уничтожить остатки его репутации.

— Нет. Только железо. — Он честно ответил.

Женщина плюнула и ушла. С тех пор мешочек жил своей беспросветной жизнью на дальней полке.

— Ладно, — вздохнул Грим, берясь за тряпку. — Сотру с них пыль. Может, блестеть начнёт.

В этот момент колокольчик над дверью как-то странно прозвенел. Надтреснуто. Колокольчик поперхнулся собственным языком. Грим поднял взгляд.

Посетителем оказался дед, не производивший ни страшного, ни опасного впечатления. Седая борода свешивалась из-под капюшона неопрятными клочьями. Старая мочалка. Лохмотья. Балахон висел на костлявой фигуре. Капюшон был натянут глубоко, но в просвете угадывались морщинистые скулы и заострённый нос. Обычный дед, каких много на любой ярмарке.

Он стоял на пороге, чуть покачиваясь сухой тростинкой под лёгким ветерком. Пол под его ногами поскрипывал.

Грим выпрямился. Он был не робкого десятка. Его грабили трижды, один раз пытались сжечь вместе с лавкой, тогда пришлось откупаться соседским козлом. Но сейчас он просто почесал затылок.

— Слушай, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал построже. — Ты кто вообще такой? И что тебе нужно? Если денег нет — выход сзади. Налево — канава, где подают милостыню пьяные стражники.

Тишина. Потом старик поднял тощую руку с узловатыми пальцами и похожими на старые монеты ногтями. Он поправил капюшон и крякнул.

— Я Колдун, — представился старик. Голос скрипел. Привычка к долгому молчанию. — Из Башни. Что за болотами.

— Чего? — Грим моргнул. — Какой ещё Башни? За болотами только трясина, ядовитая вонь и нищие бродяги, которые делают вид, что умеют гадать по руке.

— Да, — согласился старик с неожиданной весёлостью. — Это мы.

Он сделал шаг внутрь. Грим машинально отступил за прилавок. Рука легла на нож под столешницей. Без паники. Просто на всякий случай.

— Слушай, дед, — сказал Грим, переходя на «ты». — Кто тебя подослал? Может, Кривой Жека? Может, у тебя солнечный удар? Если ты пришёл побираться, то дверь у тебя за спиной. Не позорь старую магию. Маг у меня вчера карты краплёные покупал, и то был трезвее тебя.

— Меня привело заклинание Провидения, — проговорил Колдун. — Оно указало сюда. Твоя лавка пахнет отчаянием. И ещё. У тебя есть магниты.

Грим опешил ровно на секунду. Потом расхохотался. Хохот вышел нервным, чуть истеричным.

— Магниты?! — воскликнул он. — Ты оборванец. Пришёл в мою лавку и хочешь магниты?

— Да, — серьёзно ответил старик.

— У тебя есть деньги?

— Есть.

Грим прищурился. Он уже видел эту комбинацию. Сейчас старик начнёт шарить по карманам, найдёт медный грош и будет ныть, что у него украли кошелёк по дороге. Классика.

— Слушай, Константин Волшебный, — зашипел Грим, подаваясь вперёд, чтобы прогнать деда. — Мешок магнитов стоит недёшево. Ты столько за год не соберёшь. Поэтому так. Даёшь мне мешочек с драгоценными камнями, магниты твои. А нет — проваливай, пока я стражу не позвал.

Он ожидал чего угодно. Обиды. Мольбы. Плевка. Колдун просто кивнул.

— Хорошо, — сказал он. Левая рука нырнула в складки лохмотьев, покопалась там и вынырнула с мешочком. Замшевый. Перетянутый жилкой. Колдун положил его на прилавок. Звук был мягкий, но Грим услышал в этом звуке отчётливое «чок», что издают обработанные камни.

Торговец взял мешочек. Развязал. Ссыпал содержимое на ладонь. Дыхание у него перехватило. Камни завораживали. Он не знал названий. Огранка, которой позавидовали бы королевские ювелиры.

Один — цвета чёрной крови, с искрами внутри, застывшими взрывом. Второй — прозрачный и холодный. Когда Грим повернул его к свету, внутри проступил крошечный вихрь. Третий просто сиял. Сиял ровно. Без мерцания. Кусочек полуденного неба. А сколько же их тут ещё!

Влажность выступила на лбу замолчавшего Грима. В голове метались мысли. Это подделка. Это иллюзия. Это проклятие. Это проверка. Его прикончат через час. Камни краденые. Камни ненастоящие. Камни настоящие. Продай их. Купи дом. Сними проститутку, умри в её объятиях от отравленного вина.

Грим взял себя в руки. Сделал то, что делал всегда, когда реальность становилась слишком зыбкой. Ухватился за прилавок, зажмурился и сосчитал до трёх. Открыл глаза. Камни никуда не делись.

— Договорились, — сказал Грим глухо. Он протянул руку, взял мешок с магнитами и вручил его старику. Тот принял свёрток бережно. Как очень нужную вещь.

Грим покачал головой. Ему вдруг стало жалко старика. Глубокое иррациональное чувство, от которого он тут же содрогнулся. Жалость в торговле — мать банкротства.

— Сумасшедший, — выдохнул Грим, когда Колдун уже развернулся к выходу. — Слушай, — сказал он, не зная зачем. — Может, тебе нужно что-то ещё? Гребень от вшей? У меня есть, между прочим, зуб северного слона.

Колдун медленно повернулся. Теперь Грим разглядел его сквозь прорези капюшона. На его лице блуждала рассеянная полуулыбка. Такая бывает у человека, потерявшего очки, которые у него на лбу.

— Я хочу задержаться в вашем мире. Скажи мне, — попросил Колдун. — Какой нынче год? И кто какими землями правит?

Грим озадаченно приподнял бровь.

— Год пятьсот двадцатый. Правления династии Хардстоунов, естественно. Король Хардстоун Двадцать Пятый правит всеми землями. Все — его вассалы. Других правителей нет и быть не может. Это каждый дурак знает.

— Чем же он тогда занимается? Этот... Как его... Хардстоун Двадцать Пятый? Чем он занимается?

Грим озадаченно приподнял бровь. Вопрос был дурацкий. Как любой вопрос про короля, если ты не придворный подхалим.

— А ты не знаешь, что ли? — усмехнулся он. — Король сечёт головы тем, кто не платит дань.

Колдун замер. Потом его плечи дрогнули. А потом он засмеялся.

Смех был хриплым и дребезжащим. Старый кузнечный мех. Колдун трясся, хватался за живот, вытирал слёзы.

— О боги! Это всё, чем он занимается? — Выговорил он сквозь хохот. — Ему же больше ни на что не должно оставаться времени! Только головы! Чик-чик! — Колдун вытер слёзы бородой. — И вы все — подданные. Вассалы. Подчиняетесь ему... Этому цирюльнику. Замечательно. Просто замечательно.

Грим чувствовал себя неуютно. Смеяться над королём было не принято. По крайней мере вслух. Старик, похоже, плевал на обычаи.

— Ладно, — сказал Колдун, отсмеявшись. Он крепче сжал мешок с магнитами. — Что ж. Спасибо за беседу.

Грим хотел что-то спросить про Башню, про болота, про то, откуда у нищего драгоценные камни. Но не успел. Колдун хохотнул напоследок, махнул рукой и растворился в облаке густого дыма.

Грим открыл рот. Раздался хлопок. Взрывная волна толкнула Грима в грудь, припечатала к стене. Стёкла в обоих окнах вылетели веером. Звон, от которого заныли зубы. С полок посыпались сушёные угри, банки со слизнями, кости и все значки с рожей Хардстоуна Двадцать Пятого.

Когда Грим, кашляя и ругаясь, поднялся, лавка была затянута серым дымом. Пахло грозой. На прилавке лежал замшевый мешочек с драгоценными камнями. Колдун исчез. Колокольчик над дверью жалобно звякнул последний раз и отвалился вместе с планкой.

Грим подошёл к прилавку, взял мешочек. Он достал один камень. Самый маленький. Поднёс к глазу. Внутри кружился вихрь.

— А продам-ка я это графскому ювелиру. И свалю к чёртовой матери в южные порты. Подальше от колдунов, магнитов и дурацких вопросов про королей.

Грим стал собирать вещи. Впервые в жизни он решил закрыть лавку не на ночь, а навсегда.

Глава 2

Тронный зал замка Хардстоуна был высечен из чёрного базальта. Гигантская гробница для живых. Своды терялись в темноте на высоте. Огнища плясали в железных жаровнях. Тени извивались на стенах пленёнными духами, пытающимися вырваться из каменного плена.

Придворные стояли на коленях — сотня мужчин и женщин в шелках и бархате, расшитых золотом и серебром. Их колени давно привыкли к холоду камня. У некоторых под подолами были пришиты маленькие подушечки, но это считалось признаком слабости, а за слабость здесь карали так же, как за измену. Шуршание тканей походило на испуганных мышей, запертых в одном мешке. Никто не смотрел друг на друга. Каждый боялся встретить в чужих глазах то, что чувствовал сам.

Герцог Лоренц. Грузный мужчина с отёкшим лицом стоял на коленях в первом ряду. Он помнил времена, когда королём был Хардстоун Двадцать Четвёртый. Жестокий, но предсказуемый тиран. Тот кормил вассалов не только по праздникам. Нынешний же...

Лоренц стиснул зубы. В прошлом месяце король приказал отрубить головы трём его племянникам. За что? За то, что они громко смеялись во время обеда в своей собственной усадьбе. Шпионы доложили: «Смеялись над указом короля». Указ гласил, что все их лесные угодья отныне принадлежат лично Хардстоуну. Лоренц потерял три четверти своих земель. А племянников не воскресить.

Графиня Ильза стояла чуть левее. Ей было двадцать лет. Она была красива той опасной красотой, что сводит мужчин с ума. Её отец, старый граф Фальк, умер два года назад при странных обстоятельствах. Упал с лестницы. Поговаривали, что это был подарок королю.

Фальк осмелился отказаться отдать свою дочь наложницей Его Величеству. Хардстоун нашёл другую наложницу. Ильза тогда сжала зубы и приняла наследство. А через месяц получила указ. Половина её земель перешла короне, «за неготовность управлять». Она не спорила. Она научилась улыбаться, глядя в глаза убийце своего отца.

Маркиз Ричард. Прозванный в народе «Беспалым». Король отрубил ему два пальца на правой руке за недостаточно низкий поклон. Его культя чесалась. Он знал, что сегодня на совете после церемонии король снова потребует денег. Он хотел одного. Чтобы Хардстоун сдох. Медленно. От удушья.

Все они ненавидели. Каждый — по-своему. Но все стояли на коленях. Потому что жизнь — это жизнь, а смерть — это смерть.

Церемониймейстер Жуль вошёл в зал. Его башмаки скрипели на плитах, пока он нёс свиток. Он приблизился к трону, опустился на колени, развернул пергамент. Сухой и безжизненный голос заскрипел, перечисляя титулы, каждый из которых падал в зал камнем в бездонный колодец. Никто не слушал. Все эти слова давно стали фоновым шумом, таким же привычным, как звон цепей в подземельях.

— Владыка каменной Твердыни, полей и лесов прилегающих, заречья Верхнего, заречья Нижнего, заречья Дальнего…

И тут! Движение. Между застывшими фигурами волком среди овец бродит незнакомец. Серый и потрёпанный плащ скрывал лицо, но не скрывал наглости. Он шёл неспешно. Лёгкость человека, пришедшего не на поклонение, а на прогулку. Заглядывает в лица коленопреклонённых. Рассматривает их. Взгляд у него острый.

Придворные замерли. Даже воздух окаменел. Но никто не посмел пошевелиться. Нарушить церемонию — это значило подписать себе смертный приговор. Жуль, не прерываясь, продолжал. Хотя голос его чуть дрогнул.

— …Повелитель Лихолесья, Тихолесья и Залесья; Вождь Угорья, Гор, степи Приморской и степи Пригорской…

Незнакомец прошёл мимо герцога Лоренца. Задержался у графини Ильзы. Нюхал её страх. Графиня внутренне похолодела, но лицо её осталось прекрасной маской. Она была дочерью своего века. Научилась умирать внутри, не меняясь снаружи.

— …Правитель пустыни Бескрайней, земли Приморской, земли Заморской, острова Великого, острова Малого, островов Дальних…

Все глаза были устремлены на незнакомца, когда тот подошёл к декоративным доспехам у стены. Пустая внутри рыцарская кираса стояла памятником на постаменте. Незнакомец открыл забрало шлема и заглянул внутрь. Будто кроме пустоты там мог кто-то быть. Склонил голову, прислушиваясь к эху. Потом хмыкнул и закрыл забрало.

— …Хранитель всех земель и небес, властитель всех морей и рек! Король Хардстоун!

Двери за троном распахнулись с тяжёлым стоном, от которого у присутствующих сжались сердца. Вошёл он. Хардстоун Двадцать Пятый. В полном парадном облачении. Доспехи сверкали чешуёй дракона. Сталь с золотыми прожилками, выкованная лучшими кузнецами королевства. Меч на бедре был длиннее, чем совесть у придворных. И в два раза тяжелее.

Широкое лицо короля с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые, казалось, не моргали вовсе. Ни гнева, ни радости. Только спокойная уверенность того, кто может раздавить любого, даже не заметив.

Толпа разразилась аплодисментами. Не от восторга. От ужаса. Аплодисменты звучали дробным стуком молоточков. Герцог Лоренц хлопал так, будто пытался убить муху на собственном носу. Графиня Ильза гладила кошку, которую ненавидела. Маркиз Беспалый издавал культёй странный шлёпающий звук. Каждый боялся, что король заметит фальшь.

Но Хардстоун не смотрел на них. Он смотрел на того, кто не аплодировал. Незнакомец стоял у колонны, скрестив руки на груди. Он не двигался. Не кланялся. Не опускал взгляд. Тишина стала осязаемой.

Хардстоун медленно, словно наслаждаясь моментом, обвёл зал взглядом. Остановился на фигуре в сером плаще. Его губы скривились в подобии улыбки. Такой улыбкой палач приветствует клиента.

— Встань на колени, — голос короля походил на скрежет камня о камень. — И получишь угощение. Перед тем, как лишишься головы.

Никто в зале не дышал. У графини Ильзы побелели костяшки пальцев, сжимавших подол платья. У герцога Лоренца зачесалась шея. Он знал, что это нервное, и ненавидел себя за эту слабость. Незнакомец не двинулся.

Клинок Хардстоуна выскользнул из ножен со злобным звоном. Металл исполнил песню смерти. Король сделал шаг вперёд. Его сапоги застучали по плитам ударами молота по наковальне. Ещё шаг. Ещё.

Незнакомец наконец поднял голову. Капюшон скрывал лицо, но из тьмы прозвучал спокойный вопрос.

— Ты не видел Хардстоуна? Я ищу его.

Король остановился. Потом рассмеялся. Звук был похож на треск ломающихся костей. Придворные вжали головы в плечи. Некоторые из них молились про себя. Кто-то — за упокой души наглеца. Кто-то — за смерть короля. Последних было больше.

— Он перед тобой, оборванец. Для чего же ты его ищешь?

Незнакомец покачал головой. Жест был медленный и почти грустный.

— Я хотел взглянуть на самого жадного и тупого правителя в истории. Только величайшая жадность могла жаждать власти над всем. И только величайшая глупость — добиваться этого огнём и мечом. Ты не завоевал эти земли, Хардстоун. Ты их унаследовал. И разрушаешь их быстрее, чем любой враг.

Зал онемел окончательно. Даже мухи затихли.

— Назови своё имя! — Проревел Хардстоун. В его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уязвлённое любопытство. — Я вырежу твой род под корень. Я скормлю твоих детей собакам. Я…

Теперь хрипло засмеялся незнакомец. Из-под плаща мелькнула сухая рука с узловатыми пальцами, бросила щепотку серого порошка под ноги, и в следующий миг — хлопок, взрывная волна, клуб густого дыма с запахом озона и горелой серы.

Незнакомец растворился. Остался только смех, эхом отражающийся от чёрных базальтовых стен.

Хардстоун стоял, сжимая меч в побелевшей руке. Его лицо побагровело. Жилы на шее вздулись. Он медленно повернулся к залу. Все, кто был на коленях, вдруг поняли, что сейчас кого-то убьют. Вопрос только — кого.

Побледневший церемониймейстер Жуль попытался спасти положение. Он поднялся на дрожащих ногах.

— Ваше Величество, может, продолжим церемонию?

Меч Хардстоуна взвыл. Голова Жуля упала на каменные плиты с мягким стуком. Тело постояло секунду и осело, начав заливать пол кровью.

Никто не охнул. Никто не вскрикнул. Придворные смотрели в каменный пол. Герцог Лоренц пересчитывал прожилки в базальте. Графиня Ильза молилась. Маркиз Беспалый улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Уголками губ. Сегодня сам страх получил по морде.

— Военный совет, — скомандовал Хардстоун. — Сейчас.

Король направился к выходу. Десять военачальников бросились за ним. Псы на охоте. Никто из них даже не взглянул на мертвеца, перешагивая через распростёртое тело Жуля.

В зале ожила музыка. Невидимые музыканты за тонкой резной решёткой заиграли непринуждённую мелодию. Слуги подхватили тело Жуля под мышки и поволокли вон из зала. По полу тянулась багровая дорожка.

Новый церемониймейстер уже начал выполнять свои обязанности. Гости пришли в себя. Зашептались. Кто-то засмеялся над шуткой соседа. Начался пир. Подали вино и жареных петухов. Ведь мёртвые уже не важны.