Когаса Татара в один из своих дней

Глава 1. Когаса в тумане.

– Да где же этот дом… В таком тумане даже Суйка ногу сломит. – Когаса постукивала каблуком своего сапожка по отсыревшей от дождя земле. – Надо было договариваться на другой день или не договариваться вовсе.

До того, как над Генсокё разложилась непроглядная мгла, Когаса успела попасть под дождь, замарать свои сапоги в грязи и, вдобавок, заработать себе пару мозолей на пятках. Не то, чтобы это было ей сильно мешало, но впечатление оставляло не из приятных. Сейчас же, когда ливень закончился, а на его место пришел туман, жить легче не стало. Солнечный луг, если судить по рассказам завсегдатаев в изакае Мистии, должен выделяться на фоне остального пейзажа, но в такой обстановке увидеть что-то похожее на подсолнух – достижение.Грязная каша из блеклых темно-зеленых деревьев и кустов, мутной коричневой дорожки и тумана, казалось, заполонила собой всё, до чего могла дотянуться. Даже неба было не увидеть.

Несмотря на то, что Когаса была одета по погоде, холодные осенние дни давали о себе знать. Немногое, что выделялось из её привычного гардероба, так это утепленная коричневая куртка поверх рубашки без воротника, да черные чулки, переходящие в высокие зашнурованные сапоги. На спине цукумогами несла самодельную плетеную корзину с принадлежностями. Ни юбка, ни чулки не спасали её от холода, отчего она переступала с одной ноги на другую, пытаясь согреться.

– Пожалуйста, ущипните меня кто-нибудь. Не могу поверить, что вляпалась в такое. Знала ведь, что не стоит соглашаться на это предложение, – успокаивала себя Когаса.

Позади неё был лес, а спереди – дорожка, вся в лужицах-зеркальцах. Справа от цукумогами, на отшибе, стояла одинокая сосна, кончики корней которой выступали из оврага. От этого она была меньше других деревьев, что не мешало ей быть самой заметной из всех. Её ветви, столб клонились к буераку, как бы желая упасть, однако те корни, которые были зарыты в землю, удерживали дерево от этой неприятной участи. В таком половинчатом состоянии оно и находилось.

– Надо же, – подумала каракаса. – и среди деревьев есть изгои. Ведь как-то ветер занес семечко так, что оно было обречено стать отшельником. Хотя оно не так уж и далеко, всего лишь через дорогу.

Цукумогами устало присела на валун рядом и закрыла глаза. Однообразие дороги до Солнечного луга убаюкивало, как те истории, которые Когаса рассказывает детям перед сном, когда работает няней. Вообще, она бы никогда этим не занималась, если бы Кейне не попросила: постоянная необходимость играть с ребятишками забирала все силы, которые можно было потратить иначе, попугав людей или поработав в кузне. Не стоит забывать и о других обязанностях няни как уборка, готовка, обучение детей. Хакутаку иногда давала цукумогами учебники по прописи, простейшей арифметике, детскую литературу, чтобы та учила ребят уму-разуму. Однако Когасе редко получалось их усадить, а если и получалось, то они её просто не слушали. Зато им было с ней весело. Детям нравился эксцентричный вид каракасы, и когда она к ним не приходила, то они сильно печалились. А каждый раз, когда Когаса возвращалась, ребята с радостными криками бросались к ней и вели её к игрушкам. В этом было нечто очень приятное и успокаивающее одновременно. Будто жизнь проходит не зря.

Когаса не могла полностью отдаться воспоминаниям: мысль о том, что её ждет такая личность как сама Юка Кадзами, изредка заставляла сердце биться с ужасной скоростью, мгновенно выводя из полудрёма. Хотя цветочный ёкай не говорила, в какое время стоит подойти цукумогами, но для Когасы было ясно одно – чем раньше она с этим разделается, тем лучше.

– Чего я здесь сижу? Надо убираться отсюда, пока меня совсем не заждались! – вскликнула она, схватила крепко свой баклажановый зонт и понеслась в неизвестность. Её сапоги громко стучали по лужам, с каждым шагом оставляя следы на пропитанной водой тропинке. – Дорога обязательно должна куда-то вести, значит, пусть она приведет меня именно туда. Я уже и так никуда не успеваю,– так думала Когаса, подгоняемая проливным дождем и ветром.

Несмотря на свой хрупкий и несерьезный вид каракаса была искусным кузнецом, почитаемым среди узкого круга лиц. Несмотря на то, что среди её клиентов были такие личности как Рейму Хакурей, Комачи Онодзука и Дзёон Ёригами, большинство составляли самые обычные жители Деревни. Просьбы у них соответствующие: одному нужны подковы, другому - инструменты, третьему - кухонные ножи. И так всегда, без перемен. Однако дела не шли в гору. На деревенщинах много не заработаешь, Рейму платила редко и нехотя, а остальные приходили постольку-поскольку. Знакомым и малоимущим Когаса часто делала дружескую скидку или вовсе трудилась ‘за доброе слово’. Но для неё это было не сильно важно. Раз ей запретили пугать на кладбище Мёрена, то почему бы и не заняться чем-то полезным?

Не сказать, что цукумогами была в плохих отношениях с буддистами. Она уважала их стремление примирить людей и ёкаев, враждующих между собой уже долгие столетия. К тому же, Когаса большую часть времени живет и трудится у них в храме. Только Бьякурен и её свита, по мнению девушки, были для неё последними занудами.

– Не будь здесь Нуэ,-думала она в перерывах между заказами,-то только помирай со скуки. Хуже уже не будет.

Те, в свою очередь, хоть и разрешали ей ночевать с ними под одной крышей, были жутко недовольны выходками Когасы. То она ненароком сорвет службу, то решит кого-то испугать на кладбище, то потеряет нечто важное и будет рыскать по всему храму, зачастую сопровождая поиски невыносимым шумом. К счастью для неё, до поры до времени все ограничивалось замечаниями. И только когда каракаса нечаянно довела одну из старушек-прихожанок до обморока, ей запретили посещать кладбище раз и навсегда под угрозой сиюминутного выселения. Первое время девушке было очень тоскливо и за старушку, и за себя, ведь её лишили любимого места, на котором хотя бы иногда получалось пугать людей и ёкаев. Желая загладить вину, Когаса сделала украшение пострадавшей, на чем конфликт и был исчерпан. Хотя кладбище так и осталось для неё закрытым. Так молот и наковальня заменили знаменитую любовь цукумогами к страшилкам. А там и Кейне с предложением понянчить детей недалеко была.

Когаса продолжала бежать по разбитой дороге в неизвестность. Она понимала, что Солнечный сад находится на отшибе Генсокё, но знала о нём лишь из редких рассказов очевидцев. Обычно туда наведываются феи и те, кто хочет послужить удобрением для многочисленных цветов. Девушка ни к одним, ни к другим себя не относила, поэтому особого желания идти к саду у неё не было. Она пару раз взлетала, бросая сумку под первый попавшийся куст, но безрезультатно - бледно-серый пейзаж не собирался куда-либо уходить - приходилось спускаться и вновь идти вперед.

– Это ни капли не смешно. Как ей пришло в голову заселиться в такой глухомани? Я понимаю, если ты-отшельник и тебе надо практиковать свой дао или другую ерунду, но ей? Бессмыслица, –цукумогами издала тихий саркастический смешок. – Это просто издевательство… А это что такое?

Постепенно из земли начал вырастать крутой склон, напоминавший своеобразный щит, будто защищавший человека от стрел. Он стремился ввысь и ввысь, пока постепенно егоне поглотила серая мгла. И без того отекшие и уставшие ноги обессилели окончательно, как только Когаса увидела этот огромный высоченный холм. Подниматься по нему было в тягость, хотелось лишь недовольно скрестить руки в ожидании лучшего и сесть в лужу от грусти и одиночества.

Можно было оторваться от дороги и пойти в обход, но так легко потеряться или вовсе пойти в другом направлении. Туман, к сожалению, только этому и способствовал. Поэтому ничего не оставалось, кроме как тащиться вверх по склону.

Девушка вяло парила вдоль тропинки - ноги уже не несли. Ближе к вершине холм шел почти вертикально, и забраться на него можно было только скалолазу. Впрочем, множество разбросанных камней этому только способствовали. Добравшись до самого верха, Когаса положила рюкзак на мокрую траву, присела на него и потянулась изо всех сил. Приятно захрустела ноющая спина, а ноги впервые за некоторое время почувствовали, что такое отдых. Все тело заполнила легкая дрожь с болью, какая бывает только после упорного и благотворного труда. Она тянет к земле и расслабляет. Её не получить после пореза или синяка – тогда боль неприятна и иногда даже невыносима. Кому нравится иметь раздавленный палец или ссадину на ноге?

Цукумогами тихо прокряхтела и лениво обвела взглядом пейзаж вокруг. Даже с такой высоты было трудно что-либо увидеть. Лишь сплошные очертания кустов, росших по всему холму и пологий путь в серую бездну впереди. Прохладный влажный воздух давил на девушку. Сильно хотелось и спать, и есть, и пить. Когаса уныло вздохнула и от скуки начала рыться в карманах куртки.

– Камушки, платочек, пара монет и… - она нащупала что-то длинное и мягкое, как бумага, - сигарета? Не помню, чтобы я брала. Наверняка Дзёон положила, когда я попросила. Да, такие она и курит.

Сигарета была сильно помята. Видимо долго пролежала перед тем, как Когаса надела куртку утром. Девушка никогда не курила, но каждый раз, когда в Мёрена приходила младшая Ёригами, каракаса видела, как она расходует одну сигарету за другой, почти не останавливаясь. Богиня могла выкуривать две-три папиросы одновременно, использовать их как спички, чтобы поджечь новые, и творить другие фокусы, свойственные заядлому курильщику. Поэтому наковальня Когасы после ухода Дзёон была усеяна множеством бычков, будто это сгнивший цветочный сад. Когда цукумогами спрашивала, почему Ёригами так много курит, то богиня неприветливо отвечала, что на всё есть свои причины и что это не её дело. А так у каракасы были вполне теплые отношения с Дзёон, несмотря на её грубость и выскомерие.

Когаса сунула сигарету обратно и неуклюже вскочила с сумки, кинув её за плечо.

– Ладно, пойду-ка я. Время не ждет, да и она в принципе тоже, – недовольно пробубнила она про себя и пошла туда, куда вела многострадальная дорожка. Ей уже не верилось, что где-то поблизости может быть Солнечный луг, дом посреди него, в который необходимо попасть. – И зачем я поверила ей? Никто в здравом уме и твердой памяти жить в такой дали не будет и не захочет…Наверняка она сейчас сидит у храма и пьёт саке с Рейму и Марисой. А я здесь, промокшая и грязная, иду в никуда. Да ещё и россказни местных… Бред! – крик расплылся по округе гулким эхо. – И всегда так. Мне надо начинать брать двойную плату за работу и тройную за выход на дом. Так-то они меня оценят и труд мой тоже. Пошло оно все! – она со всей силы ударила по камешку перед собой, и он улетел прямиком в туман. Из пустоты донесся легкий шелест. Девушка раздраженно присмотрелась, откуда шел звук. И увидела знаменитые подсолнухи Солнечного луга.

– М-да, вот я и попала… – глаза цукумогами потускнели.– Накаркала, дура я такая.

Глава 2. Лицом к лицу.

Бесконечные ряды подсолнухов, самые маленькие из которых был высотой с Когасу, тянулись вдаль, исчезая во мгле. Они были огорожены крепким деревянным забором невероятной длины с балюстрадой в виде решетки, защищавшей сад от нежелательных гостей. Широкая не вымощенная дорожка делила поле на две идентичные части. Туман, обволакивающий это место, стал ещё гуще, чем раньше – Когаса могла видеть лишь на расстоянии десятка шагов.Дул легкий ветерок.Вокруг стояла чудовищная сырость, давившая на все естество каракасы, отчего дышать становилось труднее и труднее. Она, ковыляя и периодически оглядываясь назад, хотела развернуться и уйти куда подальше, раз убедилась, что Солнечный луг – не выдумка.

Неожиданно зашелестели листья где-то во мгле, словно что-то кралось через них. То тут, то там закачались подсолнухи, обращая свои лица к невидимому солнцу. Когаса застыла, внимательно всматриваясь в непонятное движение: «Это не похоже на ветер». Когда один цветок вставал на место, другой перенимал эстафету, продолжая своеобразную волну. Она двигалась стремительно, попутно издавая неприятное шуршание.

Цукумогами развернулась к звуку и медленно продолжила идти вглубь сада спиной вперед.Шелест не прекращался, наоборот, становился только громче. Цветы закачались в крайней близости к ограде, однако туман всё ещё скрывал источник шуршания. Когаса ускорила шаг. Нечто следовало за ней, будто желало выпрыгнуть из поля в самый неприятный момент.

– Пойду-ка я отсюда от греха подальше… – каракаса торопливо взлетела и бросилась наутек. Движения быстро исчезли из виду, хотя сад всё продолжался и продолжался. Сотни, тысячи подсолнухов окружали её, и только одна пыльная тропа помогала ей понять, где она находится. Иногда Когаса возвращалась на сотню-другую метров назад, осматривалась, поражаясь то густоте тумана, то размерам поля, и вновь продолжала путь. Летела она довольно долго – страшно подумать, сколько времени заняла бы сюда прогулка пешком. В какой-то момент цукумогами даже начала зевать от монотонности происходящего. И каково было её удивление, когда прямо перед ней, из ниоткуда, возник флюгер в форме подсолнуха. Чуть-чуть – и Когасе нужно было бы лечить не только мозоли на ногах, но и синяки на лице.

На конце стебля красовалась заостренная стрелка, указывающая направление ветра. Самцветок крепился к черной угловатойкрыше длинным металлическим прутом, который, походу, был неподвижен в отличие от флюгера. Когаса спустилась на землю и встала около дома. Он отличался от жилищ, которые можно увидеть в деревне: одноэтажный, каменный, окрашенный в белый цвет с еле заметными красными прорезями у основания. Со своей комически большой пирамидальной крышей и гладкими стенами дом больше напоминал гроб или кастрюлю, нежели что-то, где можно жить.

Когаса встала перед дверью, не решаясь постучаться. Справа от неё располагалось окно, старенькое, с деревянными ставнями. За ним стояло множество горшков с цветами. Большинство цукумогами знала, как, например, ромашки, фиалки, лилии. Соприкасаясь листьями, они смешались в бело-желто-фиолетовую палитру, ярко выделяющуюся на фоне жилища.

Каракаса сцепила руки в замочек и принялась ходить туда-сюда в надежде, что дверь откроется сама по себе, и она войдет, не испытывая свою смелость на прочность. Гораздо легче бесцельно смотреть в окно. Это ни к чему её не обязывает – все любят поглазеть на ранее невиданные места, особенно на внутренности чужих домов. Тем более, когда её лично приглашают такие неординарные и эксцентричные личности. Несмотря на это, Когаса не была рада этому. Хотя она и не питала к Юке ненависти, однако, учитывая репутацию цветочного ёкая, цукумогами пожелала бы не получать от неё приглашения куда-либо. Тем более к ней домой. Когаса в последние дни много думала над тем, что побудило её принять предложение Юки. Было ли это тщеславие, долг труженика или жадность до денег? Вряд ли. Каракаса пришла к мнению, что ей просто никого не хотелось обделять и обижать. Но раз её позвали, значит, у этого есть причина. Верно?

– Вот и расхлебывай теперь... – пробубнила девушка, таращась на интерьер дома. Туман мешал свету пробиться сквозь стекло, поэтому цукумогакми толком ничего и не видела, кроме, по всей видимости, кухни, заставленной неубранной утварью, над которой висели острейшие ножи и деревянные дощечки, и стола около другого окна. – Не нравится мне это место. Лучше бы в саду продолжила бродить. – раздраженно сказала Когаса, старательно пытаясь рассмотреть что-нибудь ещё.

– Никого не учили, что заглядывать к незнакомцам в дома как минимум не прилично? – послышался голос откуда-то сзади. Каракаса вздрогнула, и в голове у неё пронеслось: «Неужели все пропало?». На секунду вспыхнула жгучая головная боль, которая сразу же и потухла, оставив лишь мерзкий гул. Когаса, не желая выдавать волнения, резко обернулась вокруг своей оси. Перед ней предстала собственной персоной сама Юка Кадзами. Черты её лица были жестки и неприветливы, несмотря на его невыразимую красоту, а широкие алые глаза отчетливо выделялись во мгле. Короткие зеленые волосы легко покачивались на ветру, как и ярко-красная юбка в черную решетку, и такого же цвета жилет. Аккуратно завязанный желтый галстук лежал поверх белой рубашки с длинными рукавами. Помимо этого, ёкайдержала над собой розовый, украшенный различными цветами зонт.

– Здравствуйте, госпожа Кадзами! – виновно выкрикнула цукумогами и низко поклонилась.

– Да что ты! Не надо формальностей: мы же сюда не судиться пришли. – Юка признательно махнула рукой и нежно улыбнулась. – Только впредь в чужие окна без спроса не заглядывай. Хорошо?

– Да, конечно. Больше не повторится! – Когаса в мгновение встала ровно, будто палку проглотила, хотя дрожь в голосе выдавала её волнение, как бы она его не пыталась скрыть.

Юка легким движением руки вставила ключ в замок и молниеносно прокрутила его два раза. Дверь медленно отворилась. Никто не решался зайти. Повисло неловкое молчание.

– Ну же, заходи, – наконец произнесла женщина, кивнув в сторону дома.

– Ах, да. Точно. Спасибо, – сухо пробубнила каракаса и спешно вошла в переднюю. Отсюда комната выглядела гораздо лучше, чем из окна. Слева от Когасы находился гардероб, а справа – уже замеченная кухня и обеденный стол под окном, на который поставили какой-то цветок. Рядом с ним располагались стул и роскошное кресло-качалка, а в центре дома разместился хибати – небольшая печка для приготовления еды и отопления помещений. Только она не особо помогала: в комнате было не теплее, чем на улице.В левом дальнем углу находилась кровать с тумбочкой, на которой стояла потушенная керосиновая лампа, а в правом – внушительных размеров книжный шкаф. На подоконниках было расставлено множество цветов в горшках.

–Располагайся, будь как дома. – Юка непринужденно забрала у Когасы зонт, куртку и сумку, быстро раскидав их по разным частям гардероба, который, однако, не отличался многообразием нарядов. Пару костюмов, похожих на тот, который она носила сейчас, хотя один из них имел длинные красные брюки на подтяжках вместо юбки. Другой – розовое платье с нелепым колпаком – наверняка был предназначен для сна. Из остального были: соломенная шляпа, перчатки для работы в саду, старые потрепанные зеленые штаны, видимо для того же.

Рассматривая гардероб, Когаса почувствовала, что прямо на её плечо опустилась сильная рука Юки. Цукумогами вздрогнула от неожиданности, на лбу просочились холодные капли пота.

– Ты забыла разуться, – ласково прошептала хозяйка. – Тебя что-то тревожит?

– Ой, извините! – Когаса мигом бросилась снимать сапоги, заливаясь краской. – Поверьте, у меня все хорошо! Просто я немного растяпа. Вот и всё.

– Раз так, то не смею возражать. – Юка ухмыльнулась и отошла отворить окна, чтобы развеять затхлый воздух комнаты.

– И ещё, пока не забыла… - каракаса, расшнуровав ботинки только со второго раза, начала суетливо рыться в сумке, из которой вытащила бутылку саке, – Вот Вам. За знакомство. – и протянула её вслед Юке.

Ёкай, не обращая внимания на гостью, неспешно открыла окно. И только вдохнув холодный, налетевший с улицы воздух вперемешку с ароматом цветка, она обернулась к Когасе.

– Поставь саке вот сюда. – Юка легонько постучала пальцем по столу и ушла взять чашкина кухню. – Тебе налить?

– Нет. Я непьющая, извините.– Когаса развела руками и послушно поставила алкоголь, куда её просили.

–Жаль. Но, в любом случае, – ёкай достала масу, деревянную коробочку для употребления саке, и наполнила её до краёв. – за знакомство! – Юка хотела было выпить, но заметила, что её гостья стоит с пустыми руками. – Может, ты чаю будешь? Или воды, на крайний случай?

–Нет, спасибо, мне ничего не нужно. Можете пить без меня. – Когаса сделала пару шагов назад в надежде, что хозяйка не будет усердствовать ради того, чтобы её напоить или накормить. В планы каракасы не входило обедать у Юки дома, ни при каких условиях.

–Не прибедняйся, Когаса. Мы же знаем, что ты выше этого. Ты заслуживаешь награды за то, что пришла ко мне в такую даль и, к тому же, принесла подарки. Поэтому… – Юка посмотрела цукумогами прямо в глаза. – Что ты будешь?

Когаса не выдержала и отвела взгляд на пол.

– Чай. Я буду чай.

– Вот и замечательно! – звонко ответила хозяйка, будто ничего и не было. Она поставила масу на стол и начала рыться в кухонных ящиках, ужасно гремя банками, бутылками и много чем другим.

– Я посмотрю дом? – нервно спросила Когаса. Каракаса думала, что пока Юка занята, у неё есть время побыть в некотором спокойствии. По слухам, её новоиспеченная знакомая может выкинуть всё: от беспредельной натужной вежливости вплоть до вещей, которые описывать страшно. Проверить последнее не представлялось возможным. Однако, несмотря на всепоглощающую тревогу, сейчас Когаса думала, что ей повезло: Юка была скорее настойчивой, чем жестокой или агрессивной. Однако ей ничего не мешает в любую секунду разнести стул прямо о голову гостьи.

– Да, конечно! Можешь смотреть сколько угодно. Только будь аккуратней с вещами, иначе тебе придется их чинить. И платить я за них не буду. – хозяйка шутливо погрозила цукумогами пальцем, достав железный чайник из ящика.

Ради интереса Когаса подошла к книжному шкафу, загруженному под завязку. «Что же может читать сильнейший ёкай Генсокё?» – подумала она и стала рассматривать случайные книги. Брошюра по садоводству. Инструкция по йоге для начинающих. Учебник по когнитивно-поведенческой терапии…

С художественной литературой все было гораздо лучше. Тут в основном имелись книги из Внешнего мира: Акутагава, Дадзай, Басё, если брать из известных Когасе писателей. Она видела их, когда пару раз заходила в Судзунаан, чтобы забрать учебники для Кейне. Ей часто хотелось взять что-то себе, но времени читать у цукумогами, к сожалению, нет. Однако на соседней полке лежало нечто ещё более интересное.

– Вы читаете Агату Крис Кью? – с задором спросила каракаса, гладя на обширную коллекцию. – Я думала, что Вы – последняя, кто будет это делать.

– Нужно развлекаться время от времени. Если сильно хочется знать, то моя любимая – «Нагая Армия Императора идет вперед». – безразлично ответила Юка. – Но, говоря между нами, её книги не так хороши, как о них говорят. О ёкаях в них либо плохо, либо никак.

– Не знаю, если быть честной. Я читаю редко, но мне всё нравится. Знаете ли, люди там тоже не святые, и вообще, у всех найдутся свои минусы, ёкаи это или люди.

– Это не предлог не выставлять ёкаев в хорошем свете. Это похоже на неприязнь, разве не так? – холодно произнесла хозяйка, методично разжигая хибати.

– Может быть. А может, и нет.Тем более, никто же не застрахован от предвзятости. К ней нужно стремиться, но раз не получается, то какая разница? Это же просто детективы, а не журналистскиерасследования. Не нужно относиться к ним так серьезно. – Когаса заметила лист бумаги, выпиравший испод лампы, и выдернула его. – Вот, о чём мы и говорили:Бунбунмару!

Пожелтевшая газета, усеянная масляными пятнами, неприятно захрустела.

– Она ещё здесь? Дай-ка мне её сюда. – Юка повелительно протянула руку цукумогами, мертво застыв в ожидании.

– Будете выбрасывать? Жалко. – Когаса разочарованно вздохнула и, тем не менее, подчинилась, отдав газету.

– Лучше. Смотри. – ёкай разорвала Бунбунмару в клочья одним лёгким движением и начала подбрасывать её остатки в печь, разжигая огонь сильнее и сильнее.

Тонкие бирюзовые брови Когасы резко сдвинулись, а на лбу выступила пара морщинок.Её охватила жгучая злоба за, казалось бы, ничем с ней не связанный предмет. Каракасе захотелось развернуться и сразу выйти вон.

– Зачем Вы это сделали? Это же чужой труд. Вам бы понравилось, если бы кто-то вырвал или растоптал Ваши цветы? – цукумогами недовольно скрестила руки, ожидая реакции хозяйки.

Юка, держа кусок бумаги, удивленно посмотрела на гостью: такой реакции от Когасы мало кто мог ожидать, тем более она. Однако такая реакция долго не продлилась. Сиюминутно оклемавшись, Юка встала в полный рост. По сравнению с ней, каракаса выглядела ребёнком: та была выше её на целую голову. Ёкай уставилась прямо в разноцветные глаза каракасы, и, не отрывая взгляда, заговорила:

– Скажи мне: должен ли вор гордиться своим ремеслом?

– Нет… – голос Когасы немного задрожал.

– Именно. Он – паразит. Но воровство – тоже труд. Вдруг ему надо кормить семью? Или есть самому? И всё, что он умеет в этой жизни – воровать?

– Это не отменяет факта, что он – вор.

– Так зачем мне уважать труд того, кто строит свой успех на лжи, сплетнях и ‘сенсациях’? Та тэнгу-репортер ворует правду и выдаёт своё, измененное и исковерканное. А чем полуправда отличается ото лжи, если ни то, ни другое не делает положенное новостям – говорить правду? – Юка медленно приближалась к Когасе, из-за чего ей приходилось отходить дальше и дальше к краю комнаты, чтобы не врезаться в наступающую на неё хозяйку.

– Наверняка на это есть причины… – попыталась защититься цукумогаками. Она знала, что Ая любит приукрасить действительность, но всегда считала это честными трудом, ведь тэнгу с непосильным усердием писала статьи, делала снимки, отправляла труды в типографию. И это мало отличалось от её работы. Разве что она ковала, а Ая – писала.

– Конечно, есть. Алчность, тщеславие и, самое важное, власть.

– Власть? – Когасе было некуда отступать: её прижали к самой стене.

– Да. – Юка мимолетно ухмыльнулась. – Дело в том, что новости управляют мыслями. Если читать плохие, печальные новости как, например, оползень с жертвами, то настроение становится хуже и жить особо не хочется. И наоборот. Поэтому если долго говорить, что тэнгу – друзья людей, то люди рано или поздно в это поверят. И ещё: как та журналистка выпускает такие большие тиражи газет, если это не помощь со стороны?

Цукумогами ничего не ответила. Её знакомую при ней сейчас втоптали в грязь, и не сказать, что не за дело. Когаса неожиданно для себя поникла, переместив взгляд с Юки на пол. «И зачем я сюда наведалась? Чтобы об меня ноги вытирали?» – пронеслась мимолетная мысль в голове у каракасы. – «Пью чай и ухожу отсюда. Не могу больше находиться в этой сырой и холодной дыре».

– Вот, – голос хозяйки развеял думы Когасы. – О чём я тебе и говорила. – ёкай протянула ей ещё не сожженный клочок Бунбунмару.

*****

Новая глава в развитии взаимоотношений тэнгу и людей?!

(за авторством Аи Шамеймару)

Ваш покорный слуга снова на связи! На этот раз Вам, моим дорогим читателям, был приготовлен эксклюзив из самого сердца Горы Ёкаев – Храма Мория – где в наиближайшее время состоится «Первая совместная выставка достижений технического прогресса тэнгу и людей»™!

Давно известно, что мы, тэнгу, всегда стремимся к гармоничному сосуществованию с каждым жителем Генсокё вне зависимости от его: роста, веса, рода деятельности и профессии и так далее.И какова была наша радость, когда вскоре после окончания строительства канатной дороги, богиня Храма Мория – Канако Ясака – предложила провести мероприятие, которое навсегда сплотит интересы тэнгу и людей в единое целое и устремит их к звёздам! Так и возникла идея для «Первой совместной выставки достижений технического прогресса тэнгу и людей».На ней каждый может представить любое изобретение, технологию, которая помогает ему в повседневной жизни. Для поиска лучших изобретателей объявлен конкурс с очень щедрыми призами, о которых Вы можете узнать у жрицы Храма Мория, Санаэ Котии. Более того, во время выставки будут открыты лавки с бесплатными угощениями на любой вкус и сувенирами на память о мероприятии. А по окончанию выставки планируется запуск фейерверков, который, по моим скромным подсчётам, будет крупнейшим в истории Генсокё!

Вот что говорит Канако Ясака по этому поводу: «Для меня большая честь участвовать в этом мероприятии, которое поспособствует сближению тэнгу и людей, таких схожих по духу и интересам существ. Для меня, как богини Храма Мория, очень важно поддерживать мир и порядок в Генсокё, поэтому такие события очень важны. Они помогают объединить его жителей перед лицом новых трудностей, которые, что мы все знаем, чаще и чаще выпадают на нашу общую долю. И эта выставка, я считаю, станет основой для нового, ранее невиданного, в хорошем смысле, общества. Общества, которое преодолеет все предрассудки и преграды. Ради этого я надеюсь увидеть всех желающих не только показать свои способности, н и тех, кому не безразлично будущее его дома. Спасибо за внимание».

Выставка будет проходить с 10 часов утра вплоть до 10 часов вечера на протяжении двух дней: 10 и 11 августа соответственно.

Храм Мория ждет всех!

*****

Дочитав статью, Когаса разорвала клочок бумаги и бросила его в огонь печи.

«Надеюсь, так чайник закипит побыстрее».

Глава 3. Во весь голос.

В доме повисла тишина. Пока Юка хлопотала по хозяйству, постелив скатерть и расставив посуду на столе, Когаса уныло смотрела в потолок в надежде, что её мучения скоро закончатся. Иногда, сидя на мягкой кровати, цукумогами проваливалась в полудрём, уносясь в дальние дали, будто она сейчас в целости и сохранности у себя в футоне, а всё, что с ней произошло, – это так, обыкновенный кошмар.

Когаса, когда она не бродила по бесконечным просторам подсознания, делала только одно – недовольно косилась то на Юку, то на дверь, преградившую ей путь к свободе. Исполински высокая, она грузно стояла, скалой закрывая вход в дом. Хлипкие деревенские сёдзи в сравнение с ней и близко не шли. Молчаливо возвышаясь над комнатой, дверь-оракул, казалось, пристально смотрит за ней, отмеряя каждое движение – только бы она не сорвалась и не убежала.

– Что-то на уме?

Цукумогами вздрогнула. Голос Юки мигом вырвал её из раздумий. Хозяйка незаметно для Когасы закончила дела и уже собралась на улицу. Она зашнуровала ботинки и лишь ожидала реакции гостьи, постукивая ногой по дощатому полу.

– Да так, ничего особенного. Не обращайте внимания. – Когаса вскочила с кровати, отряхнулась и встала, как ни в чем не бывало.

– Ладно, как знаешь, – как бы невзначай Юка развела руками, слегка ухмыльнувшись, – Если что, то чай уже на столе. Уже скоро мы будем приступать к празднованию, – она грациозно развернулась, схватила ручку двери и, перед тем как выйти, неожиданно выглянула из-за плеча, – Ты только никуда не уходи, я скоро вернусь.

Дверь захлопнулась, а Когаса продолжала стоять как вкопанная. Она судорожно, выпучив разноцветные глаза, переводила взгляд от одного окна к другому, пыталась высмотреть, следит ли за ней Юка или нет. Однако сколько бы цукумогами не вглядывалась в окутанные туманом подсолнухи, ёкай растворилась в нем, как только вышла на улицу.

Прошла минута. Две. Её силуэт так и не промелькнул ни в одном из окон. Всё тот же унылый серый пейзаж. Когаса позволила себе на цыпочках перебраться поближе к двери, за которой её уже ожидала недосягаемая свобода. Конечно, до неё надо было лететь и лететь через бесконечные ряды подсолнухов, что наверняка заметит Юка и, может быть, бросится в погоню. Но это того стоило. Больше никаких нотаций и испытаний веры. Вечное занудство Бьякурен и Ичирин, великое множество окурков Дзёон, всеобъемлющая жадность Рейму – ничего не раздражало Когасу так, как сейчас эта странная, душащая её опека Юки вперемешку с постоянным страхом быть превращенной в кровавую кашу из одежды и костей. Всё будет как раньше: она придёт в храм, перездоровается со всеми, сядет на стульчик около наковальни и начнёт работать ради того, для чего и предназначена – приносить пользу людям и ёкаям. Осталось лишь переступить порог, и кошмар кончится.

Дверь со скрипом открылась. Привычный вид – то же самое поле, те же самые подсолнухи, та же самая не вымощенная тропинка. Судьба продолжала предоставлять неприятные сюрпризы: в и без того холодную комнату рванул ледяной ветер, чуть не сбив Когасу с ног. Он злобно раскачивал цветы, будто бы это не Солнечный сад, а самая настоящая река Сандзу. Туман стал гуще и неприветливей, чем раньше, когда она испуганно неслась сюда, а теперь собиралась бежать со всех ног.

Или стоило повременить с уходом? Цукумогами обернулась: на столе потихоньку стыл чай, сделанный исключительно для неё одним из сильнейших ёкаев, Юкой Кадзами. Её расположение имеют лишь избранные. Не значит ли это, что она, одинокий потерявшийся зонтик, тоже избранная? Или у хозяйки просто есть проблема, которую без её помощи не решить. Ведь, если кого-то приглашают – значит – это кому-нибудь нужно. Значит – кто-то хочет, чтобы они были.

Когаса с трудом закрыла дверь. Она была готова сесть прямо на пороге, прямо как собака, потерявшая хозяина, и ждать указаний. Но кто их даст, если никого рядом и близко нет? Обычно ей не требовались чьи-то команды, но теперь, когда она зажата в хозяйских объятиях, как в тисках, Когасе хотелось услышать совет любого толка.

– Стоило поговорить с Бьякурен по этому поводу, и только потом переться сюда в одиночку, – раздраженно простонала Когаса, не зная, на кого она больше злится: на себя или на Юку.

Вскоре уличный холод вновь дал о себе знать – ветер с новой силой ударил по ставням, чуть не выбив одно из окон. Цукумогами вздрогнула и, осмотревшись, прошипела: «Похоже на то, что даже природа хочет испортить мне настроение. Только этого не хватает!»

Растерянная и взъерошенная, Когаса поковыляла к столу, на котором Юка уже давно всё расставила. Коробочка с саке, рядом с которой лежал футляр из белого дерева, а напротив стояла её чашка с чаем. Но главным украшением стола было сборище неизвестных ей сине-фиолетовых цветочков в двух соединенных глиняных горшках. Несмотря на их милый и беззащитный вид – их головки-колокольчики были совсем миниатюрными, даже меньше, чем c ноготок – Когасе они показались крайне неприятными. От них веяло холодом, от которого и так было невпроворот. Полумрак, ветер, бьющий прямо через окно, мертвецки белые стены, потушенная лампа – всё уже так себе. Зачем усугублять?

Цукумогами опустилась на старый скрипучий стул, освободила место на столе, пальцем отодвинув чашку куда подальше, будто это гнилая рыба, и облокотилась на него, продолжая рассматривать ненавистные ей цветы. Каракаса сверлила их взглядом, как если бы именно они притащили её в это миром забытое место. А сине-фиолетовые колокольчики чинно качались на ветру, не зная невзгод и трагедий – ведь за ними здесь ухаживали, да не абы кто, а самый настоящий мастер своего дела! Они – глухая и непонимающая стена. Сыпать ей угрозами и оправданиями – только себя унижать.

«Какая же я размазня – ною без причины. Цветы то в чём виноваты? В том, что я на свою голову сюда пришла? – по щекам Когасы уже готовились потечь детские прозрачные слёзы, – Сама же всё усторила…»

Дверь со скрипом отворилась – цукумогами резко вздрогнула и, не успев привести себя в порядок – влажные покрасневшие глаза ясно давали понять, что у гостьи вот-вот и началась бы истерика – повернулась к звуку.

– О, лобелиями любуешься? – Юка, явно польщенная вниманием к цветам, широко улыбнулась. В одной из рук она несла небольшой чемоданчик, а под мышкой она держала три крупных конверта, – Прекрасные цветы. Не нарцисс, конечно, но тоже ничего. Я хотела привнести побольше холодных оттенков и… – Юка неожиданно притихла. Румянец её щёк пропал так же быстро, как и появился, – Когаса, ты вся красная. Что-то стряслось в моё отсутствие?

– Нет, нисколечко! У меня просто голова закружилась, – цукумогами отмахнулась от вопроса, натужно улыбнувшись, – Вскоре она пройдет. Такое у меня не в первый раз и не в последний.

– М, вот как, – Юка украдкой посмотрела на гостью, расставляя принесённые из кладовой вещи и измеряя её с ног до головы, будто она – последний жулик, – Может, тогда приляжешь, пока не станет лучше? Мне спешить некуда, сама понимаешь. Я могу и накормить, и чаю принести, и компанию составить.

Предложение Юки молнией ударило каракасу. Глаза забегали по всей комнате, скача от вещи к вещи – только бы не встретиться взглядом с хозяйкой луга: «Выкопала себе могилу! Бестолочь!»

– Нет, спасибо. Я могу просто посидеть, – сказала Когаса, без конца теребя край скатерти. Больше ничего цукумогами произнести не смогла: слова застряли в горле костью.

В ответ Юка лишь тяжело вздохнула и закатила глаза.

– Когаса, – заговорила она монотонно. Ни капли злобы, ни капли ненависти. Только всеобъемлющее разочарование, – не лги мне. Я же вижу, что ты весь день как на иголках. – Юка оперлась на стол и заглянула цукумогами прямо в глаза, – Я понимаю, что ты лжешь мне не со зла. И я тебя прощаю. Но знай – я хочу, чтобы это было первый и последний раз, – её кроваво-красные глаза еле заметно блеснули, – Договорились?

Каракаса, не издав ни звука, испуганно кивнула в ответ.

– Прекрасно, – по-дружески хлопнув Когасу по плечу, Юка встала в полный рост. Глядя снизу вверх, можно было подумать, что она вот-вот и достанет головой до потолка, – И ещё. Если ты хочешь о чём-то поговорить, то я твой верный слушатель. Я не кусаюсь, хоть обо мне и говорят обратное. А сейчас… – она раскрыла чемодан, стоявший на тумбочке. Внутри него находился патефон, какие есть только в Кориндо, – Тебе нравится Тёдзюгигаку?

Цукумогами оторвала взгляд от стола и с опаской взглянула на Юку.

– Вы про группу Кёко и Мистии?

– Про кого же ещё?

– Ну, у них неплохая музыка. Но я не любитель, – Когаса сложила руки на груди.

– Их первые работы были чересчур наивными на мой взгляд. – Юка вздохнула, положив конверты рядом с проигрывателем, и прошлась по комнате, – Но когда вышли «Песни зверя и птицы», мне кажется, что они нашли свою творческую нишу. Сборник имеет прекрасный звук, который показывает невероятное мастерство дуэта. Тёдзюгигаку часто сравнивают с ансамблем Примзривер, однако их песни более злободневны и агрессивны, чем у сестер. И именно это выделяет группу на фоне остальных.

Юка зашла Когасе за спину и стала копошиться в шкафчиках кухонного стола. Вскоре раздался резкий металлический звон, который принадлежал инструменту гораздо более острому, чем палочки или половник. Сомнений нет, она взяла нож. Цукумогами вздрогнула и тихонько повернулась, стараясь не привлекать ещё больше внимания, которого и так было безмерно много. Юка стояла к ней спиной, тщательно вытирая и периодически в него всматриваясь. Раздался негромкий щелчок, и ёкай засунула странную вещицу в нагрудный карман жилетки. Сердце ёкнуло у Когасы, ко лбу подступил холодный пот – дело принимало слишком неприятный оборот, чтобы сидеть, сложа руки. Она уже хотела сорваться с места, схватить свой баклажановый зонтик и броситься, куда глаза глядят, позабыв про работу, чай и Солнечный луг, как вдруг Юка мимоходом взглянула на неё, случайно встав между ней и дверью. Цукумогами в ответ лишь неуклюже поёрзала на стуле, сделав вид, что ей неудобно.

– Несколько лет назад Тёдзюгигаку выпустили «Во весь голос!!!», их самую известную работу, – Юка острым ногтём мигом открыла один из конвертов. Внутри был большущий виниловый диск c фотографией Кёко Касодани по центру. Она держала микрофон, что-то яростно крича; взгляд направлен прямо на слушателя. Сзади было видно Мистию с гитарой. Ёкай вставила диск в проигрыватель, без труда раскрутила ручку, которая, казалось, вот-вот отвалится от напора. Сразу заиграла агрессивная гитарная мелодия, затем в песню включились барабаны и клавишные, – Взять одноименную песню, например. Я считаю, её неоспоримым шедевром. Мелодия здесь настолько хороша, что многие даже и не задумываются над словами. И зря, ведь она не только о стремлении быть самим собой. Это, к тому же, крик души, заявление группы о себе. – Юка, напевая про себя навязчивый мотив, снова ушла в сторону кухни, оставив каракасу наедине с музыкой.

«Это какая-то несуразица. Бред! Я уже совсем не понимаю, что от меня хотят, – Когаса устало закрыла лицо руками, краем глаза поглядывая на Юку, которая в это время хозяйничала на подоконнике. Появилось необычайное желание если и не уйти, то забыться – уж точно. Из алкоголя был только подаренный ею же саке, однако от мысли его выпить к горлу подступила тошнота – спасибо тренировкам от Бьякурен, посещение которых – обязанность каждого, живущего в храме. Хотя оставалось ещё кое-что: подброшенная Дзёон сигарета. Когаса спешно выложила её из кармана, – Теперь, видимо, у меня тоже есть причина закурить».

Однако спичек нигде не было. Единственная, кто мог знать, где они находятся – Юка. Без неё зажечь сигарету будет невозможно.

– Госпожа Кадзами? – тихо позвала она, почти переходя на шёпот.

– Слушаю тебя, Когаса. Что-то нужно? – Юка из-за плеча взглянула на гостью, не отрываясь от дел.

– Как бы сказать, – цукумогами не могла отказаться от мысли, что совершает огромную ошибку, – Понимаете ли…у Вас есть спички?

Юка замерла. Отложив подальше острейший нож, чьё лезвие лениво поблескивало от еле редких солнечных лучей, она медленно, как по сценарию, повернулась к каракасе.

– А зачем тебе они? – Юка настороженно подняла бровь.

– Да так, – Когаса отвернулась к окну, не способная выдержать сверлящий её взгляд. На улице, где-то далеко, неугомонно свистел ветер, – покурить захотелось…

– Эх, Когаса, – сказала хозяйка после недолгого молчания, легкой поступью подойдя к собеседнице, – бросай ты это дело. В этом нет ничего хорошего.

– Разве курение вредит ёкаям? – озираясь, осторожно спросила цукумогами, – Мы же не подвержены людским болезням, насколько я знаю…

– Понимаешь ли, неважно, вредит ли оно нам или нет, – Ёкай начала мягко поглаживать Когасу по голове, как кошку, отчего та засмущалась, раскраснелась, – Главное – как оно влияет на нас как на личностей. Ведь курение это, в первую очередь, привычка. А пристраститься можно и к самым безвредным вещам. Однако, когда ты от чего-то зависишь, то же курение, например, ты становишься слабым. Ты теряешь самостоятельность, способность жить без этой привычки. И я думаю, что ты не должна быть слабой. Насколько долго ты куришь?

– Вот только хотела начать… – Юка гладила аккуратно, без нажима – её руки были словно бархат, не сухие и не жесткие, как можно было предполагать, учитывая, что она регулярно работает в поле.

– Ну и не надо, – хозяйка взяла у цукумогами сигарету и бросила её у угли хибати, – Лучше посмотри-ка сюда.

Когаса повернулась на звук, однако вместо Юки увидела себя в карманном зеркальце с ручкой. Вид у неё был удручающий: бледно-красное измождённое лицо с небольшими кругами под глазами, тонкие посеревшие губы. Отсутствовал даже намёк на малейший огонёк в разноцветных глазах. Единственное, что преображало это неприятное зрелище, – ромашка с длинными белыми лепестками и яркой желтой серединкой, лежащая между её бирюзовыми локонами. Однако Когаса в зеркале не была похожа на себя обычную, розовощекую и всегда готовую помочь. Она казалась ненастоящей, вычурно искусственной, как печальная кукла. Только один раз за всю жизнь цукумогами выглядела так же, как и сейчас.

Первое время после того, как ей запретили ходить на кладбище, она была жутко подавлена. Её лишили любимого дела, любимого места – теперь пугать людей бессмысленно. Её нигде больше не боялись. Кладбище для неё было чем-то особенным; среди сотен заросших могил и Ёшики, мирно бродящей неподалеку, её громогласное «Бу!» и последующие за ним визги и крики посетителей могли насытить её на дни вперед. Неподдельное удовольствие наполняло её с головой, и в первую неделю после запрета она могла отдать всё за возможность вновь переступить порог кладбища и затаиться за невзрачной каменной могилой среди опавшей листвы и хиганбан. За это время Когаса сильно исхудала – она стала похожа на ходячий, обтянутый кожей скелет. Сказывалось и отсутствие аппетита, и неспособность кого-либо напугать вне кладбища – уже каждый житель деревни слышал о ‘той самой девочке с зонтиком’. Её никто больше не боялся. Всю сознательную жизнь она пугала людей, а теперь ей ничего не оставалось, кроме как бросить это дело, потеряв предназначение, присущее каждому цукумогами.

Но раз она смогла вырваться из пут предначертанного, проложила путь, который она выбрала сама, то и это испытание она переживёт. Так думала Когаса, разглядывая своё отражение во всех деталях.

– Очень мило, спасибо, – она улыбнулась, спрятав пару локонов за ухо.

– Вот и славно. Ладно, приступим к насущному, – Юка села напротив неё, закинув ногу на ногу, – к твоей работе.

Ёкай открыла лежавший на столе белый футляр и достала из него сломанные тёмные круглые очки в тонкой металлической оправе. По левой линзе диаметром шла трещина, а часть стекла отсутствовала. Правая же только поцарапалась. Одна из дужек откололась. Тот, кто разбил очки, неплохо постарался, хоть и не завершил начатое.

– Ну и ну, – каракаса слегка сморщилась при виде предстоящей ‘работы’, – плохо дело. Даже не знаю, смогу ли я починить это.

– Сможешь, не беспокойся. Если захочешь, сделаешь очки с нуля. А эти побудут образцом. И не бойся, я обязательно заплачу, – Юка провела пальцем по изогнутой оправе, – Они хорошо послужили мне летом – великолепно защищают от Солнца во время работы. Точнее, защищали, пока какая-то мерзость их не сломала, – на её лице ярко выступило отвращение, будто виновник стоит прямо перед ней, – скорее всего, это сделали феи. Вообще, давно я их не видела – обычно они целыми днями резвятся на лугу. А ты общаешься с ними?

– Пару раз пересекалась. Только и всего, – Когаса пододвинула стоящую поодаль чашку к себе. Было бы неуважительно оставлять её на краю стола, особенно здесь и сейчас.

– Повезло. Хотя, тебе детей в жизни и так хватает. Шумные, неугомонные, иногда невоспитанные – но что с них взять! – Юка наигранно пожала плечами, – А феи – это самые настоящие дети-переростки. Наглые до ужаса, особенно одна, в синем платьице. Если людей можно чему-то научить, то их – никогда. Но, как и любые другие дети, они очень милы – этого у них не отнять. Когда они делают какую-то пакость – у меня даже злиться не получается. Вот как!

Мерзкий холодок пробежал по спине цукумогами. Каким-то образом Юка узнала, что она работает няней. Не сказать, что это тайна, но нередко находятся жители, которым не нравится, что воспитатель людских детей – ёкай с противоречивым прошлым. Вдруг она вызовет ребенка на даммаку-дуэль и покалечит его! Или вовсе съест! Благо, Кейне и Рейму давили зачатки недовольства ещё в зародыше. Однако ради безопасности они решили свести упоминания Когасы как няни к минимуму. Им не хотелось, чтобы какой-то деревенщина решил поиграть в героя справедливости ценой жизни цукумогами.

– Не думала, что Вы знаете о моей второй работе, – с прищуром Когаса посмотрела в глаза хозяйке. В ответ та лишь чинно улыбнулась, немного склонив голову на бок.

– О работе няней? Разумеется, знаю – не буду же я приглашать кого попало. Как мне доверять тому, о ком я ничегошеньки не слышала?

– И оправдываю ли я Ваше доверие? – с неприкрытым интересом спросила каракаса.

Юка слегка опешила от вопроса – она не ожидала, что Когаса будет допытываться у неё ответов, – однако быстро взяла себя в руки.

– Пока что – да, – сохраняя теплую материнскую улыбку, сказала хозяйка, – Безусловно, есть огрехи, никто не идеален. Но ты – прекрасный слушатель, а этого мне только и надо. Другие бы давно бросили это дело.

– Приятно слышать, – Когаса пыталась выглядеть серьёзно, но легкий румянец на щеках выдавал её с головой. Похвала Юки дорого стоит, даже если это обыкновенная лесть. Хотя кое-что странное, неестественное было в её словах, – Однако я не могу понять, почему Вы думаете, что Ваше мнение никому не нужно. Вы как-никак авторитет, одна из сильнейших в Генсокё. Я уверена, многие хотели бы познакомиться с Вами поближе.

Юка, нахмурившись, подперла голову рукой и безынтересно окинула каракасу взглядом. В нём не было злобы или возмущения, лишь непонятная для Когасы усталость.

– Да, я сильнейшая, это глупо отрицать. Но за всё надо платить, – она помрачнела, лицо её скривилось в горькой усмешке, – Скажи мне: как ко мне относятся люди?

– Они боятся Вас… – после недолгого молчания ответила цукумогами. Трепет вновь накрыл её волной. Уже было не понять, тешит ли Юка таким образом своё самолюбие, недовольна ли она её любознательностью или просто хочет что-то донести.

– Именно, – Юка печально повернулась к окну, – Людской страх – главный источник могущества ёкаев. Кому как ни тебе это знать. Чем больше тебя боятся – тем ты сильнее. И наоборот. Только страх, каким бы важным он для нас не был, вреден. Он отдаляет, отрезает от остального мира не только того, кто боится, но и того, кого боятся. Он делает слабым. Я привыкла жить обособленно от остальных – могу просуществовать так ещё не одну сотню лет, поддерживая свой статус и репутацию. Но иногда очень хочется избавиться от них, стряхнуть, как землю, ведь часто они только мешают жить. Ты сказала, что многие были бы рады со мной познакомиться. Чушь. Им не интересна я как личность, а лишь как монумент или, зная мою силу, как инструмент. Такие отношения – кукольные, ненастоящие. И если кто-то захочет меня использовать, то ему не будет пощады. Да и будет ли кто-то соваться в логово зверя? Только тот, кому жизнь не дорога. Хотя тут я тебе признательна, Когаса, далеко не каждый пойдёт мне навстречу, – ёкай бросила на каракасу беглый, но, тем не менее, полный добродушия взгляд.

Слова удивили Когасу: раньше чувства Юки казались ей чем-то крайне отдалённым, непонятным, как на них не посмотри. Она обладает невероятной силой, имеет в распоряжении огромнейший цветочный сад, может жить в своё удовольствие, не зная укора со стороны окружающих. Её по-настоящему боятся, а к мнению прислушиваются, каким бы оно ни было. Глядя на сильных мира сего, Когасе часто не верилось, что они такие же, как и все остальные, со своими проблемами и тараканами в голове – ведь с ними нельзя не считаться, а значит их что-то отличает от других. Не может же Рейму, например, расстраиваться после ссоры с Марисой – ей Генсокё спасть надо! А если сейчас откроется ещё один мавзолей с древними, словно грязь, отшельниками? А если с реки вновь повалят духи из-за того, что кто-то заснул на работе? Но, походу, не всё так просто, как зачастую хочется думать.

– Бросьте, не такое уж это и большое дело. Я всегда к Вашим услугам, – Когаса в смущении почесала затылок, – Если Вам что-то нужно или захочется пообщаться, Вы знаете кого звать.

– Пренепременно.

Мирное, чинное, какое бывает только в полдень, молчание опустилось на Солнечный луг. Даже бесноватый ветер, кажется, наконец улёгся, лишь изредка посвистывая между подсолнухами, переставшими напоминать мутную кашу. Каждый лепесток пожелтел, вытянулся, словно хотел дотянуться до первых лучиков Солнца, уже пробившихся сквозь когда-то непроглядный туман. Вот, рядом с окном, пролетел непонятный жучок. Он присел на посиневший куст лобелии, походил туда-сюда, поскрёб лапками, вдохнул аромат цветов, да и двинулся восвояси. Его ждут дела – жизнь продолжается, а она не терпит опоздавших.

– Получается… – Когаса, развеяв тишину, в небольшой растерянности подняла давно остывшую чашку с чаем, – За знакомство?

– За знакомство.

Глава 4 (Вариант 1). Прошлое и настоящее.

Дело близилось к вечеру. Оранжевое солнце, утопавшее в прозрачной дымке, торопилось уйти за горизонт – сумерки подкрадывались всё ближе. Сине-розовое небо вскоре окрасится в чёрный, облака, мерно плывущие по нему, растворятся в ночи, и только полумесяц будет освещать дорогу домой.

Когаса, закинув ногу на ногу, слушала Юку уже по привычке, нежели из принципа, как раньше. В один момент ей пришло на ум, что её сегодняшнее приключение напоминает холодный душ: поначалу это страшно и до дрожи неприятно, но теперь, успокоившись и приведя мысли в порядок, она поняла, что такие встряски должны случаться, иначе можно вконец зачахнуть.

«Время от времени должны быть и такие дни, – с улыбкой думала каракаса, украдкой поглядывая на хозяйку, пока та по её просьбе рассказывала, какими цветами можно украсить кладбище. Только она задала вопрос – Юка вмиг назвала несколько подходящих вариантов, дала им краткую характеристику и под конец шутливо обругала Когасу за отсутствие такта, – Да, определённо».

Иногда она всё ещё не могла поверить, что её миролюбивая и милая в своей непривычности беседа с Юкой – не сон. Происходящее казалось каким-то игрушечным, словно это детективный роман, где за внешней простотой скрывается леденящая душу правда. Но, чем больше времени проходило, тем сильнее Когаса убеждалась, что эта «правда» существует только у неё в голове и нигде больше. Хоть Юка и не теряла прежней настойчивости, она не утруждала каракасу длинными лекциями о природе цветов и садоводстве, но изредка, как бы невзначай, хозяйка то перечисляла лучшие места для проведения ханами, то упоминала, что у неё глубоко в саду есть теплица с хризантемами. И даже в шутку рассказала, как пыталась приготовить вино из одуванчиков – на вкус оно вышло так себе. Подмечая мимолётные намёки и отступления, цукумогами приятно удивлялась, но в глубине души искала ответ на режущий вопрос: «А говорила ли она это кому-то ещё, кроме меня?»

Беседуя с Юкой, несмотря на зарывшийся глубоко в грудь трепет перед ней, Когаса чувствовала себя гораздо свободнее, чем в Храме, где её окружали изрытые морщинами, словно осуждающие, лица бесчисленных монахов. Она для них – посторонний; они для неё – зануды, не знающие ни гроша, кроме парочки священных текстов. Каракаса не понимала их жгучего стремления избавиться от желаний и страданий, достичь нирваны или бодхи. Оно казалось каким-то бессмысленным; зачем тратить жизнь ради того, о чём можно услышать только из древних книг, и попутно спорить о том, как их трактовать? Хоть Когаса гордилась своей работой и уважала тех, кто отдаётся любимому делу со всей душой, в её груди вспыхивала душащая жалость, когда она смотрела на монахов и послушников, проводящих дни в тренировках и храмовых заботах; ведь их труд наверняка не окупится, и они останутся ни с чем, как бы ни старались. Но скорбь сменялась ужасом, и цукумогами охватывало осознание, что она могла быть на месте любого из них, подметая дороги и изучая многочисленные тексты, которые ничего, кроме скуки, не навевали.

После злосчастного случая на кладбище Бьякурен, то ли из сострадания, то ли из корысти, предлагала Когасе стать послушником, пока она не поймёт, как жить дальше. Так у неё будет кров, еда, компания, всегда готовая поддержать. А там, авось, присоединится к общине, и все проблемы решатся сами собой. Конечно, придётся работать, но без этого никуда; жизни без страданий не бывает.

Каракаса взяла пару дней на раздумья. Приглашение выглядело безобидно – её никто ни к чему не принуждал, зато сколько интересного предвещало это предложение! До этого она была лишь гостем, но теперь у неё появился шанс увидеть всю кухню изнутри, во всех подробностях, а не только из рассказов Нуэ, которая неуклонно жаловалась на царившую в Храме скуку. И когда Когаса пришла к ней за советом, та поначалу опешила, а затем, лукаво ухмыльнувшись, с напущенной важностью сказала: «Ну, если хочешь – значит надо. Иначе не поймешь какого это, быть монахом».

Если первая неделя послушничества прошла гладко – жизнь цукумогами захлестнула волна новых знакомств; она с удовольствием слушала речи старших о буддизме и надеялась разобраться в нём самостоятельно – то к концу второй эйфория сменилась гнетущим разочарованием. Большинство послушников как заведённые говорили только о религии и их надеждах попасть в Нирвану, а чего это не касалось, игнорировали от страха нарушить какой-нибудь обет. Когаса быстро устала от таких бесед, и вскоре она трудилась или в одиночестве, или вместе с Кёко, которой для становления монахом недоставало силы воли – с отбоем ямабико зачастую уходила пить саке в изакай, к Мистии. После этого они шли на репетицию; каракасу пару раз звали на неё, но и там она чувствовала себя лишней, предпочитая по ночам сидеть на крыше храма, наплевав на запреты . Бьякурен отчитывала её за такие выходки, но, к счастью для нарушительницы, за этим ничего не следовало.

Но ничто не выматывало так, как монотонность храмовой жизни. Подъём рано утром, проповедь, во время которой до одури хотелось спать, безвкусный завтрак из овсянки, учёба, овощной обед, работа, сон. Особенно тяжелы полдни, когда весь Храм, пообедав, погружался в спячку: одни уходили медитировать, другие – изучать священные тексты, а третьи прибирались на кухне или в саду. И без того неспешная жизнь постепенно замедлялась и в один момент застывала, как жук в янтаре. Пару раз, выйдя на главную площадь, Когаса замечала, что она совсем одна – на долгие сотни метров не было ни души; даже вечно свободная Нуэ пропадала в поисках сгинувших в зените теней. Каждый кусочек пустого пейзажа казался нарочито искусственным, будто он сделан из воска, который вот-вот начнёт плавиться, и мир превратится в вязкую массу, что жестоко захлестнёт и похоронит каракасу.

Учёба не оправдала возложенных надежд. Протяжно зевая, Когаса читала листы с сутрами о жизни Будды, но их смысл, как песок, ускользал от неё. Она не видела в них не больше, чем поучительные истории, какие рассказывают детям на ночь. Не помогало и то, что каждый, от послушника до аватара Бисямонтэна, трактовал их по-своему: кто-то, как Ичирин, стремился стать бодхисаттвой и помочь остальным достичь Нирваны, других, вроде Назрин, наоборот, мало заботила судьба других – идеал архата был им намного ближе.

Озадаченная этим Когаса в один из дней пришла к настоятельнице, которая в привычной материнской манере уверила её, что в этом нет ничего страшного – любой имеет право на мнение, и отнимать его нельзя – но, на всякий случай, предложила ей посетить вечерние дебаты. И когда цукумогами распахнула двери зала, где они обычно проходили, на неё в мгновение обрушился оглушительный рёв десятков без конца кричащих, скачущих и хлопающих монахов, отчего её уши заложило – казалось, их просто разорвёт изнутри – а каракаса метнулась в самый дальний угол, куда почти не доставала эта какофония, напоминавшая жужжание тысяч бесноватых, неугомонных пчёл. Она гулким эхом отскакивала от стен, сливаясь в лихорадочный гул; выцепить фразу, а то и слово из него было невозможно. И сколько бы Когаса не вслушивалась и всматривалась, дебаты скорее походили на грубо сымпровизированный спектакль, в котором актёры, позабыв свои роли, или без конца дурачились в надежде развлечь зрителя, или сидели в ступоре, изредка ворча себе под нос. Сидя в тени стен, она чувствовала себя полноправным членом труппы этой бессовестной шутки, хоть ей и отводилось лишь желчно глядеть на Луну, вздыхать и думать: «И где же вся буддистская мудрость?»

Когаса, в отличие от других, не видела в Нирване самоцель, но относилась к ней с благоволением – если это кому-то нужно и полезно, то почему бы ему не быть? Однако с каждым новым днём идея жизни без страданий всё крепче срасталась с невыносимой храмовой рутиной. Порой каракаса винила не монахов с послушниками, не стеснявшие свободу обеты, а Нирвану как главного виновника, ради которого и основали этот театр, называемый Храмом. Одно время Когаса в порыве нигилизма даже отрицала, что её можно достичь. Это продолжалось до случайной встречи с Комачи Онодзукой – знатоком загробных дел – в изакае, где та пряталась от начальства. В ответ на просьбу Когасы – рассказать о Нирване – синигами поначалу пожимала плечами, сделав вид, что ничего в этом не смыслит, однако, как только цукумогами предложила небольшую плату, пять кружек пива, она неохотно согласилась и, дождавшись ухода Кёко и Мистии, начала рассказ:

– Не обессудь, но знаю я мало. Нам, синигами, ничего серьёзного не говорят. Общие факты, не больше. Поэтому во многом мои слова – сплошные догадки. Что же до твоей просьбы… Не понимаю, зачем тебе Нирвана, но если надо, то, так и быть, расскажу, что да как. Не буду таить, её можно достичь. Это сложно, но возможно. Путь к ней самый обыкновенный – освобождение от желаний и страданий. Думаю, если ты сходишь к буддистам, они скажут то же самое. А сама она нужна, чтобы попасть на Небеса.

– Небеса? То есть…

– Рай, Бхаваагра – называй как хочешь. Оттуда изредка сходят небожители. Ставлю на то, что ты видела одну из них, девочку-подростка, – она часто захаживает в Генсокё от скуки. Но не советую попадаться ей на глаза – у неё крайне буйный характер. Проверено на собственной шкуре. – Комачи слегка постучала себя по голове холодной, наполненной до краёв кружкой. – С другими я близко не знакома, но, судя по тому, о чём мне говорили, они – не самые приятные личности. Из-за них, вроде как, Небо закрыто на ближайшие лет сто, а может и тысячу. Впрочем, невелика потеря. В Генсокё слишком мало праведников, чтобы это стало проблемой.

– Секунду. Как это: «Небо закрыто»? – членораздельно произнесла каракаса, не веря собственным словам.

– Небожители наболтали Госпоже, что на Небесах якобы кончилось место, и никто другой там не поместится. Она бы проверила, да некого послать – у самой работы по горло, а мне по уставу не положено. Я же синигами, как никак. Пришлось согласиться. Ты поздно спохватилась насчёт Нирваны, хотя это даже к лучшему. Горько смотреть, как дело всей жизни рассыпается в прах, – сказала Комачи, положив руку на плечо Когасы. – Ты только не печалься. Если Госпожа приняла решение – значит так надо. Она у нас не ошибается.

Каракаса не ответила, лишь тяжело вздохнула. Наличие Нирваны не имело значения. Весь дурной спектакль, который был её жизнью от восхода до заката, вместе с его медитациями, песнопениями, дебатами, учёбой, болью в спине и верой не имел значения. И ничьей вины в этом нет – просто так распорядился кто-то свыше. Его мотивы благородней, а дела важнее. Ему простительно.

Как бы Когаса не внушала себе, что буддисты сами виноваты в неведомой им беде, она, криво усмехаясь, питала к ним необъятную жалость. Её беспокоила не столько бесславная участь монахов и послушников, чьи усилия были обречены на провал, сколько неуловимая и надоедливая, словно муха в ночной тишине, щемящая мысль о том, что ей знакома эта боль, когда у тебя отбирают не кусок хлеба, не свободу, но смысл жить. Однако прошлое угрём ускользало от неё, оставляя за собой длинный призрачный след; за месяц, проведённый в Храме, она попрощалась с тяжёлым, но беззаботным прошлым. Оно распалось на мириады несвязных воспоминаний, вкусов, запахов, прикосновений, переживаний, чем напоминало запылившийся пазл, который уже не сложить воедино. А в глубине этой тлеющей свалки билось нечто предельно знакомое, если не родное, разжигавшее жуткую тоску по утерянному, растоптанному самой судьбой предназначению.

Полупьяная Комачи прервала размышления Когасы. Она залпом выпила последнюю кружку и, слегка заплетаясь, сказала:

– Н-ну всё, я отчаливаю. Не пропадай, – синигами уже собиралась уйти, как, встрепенувшись, добавила. – Только тс-с; не рассказывай никому, что я тут наговорила. Это служебная тайна. Если о моей болтовне узнает Госпожа, то мне конец, – и для пущей важности провела большим пальцем поперёк горла. – Договорились?

– Договорились... – вздохнув, пробормотала цукумогами.

– Замечательно! А теперь, уж извини…

– Постой, пожалуйста, – Когаса оборвала Комачи на полуслове, отчего та немного растерялась. От пива голова у неё шла кругом, а она опиралась на стойку, чтобы не оступиться. – Допустим, я достигну просветления. Если попадание на Небо мне не светит, то что будет со мной? Не верится, что мои усилия ничего не стоят. Должна же быть какая-то награда, – холодно сказала цукумогами, глядя в прямо в глаза рассеянной собеседнице.

Синигами ответила не сразу, лишь нервно покусывала губу, будто пыталась обдумать услышанное.

– Говорила ли я тебе, что небожители не бессмертны?

Когаса озадаченно подняла бровь. Комачи словно торговалась с ней, избегая поистине важных вопросов.

– Нет? Ясно, тогда слушай внимательно. Как я уже сказала – небожители не бессмертны. Каждому отмерен свой срок, и они – не исключение. У них есть привилегия вечной и беспечной жизни, сохранить которую, однако, можно только в бесконечных схватках с синигами или, говоря образно, – Комачи самодовольно хмыкнула, – со смертью. Победил небожитель – он беззаботно живёт годик-другой, пока за ним опять не придут. Победил синигами, и некогда царь царей сначала отбывает долгое и мучительное наказание в глубинах Ада, потом рождается у какого-нибудь крестьянина. Весь труд насмарку! – она развела руками. – Поэтому не суть важно, попала ты на Небеса или в Хакугёкуро, или даже в Нараку: от круга перерождений не убежать – он тебя схватит и потоком унесёт куда заслуживаешь. А никакой награды нет и не было. Всё, что под ней считается – это так, цветы на могиле. Не больше. У всех одна участь.

Как только Комачи кончила речь, тёмное, ночное безмолвие окутало лес, опушку и изакай вместе с ними. Заглушённый гитарный рёв тоже растворился в тишине, а белые огни сымпровизированной сцены погасли – Кёко и Мистия возвращались. Где-то глубоко в чаще трещали цикады; резвился прохладный прерывистый ветер, теребя тканые шторы питейной.

– Извини, не хотела рушить твои надежды, – пробормотала Комачи, виновато рассматривая капли пива на дне кружки. – Я наговорила лишнего.

– Не бери в голову. Если бы я не хотела, то не спросила бы.

Синигами удивлённо окинула каракасу взглядом, прежде чем издать мимолётный смешок.

– Вот как, – она подобрала подпёртую косу и напоследок сказала: – Ладно, дам тебе дружеский совет, раз ты не против. Сама знаешь, всё смертно и смертно внезапно. Время всегда играет против нас; неважно, когда и сколько ты молишься, медитируешь, очищаешься – всегда будет поздно, всегда будет мало. От судьбы ведь не убежишь. А если так, то и умереть всегда успеется. В общем, не забивай себе голову всякими теориями, религиями и поисками смысла жизни. Нужно быть проще; просто живи – и всё тут. Это не наука.

Попрощавшись, Комачи поблагодарила за выпивку и ушла в лесную тьму, исчезла между деревьев. В раздумьях цукумогами долго смотрела ей вслед.

Всю дорогу до храма Когаса преследовали двойственные чувства. Её тешило знание о тщетности монашеской жизни, о бесплодии их усилий – оно развязало ей руки. Теперь не нужно придумывать для себя оправдания, чтобы покинуть Храм. Если она не уйдёт, то вся её жизнь пройдёт в бегах за глупым миражом, где вместо воды – песок. Ей уже довелось обмануться один раз, и в её планы не входило отдаваться Нирване, чтобы разочароваться и в ней, вновь оказавшись на обочине мира, где, в пыли и грязи, можно лишь горестно плакать о своей участи и исподлобья смотреть на тех, кому повезло чуть больше. Мысль о том, что она стояла в шаге от этой участи, вызывала у неё леденящий душу жар и озноб; начинало слегка подташнивать.

Но чем ближе цукумогами подходила к храму, тем сильнее её грызло глубоко посаженное отвращение к себе. Оно, как гной из раны, бессовестно вырывалось наружу, давило и топтало, поднимая в воздух колкие клубы пыли, ядовито брюзжало слюной, яростно грозя пальцем. Когаса никак не могла избавиться от впечатления, что она танцует на чужих костях, звонко, с треском хрустящих под её ногами. Монахи делали то, что от них требовала жизнь: молились, ели в меру, спали в меру и не жаловались на это, давали нищим приют, помогали советом. Заслужили ли они знать правду больше, чем она, черпающая силы в их бедах? Когаса не знала и не хотела знать. У ворот ей в голову пришла мимолётная идея рассказать об услышанном хотя бы Кёко, чтобы отвратить её от неприглядной участи, но каракаса быстро передумала – так она подведёт Комачи. Тем более, ей никто не поверит. У неё одна правда, у монахов – другая. Не проще ли тогда предоставить их самим себе?

Утром, после бессонной ночи, каракаса, сидя на колокольне, терпеливо ждала появления Бьякурен. Настоятельница вставала раньше всех, за два часа до общего подъёма, и в оставшееся время прогуливалась по территории монастыря – выловить её не составляло труда. Когаса понимала, что поступает опрометчиво, но не собиралась отступать от задуманного. Это был шаг в неизвестность, больший, чем когда-либо, но, узнав всю бренность положения монахов и послушников, каракаса не могла его не сделать. Позади лежала до боли знакомая, презренная храмовая жизнь, тягучая и бессмысленная. Спереди – сплошная неопределённость, вечное скитание из конца в конец, по тем же лесам и полянам, чердакам и подвалам, что и раньше. Только теперь у неё нет ни призвания, ни кладбища, вскоре не будет и крова, и при ней останутся лишь туманные надежды.

– Зато какие будут слухи! – подбадривала себя цукумогами, не скрывая сарказма. – Уже предвкушаю заголовки: «Ёкай-каракаса отрекается от буддизма! Что таится в закромах у преподобной Бьякурен Хидзири?» или «Раскол в Храме Мёрена: начало конца буддистской мечты!». Тэнгу-репортёры падки на хорошую историю – они её получат: в Храме никогда ничего не происходит. Тем лучше, новость будет горячее. Хотя, – Когаса подпёрла голову рукой и тяжело вздохнула, – кому есть дело до страданий одинокой каракасы?

Дорога по-прежнему пустовала. Цукумогами не пропускала ни одной шальной тени, тщательно высматривая каждый уголок, откуда могла появиться монахиня. Из-за лесистых холмов медленно всходило солнце, переливаясь сотнями оттенков, от теплого розового до едкого, как краска, жёлтого. От скуки каракаса протянула к светилу ладонь, будто пыталась присвоить его, но тепла не почувствовала, лишь заметила, как дрожат её пальцы.

– Доброе утро. Я не мешаю? – неожиданно раздался чересчур знакомый голос. Когаса испуганно вскочила, чуть не уронив зонт. Сомнений не было, это Бьякурен. Она вышла со стороны сада, невольно обогнув колокольню. Каракаса не разглядела лицо монахини, закрытое широкополой соломенной шляпой, но та, слегка поклонившись, не выглядела недовольной или раздражённой столь ранней встречей.

– И Вам доброго утра, госпожа Бьякурен, – цукумогами в спешке спрыгнула с крыши и выпрямилась, сомкнув руки за спиной.

– Ах, это ты, Когаса! Извини, не признала, – монахиня тепло улыбнулась. – Думала, что Нуэ опять озорничает. Вы, конечно, подруги, но… Ночь – это же её стезя, верно?

– Да… – Когаса мельком взглянула на спальни. Сёдзи закрыты, ни огонька внутри. Темнота. – не то слово.

Необходимость оповестить настоятельницу об уходе не радовала каракасу. Она предпочла бы тихо уйти и не походить к Храму на пушечный выстрел месяц-другой – предвкушение неловкого, полного оправданий разговора съедало всю уверенность, терпеливо накопленную за ночь – не будь это решение хамским, неблагодарным. Её обеспечили всем, что обещала монахиня: еда, крыша над головой, какое-никакое общение, смысл жизни, в конце концов. А чем она отплатит за это гостеприимство? Уйдет, даже не попрощавшись, без благодарности? Кто тогда она? Грабитель, вор? Пожила за чужой счёт – и хватит? Хотя бы Бьякурен должна знать – с неё всё началось, ей и закончится. Всегда удобнее струсить, промолчать и сбежать в какую-нибудь Маёхигу, где никто и не вздумает её искать, где, лёжа на крыше, можно беспечно дремать под лучами тёплого весеннего солнца, чем пересилить себя и поговорить по душам.

– Тебе стоит поспать, пока не началась проповедь, – Бьякурен настороженно, но беззлобно оглядела каракасу с ног до головы, – Завтра будет трудный день – даже особый, я бы сказала – поэтому все должны быть отдохнувшими и готовыми к кое-чему интересному, – и тихо посмеялась в кулак.

– Жизнь вообще трудная штука, – Когаса невольно усмехнулась, – Но от сна я, пожалуй, откажусь. Мне это, надо выдержку тренировать, избавляться от желаний. Вот.

– Я рада, что ты так думаешь, только крайний аскетизм никого до добра не доводил. Буддист не должен морить себя голодом или бессонницей. Будда по молодости тоже совершил эту ошибку. Благо, он понял, что это не путь.

– Ах, да. Точно. Извините, подзабыла, – машинально пробубнила каракаса, глядя на каменную плитку под ногами. Сколько раз она так оправдывалась перед настоятельницей? Двадцать, тридцать? Или больше? В любом случае, слишком часто. – А что у нас завтра? Какой-то праздник?

– День Будды. И если мы хотим, чтобы он прошёл удачно, надо хорошо поработать: украсить храм цветами, поставить торговые лавки, привести в порядок сад... – Бьякурен мерно обвела окрестности рукой, – Словом, работы – много, времени – мало. Но я же могу на тебя положиться? – утром сапфировые, а ночью бездонно-чёрные, её глаза чуть поблескивали в сумеречном свете, переходили из одного состояния в другое и обратно, словно внутри текла вечно покойная река Сандзу.

Покрасневшая Когаса покрепче сжала зонт и сделала шаг назад. Жуткое, гнилое желание сбежать на край ночи, куда не поступает свет, вновь овладело ей. Совсем чуть-чуть – и она сгорела бы от стыда.

– Я-то помогу с праздником, в этом не сомневайтесь, но после… Я уйду, не могу здесь больше жить. И-извините за это, – через силу, запинаясь, сказала каракаса и отвела взгляд. Нужда объясниться переполняла её, но слова никак не выходили, сливались в неразборчивое мычание, противное, в первую очередь, ей самой.

Бьякурен удивлённо посмотрела на неё, не веря услышанному. Её извечные спутники – собранность и невозмутимость – вмиг рассыпались, рассеялись по ветру, будто их и не было. Шляпа небрежно сползла на затылок; оранжевая монашеская роба стала мешковатей, грузней, отчего настоятельница, казалось, малость прогнулась под её весом. От не свойственной Бьякурен задумчивости – после каждого с ней разговора Когаса думала, что та без подготовки может дать ответ на любой, даже доколе неизвестный вопрос – веяло непонятной, почти чужеродной тревогой.

Нуэ рассказывала каракасе, что из Храма уходили и раньше, но если большинство, расставаясь с ним, продолжали посещать его как прихожане, то побег Дзёон не только стал исключением, но и подорвал жизнь монастыря на неделю-другую. Лишь у неё хватило смелости взять и исчезнуть посреди дня, без предупреждения, попутно прихватив немного денег на всякий случай. Кража надломила и без того расстроенную бегством подопечной Бьякурен – монахиня с необыкновенным, почти пугающим рвением загрузила себя работой, брала всё больше и больше обязанностей, стремясь к полному контролю за жизнью Храма. Ужесточилось расписание, появились уставы, распределившие обязанности, а многочисленные и вездесущие, но добродушные наставления превратились в указания. Настоятельница проводила ночи, придумывая всё новые идеи. Они, однако, несмотря на её энтузиазм, никак не приживались – свободолюбивые Мамидзо и Нуэ едко посмеивались над ними, а монахи не понимали смысла изменений и предпочитали им полумеры. Вскоре – из-за непрерывного труда и отсутствия сна – Бьякурен слегла. Она хотела было работать из постели, но Ичирин и Сё уговорили её отдохнуть пару-тройку дней. Храм вернулся к прежним порядкам, которые настоятельница, неожиданно для всех, решила оставить, похвалив всех за помощь в трудную минуту.

А причину ухода Дзёон так никто и не узнал. И как бы Когаса ни желала спросить об этом богиню, она не решилась – не её дело.

– Вот как… – немного погодя, печально протянула монахиня и оглянулась по сторонам, – Думаю, стоит поговорить об этом в более уединённом месте. Пойдём в библиотеку, там всё и расскажешь.

Библиотека по сравнению с монастырём, его пышной, ухоженной манговой рощей, чистыми дорожками со статуями Бодхисатв вдоль них, величественного, длиной в восемь пролётов храма, обширного лекционного зала и крупнейшего в Генсокё колокола выглядела бедно, всем видом напоминая сарай: приподнятые на свах полы, стены из брёвен, пирамидальная крыша. Казалось, если открыть дверь, то изнутри повалится запах подгнившего сена и кошеной травы, мешков с рисом и коровьих лепёшек.

Дорога выдалась недолгой, но непривычно тихой – лишь слегка шелестела молодая листва да пошаркивали сандалии. Солнце не грело. Весь путь Бьякурен беспокойно посматривала на Когасу, следила за каждым шагом, словно боялась её потерять. Каракаса же, одну руку сунув в карман жилетки, а в другую взяв зонт, что положила на плечо, устало озиралась по сторонам: пустые коридоры домов, ворота, ведущие в деревню, черепичные крыши, – и всё в сумрачной черноте.

Дойдя до библиотеки, Бьякурен откинула раскладную лестницу – вмиг раздался пронзительный металлический лязг – и из вежливости пустила цукумогами вперёд, после чего, взойдя по скрипучим ступенькам, отворила дверь. Внутри было темно и сухо. Утренний мрак поглотил и стол, и риндзо, и сутры вместе с ними, – ничего не ушло от него, ни одного очертания. Монахиня и Когаса молча переглянулись.

– Подожди секунду, – сказала Бьякурен и достала спички, – Я сейчас вернусь.

Сделав шаг, она исчезла. Остался лишь тусклый огонёк, беспокойно круживший по комнате. Временами из неё доносился еле слышимый перестук керамической посуды, скрип полов и шкафчиков. Каракаса же продолжала стоять в дверях, перебирая пуговицы на манжетах.

«Ну вот и всё. Конец истории, – не сдержав кривого смешка, подумала Когаса. Страх понемногу выветривался, уступал место тоске, той, что наступает после короткого, но непрерывного пьянства, той, что силой возвращает в реальность, где стеклянная, пугающе-прозрачная мысль растворяется в бессилии её осознать. Мир куда-то убегал, выскальзывал прямо из рук, превращаясь в одну большую игрушку. Оглядев храм в очередной раз, каракаса глубоко зевнула, протёрла глаза и вновь усмехнулась в неверии, – И какой истории! Хоть в кабуки ставь… Глупость, да и только».

– Всё, можешь заходить! – изнутри донёсся голос Бьякурен. Она стояла перед низким, не достающим даже до колен столом, и разливала воду по чашкам, – Не спеши, присаживайся. До подъёма ещё достаточно времени.

Чуть прикрыв за собой дверь, цукумогами прислонила к стене зонт и села на приготовленную для неё подушку. На столе покоилась одиноко горящая свеча – её пламя, как муравей, упрямо ползло вверх, прямо во мглу и там задыхалось. Но мгла не рассеивалась, наоборот, от света она становилась объёмнее, живее и гораздо злее, чем раньше, приобретала форму и тело.

– Извини, что всё так бедно. Я бы что-нибудь придумала, если бы знала заранее, –заговорила монахиня с еле заметной досадой. Она бесшумно подошла к выходу, посмотрела сквозь щель и, сделав недолгую неумышленную паузу, облегчённо вздохнула: – Значит, всё решено? Ты покидаешь Храм?

– Да, именно так. Ну, пока что – да, – протараторила каракаса и стыдливо отвернулась, малость стушевалась от прямоты вопроса, – Я посмотрю, как жизнь устроится, а там уже… – и умолкла, не в силах продолжить.

Бьякурен же внимательно, чуть нахмурившись, слушала её, схватывала каждое слово и в то же время находилась в какой-то непонятной для каракасы отрешённости – по тёмным, почти безжизненным глазам, в которых не отражался свет, было не понять, что на душе у монахини.

– Здесь нечему стыдиться, Когаса. Хоть учение об анатмаваде и отрицает существование «Я», всем свойственно отчаиваться в себе, в дорогах, что мы избираем, во внешних и внутренних вещах – неважно, буддист ты или нет. Также неважно, в буддизме ли кроется это разочарование. Это прискорбный факт, и чтобы его преодолеть, нужна величайшая выдержка отказаться от «Я». Однако, если монаху это не под силу и его одолевают сомнения… – настоятельница на секунду прервала речь, в раздумьях сомкнув руки в замок. – я не вижу выхода лучше, чтобы дать ему разобраться в себе. Даже если наши пути разойдутся.

– Мне жаль, что так вышло…

– Не стоит, Когаса, не стоит. Тем более, если ты пожелаешь вернуться, наши двери всегда открыты. Да и в Храм тебе никто не запрещает ходить, так что Нуэ у тебя никто не отбирает. Хотя, зная вашу дружбу, вы бы нашли способ встретиться в любом случае, – Бьякурен добродушно усмехнулась. На её вечно молодом лице у век выступили тонкие морщинки, – Но ладно, не будем о грустном. Какие у тебя планы на ближайшее время? Должно быть, у тебя накопилось много дел.

– Давно хотелось, вон, по Маёхиге побродить, – ляпнула Когаса первое, что пришло в голову, и невольно постучала пальцами по столу. – Никогда там не была.

-----------

Написано в январе-апреле 2023 г.

Глава 4 (Вариант 2). Земля цветов.

Трапеза продлилась недолго. Увидев расходящуюся мглу, Юка быстро покончила с литром саке – оно, казалось, не возымело ни малейшего эффекта на хозяйку сада; кроваво-красный блеск в её глазах не только не улетучился, как это обычно бывает у людей, но приумножился, стал резче – и, ехидно улыбнувшись, сделала гостье уникальное предложение: до наступления темноты погулять по Солнечному лугу.

– …не вижу смысла всё время сидеть в четырёх стенах. Мы же, надеюсь, не за этим здесь собрались? Верно? – сложив руки домиком, Юка беззаботно, но не без хитрости взглянула на Когасу, после чего, как бы невзначай, добавила: – Поговорить можно и на прогулке.

Цукумогами насторожилась. Хоть Юка и раскрыла настоящую причину приглашения, от этого она не становилась менее опасной (в общении) – Когаса всё ещё боялась, что одно неверное движение может в мгновение сдуть карточный домик, собранный ей из тщательно подобранных слов и подавленных в утробе эмоций. И если раньше её главным врагом по праву считался страх, то теперь, когда тревога медленно расслабляла свою когтистую хватку, его место заняла фамильярность, готовая в миг нарушить шаткий баланс. Каракасе приходилось обдумывать каждый шаг.

– Да, конечно. Я только за, – Когаса допила остатки чая и отодвинула чашку. – И когда же мы пойдём?

Прищурившись, Юка пристально посмотрела на подсолнухи за окном. Их головки мерно следовали за тёплыми лучами осеннего солнца. Пройдёт совсем немного времени, и жёлтые лепестки опадут, а сад погрузится в долгий беспробудный сон вплоть до весны. Лишь сейчас гостья заметила, что в доме не было часов: ни маятниковых, ни карманных, ни в виде статуэтки, ни даже песочных.

– Сейчас, должно быть, уже три, так что можно уже выдвигаться. Хотя… – хозяйка, немного сдвинув брови, смерила взглядом сначала собеседницу, а потом и содержимое стола, и, немного погодя, продолжила: – Когаса, будь добра, подожди меня на улице, а я пока приберусь и как раз заберу пару вещей. Ты же не против?

Каракаса, опершись на спинку стула, задумчиво повернулась к двери. Из памяти, словно это было минуту назад, фонтаном вырвались совсем недавние воспоминания о том, как Юка, уйдя за патефоном, оставила её одну. Но роли поменялись – теперь ей суждено выйти.

«Неужели это очередная проверка?..» – заметила про себя Когаса, чувствуя, как (её) сердце бьётся быстрее и быстрее. Мысли вновь связались в ершистый, подвижный, но неразрывный клубок; они сменяли друг друга со скоростью света, жалили, когда цуцумогами пыталась схватить хотя бы одну из них, после чего ускользали, оставляя вместо себя лишь безликие призраки. Однако было то, что каракаса понимала отчётливо: пока она витает где-то между миров, Юка ждёт ответа. Сотни, тысячи взглядов монахов и прихожан, которые она ловила изо дня в день, не стоили ничего по сравнению с пронзительным и холодным, подобно стали, взором хозяйки, от которого в груди каждая клетка, каждое волокно внезапно сжималось до мельчайших размеров, будто хотело скрыться из виду и тихо сгинуть в укромном уголке.

И тут, сквозь гул в ушах Когаса услышала сколь близкий, столь и далёкий голос, словно тот доносился из глубин её подсознания:

– Что ж, это твоё дело: уходить или нет. Я тебя не заставляю, – Юка, не дождавшись ответа, приступила к уборке. – Конечно, если ты хочешь увидеть, как я мою посуду, то, пожалуйста, оставайся. Всё равно приготовления займут не больше пяти минут.

Он, как тяжёлый удар в живот, быстро вернул Когасу в реальность. Бросив на хозяйку беглый взгляд, она отрешённо, хоть и не без волнения пожала плечами и, подобрав футляр (от) очков, встала из-за стола.

– Хорошо, как скажете. Тогда я жду Вас снаружи.

– Вот и славно! – Юка свалила посуду в деревянный таз. Она хотела было открыть один из ящиков – сквозь узкую щёлку каракаса увидела пару кувшинов с водой – как вдруг её что-то рассмешило. – Только ты обуться не забудь! Не хватало, чтобы твои сапоги остались здесь.

Когаса застыла посреди коридора. Силясь понять, чего от неё просят в этот раз, она молча, как марионетка, обменялась с хозяйкой взглядами и глупо захлопала разноцветными глазами. Но стоило Юке слегка нахмуриться, словно неведение собеседницы передалось и ей, цукумогами вмиг поняла суть фразы, вспомнив о казусе с обувью.

– А, извините. Само собой, – каракаса через силу, почти гротескно улыбнулась и, дождавшись, пока Юка потеряет к ней интерес и вернётся к быту, принялась жадно осматривать прихожую в поисках вещей.

Та же ни капли не изменилась. Истоптанные, с засохшей грязью на подошве ботинки, куртка, чей рукав робко выглядывал из-за платьев, её сложенный, висящий ручкой кверху зонт, язык с которого немного не доставал до пола. Сняв его, девушка бегло оделась и уже хотела схватить ручку двери, как вдруг ей на глаза попалась позабытая сумка. Аккуратно прислонённая к металлическому стеллажу гардероба, теперь она напоминала сгорбленного старичка на скамейке, которому не хватало лишь тросточки. Сложив в неё очки, на мгновение Когаса задумалась, не стоит ли взять её вместе с собой, но мигом отбросила эту идею: «Доверие должно идти от обоих сторон. Иначе какая это дружба?»

Цукумогами, чтобы не наводить шума, слегка приоткрыла дверь – та, как назло, вновь протяжно заскрипела, да так, словно чей-то до отвращения тонкий, пробирающий до дрожи фальцет заверещал за окном. На секунду ладонь на ручке сжалась в кулак; холод железа дрожью пополз от кисти наверх, к предплечью, оставляя горькое, противное ощущение на языке, будто каракаса закусила гроздь. Она уже по привычке поморщилась – ей ужасно захотелось сплюнуть этот металлический фантом – и, не желая задерживаться, легко протиснулась сквозь узкий проём.

Не успела Когаса закрыть за собой дверь, как одно тут же стало очевидно – туман рассеялся, обнажив некогда спрятанный сад. Тот, подобно большому жёлто-зелёному морю, бушуя, расстилался на долгие километры, после чего разбивался о полукруглую гряду холмов, которая окружала его со всех сторон. Солнечный луг находился в широкой и глубокой яме, идеальном круге. Эта сошедшая со страниц детских страшилок причуда казалось настолько вычурной и нарочито неестественной, что невольно наталкивала цукумогами на абсурдную, граничащую с безумием мысль: «А не её ли рук это дело?» – и опасливо смотрела на Юку, беззаботно моющую посуду, и тяжело вздыхала.

Сколько бы Когаса не убеждала себя, что цветочный ёкай не желала ей зла, её не покидал инстинктивный страх перед Юкой. Куда бы ни шла цукумогами, о чём бы она ни думала, он, как злой беспечный дух, кружил вокруг неё, обитая на затворках сознания, где мысль растворяется в глухом, животном безмолвии, и будто бы делил свой исток на две, схожие только именем личности. Одна из них – настойчивая и склонная к ненужной иронии, но добродушная хозяйка сада – выступала некой витриной, портретом, который сама же Юка для каракасы и нарисовала. Статный и в то же время простоватый, словно на нём изобразили сёгуна на охоте, он позволял прикоснуться к истории, встретиться с ней лицом к лицу, прикоснуться к её мудрости; и в этом таилось его величие.

Но чем сильнее Когаса в него вглядывалась, думала о нём, тем больше проявляла себя вторая, незримая сторона, что пробивалась на свет сквозь треснувшую краску и жемчужно-чёрные зрачки, которые следили за каждым её шагом, неважно, смотрела ли хозяйка на неё или нет. Эта тень не просто следовала за Юкой; она окружала её, растекаясь по книгам на полках, дому, Солнечному лугу, Горе Ёкаев, реке Сандзу, Генсокё в целом – каждая вещь, каждое место, каждое существо, соприкоснувшись с ней, приобретало таинственный налёт двусмысленности, но отдавало свой смысл и сущность.

Так обыкновенные зёрнышки подсолнуха, бездушные и непримечательные, под гнётом её превращались в маленькие глазки-омматидии. Их сборище рождало в цветке одно большое, всеведущее око, подобное тому, что есть у мухи, – естественный проводник воли хозяина. И таких глаз было множество: спереди, сзади, по бокам – и все они, как один, зорко следили за Когасой, улавливали каждое движение и напрямую передавали его Юке. Даже усеянная лужами почва походила на огромное, уходящее на мили вдаль тело, а перегной – на кожу, под которой прокатились тонкие усики нервов. Мёртвая толща земли чувствовала любое прикосновение и касалась в ответ; казалось, если на мгновение замереть, замолчать и прислушаться к лугу, то из её глубин тут же донесётся мерный, глухой стук.

Сад дышал, видел и слышал, жил странным, ведомым только ему образом, но делал это несамостоятельно, как орган чего-то большего, того, что через него проникало в саму суть жизни.

«Да сколько можно…» – стенала каракаса про себя и через силу сглотнула. Страх врос в неё, пустил глубокие корни, став одновременно и путеводной звездой, и злостным проклятием, отчего в те редкие моменты мнимого спокойствия, когда он отступал, его отсутствие пугало цукумогами ещё ничуть не меньше, чем этот бесконечный ужас, следующий за ней по пятам. Без него она теряла единственную основу, за которую цеплялся её напуганный, лихорадочный рассудок. Но страх не исчезал насовсем – с каждым воспоминанием (о себе) он возвращался и вновь превращал мир в беспросветную загадку, познать которую – сплошная тщета для бьющейся в треморе мысли. Оставалось лишь его заглушить и плыть по течению, то и дело направляя русло в одну или другую сторону, пока он стихнет насовсем. И так по кругу, раз за разом.

Сделав глубокий вдох, Когаса устало прищурилась и вновь осмотрела окрестности. Её взгляд боязливо пробежал по буйству бесчисленных подсолнухов, а затем, переняв направление от их обращённых ввысь цветков, взмыл к золотистому солнцу, окружённому уже не тучами и туманом, как утром, но тонкими, еле заметными перистыми облаками. Теперь оно диктовало условия миру, и если ему угодна прогулка по саду, то пусть так и будет.

И как долго бы Когаса ни разглядывала подсолнухи, Юка, несмотря на заверение собраться побыстрее, так и не появлялась. Отсутствие часов всё только усугубляло: казалось, обещанные пять минут растянулись в пятнадцать или двадцать или, что ещё хуже, ещё не начинали свой отсчёт. Один раз каракаса даже попыталась заглянуть внутрь, но хозяйка сада, не оборачиваясь, настойчиво попросила – если не приказала – ждать её на улице, и она покорно, лишь заметив, как та задумчиво роется в шкафчиках тумбочки, прикрыла дверь.

От скуки цукумогами пару раз прошлась вокруг дома, но ничего интересного не нашла – всё те же белые стены да смоляного цвета крыша. Сверху лениво крутился флюгер, показывая куда-то на запад, пока ботинки неловко чавкали по мокрой земле. Единственное, что выделялось из этого уныния, – деревянный, вмонтированный в крышу люк от чердака, который она, как бы тот её ни влёк, не решилась открыть.

«Думаю, так даже к лучшему. Кому нужны лишние проблемы? Верно ведь говорят: меньше знаешь – крепче спишь…» – утешала себя Когаса, стоя около окна, что выходило во двор. Ожидание стало практически невыносимым, а она с трудом держала веки открытыми, то и дело впадая в секундную дрёму.

– Всё равно меня это не касается. Мне бы не хотелось, чтобы посторонние трогали мои вещи, так чем же она хуже? – устало прислонив голову к стене, полушёпотом сказала каракаса. – Да уж, Когаса, маловато в тебе веры…

Вдруг сквозь лёгкое посвистывание ветра послышался отрывистый щелчок. Дверь отворилась, и Юка с перекинутой через плечо кожаной сумкой переступила порог, попутно не забыв про зонт.

– А ты успела заждаться, как я погляжу, – хитро улыбнулась она и упёрлась руками в бока, – Только не говори, что ты решила вздремнуть у меня на крыльце.

В мгновение цукумогами встрепенулась и, оторвавшись от стены, встала в полный рост, отчего спина резко заныла.

– М? А, нет, не берите в голову. Просто думала, куда мы пойдём, пока Вы собирались. Солнце ведь должно зайти через часа три, не больше.

– Это неважно. До шести ещё много времени. Если не успеем обойти всё сейчас, то всегда есть следующий раз, – Юка небрежно махнула рукой и, сделав мимолётную паузу, театрально повернулась к собеседнице. – Ты же обязательно придёшь ко мне в следующий раз, Когаса?..

На секунду у той перехватило дыхание; лицо же – от носа до кончиков ушей – залилось краской. Одной фразой хозяйка сада смела почву испод её ног, и каракасе оставалось лишь сделать как можно более непринуждённый вид и согласиться, кротко озираясь:

– Да, конечно… – хрипло ответила она и пару раз кашлянула в кулак, чтобы прочистить горло. – Я в любом случае починю Ваши очки, так что… мы с Вами обязательно встретимся. Рано или поздно.

– Тогда буду ждать, – слегка запрокинула голову Юка и пожала плечами, после чего быстро закрыла дом на ключ, а потом, словно невзначай, кивнула в сторону подсолнухов. – Кстати, как тебе сад?

– Он… красив, даже очень. Никогда не видела чего-то похожего, – сказала Когаса без капли притворства. Если бы её и заставили отдать должное Юке, то именно за него, за этот чарующий и одновременно пугающий сад.

– Твоя правда. Такой красоты в Генсокё больше нигде не найти, да и едва ли найдём в ближайшее время, если, конечно, кто-то не решит на этом заработать, как это делают во Внешнем Мире. У людей поля подсолнухов никакой ценности, кроме как для масла и бумаги, в основном не несут, а жаль. Всё-таки иногда полезно остановиться и посмотреть по сторонам. Иначе красоту не обнаружить, не в суете же она познаётся, – уголки губ хозяйки слегка поднялись, хотя в привычно ровном и властном голосе каракаса почувствовала нотку разочарования. – Поэтому сады, как этот, лишь удел редких ценителей. Мало кому захочется посвящать столько времени и сил на, казалось бы, обыкновенные цветы, содержать которые, кроме эстетического удовольствия, нет никакой выгоды.

– Не думаю, что за это стоит сердиться на людей и, тем более, на ёкаев, – тихо возразила Когаса и нервно, словно провинившись, почесала затылок. – Не все могут позволить себе сад сродни Вашему. Им ведь надо работать, кормить себя, семью… Я бы сама предпочла, чтобы деньги не так сильно управляли жизнью, но… она устроена иначе.

– Однако это не причина видеть в жизни только возможность заработать, получить выгоду – называй как хочешь. Некоторые живут так годами, словно по закону, а потом удивляются, почему всё серо и бездушно, почему каждый второй желает с них что-то получить. Более несчастных и смешных существ ещё надо поискать.

Юка игриво развела руками и единым, отточенным движением повернулась на пятках в сторону сада, отчего её длинная, доходящая до щиколоток юбка невысоко приподнялась. И, немного повернув голову в сторону каракасы, она продолжила:

– Я не осуждаю людей за то, что у них нет сада, подобного моему. Каждый сам выбирает, чем ему заниматься по жизни, и это не мои проблемы до тех пор, пока кто-то не пытается нажиться на ближнем или использовать его, как вещь. А за такое, знаешь ли, и покарать не стыдно. Жаль, что это толком не меняется, – Юка сделала паузу и как-то нервно выдохнула. –Нашему, да и любому времени не хватает и не хватало бескорыстия. Эти «зачем» и «почему» зачастую всё только портят.

– Понять бы только, когда это по-настоящему бескорыстие, а когда – притворство, – проболталась Когаса. Она спустя секунду поняла это, отчего с позором стушевалась: «Да уж, лицемерно вышло…»

– Не спорю, не спорю… – хозяйка медленно поглаживала подбородок, не меняя позы. – Впрочем, без фактов это больше вопрос интуиции: либо веришь в чистоту помыслов, либо нет. Мы ведь, к счастью или к сожалению, лишь догадываемся, что у другого на уме, и иногда наши догадки оказываются правдой. Здесь большую роль играет опыт, поэтому если тебя это беспокоит, то не отчаивайся – потом станет проще. И не нужно во всём видеть обман, так можно совсем с ума сойти, – она выглянула из-за плеча и хитро улыбнулась. – Думаю, ты с этим согласишься.

Когаса бросила на неё беглый взгляд исподлобья и смущённо ухмыльнулась: «Любит она поговорить, конечно… Сразу и не скажешь». Чем больше она находилась рядом с Юкой, тем сильнее её настигало ощущение, что ей здесь отведена роль не то писца при императорском дворе, не то одомашненной зверушки, призванной глупо смотреть на хозяина, пока он болтает за неё, и временами кивать. По крайней мере, цукумогами не исключала – хотя такая возможность нисколько не радовала – что хозяйке сада вдруг захочется почесать ей за ухом.

– Однако я увлеклась, – Юка флегматично взмахнула рукой, словно она ставила печать на разговоре как на своеобразном документе. – Я советую тебе как-нибудь посетить Муендзуку, особенно весной. Тогда очень красиво расцветают вишни. Поэтому дай мне знать, если захочется туда сходить. Помогу и покажу места получше. Только в последнее время там слишком много хлама. Надо бы его убрать как-нибудь.

– А разве там не опасно? – осторожно сказала каракаса и небольшими шажками подошла к собеседнице. Ботинки малость скользили по грязи, оставляя ровные, продолговатые следы.

– Смотря для кого: не знаю, как дела у других, но для меня никогда не возникало проблем, – Юка провела рукой по волосам, сдвинув длинную, немного растрёпанную чёлку набок, и скупо усмехнулась. – Хотя я, скорее всего, исключение из правил. Может, и у тебя получится без проблем побывать в Муендзуке. Ты ёкай как никак, а на нас яд ликориса не действует.

– Ликориса, говорите… – задумчиво протянула Когаса, в надежде вскорости что-то добавить. Сад вновь погрузился в тишину. Постукивая по ручке зонта тонкими пальчиками, цукумогами силилась развеять её, но ничего не приходило в голову. Юка тоже неожиданно притихла, изредка насвистывая какую-то несложную мелодию. Но внезапно, когда Когаса уже хотела сдаться, у неё в голове со скоростью молнии пронеслась шальная мысль столь ясно и отчётливо, как тянется за кометой искрящийся хвост. – А в саду есть другие цветы? Ну, не знаю, орхидеи, камелии…

– Разумеется! Подсолнухи, конечно, хороши, но это не повод ограничивать себя в цветах. Каждый из них прекрасен по-своему и одному не под силу объять их все. Жаль только, что большинство из них уже расцвело. Придётся ждать следующего лета. Однако… о! – Юка звонко щёлкнула пальцами. – Я знаю, куда мы сейчас пойдём.

----------

Написано в августе 2023 г. - феврале 2024 г.