Колбасник

Глава 1

Можно смело утверждать, что за последние двести девяносто лет в Норберге ничто не изменилось. Те же каменные домишки под черепичными крышами, большей частью, двухэтажные. На первом этаже — магазин или лавочка: зеленная, рыбная или пекарня, на втором и третьем живут хозяева. Трущобных развалюх магистрат не допускал. Дома и мостовые под окнами были аккуратны и радовали глаз. Хозяева вечерами прогуливались по улицам, сидеть у своего дома было не принято.

Цифру двести девяносто Нарин взял не с потолка. Именно столько лет он не был в Норберге, и сейчас с удовольствием узнавал знакомые места. Остановиться можно было бы в гостинице, на день или два, не больше, а Нарин не знал, сколько придётся здесь пробыть. Прошлый раз он снимал комнату у четы брадобреев Понсов, но вряд ли старики дожили до сегодняшнего дня, а детей у них не было, и, хотя цирюльня наверняка сохранилась, никого знакомого там не отыщешь.

Больше всего удивляла Нарина, казалось бы, простая и очевидная вещь: дома стоят на одном месте на волос за сто лет, не сдвинувшись и не изменившись, магазинчики и заведения в этих домишках прежние, собаки и кошки те же самые, и только люди, к которым привык, оказываются новыми. Образ жизни, профессии и привычки у них прежние, но это другие люди. Заблудиться в Норберге нельзя, но найти знакомых почти невозможно.

Возле очередного перекрёстка по чисто выметенной брусчатке волочился длинный, похожий на крысиный хвост. Нарин увеличил шаг, как бы желая на хвост наступить. Напрасная надежда, в последнюю секунду хвост выскользнул из-под ноги и исчез, а Нарин, завершив широкий шаг, оказался лицом к лицу с высоким господином в тёмной крылатке.

— О, какая встреча!

— Вот уж кого не ожидал увидеть здесь и сейчас. Вас тоже вызвали ни с того, ни с сего?

— Я похож на человека, который способен отправиться куда-нибудь без вызова?

— Скажем проще — вы очень похожи на человека.

Встречные понимающе улыбнулись.

— Если не секрет, где вы остановились?

— Какие могут быть секреты от вас? Я остановился там же, где и всегда.

Вот так. Обменялись информацией и ничего всерьёз не сказали. Ни слова лжи, но и ни слова правды.

— Нам, пожалуй, пора по делам. Надеюсь, вскоре встретиться и быть на одной стороне.

Расстались, сказав что-то необязательное, и каждый пошёл в свою сторону. Отойдя пару шагов, Нарин осторожно огляделся. Хвоста он не увидел.

Комнату Нарин нашёл под вечер. Трёхэтажный дом, очень старый, так что третий этаж оказался необитаем. Там было всего пара запертых комнат, набитых всяким барахлом. Рухлядь Нарин стаскал в одну из комнат, а сам устроился во второй. Ставить в известность хозяев, что он поселился в их доме, Нарин не стал; возраст не тот, да и вообще, неизвестно, сколько придётся здесь прожить. Детей, которые лазают повсюду, в доме не оказалось, а со сторожевой собакой всегда можно найти общий язык.

За домом, где обычно цветут садики, располагалась сыроварня, а в лавке сыром торговали. Запах вокруг дома стоял ошеломительный, что особо радовало Нарина, который был большим любителем сыра. Прикладываться к чужим запасам Нарин не стал, он всегда покупал, что собирался взять себе, а что касается денег, то их у Нарина было больше, чем могло понадобиться.

Райс, который при встрече объявил, что поселился, где всегда, разумеется, сменил место жительства; ну да от Нарина не скроешься.

Выяснив о сопернике всё, что хотелось, Нарин не стал дальше вмешиваться, кто знает, зачем Райс, да и сам Нарин вызваны сюда. Не исключено, что им предстоит общее дело, и обида Райса, что за ним следят, может помешать грядущим планам.

Норберг за прошедшие столетия ничуть не изменился, оставаясь самым тихим, чистым и прозрачным городом мира. Здесь всё было ясно вплоть до последнего булыжника на окраине. Непонятно было лишь, кто вызывает сюда Нарина и зачем он это делает. Нарин догадывался, что неведомый начальник выбрал Норберг, потому что здесь было проще всего надёжно скрыться, но скрываться от собственного работника казалось Нарину странным. Потом Нарину приходилось отправляться в самые разные места, но задания он получал именно здесь, и в Норберг возвращался доложить, что всё исполнено, как надо.

Вызов последовал на второй день незадолго до полудня. Шеф, Нарин попросту не знал, как величать начальника, повелителя и, вообще, того, кто отдаёт приказания. Называть его хозяином не хотелось, в этом было что-то холопское, а сам начальник никак себя не называл. Как всегда, встреча была назначена в таверне или ресторане, где обычно Нарину не хотелось появляться.

Повелитель, наверное, это слово подходит лучше всего, занимал отдельный кабинет, и туда же вошёл Нарин, явившийся минута в минуту к назначенному времени. Нарин поклонился, осторожно потянув воздух носом. Так и есть, руководитель, вызвавший Нарина по делу, занят обедом: лопает рыбную солянку. Промахнулся, батенька, это в прошлый раз, в доме, где обитала рыбная лавка, останавливался элегантный Райс, которого легко было вычислить по аромату жареной наваги. Самого Нарина выдавал запах шипра. Но это в прошлый раз, а сейчас всё зашибает благоухание рассольного сыра.

Начальник вызвонил полового и приказал подать сырную тарелку. Нарин никак не показал, что заметил неожиданный заказ. Зато, что было привычно и неизменно повторялось каждый раз, это мощный запах копчёной колбасы. Блюдо с колбасной нарезкой обязательно стояло посреди стола, и начальник никогда этой колбасы не ел. Можно было не загадывать, всё это делается для запаха. Нарин даже порой называл начальника Колбасником, хотя и боялся ошибиться. Он облазил все колбасные и сосисочные города, но нигде и намёка не нашлось на его руководителя. Но всё-таки, колбасой благоухало, на этот счёт нюх у Нарина был отменный, причём благоухало не только от блюда, но и от его владельца.

Шеф сдвинул посуду на край стола, расстелил посредине небольшой план.

— Герск знаешь?

— Бывал.

— Превосходно. Вот план Герска. Красным помечены нужные адреса. Их не так много, но оставлять их непроверенными нельзя. Каждый дом тщательно изучишь от и до.

— Что искать?

— Всё. Сам поймёшь, чем любой из этих домов отличается от остальных.

— Если найду — исправлять надо?

— А ты сможешь?

— Можно попытаться. Ломать — не строить.

— Слишком много о себе не загадывай. Работай быстро, но аккуратно, чтобы за тобой ничего переделывать не пришлось. Понял?

— Точно так.

— Смотри, не пропусти чего. Меток на карте не так много, но сидят они кучно, а Герск значительный город.

— Я бывал в Герске. Когда мне быть с отчётом?

— Как всё сделаешь. Я тебя сам найду.

Начальник встал. Провёл широкой ладонью над столом, по-прежнему уставленному яствами.

— Это можешь доедать. За всё заплачено, а больше оно не нужно.

Оставшись один, Нарин тщательно обнюхал, что оставалось на столе. Кушанья прекрасно приготовлены, но от некоторых чуть заметно тянет диэтиловым эфиром и изопропанолом. Всё понятно, Райс был здесь прежде Нарина и, скорей всего, получил такое же либо ровно противоположное задание.

Ничего есть Нарин не стал, давно прошло время, когда он с восторгом доедал царские объедки. Сейчас он сам мог закатить подобный обед, и ничего недоступного для себя он не обнаружил. Надкусанное и собака не ест — эти слова прочно легли в память.

Когда вещи не разобраны, их недолго собирать. Нарин неприметно зашёл в пропахший сыром дом, вооружился и отправился в путь. Являться под начальственный взор с оружием в руках не следовало, а отправляясь на задание, надо быть во всеоружии. Кроме того, Герск совершенно непохож на патриархальный Норберг, оружие там может пригодиться.

Дважды в один день находить жильё легче и одновременно труднее. Нарин остановился в съёмной квартирке неподалёку от центрального рынка. Место было беспокойное, но жить здесь долго Нарин не собирался.

Судя по всему, воры в эти квартиры наведывались постоянно. Нарин запер вход на личный замок и вышел прогуляться по набережной и заодно посмотреть, что новенького предлагает ему город. В отличие от Норберга в Герске то и дело объявлялись новшества. Моос река быстрая, но грязная. Что сбрасывают в верховьях, Нарин не знал, но обоняние его сильно страдало. По набережной один за другим, извергая клубы смердючего дыма, пробегали автомобили. В Норберге подобного безобразия и в заводе не было.

Вдоль набережной возвышались одинаковые доходные дома, все пятиэтажные с обшарпанными мансардами. Вроде бы это считался центр города, но он очень напоминал трущобы. Довольно зайти не с набережной, а с другой стороны, и увидишь двор-колодец и узкие окна кухаркиных комнат.

В колодцы Нарину заходить не пришлось, на него напали прямо на набережной. Двое мужчин нагнали его, один резко завернул правую руку за спину, второй принялся крутить левую. Куда они собирались тащить обездвиженного прохожего — сказать затруднительно, но крутить руки Нарину такое же бесполезное занятие, как пытаться наступить на хвост Райсу. Нарин вывернулся из захватов, первому завернул руку за спину, сильно дёрнул, пока не хрустнула кость, второму закрутил кисть, тоже изломав противнику руку и лишив его возможности сопротивляться. Каждый получил, что он собирался сделать сам и даже несколько больше. Нарин отступил в сторону, с интересом наблюдая, что предпримут травмированные налётчики. Те негромко взвыли и, проявляя чудеса выучки, мотанулись в сторону парадной двери, распахнутой, очевидно, чтобы было легче втаскивать туда жертву. Кричать громко им не позволяла та же грабительская выучка.

А ведь это один из домов, помеченных на плане красным. Что же, зайдём, полюбопытствуем, что там есть интересного.

Поднялся на третий этаж, где закрытая на французский замок дверь, прямо-таки голосила, что за ней скрыто нечто, чем не следует интересоваться посторонним.

Французские замки изобретены специально, чтобы кто-то посторонний пролезал куда не следует. Открыть их можно без труда, чем угодно. Нарин вошёл и встал за занавеской. В комнате было трое: двое знакомцев ныли и демонстрировали свои увечья. Третий ругался.

— Идиоты, дебилы обколоченные! Не могли вдвоём задержать одного безоружного иностранца!

— Мы старались!

— На тот свет попасть вы старались! В общем, так: сейчас пойдёте, отыщете этого типа…

— У нас руки сломаны!

— Плевать! Не о руках думайте, а о головах своих безмозглых. Лекаря я вам вызову, он вам лангетки поставит и — марш искать гада!

— Почему именно мы?

— Потому, что у вас единственных есть на него ориентировка. Кроме вас никто его узнать не может.

— Тело куда девать?

— Я вас учить должен? Сумку его сюда доставите, а остальное — куда угодно. Сумели бы привести его сюда живьём, всё было бы чудесно: получили бы, что нужно, узнали бы, что следует, а самого — бульк в люк и никаких хлопот.

Глава 2

Не нравился Нарину ни этот разговор, ни само место. Даже стены здесь пропахли убийством, неторопливым, тщательно спланированным. Людей здесь убивали десятками, относясь к чужой смерти спокойно, как к скучноватой, но нужной работе. Удивлял только люк, чуть прикрытый краем ковра. В глубине люка бурлила вода. Откуда это на третьем этаже кирпичного дома?

Нарин не любил убивать даже тех, кто заслуживал смерти, но во время разных заданий порой встречались такие особи, что лучше всего было бы избавить мир от подобных существ. Трое сидящих в комнате как раз и относились к тварям, которым не следовало и рождаться. Никаких угрызений совести Нарин не испытывал — за сотни лет самостоятельной жизни он привык ко всякому.

Шагнув из-за шторы, Нарин ударил владельца комнаты в основание черепа и, не дав опомниться, пропихнул в люк вниз головой. Недолгий крик был заглушён плеском нечистой воды. Именно так здесь расправлялись со схваченными. Вот и посмотрим, есть ли шанс у жертвы выбраться наружу живой.

Затем Нарин повернулся к двум знакомым налётчикам. Первый с невнятным стоном ухнул в люк, тот, что с вывихнутой рукой, отползал в сторону и кричал:

— Не надо! Не надо!

— Что не надо, дорогой? Ведь ты единственный, у кого есть ориентировка на меня. Могу ли я оставить тебя в покое? Что вам, вообще, от меня нужно?

— Секретные материалы из сумки.

— В сумке у меня пол головки шетского сыра. Купил в дорогу. А секретные материалы я держу в памяти. Кому вы должны были передать материалы, изъятые у меня?

— Не знаю. И Пуша, которого ты первым утопил, ничего не знал. К нему должны были прийти и всё забрать.

— Понятно. Так обычно и делается. Рядовые исполнители действуют вслепую. А сколько человек ты отправил живьём в люк?

— Нисколько. Это всё Пуша, ему нравилось народ топить. Отпустил бы ты меня, а?

— Это ты врёшь, а я враньё с полуслова вижу. К тому же, не забывай про ориентировку. Ведь тебя спросят, кто я такой, как выгляжу, а ты молчать не станешь, выложишь всё как есть. Что касается, Пуши, то, когда встретишь его внизу, передай, что он не знает, кто его послал и что велел сделать, а я не знаю, кто послал меня и с какой целью. Так что мы с Пушей в одном положении. Ну, давай, ныряй к Пуше…

Вернувшись на набережную, Нарин задумался, куда направиться теперь. Вряд ли в каждом доме, отмеченном на карте, скрывается банда убийц, но ясно, что красные дома могут скрывать опасность.

Нарин выбрал так называемый спальный район, щедро спрыснутый красным, и отправился туда пешком, намереваясь дойти за час. Хотел было взять таксомотор, но решил зря не светиться. Шофёр может потом что-нибудь вспомнить и рассказать, создав новую ориентировку. Очень это слово Нарину не нравилось. Нарин шёл, внимательно поглядывая, не тянутся ли следом ещё пара-другая любителей отправить человека в канализационный люк.

Серьёзных опасностей Нарин не заметил. Чем дальше от Мооса, тем скучнее становилась местность, но красных точек в домах не убавлялось. Ткнулся в самую середину алой россыпи, подозревая, что все эти дома как-то связаны друг с другом.

В первой же точке обнаружил тихую, вполне обычную квартирку, чистенькую и примечательную разве что разлитой мертвящей скукой. Молодая пара, двое детишек погодков, а живут словно пенсионеры. Даже кружевная салфетка с пианино не снималась невесть сколько времени. Только фарфоровые статуэтки, выставленные на материи, регулярно протирались от пыли.

Детишки бледные и неожиданно тихие, хотя, судя по возрасту, им следовало бы беситься без устали. А они часто болеют и могли бы вовсе истаять, если бы анемичная мама не забирала на себя большинство их хворей.

Нарин осторожно прозвонил квартиру. Ведь недаром же она отмечена красным. Скука, тоска и остальные человеческие чувства ему представлялись вполне зримо, особенно, когда он сосредотачивался и начинал работать. Вот и тут, скверна заливала комнату чуть не до потолка.

Странно, обычно эта субстанция стекает вниз, не задерживаясь в жилых помещениях и попадает в подвал, где обитают бомжи и крысы — вечная клиентура господина Райса.

Нарин принялся изучать пол и под рассохшимся паркетом обнаружил нечто совершенно для жилого дома неподходящее. Вся квартира была застелена тончайшей плёнкой, не позволяющей стекать отрицательным эмоциям. Случайно такие вещи не делаются, значит, надо будет искать негодяя, задумавшего погубить семью.

С виду Норин был безоружен, но на самом деле у него была шпага, которую можно было выхватить в любой момент, а в пару к ней кинжальчик, что-то вроде игрушечной даги. Этой дагой Норин прорезал в плёнке несколько дыр. Хандра, заливавшая комнаты, загустела и напоминала даже не сироп, а полужидкий мармелад. Самостоятельно течь эта субстанция не желала. Ничего, мы поможем. Правда, для этого не обойтись без жителей квартиры, которые никак себя не проявляли, а проявившись могли поинтересоваться, что делает здесь Нарин, которого никто в квартиру не пускал.

Казалось бы, лучше всего было бы стать невидимым, но невидимость требует много сил и может исчезнуть в самую неподходящую минуту. Зато, чем Нарин владел идеально, — умение принимать облик рыжего котяры с бандитской мордой — и оставаться в таком виде сколько потребуется.

Всеми когтями кот-Нарин вцепился в скатёрку, прикрывавшую пианино. Скатёрка сползла на пол, фарфоровые фигурки, расставленные на ней, с грохотом посыпались следом. Нарин вспрыгнул на пианино и четырьмя лапами забарабанил по клавишам.

Играть Нарин, особенно в кошачьем обличии, не умел совершенно, но что касается громогласного тарарама, то лучшего специалиста было не найти во всём городе. В квартире что-то громко упало, кто-то испуганно вскрикнул. В дверях детской появились сыновья, из кухни выбежала мама. Папа в это время был на службе и, как всегда, пропустил самое интересное.

— Кот! — заорали дети в два голоса. — Держи его!

— Пора рвать когти, — сообразил Нарин, — иначе затискают до смерти.

Совершил прыжок с пианино прямиком в раскрытую форточку. Второй этаж — это не высота, в каком обличии ни прыгай. Приземлившись, Нарин прижался к стене и принял привычный облик: прохожий с неприметной внешностью, который идёт куда-то, ни на что не обращая внимания.

Мама выбежала из парадной. Веника у неё не было, что уже хорошо. И кричит не «Брысь!» — а «Кис-кис!», что вовсе замечательно. Можно не загадывать, сонная одурь в квартире взбаламучена, и жизнь скоро наладится решительнейшим образом. Дети будут не болеть, а ходить на головах, мама вечерами станет играть на пианино, а днём погодки начнут извлекать немытыми пальцами из многострадального инструмента собачий вальс и отрывок чардаша.

Вызывать в этот дом будут не педиатра, а настройщика музыкальных инструментов. А ещё, очень скоро в доме появится всеобщий любимец: котяра с рыжей бандитской модой. И уж он-то раздерёт в мелкие клочья натянутую под полом смертельную плёнку.

Квартир, помеченных кровавым цветом, в ближайших домах набралось десятка два, и во всех оказывалось одно и то же. Кто бы ни жил и чем бы ни занимался в квартирках, напиханных в дом, как соты в улей, полы там полностью покрывала непроницаемая мертвящая плёнка. Она была растянута там, где житель квартиры появлялся раз в четверть века, во время капитального ремонта. Сверху плёнку прикрывал паркет, линолеум или ламинат, так что обнаружить её мог лишь Нарин, и то, потому что знал, что ищет.

Если в квартире случайно никого не оказывалось, Нарин проникал туда в своём обличии и беспощадно рассекал плёнку, где только мог. Приятнейшее занятие — портить чужую работу, понимая при этом, что помогаешь жителям. Это значительно лучше, чем топить в канализации отбросы общества.

Застывшая скверна просачивалась в подвал неохотно, но это не пугало Нарина; придёт время — разжижется.

Если жильцы, хотя бы кто-то, оказывался дома, приходилось действовать невидимкой, и Нарин ужасно устал. Но надо было выяснить главное: кто и с какой целью отравил жизнь в целом квартале.

Человек, даже самый тоскливый, одной скукой жить не способен. Надо сперва помереть, после чего «мой голос прозвучит и скажет вам уны-ыло!..» — а до этого остаются какие-то, пусть микроскопические удовольствия, крошечные радости и незаметные минуты отдыха. Они как бы не считаются, но они есть. И густой слой тоски и уныния начнёт выталкивать тонкий слой позитива к потолку, а потом вовсе неведомо куда.

В одной из таких пустых квартир Нарин полез обследовать потолок и обнаружил, что все хорошее или хотя бы неплохое, что образуется внизу, попав на третий этаж, скручивается в плотный узел, который создаёт такой приторно-сладкий слой, что Нарин, даже обернувшись котом, едва не задохнулся и с трудом прокашлялся. Самое дикое, что залитая этим сиропом жилплощадь была обитаема.

Томная дама, задрапированная яркими шелками, возлежала на софе, впитывая приторный сироп всеми порами изнеженного тела. В тонких пальцах дымилась сигаретка с золотым ободком. Тяжёлые веки приспущены, дама умудрялась не замечать Нарина который и не думал прятаться. На жиденьких волосах дамы был наверчен тюрбан. Такие сооружения нормальные женщины создают, выходя из душа, а у этой он красовался постоянно. Лежать или сидеть дама не умела, она могла только возлежать или восседать, а такие глаголы, как стоять и ходить, в её лексиконе отсутствовали.

На крошечной пуфочке умещался воздыхатель, допущенный лицезреть божественную красоту. Нарина он также не замечал, и ничего земного, наверное, не замечал.

Распутывать Гордиев узел, в который сплелись большие и малые нити положительных чувств, можно было до одурения, и так ничего и не распутать. Мало того, что нити переплелись, так они ещё и срослись местами. Зато, что в Гордиевых узлах поддаётся любителям разбираться с узлами, это возможность не развязывать, а рассекать любой узел с одного удара и на множество кусков. Лучший для этого инструмент — шпага с боковой заточкой, как раз такая, что висела на боку Нарина.

Широкий взмах лезвием, и вместо вялого коловращения удушливого розового киселя в потолок ударили два десятка освобождённых фонтанчиков: красных, зеленоватых, бесцветных… Последние хоть и были бесцветны, но особенно ярко искрили и переливались. Нарину почудилось, что он слышит смех.

Мадама натужно подняла веки, следом вся воздвиглась над софой и пошла вокруг стола едва ли не вприсядку:

— Эх, эх, эх, эх! Опустел козлиный мех!

Личико, густо замазанное парфюмерным кремом, стало багровым, а следом — бурым. Никакой макияж не мог скрыть изменение цвета.

— Да присядь ты! — закричал Нарин. — Инсульт заработаешь!

Дама не слушала, да и слышать не пыталась. В глубине пастозного тела рождались какие-то слова, вылетавшие наружу без всякой связи с мотивом или смыслом того, что хрипло вылетало из глотки:

— Ах ты, сукин сын, камаринский мужик, Без портов-штанов по улице бежит!

— Чего сидишь? — заорал Нарин на воздыхателя. — Не видишь, у твоей пассии инсульт-привет! Врача вызывай!

Воздыхатель не реагировал. Он, раззявив рот, подпрыгивал на пуфике и пучил глаз. Ничего осмысленного в его скачках не было. Его собственные чувства были заглушены прорвавшимися чужими эмоциями.

— Он бежит, бежит попёрдывает, за яйцо себя подёргивает!

Невозможно поверить, что в комильфотной туше дамочки могли скрываться такие слова.

Толстые ноги запнулись, дама рухнула, слава богу, на родную софу. Сигаретка, испустив последний паровозный клуб дыма, потухла.

Нарин кинулся искать выход, что в пятикомнатной квартире было не так просто. Вообще, он не слишком жалел, ни жеманную дамочку, ни её обожателя, они вполне заслужили свои инсульты, но Нарин не рассчитывал на такой исход, и ему было неловко.

Где он входил в квартиру было не вспомнить, а выскочил Нарин на чёрную лестницу.

Здесь ему встретилась старушка с пятого этажа. Она, видимо, тоже попала под выброс психической энергии, которую прежде сдерживала мертвящая плёнка. Теперь было отчётливо видно, что слишком хорошо — тоже нехорошо. Вместо того, чтобы покорно вязать десятиметровый чулок, бабушка с переполненным помойным ведром спускалась со своего этажа и негромко напевала:

— С подружками по ягоды ходить!..

— Вызовите врача! — закричал Нарин. — На третьем этаже людям плохо!

Всё-таки, у бабушек, под какой бы удар они ни попадали, всегда остаётся здравое человеческое начало.

Помойное ведро, в котором не прибавилось ни единой ягодиночки, было отставлено в сторону, бабуля поспешила к уличному телефону-автомату, повторяя:

— Врача, ча-ча-ча!

«Тут разберутся без меня!» — Нарин поспешил прочь.

Сюда он вернётся утречком, отдохнувшим, со свежей головой, проверить не пропустил ли чего, и поправить, где что потребуется, а пока по своей неугомонной привычке, Нарин вляпался в очередное безобразие.

Дом чем-то отличался от привычных многоквартирных великанов, и огонёк, привлекший внимание Нарина, тоже был необычным. Он был очень ярким, не надо владеть магией, чтобы его заметить. И, главное, — цвет. Знатоки живого языка, назвали бы его не красным, а сине-алым. У иных прозримых камней бывает такой оттенок. Пройти мимо было совершенно невозможно.

Колдовской маяк привёл Нарина на самый верх странного дома. Пускать в ход шпагу, не разобравшись в существе вопроса, ему не хотелось, а понять, что происходит, сходу не получалось. Гвалт в помещении стоял ужаснейший, табачный дым, которого Нарин на дух не переносил, висел слоями. Народу было так много, что на ещё одного человека никто не обратил бы внимания. Что касается самого помещения, то эклектика здесь праздновала победу над здравым смыслом.

Нарин счёл за благо принять кошачий облик и вспрыгнуть на шкаф, которому здесь было явно не место. Парадный зал, в каких танцы устраивают, и вдруг, у стены шкаф, где на плечиках висят пыльные сюртуки. Зато как наблюдательный пункт шкаф представлял массу удобства.

Поначалу почудилось, что он попал на тайное совещание заговорщиков, готовящих государственный переворот. Но потом Нарин понял, что этого никак не может быть. За свою долгую жизнь Нарин повидал немало народных возмущений в самых разных странах и ненавидел революции ещё сильнее, чем табачный дым.

За длинным столом, протянувшимся через весь зал, собралось человек пятнадцать-двадцать заговорщиков и каждый, перебивая остальных, выкладывал секретнейшие данные о готовящемся восстании, называл части, готовые поддержать возмущение, на обрывках обойной бумаги рисовал маршруты движения колонн. Да кто пойдёт за этими дуралеями? Достаточно, чтобы в собравшуюся толпу пробрался один провокатор, и конец восстанию — полетят головы. А провокаторов тут немало, их легко узнавать по запаху.

Не мешает отметить любопытное явление, о котором обычные люди и даже маги не знают. Стоит оборотню принять вид зверя, как он начинает прекрасно видеть, слышать, обонять. Но способность размышлять, составлять и проводить в жизнь планы, резко ослабевает. Волколак всегда глуповат. Не получается мочь всё сразу. Есть в этом некая неприятная для оборотня справедливость. Вот и сейчас, Нарин всё видел слышал, определял по запаху предателей, но не мог даже сосчитать, сколько заговорщиков собралось за длинным столом. Но, в случае чего, обошёлся бы и так.

Стать бы Нарину хоть в каком образе министром безопасности, уж он бы с заговорщиками разобрался. Не нужно было бы армейских корпусов, достаточно пол роты жандармов. Выгрести всех, кто здесь собрался, чтобы никто не вздумал ускользнуть. Во время всеобщей неразберихи будто случайно при попытке к бегству, двум-трём зачинщикам сломать шеи, а потом закопать погибших без лишнего шума. Разумеется, такое мог придумать только кот, привыкший обделывать свои дела тихо и без согласования с законом.

Среди собравшихся выделяется пара старцев, либералов минувшей эпохи. Этим напустить холода в штаны, напугать, что именно их назначат главарями, а потом отправить в родовые имения, под гласный надзор полиции. Сидеть они там будут тише мыши, и о своём либерализме думать забудут.

Есть пяток совсем юных девушек. Красивые чистые лица, ясные взгляды. За этими ничего преступного пока не числится, но именно из таких впоследствии вырастают бомбистки. Жалко их, но спрашивается, как с ними поступать? На самом деле, нет ничего проще. Девиц отдать в опеку родителям, а там — выдать замуж, побыстрей и против воли, исключительно за гвардейских офицеров. Поплачут и скоро успокоятся. Пусть рожают для государства новых граждан, породу улучшают.

А остальных… Сколько там этих остальных? — плюнуть и растереть. Вот над ними устроить показательный процесс, приговорить всех к повешению, а потом помиловать на ступенях эшафота.

После этого целое поколение революционеров забудет такое слово, как революция. Но для этого нужна полурота жандармов и разрешение действовать бесконтрольно. К сожалению, в нашем демократическом обществе такие вещи недопустимы. Вот если с заговорщиками начнут миндальничать, и они смогут провести в жизнь хотя бы часть своих планов, тогда немедленно объявятся и жандармы, причём не полуротами, а целыми полками, и расстрельные команды, и военно-полевые суды. Все они очень демократично начнут отправлять людей на тот свет, да не по одному, а десятками тысяч. Многовато? — зато по закону.

Нарин подполз к краю шкафа, свесил голову, стараясь рассмотреть, чем занят человек, рассевшийся внизу. Ведь это наверняка один из руководителей банды, если не самый главный. Лицо, вырезанное словно из стального листа, неподвижная фигура, в руке — остро заточенный карандаш. На столе перед сидящим расстелен лист ватмана. Интересно, что он там чертит? Склонённая голова и часть руки мешали рассмотреть, что ложится на бумагу.

Нарин подобрался к краю, чуть не свалившись на головы сидящих, и таки рассмотрел, что было скрыто от него. Это был не план и не чертёж, а подробный, тщательно выполненный рисунок. Нарин не разбирался в живописи, она была не нужна честному бойцу, но здесь было невозможно не узнать панораму проспекта, на котором они находились. Только по мостовой, где катили пролётки и новомодные авто, на рисунке бесконечными рядами возвышались глаголи, и на каждом висели тела казнённых. Все они были здесь, в ожидании своей победы, при желании можно было разглядеть даже лица, а некромант с карандашиком предрекал им совсем иной конец.

Некроманты порой встречались на пути Нарина. Начальник не давал никаких указаний, как поступать с этими извращенцами, и Нарин поступал в соответствии со своими представлениями. Магов среди некромантов не встречалось, все они были психами разной степени упёртости, но за каждым тянулся длинный шлейф бессмысленных убийств, поэтому Нарин, не испытывая никаких душевных терзаний, избавлял некромантов от ненавистной им жизни.

Но этот — иное дело! Он тоже не был колдуном, но несокрушимое здоровье пропитывало всё его существо, так что чудилось, будто над плешью, уместившейся на макушке, витает крошечный нимб.

Единственная виселица, остававшаяся пустой, стояла с краю, и именно туда двое в чёрном вели девушку, ту, что сидела напротив Нарина. Лучистый взгляд, изломистые брови, губы, не требующие косметики, тонкая нежная шея… С такой шеей в балете танцевать партию лебедя, а не висеть под перекладиной.