Княже

Глава 1

Хороши яблоки в саду у посадника Любомудра. Крупные, румяные, на вкус — чистый мед, а вызревают в такую пору, когда в Воронце плоды рвать еще никакой радости: если и откусишь, то потом и зубы не разомкнешь, так рот от кислятины сведет.

Но бережет старый яблочки так, будто они молодильные, что ли. Тын1 вокруг сада поставил чуть ли не выше городской стены. Только если тебе от роду пятнадцать весен, кровь горяча да поспорил ты с дружками, что принесешь полную пазуху яблок, есть ли преграда, что тебя остановит?

Метько быстро огляделся — нет, никто ночью по улице ходить не удумал, — и, подпрыгнув, ловко зацепил за край тына свитую из пояса петлю. А дальше главное не рассусоливать, силы зря не тратить. Каблуками в бревно уперся, подтянулся. Проворнее любого лазутчика-подсыла на ту сторону перемахнул. Бывалый воин Добрыня может учеником гордиться.

Земля мягко приняла спрыгнувшего вниз отрока. Два шага до ближайшей яблони, и вот они, ветки с наливными плодами, совсем низко склонились.

— Взять его! Хватай татя, Кусайка!

Две фигуры выскочили из-за деревьев. Одна, высокая прямая, так и осталась на месте, размахивая посохом, другая, та, что на четырех лапах, рванулась к замершему Метько. Сам Любомудр и Кусайка, пес его свирепый.

Знал Метько, что наделен особой удачей — почетом среди песьего племени. Самый злющий кобель не стал бы его рвать. Но все же припустил прочь, петляя между деревьями. Кусайка-то не тронет, а вот Любомудру в руки попадаться совсем не хочется.

Сад к самой Смолене спускается, по берегу реки кусты смородины растут. Если среди них затаиться, то сами боги, если решат вдруг с выси взглянуть, не увидят.

Вот наконец спасительные заросли. Рухнув брюхом в траву, Метько, словно змей, заполз под ветки. Кусайка нос следом сунул, но, чихнув, убрался. Не по нраву псу сильный дух смородиновый. Хлестнул кобель хвостом по кустам и в другую сторону побежал. Спасибо, не выдал. Метько в мыслях ему мясную кость пообещал.

Сморода та словно у самого Даждьбога под особым приглядом была. Ягоды спелые горстями осыпались. Покуда Метько подальше от Любомудрова сада по кустам пробирался, весь от сока промок, в ошметках давленых ягод изгваздался. Надо, прежде чем в терем возвращаться, хотя бы умыться, а то ведь людей насмешишь — обязательно ж по дороге кто-то встретится.

Поднявшись на ноги, Метько огляделся. Берег Смолены, немного дальше будет удобный песчаный мысок, в реку уходящий. Место то укромное, но известное всякому воронецкому отроку, весь город и окрестности излазившему. Там можно умыться, а то и рубаху наскоро постирать.

Место, однако, было занято. Два человека стояли на мыске и словно спорили о чем-то или бранились. Вот один вроде как плюнул другому под ноги и повернулся, чтобы уйти. Оставшийся погнался за обидчиком, вскинул руку…

Кто-то большой да грузный налетел на Метько, норовя сбить с ног. Парень сперва решил: Любомудр все ж Кусайку науськал. Но разве пес жесткой ладонью рот зажимать будет?

Человек, и задумал недоброе.

Снова пригодилась наука Добрыни. Вывернулся Метько из цепких рук, да так, что сам злодей на землю полетел. Можно было б его скрутить попробовать, да от реки уже другой набегал. Пришлось Метько самому ноги уносить. Что плохо — не успел разглядеть, ни что творилось на мысу, ни кто там был.

В терем вернулся не привычным путем — через собачий лаз под оградой, сенник, крышу конюшни и оставленное отворенным окошко. Нет, побежал к главным воротам, где и ночью стоят в дозоре городские стражники.

Заприметив спешащего по улице человека, те насторожились, но тут же Метько признали.

Десятник Ратибор ударил ладонью в зерцало на груди:

— Здрав будь, княже!

Усаживаясь в высокое резное кресло, князь Метель Всеславич привычно расправил плащ-корзно. Если складки лягут как надо, то будет не столь заметно, как мало места на почетном сиденье занимает худосочное тело отрока. Хорошо еще, наконец ногами до земли доставать начал.

По обе стороны становятся посадник Любомудр и воевода Добрыня. Люди прямо не говорят, но многие уверены: Воронцом и землями смоленов на самом деле правят эти двое. Это они несколько лет назад не дали вспыхнуть в городе пожару смуты, спасли маленького княжича.

В тот проклятый весенний день, когда Всеслав Военежич вернулся из похода на закатный берег на смертных санях и не было на теле его ни единой раны, полученной в бою, нашлись в городе те, кто решил, что достоин княжьей шапки больше, чем щенок Метель. Любомудр тогда встал с мечом у входа в терем, а Добрыня с боем прорвался к колокольне, откуда ударил в сзывающий народ набат воронецкий.

А мачеху Славну и Брониславу, сестрицу меньшую, уберечь не смогли… Жизнь будущего князя важнее была.

И сейчас советники стоят на шаг позади, готовые защитить, помочь словом или делом. Но все решения, княже, принимай сам. Твоя воля над Воронцом, и твоя же перед ним вина.

Прищурившись против солнца, Метель Всеславич оглядел площадь. Много народу здесь в день княжьего суда собралось. Со всего Окаяна люди тянутся, изо всех мест, где топор и соху смоленов знают. Кто пришел справедливости искать, кто просто поглазеть, послушать.

— Пора, княже, — еле слышно молвил Любомудр.

Поднявшись с почетного сиденья, Метель Всеславич низко поклонился народу.

Тяжбы сегодня были несложные. Сосед у соседа в долг взял, а с возвратом тянет, говорит, денег нет. Тут и думать особо нечего, пусть отработает у заимодавца. Жена явилась жаловаться на пьяницу-мужа, но, стоило князю велеть поучить паршивца плетьми, заголосила, умоляя пожалеть кормильца, а перепуганный мужик клятвенно пообещал позабыть, каково хмельное на вкус. Дал ему Метель Всеславич две седмицы на испытание. Если не возьмется за ум, тогда ужо… С площади муж и жена чуть ли не обнявшись ушли. У нордрского купца из Тинггарда лошадь свели. Пусть приметы пропажи страже назовет, искать будут.

Князь слушал, спрашивал, судил справедливо, а сам все ждал, когда же появится десятник Ратибор. Ночью на берег Смолены вернуться не пришлось — стража не пустила. Неча князю воронецкому по кустам и буеракам в темноте лазать, сами все найдем. Но сейчас дозор должен уже вернуться, доложить, что известно о смертоубийстве.

Наконец ушли последние просители, настала очередь серьезных дел.

Ратибор шагнул вперед:

— Честь тебе, народ воронецкий! Славен будь, княже! Злыдня ночью схватили. Торговца герумского Карла Берга жизни лишил.

— Привели?

— Здесь он. Некрас Мокрей, сапожник.

Стражники вывели вперед связанного убийцу.

— Недалеко от Смолены взяли. Сам во всем признался.

Был сапожник Некрас невысок, тощ, сутул. На мир смотрел с отрешенной усталостью.

— Ты торговца герумского убил?

— Я, — равнодушно кивнул злыдень. — Подле Смолены. Ножом ударил.

— Был при нем нож, — Ратибор подал князю короткий клинок. — Сапожный нож. Таким кожу режут.

— За что убил? Защищался, мстил или из корысти? А может, подослал тебя кто к торговцу?

— Жизни моей герум не угрожал, а семьи у меня нет, мстить не за кого. Так убил, по злобе.

— Ты знаешь, что теперь с тобой сделают?

— Да уж известно, — Некрас равнодушно пожал плечами. — Живым в колоду с мертвецом положат и закопают. Пусть убитый сам со мной счеты сводит.

Если бы сапожник сказал, что убил, защищаясь или спасая кого-то, да хоть пожитки свои обороняя, и это удалось бы доказать, то его, может быть, и вовсе отпустили, присудив выплатить родичам убитого виру2. Но тому, кто забрал чужую жизнь по злобе, пощады не будет. Единственная милость ему за то, что сам сознался, — брошенная в поруб3 веревка. Удавись, если смелости хватит, выбери смерть более легкую.

Странно вел себя убивец. Обычно лиходеи сразу начинали жалостные речи о том, как их, безвинных, оклеветали или же куражились, представляя свое злодейство чуть ли не молодечеством. А Некрас словно стоя спал. Или же настолько отчаялся, не верил, что ему все уже безразлично стало?

Метель Всеславич еще раз пристально взглянул на убийцу. Те, кто были ночью на Смолене, оба большие, дородные.

— Некрас Мокрей, выпрямись.

Не похож. Даже если сапожник ходил убивать в толстой шубе и сапогах с каблуками, все равно не похож.

— Кто подучил тебя лжу говорить?

— Никто.

— Княже, — подсказал Ратибор, сопровождая слова тычком. — Не со своим подмастерьем говоришь, невежа!

— Никто, — повторил сапожник и замолчал.

Молчал и народ на площади. Ждал решения князя. Справедливости.

— В поруб его, — бросил Метель Всеславич. — Пока всю правду не скажет.

На этом княжий суд завершился.

1 Тын — деревянный сплошной забор.

2 Вира — выкуп, штраф за убийство.

3 Поруб — место заключения, тюрьма.

* Иллюстрации Лилии Масловой

Глава 2

ГЛАВА 2

Деревянные мечи со стуком встретились и замерли.

— Метько! — с обидой воскликнул сын Добрыни Радомир. — Тятя говорит: раз за оружие взялся, так ему весь почет! А ты словно мух рушником отгоняешь! О чем думаешь?

— О торговце убитом, — отступив назад, Метько упер острие меча в сапог. — Не Некрас Мокрей злыдень! Другой.

— Показалось тебе. Ночью темень была — куст от свиньи не отличишь.

— На реке светлее.Да и Некрас, с какой стороны ни посмотри, — муравей сушеный. Радко, вот ты меня ростом ниже, тебе как бить удобнее?

— Понизу, — уверенно ответил сын Добрыни. — Ты защищаться будешь, вперед подашься или колени согнешь — всяко подставишься.

— А если одним ударом надо?

— Тогда в брюхо. А ты вот все от плеча машешь.

— Тот, на берегу, тоже сверху ударил, ножом. — Метько рукой показал как. — Мертвого герума сородичи забрали?

— Да. Тятя так сказал. А куда его? Попрощаются, похоронят, как у них заведено. Злыдень сознался, так чего мертвецу покоя не давать?

— Пойдешь со мной к герумам?

— Зачем?

— Хочу еще раз на убитого посмотреть.

— Докуки тебе другой нет, как на покойников пялиться!

— Хочу знать, как его убили. Так пойдешь?

— Тьфу на тебя! Пойду!

Герумов на Окаяне жило всего ничего. Так редко этот народ с Матерой земли на остров перебирался, что ни слободы своей не завел, ни подворья. Селились кому где приглянется, благо в Воронце пришлых не обижали. Тоже чай люди, хоть и выглядят, говорят и живут забавно. Даже дом особый для их бога князь Всеслав разрешил герумам на краю города поставить.

Торговец Карл Берг жил в смольской избе, только переделанной. Наличники с окон содрали, стены как-то странно стесали. У них на Матерой земле весь лес принадлежит императору, не привычен народ к звонким деревянным теремам, из камня строят.

Белый княжеский Кипень потянулся мордой к воротам и тихонько заржал. Степенная Векша Радомира строго на него фыркнула. Кони двоих сопровождающих повелителя Воронца дружинников как остановились у ворот, так и замерли. Хорошо Добрыня и лошадей, и людей вышколил.

Со двора никто не откликнулся.

Чуть обернувшись к дружинникам, Метель Всеславич кивнул.

Один из гридней1, выехав вперед, со всей силы бухнул кулаком в ворота:

— Эй, есть живые? Отворяйте, сам князь к вам пожаловал!

За тыном раздались звуки чужой речи, будто люди ругались меж собой, и ворота открылись. Вслед за дружинниками Метель Всеславич и Радомир въехали на герумский двор.

Мужик с бородой подковой, зачем-то нацепивший поверх одежды две сшитые простыни, почтительно поклонился:

— Князь, позвольте проводить вас к моей госпоже.

Метько вовсю шарил бы по сторонам глазами — интересно же, как у герумов все устроено. Метель Всеславич прошествовал в дом гордо и чинно.

Горница была ярко освещена — не при лучине здесь обитали, понаставили везде толстых сальных свечей.

В углу на стуле с высокой спинкой сидела женщина в черном платье. Рукава словно еще два подола — по земле волочатся. На голове будто ведро перевернутое, тоже черной тканью обернуто. Ни бровей нет, ни ресниц, и лоб у герумки голый.

— Тьфу, лягуха пучеглазая! — прошептал Радомир.

Надо было бы приструнить охальника, но, когда герумка тонкогубый род разлепила, Метель Всеславич сам подумал: сейчас заквакает.

Женщина, однако, заговорила человеческим голосом:

— В нашей земле не принято, чтобы благородная дама вставала перед мушчиной, если он не сам император. Княше…

И не поймешь, то ли глумится иноземка, то ли язык у нее так приделан.

— Здрава будь, хозяйка доброго дома. Я хочу говорить о торговце Карле Берге.

— Это мой муш, — прошипела герумка. — Он приехал в ваш город, и его здесь убили.

— За что? — спокойно спросил Метель Всеславич.

Вдова торговца еще больше глаза лягушачьи вылупила:

— Тебе лучше знать, княше, за что убивают в твоем городе!

Герумка надменно выпятила подбородок, верно, собиралась еще что-нибудь дерзкое сказать. И вдруг, всплеснув руками, заплакала. Ревела в голос, некрасиво кривя лицо и утирая глаза и нос ладонями. Откуда-то выскочила сгорбленная старуха, захлопотала вокруг, утешая, и при этом все махала рукой на незваных гостей — уходите, мол, и без того бед натворили.

Но князь окаяновский не козленок, в дом забежавший, чтобы его с криком прочь выгонять.

— Почему женщина из знатной семьи вышла замуж за простого торговца?

Герумка уронила руки на колени и замолчала, моргая мокрыми глазами.

— Да я ше… Я любила Карла…

И снова заревела пуще прежнего.

Тут уж ветхая старушонка — нянька, что ли? — коршуном налетела на незваных гостей и, сердито лопоча что-то по-своему, вытолкала князя и сына воеводы за порог. От такого даже бывалые гридни, ждавшие за дверью, растерялись. Они клялись защищать князя от любого врага, но с бабкой что делать? Не бить же ее, убогую! Нет в том воину чести.

Хорошо хоть служитель герумский подскочил, с низким поклоном ворота распахнул. Желает князь дом покойного торговца Берга покинуть? Благодарим за честь оказанную!

Пришлось с герумского двора убираться.

Уже когда ехали по улице, Радомир спросил:

— Слышь, Метько, с чего ты решил, что эта лягуха знатного рода?

— Да у челядина, который нас выпроводил, из попоны нитки торчали. Герб был вышит, он спорол. Любомудр говорил, у герумов слуги такую одежду носят, сюрко называется. Купцам свои гербы не положено, значит, Карл Берг на родовитой женился.

Метель Всеславич и Радомир разом оглянулись. Герумский челядин, выйдя за ворота, вешал на тын полосу черной ткани.

— Почему смолен может убить герума?

— А чего их убивать?

Добрыня похож на летнего медведя, объевшегося малины. Благодушен, с виду неповоротлив. Валяется на солнышке, греет бока, или для забавы на расщепе2 играет. Но попробуй только покой его нарушить — жив не уйдешь.

Сейчас вот воевода развалился на лавке, ноги на полгорницы вытянул, брюхо почесывает, а взгляд из-под опущенных век пристальный, цепкий.

— Вреда от них никакого. Пользы, однако ж, тоже.

— Тебе от всякого, кто к тебе в дружину с мечом не явился, пользы никакой, — проворчал посадник Любомудр.

Этот на скворца смахивает. Если найдется где-то на свете скворец белее снега. Седой весь, не то от лет своих долгих, не то от учености великой. Тощий, остроносый. Рядом с дюжим Добрыней вовсе негодящим кажется. Только вот узкий ременный кнут бывает порой поопаснее булата.

Больше в горнице никого нет. Только с этими двоими о том, что сердцу покоя не дает, Метель Всеславич говорить решился. С княжескими ближниками.

— Почему ты, княже, спрашиваешь о смолене и геруме, а не о торговце и мастеровом?

— Про дележ неправильный и обман с товаром я и так знаю.

Крепко сжав подлокотники княжеского кресла, Метель Всеславич наклонился вперед:

— Убили герума. Лошадь свели у нордра. На прошлой седмице у жены дружинника, тоже из нордров, украли дорогое ожерелье. Ты, Добрыня, говорил, в корчме твоих задирали, поганые слова говорили. Обиженные не из мореходов ли?

— Чему удивляешься, княже? — спросил Любомудр. — И среди богов свары бывают.

— А почему плохое случается только с пришлыми?Прежде нордрам пакостили, теперь еще и за герумов взялись. Будто рассорить кто смоленов с соседями хочет. Показать, что в Воронце одни разбойники живут.

«А князь смольский слаб, раз уж в своем городе порядок навести не может».

— Конунг Хакон мудр, — посадник и бровью не повел. — Он не станет затевать немирье из-за украденной лошади и украшения.

— Конунг — нет. А его люди?

— Ну ты еще Переруга побойся, — хмыкнул Добрыня.

В Воронце верили своим богам: Перуну, Даждьбогу, Велесу и Мокоши, чьи идолы взирали на город со священного холма. Шепотом поминали темных — Марену-Смерть и брата ее Чернобога. Когда распахивали поле, всегда оставляли одиноко торчащую среди него толстую двуглавую березу — рорк, прибежище крылатого пса Симаргла, поспевающего урожая хранителя. Привечали летом Ярилу, крепче запирали двери в стылые дни власти Карачуна. Почитали Рода и чуров — духов предков. Коли случалась такая надобность, договаривались с лесной, речной и луговой нечистью. Но про бога Переруга никто до недавнего времени слыхом не слыхивал

А тут вдруг Завид Непокой, мужичонка вздорный и вредный, объявил себя его жрецом. Явился-де ему, Завидке, новый бог, указал капище, в лесной чаще скрытое, и нарек своим слугой.

Поначалу народ Непокою не поверил. Не могут у бога дела настолько плохо идти, что он бы с таким пакостником связался. Спрыгнул Завид с разума от зловредности своей. И что это за бог — всяческим ссорам и раздорам покровитель? С чем к такому приходить, о чем просить? Плюнуть и забыть! Ан нет…

Кому-то было боязно, хотелось любой ценой мир в своем доме сохранить. А кому-то ссора у соседей слаще пряника. Вот и несли Завиду подношения. Проще было бы самому богу пожертвовать, но где капище его, Непокой никому не сказывал. Ряху наел, что репка, — круглую и гладкую…

— Переруга? — худые пальцы князя сжались в кулаки. — Нашли наконец всех бед виновника? Расскажи об этом Славне Путятичне, если знаешь, где она сейчас!

Добрыня, нахмурившись, привстал с лавки. Любомудр сидел, как идол.

— Город не любил Славну, — молвил он. — Слишком скоро Всеслав после смерти княгини Любавы женился. Не иначе ведьма приворожила. И погиб твой отец не в бою. Кто в его смерти был повинен?Надо было остановить смуту.

— Откупились? — Хлопнув дверью, князь вышел из горницы.

Двое оставшихся переглянулись.

— Скоро же он задумался, — проворчал Добрыня.

— Метель князь.

— Он — Всеславич.

— Они и знать ничего не хотят! — говорил Метько после, когда на пару с Радомиром еще раз облазил весь песчаный мысок, на котором свершилось злодейство. — И тятя твой тоже. Сидит, мол, злыдень в порубе, сам во всем сознался, так чего еще надо?

— Ну так и правы они…

— Да не Некрас это! И я знать хочу, почему он лжет! Понимает ведь, какую кару примет. Значит, есть что-то, что ему дороже жизни. Или, наоборот, лютой смерти страшнее. Но я правду вызнаю. Если живые говорить не хотят, то пусть Карл Берг ответит.

— Ты что, Метько! Дурное задумал! Волхвы откажутся!

— Это смотря кого попросить.

Никто не помнил, откуда в городе взялась Ясновзора. Да и знать не хотел. Кому дело следить, сколько малых девчонок по улицам Воронца носится. Им, как воробьям, счета нет. Вот вырастет такая, станет красавицей, рукодельницей да с нравом хорошим, тогда придет время холостым парням и матушкам их начать вызнавать: кто такая? чья? на какой двор сватов засылать?

Так и с Ясновзорой, которую чаще звали Ясенькой. Девчонка как девчонка, а что больно чернява да скуласта, так кому знать надо, по каким дальним печищам носилась на ступе ведунья Дубрава, где не по-старушечьи зоркими глазами высмотрела себе преемницу.

Приметное в Ясеньке было другое: князь ее сильно жаловал. И добро б как девку красивую или ведунью сильную, нет, равнял с сыном воеводы Добрыни Радомиром, а того Метель Всеславич уже много лет как звал другом.

Пока детьми были, всегда втроем бегали, да и теперь, говорят, ни одна княжья затея без Ясеньки не обходится. Другую давно б застыдили, но ведуньи народ особый. Им такое дозволено, о чем обычная девка и подумать не может.

Вот и сейчас, выслушав, что князь задумал, только головой покачала.

— Опасно. Но если нужно — сделаю. Ночью прийти сможете?

Конечно же, смогли. Если караульные и заметили двух отроков, из терема утекающих, то виду не подали. Сами такими были, помнят еще, сколько важных дел у не бреющих бороды по ночам по ту сторону стен дома может быть.

Вот и старая ветла3 на берегу Смолены. Чу! Зашумело в кроне, будто крылья большой птицы захлопали, и выглянуло девичье личико.

— А что, добры молодцы, не спеть ли вам песню дивную? К добру или к худу?

— Слезай уже, вещая птица! — рассмеялся Метько, подставляя руки. — А к добру или к худу — после узнаем.

Ясенька вниз спрыгнула.

— Проведали, где мертвец лежит? — спросила она, деловито одергивая подол. — Идемте!

1 Гридень — дружинник, телохранитель князя.

2 Расщеп — здесь: длинная щепка, отходящая от расколотого пня.

3 Ветла — дерево семейства ивовых.

Глава 3

ГЛАВА 3

Убитого купца герумы, по их обычаю, не стали хоронить сразу, а отнесли в дом своего бога, стоящий на краю города. Дверь туда — Метько знал — не затворяется ни днем ни ночью. Жрецы Распятого говорят, что не должно быть препон идущему к богу. Но зачем же тогда запирать его, бога этого, в четырех стенах? Он же, по словам тех же жрецов, живет на небе, а прежде ходил по земле, как простой человек. На смольских капищах просторно, вольно, а в герумском священном доме темно и душно.

Сейчас вовсе несподручно было. Ночь, да и окон в этих стенах не прорубили. Однако длинный дощатый ящик, в который положили мертвеца, виден был хорошо: вокруг горели толстые сальные свечи.

Карл Берг лежал прямой, вытянувшийся, застывший. Раны не видно — злодей в спину ударил. Только лицо и в смерти перекошено от ярости.

Ясеньке покойник не понравился.

— Злой, — сказала она. — Вы смотрите, чтоб из домовины не вылез.А то ведь пойдет по городу шататься, народ пугать.

Прислонив к стене посох с раздвоенным наконечником, принялась юная ведунья припасы из котомки выкладывать: железную чашу, огниво, нож, соль в чистой тряпице, кусок белого ломкого мела, пук сухих трав.

— Вы, главное, от меня не отходите. — Ясенька мигом очертила вокруг домовины1 широкое кольцо, присыпала солью. — Метько, ты, что хотел, спрашивай быстро, я его только на парувздохов удержу. После пусть прямиком к Марене отправляется.

Травы, брошенные в железную чашу, горели не жарко, но дымно. В храме и без того душно было, а теперь вовсе воздух вывелся.

— Кровь нужна! — взялась за нож ведунья.

Метько руку протянул.

— Стой! — схватил друга за рукав Радомир. — Я свою дам.

— Я дело затеял.

— А что, если мертвяк к тебе привяжется?

— А если к тебе? Я не затем вас сюда привел, чтобы нежити скормить.

— Ты князь…

— Тем паче за слова свои и людей в ответе. Режь, Ясенька.

Алые капли крови, на горячий пепел упав, зашипели. И, вторя этому шипу, заскрежетал зубами мертвец. Сел в домовине, распахнул красные буркала.

— Спрашивай! — крикнула Ясенька.

— Карл Берг, кто тебя порешил?

Убитый герум ничего не ответил. Толстый раздувшийся язык высунулся у него изо рта и облизнул губы, вмиг ставшие багряно-красными, каких у людей не бывает. Налитые кровью глаза распахнулись опять же не по-людски широко. Взгляд зашарил по храму. Руки сграбили края домовины. Мертвец заворочался, пытаясь выбраться.

Ахнув, Ясенька схватила посох и уперла его конец в грудь Карлу Бергу, пытаясь опрокинуть того обратно в гроб.

— Он заклятый!

Вот уж хуже не придумаешь! Никому на Окаяне не было нужды объяснять, чем опасен заклятый мертвец, успевший войти в злую колдовскую силу.

Радомир рядом с Ясенькой ухватился за посох, вместе налегли, пытаясь опрокинуть упыря. Тот, воя дурным голосом, размахивал лапами, ногти на которых уже превратились в черные кривые когти, силясь достать живых. Наконечник посоха вонзался в мертвую плоть, не причиняя нежити вреда.

Метько, обежав домовину, взмахнул мечом.

Клинок был детским, затупленным, как раз для отроков, только постигающих ратную науку, чтобы ненароком друг друга не порубили. Настоящее-то оружие у Добрыни под замком. Этот дал потому только, что негоже князю без меча.

Одного удара не хватило, чтобы перерубить шею злого покойника. Тот мигом повернул башку так, что лицо оказалось прямо над спиной, оскалился.

Это было страшно. Так страшно, что хотелось зажмуриться, съежиться, закрыть лицо руками. Так страшно, что Метько снова ударил нежить мечом, а потом еще раз и еще, пока башка твари не упала на пол храма, напоследок щелкнув зубами возле княжеского сапога.Но на том все закончилось.

— Давай его голову сюда, — велела Ясенька. — Руками только не трогай. Ай, подожди, я сама.

И, подцепив раздвоенным концом посоха башку упыря, ловко перекинула ее в домовину. Будто горшок со щами из печи ухватом достала.

— Крышку положите!

Крышка от домовины стояла тут же, прислоненная к стене. Взяли, опустили, скрыв теперь уже точно мертвое тело. И стало в герумском храме все так, будто и не было здесь битвы с нежитью. Ни крови, хотя должна она была хлестать из перерубленной шеи потоком, ничего. Даже свечи не погасли.

— Метько, — сказала Ясенька, — его сжечь надо.

— Завтра пришлю людей.

— Сегодня.

Пока шли обратно к терему, Метько думал, кого будить: Добрыню или Любомудра. Княжье слово, конечно, исполнять нужно, но люди всегда прежде приказа кого-то из этих двоих ждут. Утром все равно пришлось бы все рассказать.Но сейчас-то кого потревожить? Разбуженный Добрыня обругает и, может быть, даст подзатыльник. Любомудр станет долго и нудно стыдить и поучать. Лучше все же к воеводе пойти.

— А кудай-то ты, княже, ночью собрался?

Завид Непокой, чтоб ему пусто было! Нарочно, что ли, выслеживать взялся?

— Что не спится, заступник? — сладко блеял зловредный мужичонка, а глазами так и шарил жадно, высматривал. — Аль кручина одолела? И ведуньюшка наша тут! А в котомке у тебя что?

И даже руку протянул — пощупать.

Хотел Метель Всеславич мерзостному ответить не по-княжески, как тот того заслуживал, но тут вперед Радомир выступил.

— Прав ты, Завид Непокоевич, князь всем нам защитник. Роздыху не знает, печется, чтобы Воронцу и всем жителям его не о чем тревожиться было, чтобы все добрые люди по ночам спали спокойно. Ты вот тоже. Так чего взыскался?

А ведь верно. Все княжьи помыслы простым людям знать не положено. Хочет — в тереме на перине почивает, нужно — по улицам ночью рыщет. А вот почто обычному горожанину дома не сидится? Не верит, что в Воронце все спокойно? К князю то неуважение! Али татьбу2 какую затеял?Может, стражу кликнуть?

Завид дураком не был, понял, к чему дело идет. Змеей скользнул он в ближайший проулок, только прошипел оттуда:

— Ночью к мертвому ходили? Негоже, княже, негоже!

И тут же раздался из проулка шум быстрых удаляющихся шагов.

— Тьфу, пропасть! — плюнул с досады Метько. — Вот уж точно — Непокой. Утопить, что ли, его, поперечного?

Рано утром, как только солнце встало, в герумский храм Распятого заявились гридни из воронецкой дружины. Князь Метель Всеславич велел тело злого покойника, звавшегося при жизни Карлом Бергом, забрать и сжечь на площади. Народ на казнь не собирать, но и не таиться.

Люди на площади, где сноровисто складывали поленницу из осиновых дров, не толпились. Собралось несколько зевак, но прочие подходили, узнавали, что здесь затевается, и спешили прочь. Не любили жители воронецкие ни черного колдовства, ни казней. После в корчме, у колодца или у себя в домах будут толковать о злом покойнике, а смотреть на расправу, рядом находиться — это нет.

Отдельно стояли пришедший с капища жрец Перуна Горислав и ведунья Дубрава. Ясенька, высунувшись из-за плеча наставницы, отвела волосы, показывая князю красное ушко. Не обрадовалась суровая старуха ночным проделкам ученицы. Дубрава и на князя смотрела сердито, но Метель Всеславич, явившийся с ближниками на площадь, этого не замечал, сидел в седле неподвижно, с застывшим лицом, будто не человек вовсе, а статуя, высеченная из белого камня мрамора мастерами далекой Эльвии. Только ветер шевелил выбившиеся из-под шапки русые пряди.

Глупых и нерасторопных в воронецкую дружину не брали. Быстро сложили дрова для костра, поставили сверху закрытую домовину. Дюжий гридень с горящим факелом подошел к поленнице.

— Стойте! Нет! Карл! — Через площадь вихрем неслась вдова Карла Берга.

За ней следом, причитая, поспешала, как могла, старуха-нянька:

— Августа, птичка моя, подожди!

Как только они оказались тут, как проведали? Герумы держались наособицу, и смолены им о делах своих не рассказывали, ни в гульбу, ни в драку не звали.

Чужеземка бежала прямиком к поленнице и домовине, но достигнуть цели ей не дали. Словно птица в тенета9, влетела она в руки бывалого ратника. Забилась, пытаясь вырваться, закричала. Другой воин изловил бабку

Факельщик оглянулся на князя.

— Чего ждешь, Чурила? Поджигай.

Сухая осина, щедро политая горючим зельем, вспыхнула сразу. Пламя, играя, вскочило на домовину, и все на площади услышали раздавшийся оттуда яростный рев и удары. Не хотел злой мертвец гореть, расставаться со своей не-жизнью. Даже самые бесшабашные зеваки притихли и творили охранительные знаки. Герумку держали уже двое гридней, и то едва справлялись. Колпак слетел с ее головы, волосы растрепались. Яростно рвущаяся к костру, с безумно горящими глазами, с искаженным лицом, она сама сейчас походила на нечисть. Нянька, сидя на земле, голосила:

— Господи! Что ж это творится-то? Господи, а?

Только князь был спокоен, равнодушно взирал он на пылающий костер.

Взлетел к небу столб ярких искр, и домовина провалилась внутрь пылающей поленницы. Шум огня заглушил последний вопль нежити.

Ведунья Дубрава разворошила посохом тлеющие угли.

— Все, княже. Большего не сделаешь.

Метель Всеславич обернулся к держащим Августу Берг гридням. Герумка уже больше не билась и перестала кричать, умолять отдать ей тело мужа, чтобы хотя бы похоронить его по-человечески.

— Отпустите ее.

Один из гридней прикрыл голову женщины краем накидки. Перед людьми простоволосая — срамота! Но Августа Берг этого будто и не заметила. Смотрела на князя сухими злыми глазами.

— Будь ты проклят! — Повернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Старая нянька семенила следом.

Люди на площади будто окаменели. Не соседу чрез забор герумка злые слова бросила, князю. Чем-то тот ответит?

А Метель Всеславич рек спокойно:

— Вдову купца Карла Берга с людьми и скарбом, какой забрать пожелает, отвезти к Буйному проливу, посадить на корабль, до Матерой земли идущий. Отправить к родичам или куда скажет.

После, когда люди толковали между собой о случившемся, они князя хвалили.

1 Домовина — гроб.

2 Тать — вор. Татьба — преступление.

9999 Тенета — охотничья сеть, паутина.

Глава 4

ГЛАВА 4

Дверь Метько за собой притворил бережно, почти неслышно. И засов задвинул так, будто тот был слеплен из хрупкой необожженной глины. Повернулся, сделал по горнице два шага. И вдруг, согнувшись, рванул ворот кафтана так, что полетели узорчатые пуговки. Тихо завыв, повалился на кровать лицом в подушку.

Плакал мучительно и долго. Не потому, что прокляли. И раньше уже такое не раз бывало: и в лицо злые слова бросали, и в спину шипели. Но сейчас слишком уж необоримым было горе герумской вдовы, мало ему было одного человека.

Не Августа Берг первая на свете мужа потеряла, но рыдала она и рвалась так, будто вся радость из ее жизни разом сгинула. И не объяснить было, что неможно хоронить злого покойника, как обычного человека, что в домовине горел не ее милый муж, а кровожадная тварь, которая ее, Августу, первую бы заела, явившись ночью под окно и попросив впустить в дом. Ее бы Августа послушала, а князя окаяновского — нет. «Он приехал в твой город, и его здесь убили». Виновен ты, княже, вместе с хитниками, жизнь Карла Берга забравшими, виновен.

Жаль было вдову, жаль было себя.Но у князя долго горевать нет возможности. Поднявшись, Метько вытер слезы рукавом и отпер дверь. Сегодня вождя смоленов ждало еще много дел.

Прямо за порогом Метько столкнулся с Любомудром.

— Купцы герумские пришли, княже. Видеть тебя желают.

Добро б только видеть! Пусть бы хоть весь день напролет таращились, князь воронецкий не ярмарочный скоморох, плату за погляд не просит. Но вырядившимся в необычные одежды пузанам еще и говорить надо было.

Вперед выступил самый дородный и потому, верно, самый главный из торговых гостей. С шеи его свисала толстая золотая цепь. В Воронце на таких, только железных, злющих быков держат, чтоб не буянили.

— Князь, — начал герум, — почтенный Карл Берг приехал в твой город и был убит…

Им что же, с Августой Берг один умный человек похожие речи написал, и они затвердили, кто как сумел?

— Мы знаем, — продолжил купец, — что убийца до сих пор не понес наказания.

— Смолены всегда карают злодеев по справедливости. Но прежде вину человека нужно доказать.

— Он сам признался. Здешний житель, — торговец оглянулся.

И один из его спутников, посмотрев на восковую табличку, подсказал:

— Завид Непокой.

— Да. Завид. Он рассказал нам об этом. Ты еще очень юн, князь. Может быть, тебе нужен совет мудрого, знающего жизнь человека?

Жаль, что нельзя оглянуться. Посмотреть бы сейчас на лицо Любомудра. А Добрыня, не удержавшись, присвистнул. Будь воля воеводы, в Воронце уже завтра ни одного герума не осталось бы.

— Благодарю за заботу, почтенный, но у меня есть добрые советчики, которые знают наши законы. Я выслушал тебя и…

— Я еще не закончил, князь.

Да что ж он, купчина этот герумский, совсем из разума вышел? Как смеет?Поучает князя, требует у него ответа, словно у вороватого подмастерья, а потом еще и перебивает?

А герумский торговец как ни в чем не бывало продолжал:

— Почтенный Карл Берг погиб в этом городе и даже не был погребен достойным образом. Община хотела бы получить за то виру.

Вдове убитого купца Метель Всеславич отдал бы выкуп жизни, не раздумывая. Если бы торговцы просили деньги для Августы Берг — тоже. Что по смольской правде, что по собственной совести так правильно получалось. Но платить этим толстопузым… За что? Жадность их тешить? Они и об убитом соплеменнике-то говорили, как о порченом товаре.

Любомудр наклонился вперед, чтобы что-то подсказать князю, но не успел. Метель Всеславич поднялся в рост:

— Смолены мертвых не покупают.

Досадливо вздохнул за плечом Любомудр, а Добрыня крякнул вроде как одобрительно.

Герумы ничего не ответили. Только поклонились и ушли с постными лицами.

Казалось бы, тут и делу конец, ан нет.

Только чужеземные купцы покинули терем, как заявились свои, воронецкие.

Обеспокоен весьма торговый люд был тем, что гости с Матерой земли собираются закрывать свои лавки на торжище. Скоро ни одной не останется. Почему? Боятся окаяновских лиходеев. Нет, мол, в Воронце честным людям никакой защиты.Одни, дескать, разбойники на проклятом острове живут.А без тароватых герумов какой прибыток? Не с нордрами ж шебутными торговать!

С купцами ласково беседовал Любомудр. На князя он тихо цыкнул: помалкивай, мол, и так уже много чего наговорил! Убедил торговых гостей, что городу, княжеству и им самим разорения не будет. Обещал чуть что собрать совет лучших людей. Между делом спросил: откуда весть, что герумы собираются Окаян покинуть? Люди говорят? А кто первый молвил? Неведомо то?Вот оно, значит, как...

Метель Всеславич слушал, кивал, подтверждая, смотрел на торговцев милостиво и все почему-то вспоминал грянувшую после смерти его отца смуту. Хотя сам-то княжич тогда по малолетству даже не понял толком, что случилось…

День должен был быть хорошим. Проснувшись с утра, Метько обрадовался: вчера слышал, как в тереме говорили, что сегодня князь должен вернуться. Он с дружиной по зову побратима Хакона конунга ушел к соленому морю, злых набежчиков с Жадных островов прогонять. Об этом Метько рассказывал Брониславке, показывая малой деревянную лошадку и маленький игрушечный меч, чтоб поняла девчонка, чем их тятя занят.

Вдруг в горницу мачеха Славна Путятична вбежала. Подхватила из колыбели сестренку, взяла Метько за руку и отвела вниз, в какой-то закут, где и окон не было, а стояли кованые сундуки и валялись пыльные кули. По пути встретил Любомудра — вот диво — с мечом! Всамделишним! Никогда прежде посадник с оружием не хаживал.

В закуте было темно и душно. Метько сперва играл с деревянной лошадкой, а потом скучно стало. С улицы доносились шум и крики, но что там — не разобрать. Хотел выглянуть хотя бы за дверь, но Славна Путятична не позволила.

— Нельзя, Метелюшка, потерпи немного.

Метько устроился на лавке рядом с мачехой, и та, одной рукой укачивая родную дочку, другой обняла пасынка, прижала к себе. Тепло было рядом с ней, уютно. Славна напевала колыбельную, и Метько, успокоившись, уснул.

Проснулся уже на своей постели. Потом было страшное. Пришли Любомудр и воевода Добрыня, говорили, что тяти больше не будет, и называли его, Метько, князем.

Водили к большому костру, над которым, когда прогорел, насыпали высокий холм-курган. Метель понял, что тятя теперь будет жить там, и ни сыну, ни дочери, ни жене к нему нельзя.

Славна Путятична и Брониславка тоже куда-то пропали. Было еще плохое: водили на казнь изменников — князю там быть положено. На черную колоду клали людей, большоймужик в красной рубахе взмахивал топором, и изменники разваливались надвое: голова сама по себе, туловище отдельно. Лилось красное, и они больше не жили. Метель боялся: а вдруг и Славну с Брониславкой так?

После узнал, что мачеха была ведьмой. Сгубила княгиню Любаву, первую жену Всеслава, мать княжича, самого князя приворотным зельем опоила. Да и к смерти его не иначе причастна. Гнать ведьму из города!Пусть в чащу лесную убирается, на болоте проклятом живет!Только однажды княжич — князь уже — Метель Всеславич услышал, как люди сказали: «Жаль Славну, безвинную».

Они это тихо сказали.

— Сдохну, а новой смуты не допущу!

Метель Всеславич вздрогнул, поняв, что молвил это вслух. Но что ж с того? Пусть все слышат. А слово князя крепко.

Когда купцы наконец ушли, Метько сам принялся собираться на торжище. Не поискать какого нужного товара, нет. Просто не понравилось князю, что сейчас говорили. И пусть Добрыня посмеивался, что напугали, дескать, медведя деревянной ложкой, купчишки за грош удавятся, от обиды плюнут да утрутся, никуда с острова не уйдут, а все ж неспокойно было. Потому и решил посмотреть, послушать, о чем в городе толкуют. Было князю кого по такому делу послать, да и Любомудру верные люди обо всем доносят, но самому как-то лучше.

Для начала нужно было изменить обличье. Незачем люду воронецкому гадать, почто Метель Всеславич на торжище толкается. Горожане своего князя в лицо знают, но затея не так сложна, главное, чтобы присматриваться не стали. Для этого никак нельзя лицо скрывать — еще пуще пялиться будут: чего худое задумал, раз прячешься? Метько, наоборот, перетянул на лбу волосы узким кожаным ремешком. Так и смолены, и нордры делают. Мореходом и оделся.Смоленом нельзя, сразу начнут приглядываться: чей ты, паря, из какого печища или городского конца? Герумов мало, все друг друга знают. А нордров кто считать будет? Одни по Смолене в Воронец с морских берегов пришли, другие обратно убежали.Детей своих они к странствиям с малых лет приучают. Много таких отроков по торжищу шатается, на чужую жизнь дивится, пока отцы и старшие братья делами заняты.И русоволосых среди них тоже достаточно, только глаза у жителей побережья чаще не серые, а синие.

Метько подумывал, не позвать ли с собой Радомира, но решил, что не стоит. На торжище двоим труднее затеряться. К тому же, если кому-то в тереме загорится князя найти, спрашивать будет, то быстрый разумом сын воеводы придумает, как отбрехаться.

После можно будет все другу рассказать и вместе над разведанным подумать.

На торжище все было, как и всегда. Несколько герумских лавок стояли закрытые, но, может, хозяева их ходили с посольством к несговорчивому князю и сейчас как раз сидели все вместе где-нибудь неподалеку, решали, как жить дальше. Соплеменники их торговлю сворачивать явно не спешили. На Смолене герумские купеческие когги1 со смольскими ладьями2 и нордрскими кноррами3, как и всегда, рядом стояли.

Метько купил в хлебном ряду свежий калач, шел, откусывая понемножку, глядел по сторонам.

На торжище было интересно. Вот мордастый мужик с заткнутым за пояс кнутом направился к конюшенному ряду, но вдруг затоптался на месте, будто забыл, чего хотел, а потом повернул к корчме. Из-под коновязи быстро высунулся маленький человечек с лохматыми острыми ушами, погрозил незадачливому покупателю вслед кулачком и снова спрятался. Возила, лошадиный заступник, в Воронце почитаем, а потому силен, не допустит, чтобы коники в руки злому человеку попали.

Гончар сидел над своим товаром и дул в глиняную свистульку. Трель выходила веселая и звонкая. Метько не поскупился, взял сразу трех расписных птичек: одну себе, двух других для Радомира и Ясеньки.

Мельник шептался с каким-то осанистым мужиком, с левой полы кафтана которого капала вода. Облился чем-то человек случайно. Или же водяной из омута на Смолене вылез.

Посреди торговой площади стоял гладкий, обмазанный жиром столб. С верхушки его свисали красные сапоги. Молодые парни пытались добраться до щегольской обувки, но ни у кого это пока что не получалось. Народ подбадривал удальцов веселыми криками.

Дальше на высоком помосте два нордра сошлись в потешном бою. Потешном-то потешном, только рассекающие воздух секиры были боевые, незатупленные. Но мастерство северян берегло их лучше любого доспеха.

Метько остановился посмотреть. Надо запомнить воинов с побережья. Если придут наниматься в дружину — принять.

— Князь.

Метько не стал оборачиваться, будто и не его позвали. Только чуть скосил глаза. Рядом стоял челядин из дома Бергов.

— Князь, я хочу говорить.

Метько согласно кивнул в сторону корчмы.

Все пути в Воронце приводят на торжище, а здесь — в корчму. Тут не только пьют, едят или, перебрав хмельного меда, дрыхнут на столах. Под этой крышей пируют, радуясь удачной сделке, и горюют, потеряв деньги, договариваются, бьют по рукам, бывает, детей сватают, а бывает — за бороды друг друга таскают.

Да, много чего здесь творится. Если торжище воронецкое подобно узлу из многих веревок, то корчма — его сердцевина. В Воронце поговаривают, что корчмарь Услад знает втрое больше любого другого жителя города, да никому ничего не скажет.

На Метько и челядина Бергов никто не обращал внимания. Эка невидаль — нордр и герум в корчму явились. Не люди они, что ли?

— Мое имя Фриц Кюхе, — молвил челядин, пристально глядя в миску с кислой капустой. — Мой хозяин, Карл Берг, был хорошим человеком.

Метько думал, что и этот сейчас заведет горестные речи о несчастном купце, приехавшем и убиенном. Но герум сказал другое:

— Богом моим и тем, в которого веришь ты, князь, прошу: найди убийцу!

— Ты можешь помочь в этом? Затем меня позвал?

— Нет. Но я могу сказать, кто точно не причастен. Фон Галены, родня Августы.

Кюхе наконец поднял глаза. Темная неизбывная тоска была в его взоре.

— Моя семья издавна служит знатному роду фон Гален. Бабка была нянькой Августы. Я с рождения живу в господском доме. Знал все секреты фройлен фон Гален. Даже когда Августа встретила и полюбила Карла Берга, простого торговца, мне она сказала об этом первому.

Фриц задумчиво подвигал по столу глиняную кружку.

— Родичи были вовсе не рады, что Августа фон Гален стала купчихой. Но Августа всегда умела настоять на своем. Я понимаю, о чем ты думаешь, князь. Неугодный семье зять. Вдова может снова выйти замуж, а хорошее приданое перечеркнет то, что было в прошлом. Но фон Галены помнят, что такое честь. И Августа — любимая дочь. Ей не стали бы причинять боль.

Фриц Кюхе перегнулся через стол и говорил тихо, но с жаром:

— Я хотел сказать, что фон Галены не виноваты. Может, это пригодится при розыскенастоящего злодея. Прошу, князь, найди его и покарай по справедливости. Сегодня утром Августа Берг уехала из Воронца, чтобы вернуться к родителям. Я завершу все дела здесь и отправлюсь вслед за ней. Но если мой хозяин будет отомщен, мы узнаем об этом даже там, за проливом.

Хотел Метько спросить, уж не ведуны ли Августа Берг и верный ее слуга Фриц Кюхе, но не стал. Некоторые странные вещи и простым людям доступны, главное, чтоб сердце того отчаянно желало.

— Расскажи все, что знаешь о Карле Берге.

— Он был хорошим человеком, — повторил Фриц Кюхе. — Очень честным. У него не было врагов. До недавнего времени муж хозяйки не покидал Ринк4…

С торжища Метько отправился не в терем, а на окраину города, туда, где к Воронцу примыкал густой темный лес. Прошагав сколько-то по ровному накатанному тракту, свернул вчащу, куда и тропинка-то никакая не вела. Почти угадывая просветы между мрачными вековыми елями, кое-где подныривая под их переплетенные друг с другом косматые лапы, вышел к неожиданно чистой поляне, посреди которой стояла маленькая избушка, обнесенная таким частоколом, что вокруг иной крепостцы ставить впору.

Ясенька лениво подметала двор, и без того чисто прибранный.

— Сильно попало? — спросил Метько.

Юная ведунья потерла ушко:

— Бабка Дубрава лютовала, что пошли, ей ничего не сказали. Сожрал бы, мол, мертвяк вас, дурных, и в город ушел.

— Можно подумать, если бы мы не явились, он так и лежал бы себе спокойно, почивал сладко, будто дома на перине.

— Бабоньке надо было сказать. Она б сразу поняла, что к чему, у нее бы не забаловал.

— Ясенька, почему мертвецы поднимаются?

— Разное бывает, — ведунья оперлась на метлу. — Колдун в Навь отправляться не хочет. Проклял кто-то человека при жизни. Когда труп уже в домовине лежал, через него кошка перескочила. Наш — заклятый. Кто-то уже над убитым крепко колдовал. Нежить ничего человеческого не знает, жизни своей прежней не помнит. Лютый голод ее гложет, о том только и думает.

— Что же такое знал купец Карл Берг, что, и умерев, никому сказать не должен был?

Радомир стоял на мосту. Вроде как бездельничал, на Смолену глазел, а на самом деле был в передовом дозоре. Первым князя встретить — тому, прежде чем в терем вернуться, надо знать, что его там ждет.

— Искали меня? — спросил Метько, становясь рядом.

— Любомудр метался. Я сказал, что ты к Забаве, дочке мучника Микулы свататься пошел.

— Почему к Забаве? — опешил Метько.

— Все видят, как ты на нее косишься.

— Коси не коси, а накося выкуси! Меня на той женят, кто хорошей княгиней будет.

— То-то и оно.

Метько рассмеялся. Ну Радко, хорошо придумал! Даже если посадник не помчался пугать ничего не понимающего мучника и его дочку, стараясь не допустить неугодного княжьего брака, то ему сейчас точно не до поучений.

— Радко! — еле вымолвил Метель, давясь от смеха. — Любомудр тебя удавит!

— Ничего, отобьемся! — прыснул сын воеводы. — Ты лучше скажи, что в городе узнал.

— Слушай

1 Когг — одномачтовое торговое судно с высокими бортами.

2 Ладья — парусно-весельное морское и речное судно, предназначенное для гражданских и военных целей.

3 Кнорр — торговое и грузовое одномачтовое весельное судно.

4 Ринк, Матерая земля — материк к востоку от Окаяна.

Глава 5

ГЛАВА 5

К вечеру взяла тоска, а когда стемнело и в оконце заглянула желтая мятая луна, вовсе невмоготу стало. Метько мерил шагами горницу, а на заглянувшего в двери челядина цыкнул, даже не взглянув, кто:

— Скройся с глаз моих!

Мысли были одна другой муторней. Может, плюнуть на все, дать сапожнику Некрасу волю удавиться, да и жить, как раньше, не морочить себе и людям головы разными глупостями, никому не нужными? А как же Фриц Кюхе, данное ему слово найти убийцу? Сам бы и искал! А то подастся за пролив, на Матерую землю, вслед за хозяйкой, и о случившемся на Окаяне через седмицу и думать забудет. Но прежде чем убраться с острова, пусть расскажет все, что прежде не счел важным или утаил.

Стража у дверей терема сразу подвинулась, встала плечом к плечу, загораживая выход.

— Прости, княже, — неуверенно пробасил один из воинов. — До утра никого выпускать не велено.

— Кем не велено?

— Воеводой Добрыней Военежичем.

И с чего ж это нынче князь в своем тереме не хозяин?

— Почто?

— Не велено, княже.

Тьфу!

Метель не стал больше препираться с надежной стражей и вернулся в свою горницу.

Чтоб отрок пятнадцати годов да не нашел выхода из терема, где всю жизнь прожил? Как же!

Чтобы не тревожить дворовых псов, Метько шел посреди улицы, подальше от заборов. Вот и темный дом Бергов. Только в верхнем окошке дрожит слабый огонек лучины. Фриц Кюхе собирает пожитки или так сидит, горюет.

Быстрая тень мелькнула за спиной. Метько отшатнулся в сторону, рванул меч из ножен. Но свистнула в воздухе гирька кистеня1 на длинном ремешке, ударила по затылку. Боль и темнота.

А Радомир этой ночью спал крепко и спокойно. Ни сны его не тревожили, ни петушиный крик не разбудил. Только когда сильная рука тряхнула за плечо и грозный голос тяти вопросил: «Где князь?», сын воеводы открыл глаза.

— Ась?

— Князь, говорю, куда подевался?Кипень его на конюшне стоит, а самого нету. Ты про Забаву лгать даже не думай! Метель у нее и раньше не бывал. Дома она сидит вместе с родителями, все злые, как слепни по жаре. Поздно узнали, что князя схомутать могли. Если уж Славна, простая рыбачка со Смолены, в тереме сесть исхитрилась, то купецкой дочке, городской красе, чего зевать? Только далеко курице до ласточки… Так где Метель-то? Мне плевать, по чьим он там сеновалам, коли уже дорос, шляется. Но случись что — найти его мигом должен!

Тут Радомиру стало жутко. Но не гнева тяти он испугался, а того, что в первый раз в жизни не знал, где сейчас и что делает друг Метько. А это значит одно — случилась беда. Не уберег сын воеводы князя.

Кончились игры и потехи, пришла им на смену настоящая взрослая жизнь.

Радомир закрыл глаза, стиснул кулаки. Глубоко вздохнул:

— Тятя, Метько… князь Метель Всеславич не верил, что это сапожник Некрас порешил герумского купца. Хотел найти настоящего убийцу.

Лес стоял сплошной стеной. Ни конному ни проехать, ни пешему ни пройти. Дальше пути нет.

— Эй, Дубрава! — гаркнул во всю мощь Добрыня. — Отворяй ворота! Дело не ждет!

Никто воеводе не отозвался, ничего вроде бы не случилось. Лишь качнулись еловые лапы, скрылось на вздох солнышко за тучкой, треснул в лесу сучок. Но — глянь! — открылся меж деревьями просвет. Не широкий, всаднику не въехать, но пешим, если пойдут друг за дружкой, как раз будет.

Радомир знал дорогу и покороче, прямую, но тятя ему слова не дал сказать, к тому же знание о коротком пути не одному сыну воеводы принадлежало. Вот вернется Метько… Если вернется…

Открывшаяся тропа вывела к окруженному частоколом двору ведуньи. А вот и сама Дубрава в своем красном платке вышла на крыльцо дома, стоящего на высоких подпорах.

— Эй, бабка! — от ворот заорал Добрыня. — Не чуешь? Князь пропал.

— Живой он, — спокойно ответила ведунья. — Если б помер, я бы знала. Чай князь, не таракан за печкой сдох.

— Найти его сможешь?

— Если в Яви, так увижу.

— На воде о нем гадать надо, — подсказал Любомудр. — Князь в самом начале весны родился.

— Помню, — кивнула Дубрава. — День тогда метельный был. Потому так и назвали. Яська, тащи корыто.

Радомир помог Ясеньке принести новое непопользованное корыто, и притащить от родника два ведра воды, которую в то корыто вылили. Дубрава выхватила из печки прогоревший уголек и принялась водить им, словно писала на воде руны.

Рука старухи двигалась тяжело, как если бы кто-то ей мешал. Наконец начали появляться черные знаки. Не на дне корыта и не на поверхности воды, а плывущие, словно рыбы в реке. И рядом с этими знаками все яснее проступало, обретало очертания…

Покрытая жестким волосом не то рука, не то лапа, не человеческая и не звериная, вырвалась из-под воды и, ударив Дубраву в грудь, отшвырнула ведунью прочь. Вода окрасилась красным, забурлила, разом вскипев, и через удар сердца корыто было пусто, только висело над ним кровавого цвета облако. Чье-то жуткое лицо, хохоча, возникло из него и тут же все исчезло, как и не было, только жарко стало в избе, будто в перетопленной бане.

— Это что за образина? — Добрыня, успевший оттолкнуть Ясеньку к себе за спину, вогнал меч в ножны. — Неужто князя злые боги уволокли?

— Злые, — ответила Дубрава, поднимаясь на ноги. — Но не боги, люди.

Старшие быстро переглянулись.

— Радомир, — окликнул Добрыня, глядя на корыто. — Выйди-ка, сынко, за дверь.

— Нет, тятя.

Тут оглянулись все.

— Да ты никак перечить мне вздумал, — почти удивленно протянул воевода.

Прежде почтительный сын о таком и подумать не смел. Но сейчас…

— Я, тятя, княжий ближник.

— Ближник! — усмехнулся Добрыня. — А ну как завтра другой князь будет? Или этот слуг себе новых найдет, более верных?

— Метько… Метель Всеславич мне друг. Мы побратимами стать хотели. После первой же битвы кровь смешать и оружием обменяться. Я его в беде не брошу.

— Что, а отца родного теперь слушать не будешь?

— А вы все Метько слушали, когда он говорил, что с Некрасом дело нечисто? Вот он и пошел сам убийцу искать!

— Так ты… — принахмурился воевода.

— Оставь, Добрыня Военежич, — вмешался вдруг Любомудр. — Твой сын хорошо решил, тебя то никак не порочит. В верности худого нет. А что годами молод, так Метель не старше его, а княжит.

— Пускай слушает, — велела Дубрава. — Яська, тоже сюда поди!

Юная ведунья выбралась из угла, сверкая глазами. Ее-то уж точно за порог никто бы не выставил.

— Им сердца закалять надобно. Такие времена настают, что, может, уже ни старых, ни малых не будет.

Всадников заметили, едва выехали из леса.

— Куда ж это они такой ратью? — нахмурился Добрыня. — И с оружием! Кто приказал? Почему не знаю?

— В городе что случилось? — встревожился Любомудр.

— Тогда б эти молодцы в Воронце и были, с бедой справлялись, а то у княжьего терема стояли.

— Знает кто-нибудь в дружине, что князь пропал?

— Нет. И до поры знать не будут. Ну-тко!

Добрыня направил коня к перегородившим дорогу воинам.

— Подожди, Военежич, как бы…

— Там сотник Рагдай, — твердо сказал воевода. — Не предаст. Вспомни его в смуту. Ладно уж, стойте здесь, пока узнаю.

Лубомудр пристально смотрел вслед Добрыне, перебирая уздечку, будто решал, то ли пуститься за воеводой, то ли развернуть коня.

— Радомир, — наконец тихо сказал он. — Сегодня утром по Смолене ушел нордрский кнорр. В Тинггард путь держит. Корабельщики говорили, в печище Белый Плёс на пару дней встанут.

Сказать, что хотел, посадник не успел. Добрыня приблизился к дружинникам, заговорил с ними. Коренастый вислоусый сотник Рагдай отвечал что-то вроде весело, хлопнул воеводу по плечу, задержал руку. И тут же рванул на себя, а один из всадников, подъехав сзади, ударил Добрыню мечом в ножнах в основание шеи. Добрыня упал с коня, Рагдай коршуном бросился на него.

Радомира словно самого ошеломили2. Замерев, смотрел он на драку. Как так? Это ж не враги, воронецкие дружинники! Всех он, Радомир, с детства помнит, и сотника Рагдая знает, сколько раз он к ним с тятей на двор приходил!

Тятя на вздох показался — раскидал навалившихся дружинников, словно могучий тур рвущую его свору собак.

— Бегите!

И снова на него набросились, повалили, стали руки вязать.

Хотел Радомир на подмогу кинуться — хоть вдвоем против четверых будут, но еще трое конных врагов уже приближались к ним с Любомудром. Спокойно, даже лениво. Что им давно не бравший в руки меч книгочей и безоружный отрок? Как поросят в мешок сунут.

Посадник так же неторопливо выехал вперед, развернул коня поперек узкой тропы. Ни обойти его, ни объехать.

— Скачи, — бросил, не отрывая взгляда от приближающихся изменников. — В Тинггард пробирайся. Приведи подмогу. Хакон конунг Всеславичу должен.

И свистнул по-разбойничьи так, что дружинные кони со страху присели на задние ноги, а Радомирова Векша, всхрапнув, кинулась обратно в лес.

Вслед орали, бранились. Но взять беглеца не смогли — Любомудр встал намертво. Когда ж его наконец скрутили, гнаться за сыном воеводы было уже поздно.

1 Кистень — ударное оружие, гирька, прикрепленная к ремешку.

2 Ошеломить — сильно ударить по голове, по шелому (шлему).

Глава 6

ГЛАВА 6

Пробуждался Метько нехорошо. Чего может быть хорошего, если холодно, жестко, голова раскалывается, плечи ломит и запястья саднит. С коня, что ли, упал? Последняя память — шел поговорить с Фрицем Кюхе. Пешим шел. Кипень в конюшне остался.

Улица. Темень. Удар кистенем. Выкрали!

Превозмогая боль, Метько попробовал сесть. Не получилось, мешали связанные за спиной руки.

Кое-как огляделся. Темно, как в печке ночью. Но нет, пол хоть и земляной, а утоптанный, гладкий. Стены бревенчатые. Наверху узкие полоски света — крышка рассохлась. Подпол или землянка.

Сверху раздался шум шагов, посыпалась древесная труха и мелкий мусор.

— Поднимай крышку, Коряга, кормить этого пора. Да посмотреть заодно, не сдох ли.

— А и пущай сдохнет, — лениво ответил Коряга. — Возни меньше.

— Пущай сдохнет? Навию то скажи, а я на тебя посмотрю.

— Да что он, твой Навий!

— Навий-то? Да ничего. Сам убьет, сам подымет.Тогда-то уже бока не поотлеживаешь! Если тебе упырем шататься охота, так Навий ничего. Открывай давай!

Наверху заскрипело, и в темноте сразу появилась будто светлая заплатка — крышку в подпол подняли. Метько еле успел откатиться от спущенной сверху деревянной лестницы, а по ступенькам уже лезла какая-то нечисть — оборванная, косматая. Спустившись, поставила на пол корзину, достала из нее горящий фонарь, отвела от лица спутанные волосы — и оказалась совсем молодой девкой, чуть постарше самого Метько.

— Эй, Кикимора! — крикнули сверху. — Живой он там?

Буркнув что-то неодобрительное, Кикимора обогнула Метько и принялась хозяйничать в подполе. Приткнула в угол грязную бадейку, спущенную сверху, в другой отволокла тощий тюфяк, сброшенный следом.

Метько поднял глаза. В открытый люк заглядывали две бородатые рожи. Таких, где пятеро соберутся, четыре точно будет. Хоть бы лысый кто был или рыжий.

— Очухался, — сказал один из шишей1. — Навий доволен будет. Эй, Кикимора, тут закончишь, одежу мне постираешь.

Крышка со стуком упала обратно. Теперь подпол освещал только фонарь.

Девчонка смотрела на Метько, скаля мелкие белые зубки, и молчала.

— Руки развяжи.

— После, — соизволила она ответить. — Больно будет, начнешь своими граблями махать. Поворотись-ка да голову нагни.

Метель послушался. Было, правда, больно, но не от прикосновений девушки. Она разбирала волосы и промывала ссадину очень бережно.

— Ты кто?

— Кикимора.

— Людей так не зовут.

— Прежде другое имечко было.

— Тебя разбойники похитили?

Она промолчала.

— Я Метель.

— Знаю. Князь. В Воронце живешь. Я тебе вот что скажу: ты, что Навий велит, лучше сразу делай. Все равно заставит.

— Навий, он кто?

— Навий.

Что ж это за злодей тут верховодит, что мертвецом называться не боится?

Кикимора закончила со ссадиной и, хитро дернув за веревку, освободила князю руки. Достала из корзины горшок, краюху хлеба, ложку:

— На вот, поешь.

— А ты?

— Сыта.

В горшке оказалась каша. Обычная. Такую по всей Смолене варят, определить по яству, что за люди такое едят, не получилось.

Кикимора же на расспросы так и не отвечала, только молча покачивала головой, а после, забрав посуду, корзину и фонарь, вскарабкалась вверх по лестнице. Стукнула в крышку — ее тут же выпустили. Метько остался сидеть один в темноте.

Метель не знал, сколько времени провел в подполе. Понять это было невозможно, а спрашивать у Кикиморы бесполезно. Вряд ли она время измерять была не обучена, просто не хотела говорить. Вообще ничего не рассказывала. Ни о пленителях — что за люди, где живут, — ни о себе самой. Зато про Воронец слушала охотно. Когда приносила еду, садилась рядом с Метько на тюфяк и, подперев щеку ладонью, начинала выспрашивать о житье в княжьем тереме. Жмурилась при этом от удовольствия, как кошка на солнце.

Ясно, что украли девку. Но не из смердов она была, по повадкам чувствуется. И красивая, несмотря на то, что чумазая и нечесаная. Из посадских? Мастеровых? Метько решил: дочка торговца. Ехала куда-то вместе с родителями, и вот… Запугали, замучили. Даже имя свое прежнее называть не хочет.

Однажды сказал:

— Вырвусь отсюда, тебя с собой заберу.

Кикимора только усмехнулась — коротко, зло. Не поверила.

Позже Метель услышал, как она наверху плачет.

В подполе, кроме как слушать, спать и ждать, пока спустится Кикимора, делать было нечего. Толстые бревенчатые стены и плотной земляной пол Метько уже давно ощупал. Прорыть ход наружу только самому Индрику-зверю2 под силу было. Добротно все сделано, крепко. Хоть и всего лишь для того, чтобы бочки с солеными грибами и капустой хранить.

Слушая и думая, Метель догадался о многом.

Верно, сидеть пришлось в заброшенном трактире. Стоял он некогда у лесной дороги, проезжий люд принимал. А потом случилось здесь что-то нехорошее. Или хозяин поленился мелкой нечисти окорот3 дать, позволил расплодиться, а она его самого выжила. А может, проложили по лесу новую дорогу, в стороне, купцы по ней начали ездить, а забытый трактир захирел и был взят лесом. После прежнюю кормильню разбойники нашли и для своего гнезда приспособили. Или знатный человек охотничьей заимкой сделал. Последнее хуже всего. Богатого не голод с нуждой на большую дорогу выгоняют, этот по своей воле хитник.

Главаря звали Навий. Ясно, что честным людям он под другим именем известен, но тут в ходу только клички были. Подручные, ленивый Коряга и неуемный Шершень, его боялись. Начав говорить о нем, тут же замолкали, будто Навий мог их подслушать. Принимались шумно толковать ни о чем, препираться между собой или шпынять Кикимору. Та им не отвечала.

Ясно было одно: князя похитили не простые, потерявшие страх и разум разбойники, а чьи-то доверенные люди. И ничего они с пленником делать не будут, пока не объявится главарь. А Метель, если хочет утечь, должен успеть до появления этого самого Навия. Ибо, что бы тот ни задумал, князь ему потребен не затем, чтобы пряниками кормить. Так что бежать нужно, не оглядываясь.

Хорошо бы добыть оружие и коня. Ага, и верную рать, чтобы за спиной выстроилась.

Кикимору о помощи попросить? Нет, нельзя. Пленник скроется, а ей здесь оставаться.

Эх, княже, обещал спасти, а сам… Но куда девку тащить, если не знаешь даже, что за крышкой подпола делается. Оба сгинете.

Может, удастся сказать, чтобы ждала?

От подобных безрадостных или пустых дум только в сон клонило. Метько решил, что прежде всего надобно из подпола выбраться, а там видно будет.

Что бы ни задумал Навий, князь ему нужен живым.

Так пускай охранники себя этим и побеспокоят. Метель снял с руки княжеский перстень — странно, что оставили, хотя кому он нужен, не продашь, больно вещица приметная, — и принялся скрести камнем бревенчатую стену. Скоро на подставленной ладони образовалась горка древесной трухи.

Зажав ее в кулаке, Метько зажмурился и, откинувшись назад, приложился лицом о стену. Под носом сразу стало мокро. Сморгнув выступившие слезы, парень размазал кровь по губам. Теперь главное не перестараться.

Улегшись на землю, Метель зажал рот ладонью, вдохнул древесную труху.

Кашель был такой, что подумалось: «Сейчас наизнанку выворочусь!», но затем и старался. Когда успокоилось наконец рвущееся на части нутро, Метько увидел, что крышка откинулась и в подпол заглядывали две бородатые рожи.

— Чегой-то он? Хворый, что ли?

— Эй, Кикимора, полезай проверь!

Сверху начали спускать лестницу, и Метько закрыл глаза.

Через немногое время сквозь сомкнутые ресницы пробился свет фонаря.

— Чего там? — заорали сверху. — Долго любоваться будешь?

— Плох! — ответила Кикимора. — Кровью харкает. Спускайтесь-ка, наверх отнести надо.

— Э, погодь! — усомнился осторожный Коряга. — А вдруг чума?

— Чума по дороге приходит, дурень!

...Наверх тащили, будто не князя плененного, а вязанку дров. Наконец добрались, также без всякого почтения бросили тело на пол. Тут уж не медли, вспоминай науку Добрыни.

Метель открыл глаза и тут же обеими ногами ударил в грудь склонившегося над ним шиша. Тот отлетел в сторону. Второй тать, высунувшись из люка, глазел, от изумления разинув рот. Крышкой ему по темени!

У печи лежит топор. Хорошо, не без оружия уходить.

В маленькое оконце Метько заметил скучающую у коновязи каурую лошадку. Велика удача твоя, княже. И на пути никто не стоит.

Не стоял. Уже у самого порога бросилась к Метько взъерошенная Кикимора. Лишь на вздох задержался он, хотел сказать, что не бросит, вернется за ней. Только успел понять, что широко распахнутые глаза Кикиморы синие-синие, как вода в глубоких лесных колодезях.

И тут уперся в горло острый охотничий нож.

— Бросай топор. Я раньше успею.

Еще два вздоха, и пальцы сами разжались. Рука, выпустив оружие, бессильно повисла вдоль тела. Это набежавший сзади тать отсушил ее, ударив по локтю поленом.

— Девку он бить не станет, — усмехнулась Кикимора. — Правильно Навий говорил. Вот вам, тупорылые, и наука — слушайте умного человека. Свяжите да обратно в подпол.Месяц таять начал, скоро Навий приедет.

1 Шиши — лесные разбойники.

2 Индрик-зверь — мифический двурогий зверь, живущий под землей.

3 Окорот — отповедь, ограничение.

Глава 7

ГЛАВА 7

Чего Радомир больше всего боялся — это, выехав на высокий берег близ печища Белый Плёс, увидеть, как уходит вдаль по Смолене полосатый парус нордрского кнорра. Погонял Векшу, роздыху не давал, уговаривал потерпеть. Она, умница, старалась как могла. А оказалось — зря. Нордры из Белого Плёса уходить и не думали, ждали какой-то особой погоды.На уговоры Радомира сняться немедленно не поддались.

Кормщик с нордрского кнорра был невозмутим, как мороженая рыба на леднике.

— А куда спешить? — рек он. — Нет сейчас с Тинггарде никакого Хакона конунга. К Жадным островам он с хирдом1 ушел, морских разбойников давить.

И никак не мог понять отчаяния молодого смолена. Тоже с конунгом идти хотел? Ну так на его жизнь битв и набегов хватит. Было б из-за чего горевать-то…

Некуда и незачем было больше спешить. Зато времени, чтобы подумать, стало вдосталь. И понял Радомир, что ничем бы ему нордрский кнорр не помог. Посуху, через лес, до Тинггарда напрямки не много дальше, чем до Белого Плёса. Время, что сберег, все равно бы потратили, пока по воде остров огибали бы.

И Любомудр то знал. Не мог не знать. Может, и о том, что Хакона конунга в Тинггарде нет, успел у корабельщиков выведать? Зачем же тогда отослал?

Отрока-неумеху хотел подальше убрать. Спасти.

Тятя говорил, что когда княжья шапка без призора остается, ее тот надевает, кто сильной рукой взять не боится. В смуту воевода Добрыня и посадник Любомудр были в Воронце. Сплотили дружину, подняли горожан. Спасли княжича, отдали ему власть. А сейчас их скрутили…

Хакон конунг… Даже если не ушел бы он сейчас на Жадные острова, кто поклянется, что помог бы? Что за дело нордрам до чужой усобицы? Всеслав конунгу побратимом был, а с сыном князя у северян только мирный договор. Да и жив ли Метько еще, что с ним? Даже если придет Хакон конунг за князя мстить, Воронец его не примет. Изменники, какие бы ни были, а свои, а чужакам что надо?

Печища поднимать? Там людям без разницы, кто в Воронце княжью шапку носит. Был Всеслав, стал Метель, будет Рагдай или еще кто. Лишь бы податями не душил да, коли вороги нагрянут, защитить смог.

Что ж теперь делать? Ясно, в Воронец вернуться. Не все ж дружинники к Рагдаю переметнулись. Должны остаться те, кто Добрыне Военежичу верен. Найти их, узнать, что в городе творится, что людям сказали. Может, о Метько какие вести есть.

Помирать, так рядом с теми, кто сердцу дорог. Но лучше всем еще пожить.

Радомир развернул Векшу на дорогу к Воронцу.

В поруб Добрыню вели воронецкие дружинники. Каждого он знал. Вместе в походы ходили, кого-то воевода в ратном деле наставлял, с кем-то начинал вместе, у старого Яруна сам учился.

И не надо было столько народу. Любомудра вон двое уволокли, но все прочие, кроме Рагдая, кто на дороге был, здесь.

Молчали хмуро, на брань воеводы не отвечали. Только когда начали закрывать тяжелую дверь в поруб, старый Ярун спросил с горечью:

— Что ж ты, Добрыня Военежич, с князем так?

— Что с князем? — взревел воевода, но дверь уже захлопнулась.

Теперь ее тараном не вышибешь, Добрыня некогда сам об этом позаботился.

Сплюнув с досады, воевода огляделся. В углу на соломе кто-то заворочался, по-кошачьи сверкнули зеленые глаза.

— Эй, кто здесь?

— Некрас я, сапожник. А тебя знаю. Ты воевода. Хорошо, что ты здесь. Я тебе все расскажу. А ты меня за это убьешь. Убьешь и скажешь, чтобы тело сожгли. Я сам не могу, боюсь.

— Да ты, мил человек, никак спятил?!

— Убей, — Некрас на четвереньках, словно калечный паук, пополз к Добрыне. — Ты сильный. Удавить сможешь или шею свернуть. А я тебе за это все расскажу. Главное, чтобы тело сожгли, тогда он ничего сделать не сможет.

— Да отстань ты!

Этот свихнувшийся бедолага герумского купца прикончил и сам в том сознался. Князь Метель почему-то не верил. До того ли сейчас?

— Потом убью! Сгинь!

Некрас верно все понял, уполз в свой угол.

Дознаться бы, что делается в городе и выжил ли Всеславич. Любомудра заперли. Радко утек, но что-то дальше с ним будет?

Эх, надо было, пока вели, не ругать изменников, а попытаться расспросить, за какую вину его, воеводу, вязали.

Но ждать долго не пришлось. Явился в поруб человек, который всю правду сказать мог.

Вошел, повесил у входа горящий фонарь, уселся на верхней ступени короткой лестницы.

— А, Рагдай…

— Не ждал, Добрыня Военежич?

— Тебя не ждал.

— Значит, догадался все-таки?

— Догадался. Что та смута не последней была. Пока Метель молод, в силу не вошел, много охотников найдется на Окаяне княжить.

Рагдай кивнул.

— Потому и нужна в Воронце крепкая власть, чтобы неповадно было в каждом печище своему хозяину садиться. Растащат Окаян на куски, тогда его любой сожрет.

— Ты, Рагдай, из Всеславовой дружины. В смуту со мной рядом стоял.

— Стоял. Потому как думал: ты княжью шапку наденешь. Метель, даже если б выжил, сам бы не правил. Славну город бы не принял, Любомудру, лису облезлому, явная власть не нужна. Из тех, кто смуту затеял, все негодящими были. Кто бы из них в Воронце князем ни сел, другие б его мигом склевали и между собой передрались. И городу, и острову от того б погибель вышла. Ты хорошим князем был бы, Добрыня Военежич. А решил со щенком возиться.

— Он Всеславич.

— Что с того? Не имя князя делает.

— Метель жив?

— Нет его. Посадник Любомудр князя сгубил, на тебя напраслину возводил, люди почти поверили.

— Да ты что городишь, гадюка? — взревел Добрыня.

— Ты, Военежич, не гневайся, послушай лучше. Метель молод. Где ему сейчас княжить. С нордрами договор, но надолго ли? Они народ разбойный, вдруг захотят сталью брать то, что сейчас за серебро покупают? Хакон конунг не вечен. Герумы — ты их сам не любишь — из-за пролива смотрят, чего бы урвать. Кто княжество защитит? Любомудр нам не нужен. Хитер слишком.

— А я, значит, прост?

— Ты, воевода, слова дав, не отступишься.Ты Воронцу нужен.

— Ты что ж мне предлагаешь, сына Всеслава предать?

Рагдай молчал. Так молчат, над новой могилой стоя. Наконец рек:

— Три дня у тебя, Добрыня. Или при мне воеводой в Воронце будешь, или изменником умрешь. Решай.

Поднялся и вышел.

Позже явились другие. Не городская стража, а из молодшей дружины ребятушки, над которыми Рагдай стоял. Принесли охапку свежей соломы, торбу с харчами, жбан с водой, фонарь. На Добрыню старались не смотреть, а вот Некраса заметили.

— Это еще кто такой? — недовольно спросил один из молодцов. — Негоже тут с воеводой.

— Да какой он воевода? Изменник!

— Все равно негоже.

— Так что, стражу кликнуть?

— Где ее сейчас найдешь? Та стража сейчас рада-радешенька, жен на печках охраняет. Рагдай сам караулы заменил. Выкинем падаль, и все!

И, подхватив Некраса под локти, дюжие дружинники уволокли его прочь. Добрыня один остался.

Время в подполе замерло. Корзину с едой теперь спускали сверху на веревке, так же меняли поганую бадью. Не хочешь привязывать-отвязывать — сиди так.

Кикимора больше не показывалась. Верно, вызнала уже, что хотела. Добрыня говорил как-то, что самые ласковые и заботливые люди — лазутчики-подсылы, каждого готовы выслушать и утешить.

О том, что творится наверху, по-прежнему можно было судить лишь по доносящимся в подпол звукам. Слышно было, что Кикимора больше не плачет, на шишей огрызается, а то и забористо ругает их.

Чтобы совсем тоска не одолела, Метько придумал себе дело — учиться двигаться в темноте. Как-то освободив руки, размахивал ими так, чтобы не задеть бревна. Потом начал при этом резко поворачиваться, быстро ходить, пытаясь загодя почувствовать стену и не влететь в нее со всего разгону. Жаль, меча не было.

В какой-то день сверху наконец спустили лестницу.

— Вылезай давай. Да пошевеливайся!

В горнице за столом сидел какой-то человек. Молодой еще, одет хорошо. Метель, всех знатных людей в лицо знавший, его не вспомнил, хотя показался пришелец на кого-то шибко похожим.

Кикимора сидела рядом и аж светилась от довольства.Умытая и прибранная, в вышитом платье, в новых сапожках. Даже венок из полевых цветов на голову надела.

— Ну, здравствуй, князь, — усмехнулся незнакомец.

— Я-то князь, а ты кто будешь?

— Не помнишь меня? Конечно, будет князь смотреть, кто на капище жрецу Перуна прислуживает. Ты и брата моего, поди, встретив, не узнаешь.

Усы другие. В плечах поуже, хлипковат для воина. Но на лицо куда как схожи.

— Сотник Рагдай твой брат?

— Он! — обрадовался новый тать. И, повернувшись к Кикиморе,сказал:— Дед наш говорил: один брат в воины, другой — в жрецы. Один себе мечом добудет, другому бог даст. Только не сильно много Перун мне жаловал, я себе другого господина нашел.

Он повел рукой, и на вздох в горнице стало холодно, словно в болотной яме. Еще взмах — и прошла волна лютого жара. Нехорошо запахло: сырой землей, свежей кровью, гниющим мясом.

— Грозен ты, Навий! — пропела Кикимора, положив голову колдуну на плечо. — А я не боюсь! Ждала тебя, печалилась, даже плакала.

— Подожди, лада2, с князем говорю.

— С князем, — Метель сложил руки на груди. — Так что встань, невежа. Или немощный, ноженьки не держат?

— Смотри-ка ты, гордый! — изумился Навий. — Пока что гордый. Но нечего зря лясы точить. Жить хочешь?

Метель молчал.

— Хочешь, — кивнул Навий. — Все хотят. Ну так будешь. Я тебя даже в Воронец отпущу. Твоей воли там, конечно, не будет. Ну так и раньше не было. Все делал, как Добрыня и Любомудр скажут.Но теперь-то все, конец пришел изменникам.

— Как — изменникам?

— Сговорились злодеи, — кивнул Навий, — законного князя извести. О том уже с утра весь Воронец знает. Если б не сотник Рагдай, и косточек бы твоих в лесу не нашли. Так что как вернешься, уважь спасителя, приблизь к себе.

— Как же ты о брате радеешь! — мурлыкнула Кикимора.

— О брате? — Навий рассмеялся. — О брате, пожалуй, тоже. Покуда он для меня старается!

— Значит, своя корысть у тебя, — нахмурился Метель.— А если не приближу?

— Все сделаешь, как я скажу, — спокойно ответил Навий. — На дыбе не только правду открывают, но и сильно сговорчивее становятся.

— Как князя измордованного в Воронец привезешь?

— Во всяком деле мастер нужен. Отец Кикиморы катом3 был. Сыновьями его жена не порадовала, всему, что сам умел, дочку учил. Следов не останется, а толк будет. Только не думай обмануть: сейчас, дескать, соглашусь для вида, а там только до соратников в Воронце добраться. Сдохнешь раньше. А я тебя и мертвого достану. Неохота, поди, нежитью становиться? Свои же на колья поднимут. Так что думай, княже, до завтрашнего утра думай. Сейчас мне недосуг, — Навий привлек зарумянившуюся Кикимору, — а с утра сам свою судьбу решишь. Не ошибись только.

В Воронец Радомир не поехал. Дураку ясно — сейчас туда соваться нельзя, опасно.

С лесной дороги сын воеводы свернул в чащу. Спешился и, ведя Векшу в поводу, добрался до приметной ели. Верхушкой облака цепляет, лохматые лапы — темная хвоя на концах белеет, будто пеплом присыпана или седая, — земли касаются, а если их поднять, окажешься как в шатре, даже лошадь завести можно, место найдется.

— Ложись, Векша, ложись, ты здесь долго будешь.

Оставив лошадь отдыхать на подстилке из палой хвои, Радомир выбрался из-под дерева и, приложив ладони ко рту, трижды крикнул ястребом. Ответом ему был донесшийся издалека горестный стон болотной выпи. Теперь оставалось только ждать.

Ясенька появилась быстро, будто и вправду в ступе над лесом летать умела.

— В город не ходи, — сказала она Радомиру. — Неладно там сейчас. Твоего тятю и Любомудра в порубе держат, говорят, они князя извели.

— Метько?!

— Бабка Дубрава сказала, живой он. И я то чую. Только где сейчас — понять не можем. Если скоро вестей не подаст, худо будет. Люд воронецкий на изменников гневается. Сотник Рагдай с дружиной город бережет.

— Так он сам, Рагдай, и есть изменник!

— Город ему верит.

— А ты?

Ясенька замотала головой так, что черные мелкие кудри взметнулись:

— Нет! Не мог твой тятя!

— И Любомудр не мог! Вот вернется Метько… Вас с бабкой не тронули?

— Ведуний-то? Чтобы потом от порчи окочуриться? Нет таких дураков. Радко, идем к нам жить.

— Нет, Яся, нельзя. Меня искать могут. Я лучше тут, в лесу. Чай не зима. А ты мне, если сможешь, еду приноси.

— А Векша как же?

— Днем на лужках пастись будет, травы много, прокормится. А ночью я ее под Седую Ель спрячу.

— Я на нее оберег повешу, — кивнула Ясенька. — Ни один зверь не тронет. Радко, дальше-то что?

— Не знаю, Яся. Если скоро Метько не вернется… Тятю вызволять надо.

— Горислав, жрец Перуна, говорил, что надо изменников в капище отвести. Если нет на них вины, боги знать дадут.

— Значит, заступятся.

— Радко, — тихо сказала Ясенька, глядя куда-то поверх плеча сына воеводы. — Радко, почему закат не на месте?

Дом Дубравы пылал. От одного случайно выпавшего из печи уголька так не вспыхнет.

— Бабонька… — прошептала Ясенька. И уже во весь голос, отчаянно: — Бабонька!

Радомир боялся, что юная ведунья бросится в огонь, и взял ее за руку.

К горящему дому было уже не подойти. Со стоном подломился один из столбиков-опор. Избушка осела на угол, и тут же провалилась крыша.

В зареве пожара Радомир и Ясенька не заметили, как потемнело в лесу. Грозовая туча закрыла небо. Ветвистая трещина молнии разорвала ее бок, лес содрогнулся от грома, и дождь, вырвавшись на свободу, затопил все.

...Небесная вода залила пожар. Радомир и Ясенька, вымокшие до нитки, бродили по пепелищу.

— Радко, — сказала юная ведунья, — Радко, бабоньки здесь не было.

Жрец Перуна Горислав умер.

Прислужник нашел его в капище после потрясшей Воронец грозы. Лежал Горислав у самого подножия идола, протянув к нему руки. Зарубленный. То ли прогневил он чем-то грозного бога, то ли оказал Перун великую милость, ударив жреца своей златой секирой и забрав его из Яви в небесную рать.

Только не все люди в то верили. Не за что было Перуну на Горислава гневаться. А зарублен жрец был простым топором в спину. Не стал бы бог воинов бить так подло.

Люди спорили, сердились, из-за этого ссорились. А больше всех Завид Непокой шумел.Кто бы что ни говорил, он тут же влезал с речами, тому противными. Причем шипел, как змея, что лишь передает то, что сказал такой-то такому-то. Люди при встрече смотрели друг на друга гневно или презрительно. Часто вспыхивали ссоры, иногда до драк доходило.

Кто поспокойнее был, вздыхал горестно, что все беды начались, как Метель Всеславич сгинул. Без князя и город зашатался. Скорей бы хоть тело отрока безвинно убиенного найти, похоронить по-человечески и нового князя избрать.

А злодеев, Любомудра и бывшего воеводу Добрыню, казнить поскорее. Зря за них Горислав заступался.

Люди хвалили сотника Рагдая. Если б не он и его молодшая дружина, вовсе бы Воронцу конец пришел. Так пусть Рагдай, пока не поздно, город под свою руку берет.

Разговорам этим весьма помогали всюду снующие шептуны. Им заплатили щедро.

Плохо было городу без князя.

Глава 8

ГЛАВА 8

Сколько дум передумал Метько за ту ночь — сказать трудно. Что скрывать, были среди них и недостойные, трусливые. Боялся князь боли. Если только связанные руки столько мучений доставляют, то каково будет на дыбе висеть? Такое и не сдюжить можно.Не достойнее ль будет гордо, своей волей, согласиться, чем просить пощады, обезумев от пыток? Зачем бороться, если спасения все равно ждать не приходится?

А главное — чего ради? Что Навий с Воронцом сделает, с медом съест, что ли? Не врагам же город и княжество отдавать…

Но когда снова заскрипела наверху поднимающаяся крышка, Метель встал у стены в рост, расправил ноющие плечи, голову гордо вскинул.

— Что надумал? — спросил спустившийся в подпол Навий.

— Кланяться тебе не буду. Я князь. Князем родился, князем и умру.

— Дурак ты, — усмехнулся колдун. — В том-то и дело, что не умрешь! — и, схватив Метько за шиворот, поволок его наверх.

Кикимора, босая, с распущенными волосами, зябко кутаясь в платок, стояла на крыльце.

— Или гроза будет? — зевая и прикрывая рот ладошкой, спросила она Навия.

— Да стороной пройдет.

— Вот и ладно. В дождь работать несподручно. Смотри, у того дуба сук удобный. Веревку через него перекинь. А я сейчас приду, умоюсь только.

— Не торопись, краса, мы подождем. Верно ведь, княже?

Навий толкнул Метько к могучему дубу, от ствола которого чуть выше человеческого роста отходил толстый голый сук — хоть вешайся на таком, и, насвистывая, начал ладить скользящую петлю.

Пока Метько сидел в подполе, жалел, что нет там хоть какого-нибудь окошка, чтобы волю увидеть. Вот, довелось.

Солнце еще только заглядывало в пробуждающийся лес. На траве блестела роса. Где-то поблизости старался дятел, и, словно отвечая ему, вдалеке за окоёмом4 погромыхивала гроза. Тянуло свежестью — река совсем рядом плескала.

Разве ж можно, чтобы в такой день случилось что-то плохое, злое?

Из стоящего неподалеку шалаша вылез Шершень, почесываясь, пошел в лес.

— Кикимора позабавиться решила? — спросил он. — Ох и лютая ж баба!

— Не твое дело! Куда собрался?

— Подальше. Не люблю я этого. Вот ножом по горлу или гасилом в висок, чтоб сразу в покойники — это можно. А живого человека мучить — что за радость? Коряга вам пусть помогает. Хватит уже ему бока пролеживать.

Ушел.

Проворчав что-то ему вслед, Навий перекинул веревку с приготовленной петлей через сук и повернулся к Метько:

— Ну…

Раздавшийся из избы отчаянный крик Кикиморы не дал ему договорить. Навий опрометью бросился в дом.

Посадник Любомудр всегда твердил, что князь должен быть разумом скор, а нравом решителен.

Метель это хорошо запомнил. Не успел Коряга на шум заспанную рожу из шалаша высунуть, как пленник уже у реки оказался. Два шага от берега, на глубину. Куда со связанными-то руками? Шиш только рот разинул. А река и не такое видала.

Кто на Смолене живет, знает: она, матушка, только с виду тихая да ровная. У берега сквозь прозрачную воду все камушки на дне сосчитать можно, но сделай еще хоть несколько шагов — и сразу с головой на глубину ухнешь. И где там снова твердь, и есть ли она вообще, разве только водяной знает

На то Метько и рассчитывал. Не догонят, не достанут. Только со связанными руками разве поплывешь? Быть тебе, княже, у водяного деда холопом.

Вода тяжелее камня-гранита навалилась. Горло словно петля сдавила, остатки воздуха выжимая, глаза смертным туманом заволокло.Тут и пришло время тому, о чем еще на берегу вспомнил.

Жизнь прежняя, радостная, далекая. Тоже Смолена спокойная, отражение облаков, от заката розовых, чуть качает. Тихий голос Славны Путятичны: «Есть, Метелюшко, берегини-защитницы. Они людям помогают. Попросить нужно. Только люди о том редко помнят».

На последних остатках дыхания Метель шепнул:

— Берегиня добрая, помоги!

Вода, словно занавесь, раздвинулась. Увидел Метько, как склоняется к нему женщина с лицом добрым и грустным. Протягивает руки, подхватывает, несет, будто дите малое. Как с высоты поднебесной взглянул князь на булатную ленту Смолены, могучий Дудочный лес, Воронец, на резную деревянную игрушку похожий. Весь остров, очертаниями с волчьей головой схожий, увидел.

А потом вдруг оказался на берегу, только не в том месте, где в Смолену кинулся. Дремучий лес подступал к самой воде, и никаких следов человеческого жилья видно не было.

Узел распустился сам собой, и веревка соскользнула с рук.Оглядевшись, Метько увидел над рекой морок — будто женщина роста небывалого улыбнулась ему ласково и, махнув на прощанье рукой, растаяла.

— Спасибо, берегиня добрая, — сказал князь, низко поклонившись.

— Не нашли? — спросила Кикимора, вскочив с лавки навстречу вошедшему в дом Навию.

— Нет. Там глубина сразу и течение. На дно ушел. Коряга нырял, но где уж…

— Я виновата, — потупилась подруга колдуна. — Если б не заорала…

— Сильно испугалась?

— Сильно. Он из-под печки вылез. Здоровый такой, черный. И усищами шевелит.

Никого и ничего не боялась Кикимора на этом свете, а вот тараканов — до позорного визга.

— Ничего, краса. Я этого щенка господину в жертву обещал, значит, никуда не денется. Доберется до него хозяин.

— Почему сразу не убил?

— Князь не смерд какой, чтобы его просто зарезать. Я бы через год обряд провел, честь по чести господина уважил. А пока Метель с пользой пожил бы, Рагдая приблизил, город к нему, спасителю своему, приучил. После, как князюшка от хвори застарелой помер бы, а брательник мой в Воронце сел — никто слова б против не сказал.

— Рагдай… — недовольно протянула Кикимора. — Почему ты все сделаешь, а княжество — ему?

— Э, лада, — рассмеялся Навий, — когда на голову в шапке шишки падают, кому все удары достаются?Она красивой, богатой может быть, а лицо под ней совсем неприглядным. Но куда голова повернется, туда и шапка. А снять ее да другую надеть — труд не велик. Мне славы не надо, только власть. А на виду пусть Рагдай будет, случись что, за все отдувается. Или хочешь княгиней быть?

— Я с тобой хочу, — прильнула к колдуну Кикимора. — Можешь своего господина попросить, чтобы мы в один день умерли?

— Пусть другие помирают, — расхохотался Навий, обнимая полюбовницу. — А мы еще поживем, полакомимся.

Большой костер разводить не стали, ночью он не понадобится. Еду приготовили еще засветло (Ясенька, когда тайный зов услышала, не просто так к Радомиру побежала: успела кинуть в мешок каравай хлеба, соль в тряпице, горшок и ложку,до темноты грибов и съедобных трав собрали, сварили похлебку), а спать собирались под Седой Елью. Ее косматые лапы не пропустят ни дождь небесный, ни подкравшегося по земле хищника. Без огня ночевать придется, возле ствола дерева ни один смолен костер разводить не будет.

Сейчас маленький костерок поддерживали только ради света, подбрасывая шишки, ветки и всякую древесную мелочь.

— Бабонька говорила, — Ясенька сидела, обхватив колени руками, смотрела в огонь, — Седая Ель всем елкам голова. Есть звери, все до шерстинки белые. Они Бору, владыке леса служат. И Седая Ель ему принадлежит.

Замолчала. Сидящие у костра прислушивались: не раздастся ли короткий, резко обрывающийся волчий вой. Когда Метько придумал тайный зов для каждого, себе он взял такой. Прыгающий Волк — знак смоленов.

— Звери белые, — продолжала Ясенька, — а деревьям так нельзя. Люди увидят, удивятся. Потом непонятного испугаются. А чего боятся — то уничтожают. Зверь нападет или убежит, спрячется, птица улетит, а дереву как спастись? Оно защититься не сможет. Радко, я за бабоньку боюсь.

— За тех бояться надо, кто бабке Дубраве зло причинить задумал! Как только она метлой всех не разогнала?

— Пришли толпой, навалились разом… Веревка, из крапивы свитая, ведающих силы лишает. А меня рядом не было, не помогла бабоньке…

— Она, верно, нарочно поддалась, этих дурней заманивала. А в Воронце мой тятя и Любомудр, все вместе точно справятся.

— Твои бы слова да боги услышали. Чтобы все стало, как раньше…

Ведунья зябко повела плечами.

— Холодно, Яся?

— Не знаю. От огня жар, а в спину стынью тянет.

Радомир поднялся и, обойдя костер, накинул свой плащ ведунье на плечи.

— Не надо, Радко, сам мерзнуть будешь.

— Ничего.

— А ты садись сюда, — Ясенька указала на бревно рядом с собой. — Тогда вместе укроемся.

Сидеть вот так, под плащом, совсем рядом, и вправду было хорошо, тепло.

— Радко, — спросила Ясенька, — а ты как с князем подружился?

До восьми годов Радко с матушкой жил, в вотчине воронецкого посадника Любомудра. Сам хозяин обитал в стольном граде, а жену и дочек здесь держал, от тревог подальше и всяких людишек, чтоб знатной семье прислуживали, тоже.

Отца своего Радко никогда не видел. Матушка говорила, был он смелый, красивый и сильный. Седмицу прогостил в вотчине посадника иуехал, оставив Малуше яркие «глазастые»5 бусы и тяжелое чрево.Вряд ли после о ней думал. Что ему, воеводе княжескому, до ненадолго приглянувшейся рабыни?

А матушка его только добрым словом вспоминала. До самого черного дня, когда пошла на Смолену одежу стирать, и ее утянул водяной.

Радко тогда даже не плакал. У рабы что за жизнь? А если красивая, так еще тяжелее. Зато теперь станет матушка русалкой, будет по ночам выходить на берег, на ветвях ивы качаться да волосы частым гребнем расчесывать. А что сына родного уже не вспомнит… Что ж, если все так устроено и по-другому нельзя, Радко не в обиде.

Самому ему жилось вроде как по-прежнему. Еще по весне приставили мальца подпаском к молчаливому ленивому Губыне. Тот с утра выгонял стадо на луг и дрых целый день где-нибудь под кустом, подложив шапку под голову. Радко же присматривал за коровами, чтобы не ушли в лес, не свалились в овраг, до самого вечера бегал вокруг них заместо собаки.

Спал он в общей избе, куда на ночь сгоняли детей холопов. Ел из общего котла. Матушку видел только ненастными вечерами, когда вся челядь собиралась в большой горнице у печи, или совсем рано утром. Улыбнется, обнимет, сунет припасенный кусок хлеба. Если обидел кто, утешит, скажет, что вот приедет отец, увидит, какой у него сын растет, заберет в дружину, станет Радомир славным воином. Радко знал, что сама она в то не верит, а все равно ждет.

Не дождалась. А воевода приехал.

В тот вечер только Радко с Губыней стадо пригнали, как набежал тиун6 Людота, разве что не в охапку сироту сгреб и в хозяйский терем поволок.

А там кто-то важный сидел, большой. Кольчуга сверкает. Борода, кудри, как туча грозовая. Неужто сам могучий Перун в вотчину посадника Любомудра заявился?

Взял Радко за плечи и к свету развернул.

— Похож, — голос громом небесным раскатился (ну точно Перун!). — Сам тощий, а лицо круглое, мое. И в плечах, дай время, раздастся. Так что, Любомудр, забираю малого!

Тут Радко и хозяина приметил, тот у окна стоял.

— Ты б, Военежич, сперва присмотрелся получше.

— Негодящим окажется — на кухню пойдет. Мне других дел хватает, кроме как своих чад нежданных по печищам выискивать.

На следующее утро гость отправился обратно в Воронец. Радко сидел позади него на конском крупе, укрытый тяжелым дорожным плащом. Людота успел шепнуть бывшему подпаску, что забирает его сам воевода Добрыня Военежич и что звать того следует тятя.

В стольном граде Воронце Радко жилось хуже, чем в вотчине Любомудра. Прежде он хотя бы точно знал свое место и в общей избе, и в жизни. И про людей понимал: кто добрый, от кого лучше держаться подальше, а у кого просто под ногами не путаться. Тот же Губыня, когда не дрых под кустом, учил Радко мастерить дудочки из тростника и вырезать из дерева разных зверей, а грозный тиун Людота знал множество побасенок и быличек. Хорошо было,когда в ненастный вечер челядь собиралась с работой у печи, притулиться в теплом углу и допоздна слушать разговоры и протяжные грустные песни.

В Воронце же Радко не знал, к кому прислониться. Тятя сразу уехал на дальнюю заставу, посаднику Любомудру до бывшего холопа дела не было. Дети челяди сына воеводы сторонились, а те, кто знатного рода, да и просто вольные, гнали его прочь: ты к нам не лезь, рабичич!

Рабичич. Слух о том, с кем прижил сына Добрыня Военежич, пустил по городу Завид Непокой. Было б то слово не обидным, потому как правильным, но бросали его так, будто в матушку Радомира плевали.

Как-то раз подкараулили, окружили.

— Ты почто, рабичич, в наш город приперся?

Радко отчаянно отбивался, но врагов было больше, и все старше, сильнее. Лупили без злобы, больше для забавы. Потом еще раз изловили, и еще.

Радко привык в город без нужды не ходить. Но и сидеть в тереме под косыми взглядами челяди тоже мочи не было. Навострился прятаться, забравшись наверх поленницы. Там и деревяшку годную на то, чтобы что-то из нее выстругать, подобрать было легко.

Так сидел однажды, вырезая из березовой чурки деревянную лошадку, думал о том, что после надо будет как-то выпросить у конюха гвоздь, раскалить на огне и выжечь седло и сбрую.

— Эй! Ты что там делаешь?

Радко взглянул вниз. У поленницы стоял богато одетый малец. По годам самому Радомиру ровня. Он запрокинул голову и улыбался так широко, что видна была дырка на месте переднего зуба — верно, тоже бросал выпавший, костяной, мышке за печку, надеясь получить взамен железный.

— Что мастеришь? Дай посмотреть! — боярское чадо протянуло руку.

Радко быстро спрятал лошадку за пазуху. Знаем мы это посмотреть! Так свое добро сам больше не увидишь!

Проворно соскользнул с поленницы, встал к ней спиной и выставил кулаки. Боярский сынок по-прежнему смотрел, улыбаясь.

— Ты что, драться хочешь? Зачем? Из-за коняшки? Я ж не насовсем, глянуть только. Тебя как звать?

— Радко…

— Я — Метель. Князь.

Ух ты ж! Знал Радомир, что сейчас княжит отрок, только по-другому ему представлялся Метель Всеславич. Богатырем из быличек, что ли, только росту небольшого. А этот…

Князю перечить нельзя. Радко достал игрушку и протянул ее вождю смоленов.

Метель взял лошадку бережно, внимательно рассмотрел со всех сторон.

— Баско7! Я так не умею. Это ж Ворон!

Радомир кивнул. Лошадка светлая, а конь у тяти, как ночь, черный. Однако ж этот распознал. Что значит — князь!

— Ты чей? — спросил Метель Всеславич.

— Воеводы Добрыни Военежича сын.

— А почему я тебя не помню?

— Я прежде в другом месте жил. С матушкой. Померла она.

— Плохо, — запечалился князь. — Моя матушка тоже умерла. И тятя погиб. Раньше Славна Путятична была и Брониславка, а потом…

— Княже! — недовольно позвал кто-то из-за угла терема.

— Ой! — Метель Всеславич оглянулся. — Любомудр!Он меня грамоте учит. Ох и строгий! Пойду, пора.

И, щербато улыбнувшись на прощание, побежал прочь.

Радко остался топтаться у поленницы. Ишь ты, чуть с самим князем не подрался!

Через пару дней его опять поймали.

— Говорили тебе, рабичич, чтоб не смел по нашей улице ходить!

Радко обреченно изготовился к безнадежной битве, как вдруг кто-то, толкнув его плечом, встал спина к спине.

— Впятером на одного? Не по чести!

Противников как ледяной водой из ушата окатили. Кто-то взвизгнул: «Князь!» — и вся ватага бросилась наутек.

Метель Всеславич, улыбаясь, повернулся к Радко:

— Вот как мы их! А пущай не лезут!

Радко улыбнулся в ответ.

— Лошадку доделал? — спросил князь, словно только что об игрушке говорили.

— Да.

Радомир вынул из-за пояса поделку, которой, когда выровнял ножом до шелковой гладкости, выжег раскаленным гвоздем сбрую. Протянул князю:

— Возьми, это тебе.

— Благодарствую.

Метель Всеславич тем, что князь, не кичился. Легко с ним было, весело. Если во время какой-нибудь шалости попадались, ответ несли вместе, кто бы проделку ни затевал. Радостями и горестями делились. На учебу вместе шли. Если в ратном деле Радомира и князя сам Добрыня наставлять взялся, то к многознающему Любомудру друга Метель привел. Будет науки со мной вместе постигать — и все тут! И учились. Метель про героев разных любил и про то, как в других странах люди живут, А Радомиру лучше цифирь давалась. Даже хитрой эльвийской науки геометрии не устрашился.

Любомудр если и злился, то виду не показывал.

Рабичичем, конечно, хаять не перестали. Шипели, что высоко хитрый холоп влезть хочет. Только Радомиру чем дальше, тем обиды в том меньше было. Тятя сказал: если сам свое имя не замараешь, никакая грязь к нему не пристанет.

Радко, как старше стал, об этом задумался. Но потом для себя решил, что если князю не зазорно водить дружбу с сыном рабы, то никто ему не указ. А вернее ближника, чем Радомир, у него вовек не будет. Безо всякой корысти.

Однажды Метель Всеславич спросил:

— А почто ты меня князем зовешь?

— Все так зовут, — растерялся Радомир.

— То все, а ты — мой друг. Говори — Метько. Меня Ясенька так кличет.

— А Ясенька — она кто?

— Ясновзора, ведунья. В лесу живет, с бабкой Дубравой. Поехали к ним!

Поехали.

1 Хирд — дружина нордров.

2 Лада — богиня любви и красоты, ласковое обращение к любимой.

3 Кат — палач.

4 Окоём — горизонт.

5 «Глазастые» бусы — полосатые стеклянные бусины с кружочком («глазком») в центре.

6 Тиун — княжеский или боярский управляющий.

7 Баско — красиво.

Глава 9

ГЛАВА 9

Смолены говорят: лес — дед, река — бабушка. Не бойся их, но уважай, не гневи. Будешь хорошим внуком, умным и послушным, они и прокормят, и позабавят, и защитят. А если ты дурак и невежа — пеняй на себя. Метько этот завет всегда помнил.

Князь решил пробираться вдоль берега — так можно дойти до какого-нибудь печища или просто человеческого жилья.

Но он шел уже почти целый день, а места по-прежнему оставались глухими, безлюдными. Ни лодок, ни уходящих в воду мостков, ни развешенных на просушку неводов. Да и сама река… Никогда не слышал Метько, чтобы, стоя на одном берегу Смолены, можно было ясно рассмотреть, что на другом делается.

Куда ж князя уволокли?

А лес вокруг менялся. Деревья хирели, на смену стройным соснам пришли осина, ольха и прочий сор, и хоть бы один прямой ствол — все кривые, облезлые. Зато трава становилась все гуще и сочней. Уж не болото ли рядом?

Метько остановился. Река, безлюдье, болотистые берега. Все вместе может быть только у заклятого озера Волчье Око, куда простым людям пути заказаны. А река — никакая не Смолена, а бледная Лунница, что колдовское озеро огибает.

Оказаться здесь, да еще и на ночь глядя, врагу не пожелаешь. Но не могла же добрая берегиня того, кто о помощи ее просил, на верную погибель отнести.

Метель споткнулся о вылезший из земли корень и, чтобы удержаться на ногах, оперся рукой о сырой ствол дерева. Сверху раздалось угрожающее шипение. На ветке свернулась в серый узел змея. На соседнем дереве еще одна, и еще. Так бывает, когда весенний паводок затапливает низины, но сейчас…

Угнездившиеся на ветках гады были еще страшнее скользящих по земле. А дальше… На одном дереве висело что-то сизое, склизкое, кольчатое. Неживое. Кишки?!

Метько попятился, но тут же уперся спиной в нечто твердое. Еще одно дерево, с чьей ветки свисает жуткий плод?

Идол. Почерневший от времени, замшелый. Тот, кто вырезал его лицо, не особо старался, изобразил только огромные, словно совиные, глаза да разинутый рот, полный острых зубов. Зубы эти были темными, но не черными. Князь знал, как выглядит засохшая кровь.

Значит, есть тут все же люди. Приходят, чтобы этому страшилищу требы класть1! Не его ли милостей ради Навий Перуна предал?

Стиснув в ладони оберег, Метько быстро пошел, не оглядываясь, прочь от жуткого идола и змеиного леса. Плохо было то, что так он удалялся от берега реки, но другого пути не было. Лучше дать круг через чащу и потом попытаться вернуться на берег, чем получить на плечи разъяренную гадюку.Не все, что сверху, из Прави2.

Но вспомнишь гада, он и приползет. Справа, от высоких папоротников, раздался нехороший шорох. Метель взглянул — из зарослей на него таращился такой же страхолюдный идол, как и на берегу. Понаставили тут…

Метько невольно ускорил шаг.

Но ушел недалеко. Впереди из-за деревьев высунулась знакомая образина. Круглые глаза горели зеленым гнилушечным огнем. Длинный черный язык, высунувшись из пасти, слизнул с зубов засохшую кровь.

Метель оглянулся. Там, где он недавно видел идола, не было ничего. Князь побежал.

В лесу разом стемнело. Дурные травы тянулись к беглецу, пни и коряги лезли под ноги, кривые деревья переплетали узловатые ветки, преграждая путь. Метько метался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из западни, но спасения не было.

Споткнувшись, Метель полетел носом в траву. Даже сквозь сапоги и штаны почувствовал, как длинные жесткие стебли оплетают, спутывают ноги. Позади уже не шуршало — бухало, будто кто-то бежал в тяжелых сапогах или бил в землю дубовой сваей. Преследователь настигал.

И вдруг раздался глухой удар, будто упал кто-то грузный или нечто тяжелое швырнули на землю.

Рядом кто-то мелко гаденько захихикал.

— Эй, парень! Погибель тебе верная! Хочешь, помогу?

Приподнявшись на руках, Метько быстро огляделся. Никого.

— Кто ты?

— Переруг, бог могучий! Слыхал обо мне? То-то же! Поклонись мне, пообещай служить верно, и этот чурбан только пасть зря разинет. Зато мы с тобой таких дел понаворотим! Поклонись!

— Не бывать тому, чтобы князь смоленов кому-то кланялся!

— Ишь ты, гордый! – захихикал Переруг. — Только мертвым гордость без надобности. Поклонись!

— Не буду!

Опираясь на локти, Метель изо всех сил рванулся, но проклятая трава держала крепко.Что же теперь, помирать покорно, даже не повернувшись навстречу своей смерти? Взбрыкнув еще раз, князь все же смог порвать путы и оглянуться.

Идол возвышался над ним. Острые зубы влажно блестели от теперь уже свежей крови. Чудовище торжествующе взревело.

И тут же кто-то ответил ему ревом еще более громким и грозным.

Бурый валун, рядом с которым упал Метель, вдруг зашевелился. Вздох — и на месте камня уже поднимался на дыбки огромный медведь.

— А-а, хозяин… — промямлил Переруг. — Тут без тебя этот хотел…

— Человек мой! — раздался гулкий утробный голос. — Обещан мне!

— Сгинь, шелупонь! — рявкнул кто-то в ответ. — Не будет тебе поживы!

Тяжелая лапа снесла идола одним ударом. Тот рассыпался трухой еще до того, как упал на землю. Откуда-то словно из далекого далека раздался вопль ярости, но тут же стих.

Метель медленно поднялся на ноги. Один, без оружия, против такой громадины. Бежать бесполезно, медведь только кажется медлительным и неторопливым, догонит.

Медведь, ворча, снова опустился на четыре лапы и повернул к Метько огромную башку.Он улыбался, вздернув над клыками черную губу, и отрок вдруг понял, что вовсе не чует острого запаха зверя. Ни смрада дыхания хищника, ни духа, идущего от бурой лоснящейся шкуры — ничего. Или нечисть лесная морочит человека виденьем и голосом?

Метько мотнул головой, чтобы отогнать наваждение, но только хуже сделал. В глазах потемнело, колени подломились, и князь ничком рухнул в жесткую траву. Слишком много довелось ему испытать за последнее время, да и гнилой болотный воздух никому не полезен.

Медведь одним стремительным движением оказался рядом. Уцепил отрока когтями за пояс, бросил себе поперек хребта и, переваливаясь, потопал в лесную чащу. Траву его толстые пятки приминали так же, как положено лапам крупного зверя.

Как бы хорошо ни было в лесу, а целый век, если ты не дикий зверь, здесь не проживешь. Переночевав под Седой Елью, Ясенька и Радомир сговорились идти в Воронец. Но сначала надо было изменить обличье — сына воеводы и ведунью в городе сразу узнали бы.

— Босиком ходить сможешь? — спросила Ясенька Радомира.

— До восьми годов ходил.

— Тогда скидывай сапоги. И штаны наизнанку выверни, сукно богатое не так заметно будет.

Когда бывший подпасок, сделав, что велено, вернулся к ведунье, та протянула ему мешок, в котором прежде лежали припасы. В дерюге были прорезаны дыры для рук и головы.

— Вместо рубахи надень.

Затем обошла вокруг друга, придирчиво разглядывая, взъерошила ему волосы, провела по щекам и под носом рукой, вымазанной в смоле. И когда Радомир взглянул в собравшуюся в гнилом пне лужицу воды, не увидел там сына воеводы Добрыни, а только печищенского дурня, из тех, кто сопли на кулак мотают.

Сама ведунья особо мудрить не стала. Просто сняла все обереги, испачкала той же смолой и черной лесной землей руки, повязала низко, так, чтобы лица не видно было, платок, без которого Дубрава ее в чащу не пускала, согнулась в три погибели, опираясь на посох, и враз превратилась в древнюю старуху.

— Внучек-дурачок и бабка не лучше, — прошамкала она не своим голосом. — Ей бы, кочерыге старой, о смертных санях думать, о том, что Марене при встрече скажет, а она все наряжается да молодится.Да слухи собирает. Пошли, малой, новых добудем,как люду воронецкому без князя живется.

На торжище в Воронце все было как обычно.Лавки торговых гостей стояли открытые, никто не стремился их громить и грабить. Люди спокойно продавали и покупали. Пробежала стража, но гналась она за простым вором. Будто и не знал никто, что князь пропал. Или же о Всеславиче в Воронце вовсе не вспоминали? Но стоило Радомиру сердито шепнуть об этом Ясеньке, как вспоминающий явил себя.

Завид Непокой, только что не подпрыгивая на месте, вещал двум женщинам в высоких киках3 замужних смоленок:

— Ведунья Дубрава князя зельем опоила. Волком он обернулся и в лес убежал, потому и найти не могут. Если злодеи его мясом человеческим накормить успели, то, когда вернется, беда будет — сядет в Воронце князь-волкодлак.

Горожанки недоверчиво качали головами, но жрец Переруга не унимался:

— Дубраву схватили, в мешок ее теперь и в омут! А Яська-ведьма сорокой обернулась и улетела. Всех их, птиц проклятых, переловить надобно! Вот казнят изменников, Любомудра и Добрыню…

Гнев застлал Радомиру глаза, он сделал шаг к поганцу, но Ясенька успела перехватить за руку. Словно оперлась о его локоть, а сама потянула друга прочь.

— Нельзя сейчас. Признают — всем худо будет.

Она была права. В порубе сидя, своим не шибко поможешь.

Но все же Радко Завиду отомстил. Когда проходили мимо лавки огородника, на задворки которой хозяин вынес корзину с порчеными овощами, сын воеводы быстро наклонился.

Только хотел жрец Переруга начать новую речь, как гнилая репа, просвистев в воздухе, впечаталась ему аккурат в плешивый лоб. Хорошо Завид Непокой для броска стоял, удобно.

Пройдя чуть дальше, услышали еще разговор о князе. Щеголь-купец, лениво попивая из ковша квас, толковал то ли с родичем, то ли с таким же торговым гостем, но не местным, откуда-то из других пределов княжества в стольный град приехавшим.

— ...Жалко, конечно, Всеславича. Но что ж теперь — сгинул так сгинул. Как отец его погиб, много хуже было. А сейчас ничего, порядок. Надо и вправду скорее Рагдая князем объявить.

— А что мешает?

— Раньше Горислав, жрец Перунов, не велел. Все думал, что Метель вернется, найдут его или боги свой знак подадут. Вот новый служитель Перуна… Как его… Ладно. Завтра в капище их, богов то бишь, волю вызнавать будет. Народ соберется, коня белого выведут. Если тот Рагдая признает, сесть сотнику в Воронце князем.

— И всех, что ли, смотреть пустят?

— Весь город соберется. И мы с тобой пойдем. Увидишь, как у нас в Воронце все честно. Ступайте, ступайте, убогие! — замахал он рукой на остановившихся неподалеку старуху и дурковатого вида отрока. — Не подаю!

И пошли бабушка и внучек прочь. Если бы кому была докука за ними проследить, то увидел бы, что долго они на княжий терем дивились, после в корчму Услада зашли, даже неподалеку от поруба зачем-то топтались. А когда прогнали их оттуда, вышли из города и побрели в лес. Верно, решили вернуться домой, в одно из печищ, которых по берегам Смолены много.

Когда свернули с тракта и тайными тропами ушли подальше в чащу, Ясенька распрямилась.

— Радко, надо завтра в город идти! Не знаю, что сделать можно, но пойдем!

— Я один пойду.Тебе, Яся, не надо.Опасно. Сегодня повезло, не признал никто, а вдруг как…

— Нет, вместе! — Ясенька аж ногой притопнула. — Я за Метько, у! А вздумаешь обмануть, один уйти, тогда и я — одна!

Радомиру и ответить нечего было.

Горит возле Седой Ели вечерний костер, искры в небо летят. Сидят у огня двое.

— Да чтоб ему пусто было, Завиду этому! — сердится Радомир. — Чего несет: мясо человеческое, князь-волкодлак!

— Опять про оборотней лишнее болтать начнут, — горестно вздохнула ведунья. — Что волкодлаки детей пожирают. Что если на стадо коров или овец нападут, то все сразу и вырежут. Что засуху летом наводят, морозы зимой.

— И девушек уводят?

— Каких девушек? — не поняла Ясенька.

— Красивых.Вот придет на посиделки парень ладный, щедрый. Все думают — из другого печища. И начинает он вокруг лучшей девки увиваться. Потом проводить ее просится. Уходят, и все, больше их никто не видит. Так что брехня это, нет никаких волкодлаков.

«Потому что иначе тебя, Яся, первой бы увели...»

— Есть, Радко, — покачала головой ведунья.— Молодые волкодлаки правда к людям на вечерки ходят, они любопытные, до забав всяких охочи. Только девушек не уводят, не нужно им. Оборотни только на своих женятся по любви и до самой смерти верность хранят. А еще, если оставишь в лесу ленту красивую, бусы или пояс плетеный, а то хлеба каравай и соли немного, то на другой день найдешь на том месте туесок ягод или грибов лукошко. Зимой дичину какую. А как пойдешь назад — в спину смех тихий, незлой.

— Ты сама так ходила? — тихо спросил Радомир.

— Ходила. Меня бабонька научила. Только никого не видела.

— Страшно было?

— Нет. Волкодлаки добрые.

— А чего ж они людям не показываются?

— Вот ты и то говоришь: девушек воруют. Если оборотень в печище придет и люди его распознают — сразу в топоры. Волкодлаки думают: люди злые. Бабонька так говорила.

Далекий вой взвился над лесом и полетел к молодой луне. И не понять было, волки то поют или оборотни. Те, кто живут в своих печищах крепкими семьями и считают людей злыми.

В нетопленом доме было плохо, пусто, не прибрано. Некрас всегда гордился, что хоть и живет бобылем, а хозяйствует справно. Мог бы жениться, но как криво скроенный сапог будет только терзать ногу, так и неугодная жена душу запытает.

Давно красу одну присмотрел. Такую, что во всем Воронце, а то и на Окаяне лучше не сыщется. Богатого купца дочь. Такая на простого сапожника и не глянет. А если и глянет, то отец ее за неприглядного жениха точно не отдаст.

Смотрел издали, томился, злился. Тут и появился тот человек. Большие деньги сулил за работенку плевую. Никто ничего не узнает — обещал. Скажешь, что клад нашел. Откроешь лавку, станешь гоголем по торжищу гулять. Родитель зазнобы твоей счастлив будет дочку за такого богача отдать. А нет, так другая краса сыщется, посговорчивее.

Дело и правда было нехитрое — рассказывать новому хозяину, носящему герумское платье, что и как у смоленов устроено. Какие, помимо столицы, есть города, как туда сквозь лесную чащу добраться, как с ними связь держат. Как ворота самого Воронца охраняются, сколько человек в дружине, где людям укрыться, если вражеский набег будет, откуда припасы привозят, сколько в городе колодцев и где, в каких кузницах оружие и доспехи куют.

Вины за собой Некрас не чувствовал. Все равно бы кто-нибудь все выболтал. Копил деньгу в кубышке, ждал случая явить людям якобы найденный клад.

А хозяин требовал уже не слов — дела.

И когда Некрас вдруг вздумал отказаться, привел страшного человека. Сапожник видел его прежде. Никогда б не подумал…

Человек, усмехаясь, сказал: ты, Некрас, свой город, княжество и племя продал. Нет тебе прощения. Если же вздумаешь рассказать кому, предупредить — умрешь. Но я тебя и в Нави4 достану, и тогда уже берегись! И показал, что будет, если хоть полсловечка комусболтнуть.

Некрас делал, что велели, и молчал.

А купец тот отказался. Герум — а отказался.

Некрас видел, как его убивали. Из темноты смотрел, после решился подкрасться.

Купец был еще жив. Смотрел с надеждой, пытался что-то сказать. Его еще можно было спасти. Крикнуть, позвать людей.

Некрас наклонился и выдернул нож, торчащий из груди герума. Кровь потекла потоком, купец захрипел и умер.

Не будет теперь тебе, Некрас, прощения. Только кара и через нее искупление.

Он так и стоял с ножом в руке, когда прибежала стража. Сказал: я убил. Думал: казнят, и все. Раз всего отмучиться… А князь, щенок смышленый, не поверил.

И невдомек ему, что его жизни, и городу, и княжеству, и острову Окаяну сроку всего ничего осталось. Впору бежать, в набат воронецкий бить, криком кричать, упреждая…

В избе стало совсем темно. Луна, что ли, за тучу зашла? Так нет сейчас луны, только узенький серпик растущий. Некрас обернулся. В окошко заглядывал он — страшный человек.

Дико закричав, сапожник зашарил вокруг, ища, чем бы защититься. А когда снова осмелился взглянуть на окошко, никого там уже не было.

Крепко спали в ту ночь жители Воронца, спокойно. Никто не выглянул на улицу, не увидел, как от дома сапожника Некраса бежит прочь поседевший безумец.

1 Требы класть — приносить жертвы.

2 Правь — место обитания светлых богов.

3 Кика — головной убор замужней женщины.

4 Навь — мир мертвых, подземное царство, место обитания темных богов.

Глава 10

ГЛАВА 10

Сквозь сон Метько чуял, как пахнет свежескошенным сеном. Какая-то травинка щекотала переносицу, но смахнуть ее было лень. Слишком хорошо было лежать, закрыв глаза, и ни о чем не думать.

Во сне какой только жути не привиделось! И змеи на деревьях, и идол, что за Метько гнался. И что нес его медведь, потом впереди показалась красивая справная изба на высоких подпорках. Вытащилась на крыльцо старуха такая древняя, что сотворение богами Яви1 помнить должна. Забранилась на медведя, тот ей отвечал вроде даже человеческим голосом.

Что бывает, когда на болотине дурных трав нанюхаешься. На болотине?!

Весь сон разом слетел. Подскочил Метько, будто на гвоздь случайно уселся.

Был он на сеновале, до краев заполненном чистым свежим сеном, какого нечисть болотная да лесная в жизни не запасала. Лежал на мягкой подушке. Укрыт был пестрым тканым одеялом, да так заботливо, как только в детстве в тереме мачеха Славна делала.

— Проснулся? — В дверях сенника стояла старуха. Не та, что вчера встречала — корка сухая. Эта румяная, гладкая, нарядная. Только лицо, как яблочко печеное, да косы седые. Волосы не прикрыты. Ведунья.

— Здрава будь, бабушка, — учтиво поприветствовал хозяйку Метель.

Та на «бабушку» странно усмехнулась.

— Поднимайся уже. У родника умоешься и в избу ступай. Хозяин тебя к завтраку ждет.

Когда Метько вошел в дом, с порога поклонившись печи2, хозяин в просторной белой рубахе сидел за столом. Против солнца, бьющего в окошко, лица было не разглядеть, только что темен он, велик и широкоплеч. Поднялся, заслонив собой свет. Переваливаясь, подошел к Метько. Сверкнула золотая серьга, вдетая в круглое медвежье ухо.

— Ну, что смотришь? Слыхал про медведя-колдуна? Ну так это я и есть.

Слышал, конечно же. Что живет в самой чаще леса медведь-колдун человеческим порядком, но обликом он — лютый зверь. Что если сумеешь ему угодить, понравиться, то отпустит с богатым подарком, а нет — такую шутку учудит, что до конца жизни позора не оберешься. Что некоторые бесприданницы или те девки, у кого родители похитрее, сами в лес к нему отправлялись. Что в прошлые, давние года человеческая женщина родила ему сына-богатыря. Что ведом ему язык всех птиц, зверей и гадов болотных, потому знает медведь-колдун обо всем, что творится на белом свете.Что пироги любит.

И вот теперь он, то ли нечисть, то ли бог, то ли что-то такое, чему и названия нет, потому как появилось оно много раньше людей, стоит рядом и пристально смотрит на Метько.

— Боишься?

— Нет.

— Правильно. Мы людям зла не желаем. Добра, впрочем, тоже.

— Чего же хотите?

— Покоя.Слишком много людей. Наследников мы воспитали, сейчас спать повалимся, пока не придет черед новых учить. С вами вон Яга останется, — медведь кивнул на старуху. — Велес, Мокошь, Бор — мои детушки.Еще другие, братов и сестер моих преемники. Один из них за тобой охотится.

Медведь уселся за стол. Перед ним стояли миски с медом, спелой малиной и мелкими дикими яблоками. Старуха Яга возилась у печи, пристроив на приступку тарелку, на которой росла гора блинов. Метько отвел глаза.

— Садись, — велел медведь, выкладывая на стол три деревянные ложки. — Сейчас каша доспеет.

— Кто за мной охотится? — спросил Метель, устраиваясь за столом. Каша и блины пахли так, что пустое со вчера брюхо подкатывало к глотке, но важный разговор допрежь всего.

— Имя его называть не буду, ты его все равно не знаешь, а лишний раз поминать не стоит. Забыли его люди. Когда-то силен был, да только свои же скрутили. Он из Змеевичей, — добавил медведь, помолчав. — Так же, как Марена и Чернобог.

Марена и Чернобог. Темные боги. Кому ж они свои, кого скрутили? А он, выходит, вырвался?

— Я должен с ним сразиться?

— Оставь! У богов свои битвы, у людей свои. Без тебя обойдутся. Боги, известно, людской верой и почитанием крепнут. Любовью или страхом — все равно. Брат с сестрой сейчас сильны, а врага их только кто-то поднять пытается, да не сдюжит. Думал, его господин князя сожрет, сразу сил прибавится, — медведь одобрительно покосился на горшок с кашей, который поставила на стол старуха Яга. — Глупые вы, люди.Ты Змеевичу обещан, он от тебя не отстанет. Если только в Нави побываешь. Боги в Яви умерших не видят. Чего побледнел? Не собираюсь я тебя убивать. Пойдешь в Навь, вернешься. Яга поможет. На границе пламя всеплохое, лишнее сожжет.Будто жизнь новая для тебя начнется.Сейчас и ступай, чего ждать?

— Нет, — Яга подошла и положила Метько на плечо сухую горячую руку. — Куда ему сейчас, задохлику такому? Пусть день ест, спит. Завтра лучше.

Наклонившись, старуха вложила Метько в руку ложку и, как маленькому, сжала ему пальцы на черенке.

— Утро вечера мудренее? — усмехнулся медведь-колдун.

— Да.

Ночью Метько проснулся оттого, что услышал смех. Выглянул в оконце и увидел, как на поляне перед домом танцуют девушки в венках из болотных трав и водяных цветов. Взлетали рукава длинных белых рубах, узкие босые ступни легко касались росной травы. Красавицы то сходились вместе, то снова разбегались в стороны, но никто из них не поворачивался к дому спиной.

Внезапно одна из плясуний остановилась и указала подругам на окошко, в которое смотрел Метель. Девушки, смеясь, сбились в стайку, и та, кто заметила князя первой, поманила его рукой.

Метько скатился с сенника. Он должен быть там, с ними!

Ночные плясуньи приближались. Они улыбались так, что видны были зубы — мелкие, острые, словно у хищных рыб.

— Девки, цыц! — раздался от дома сердитый женскийголос. — Зачем явились?

— Человек. Горячая кровь. Отдай, — зашелестело в ответ.

— Не для вас он! Ступайте, откуда пришли!

Девушки повернулись и со смехом побежали прочь. Длинные волосы их были перекинуты наперед, спины обнажены и… Не было у них спин. Будто кто-то содрал кожу и срезал мясо — кости и требуху видно.

— Мавки это, — сказала Яга, подходя. — Нечисть водяная. Заморочат, заманят. А потом утащат в омут и сожрут. Пойдем-ка в дом.

Она крепко взяла Метько за руку и повела за собой.

В избе было светло, как на праздник. Медведь-колдун сидел подле жарко пылающей печи.

— Раз не спишь, давай дело делать. До утра управимся, на дорогу времени больше будет. Так ведь, Яга?

Метько хотел спросить, что за дорога, обернулся к лесной хозяйке, да так и замер.

Медведь-колдун назвал ее Ягой, одета она была как давешняя бабка, только до старости этой женщине в самой поре зрелой прелести было ой как далеко. А уж пригожая... На что мавки красавицы, но куда им до нее…

— Что, хороша? — рассмеялась Яга.—Луна сейчас в рост пошла.Я с новым месяцем молодею, с убывающим старюсь. Погоди-ка, что в полнолуние будет! Только тебе это видеть не надо. У людей жизнь короткая, забыть не успеешь, до конца дней маяться будешь.

— Хватит уже языком молоть! — прицыкнул на нее медведь-колдун. — Нашла перед кем красоваться! Дело делайте!

— Слушай, княже, — согласно кивнула Яга. — Я тебя сейчас на лопате в печь налажу. Не бойся, не изжаришься. В царство навье попадешь. Туда после смерти такие отправляются, кого и Марена у себя видеть не желает.Страховидл таких. В Нави облик истинный, какая душа… Так что ничего хорошего там нет, по сторонам не глазей, сделай семь шагов, а потом беги назад да не оглядывайся. Авось не догонят. Я тебя у границы встречу, в Явь верну. Если не успеешь, или оглянешься, или догонят, кто-то до тебя дотронется, навечно там рабом останешься.Ну что, пойдешь?

— По-другому как-то можно? — сглотнув, спросил Метель.

— Нет. Иначе Змеевич до тебя доберется.

— Ну тогда и говорить не о чем. Показывай, ба… госпожа Яга, как на лопату садиться.

— Свернись колобом, — велела ведунья. — Руки-ноги подбери. Голову пригни, лицо спрячь. Да подожди пока! Сейчас хозяин границу разомкнет.

Медведь-колдун запел. Тихой и незатейливой была та песня, но Метель откуда-то знал: в прежние, изначальные времена под нее вырастали горы и новые моря разрывали плоть земли.

Рыжее пламя в печи стало вдруг зеленым, словно молодая трава. Вскинуло высокие языки и окрасилось кроваво-красным. Черными лохмотьями разметалось по золе. И сноваподнялось, на этот раз мертвенно-белое.

— Пора! — крикнула Яга, толкая Метько вперед.

Огонь был не так страшен. Будто прежде не приходилось через весенние костры прыгать! Стыдно было, что пришлось князю, в колобок скатавшись, — нос в колени уткнул! — сидеть на лопате, которую пихала в печь дюжая женка. Увидели б такое Радомир и Ясенька — померли бы со смеху.

Пламени не почувствовал. Так, припекло слегка, как бывает, когда слишком близко к костру руки протянешь.

А потом Метель понял, что уже не сидит, съежившись, но лопате, а стоит обеими ногами на земле, и открыл глаза.

Говорят, на южном краю Окаяна, от самой кромки леса и до морского берега раскинулась степь. Деревья там не растут, только травы и цветы стелются под порывами ветра. Говорят, это очень красиво.

В навьем царстве деревьев тоже не было. Как и травы, и цветов. Только белые камни. Круглые и продолговатые, утопающие в серой, похожей на пепел, пыли. До самого окоёма только пыль и камни. Ни пригорка, ни оврага, ни реки, ни лужи. Камни и пыль.

Метько поднял глаза. Неба не было. Клубы все той же серой пыли ползли низко, чуть ли не над самой головой. Кажется, они двигались сами по себе — ни одно дуновение ветра не тревожило жаркий, густой и клейкий, как кисель, воздух.

Все здесь было пропитано глухой тоскливой злобой, ненавистью, ищущей, на кого бы обратиться.

Метько испуганно огляделся. На все четыре стороны, насколько хватает глаз, словно отражение в полированном серебряном зеркале — пустыня. Некуда отступать. Некого просить о помощи. Остается только, как велела Яга, сделать семь шагов вперед, а потом бежать, не оглядываясь.

Идти было тяжело, словно не пыль была под ногами, а сырая глина, налипшая на сапоги.Сколько шагов уже сделано? Четыре? Пять? Сбился! Что будет, если пройдешь больше или меньше? Вспоминай первый шаг!

Сзади что-то завозилось, раздались шорох и глухое постукивание.

Страх колючей веревкой опутал и сдавил тело.Не останавливайся! Несколько шагов! Первый ты сделал с правой ноги!

Два шага осталось! Два! Но впереди ворочался, лез из пыли круглый белый камень. Не камень…

Согнуть ногу в колене было не легче, чем сломать железную подкову. Но Метель сумел. И второй шаг тоже сделал. Затем развернулся, чуть не упав, и побежал.

Медленно, словно по грудь в стоячей воде. Или во сне, когда бежишь, рвешься изо всех сил, но не можешь сдвинуться с места. А следом и с двух сторон…

Что же надо было творить при жизни, если такое обличье у души — истинное?!

Впереди, словно хищные рты, открывались ямы. Оступишься — проглотят.Пылевые вихри били подобно нападающим змеям. Воздух вывелся, на вдох не хватает.

За спиной топот, да лязг, да крик, да хрип. Вот сейчас схватит за плечо костяная рука навия, вопьются острые зубы… Оглянуться бы хоть на миг, понять, как близко погоня! Нельзя! Себя погубишь!

Метель бежал уже не к какой-то цели, сулящей спасение, а просто несся вперед, лишь бы не настигли, не схватили, не прикоснулись… Знал, что с ним сделают, если поймают.И понимал, что ему не уйти. И отбиться нечем…

Яркая вспышка на вздох ослепила, а когда снова смог видеть, узрел впереди исполинскую фигуру. Яга, только ростом до оставшихся в Яви облаков. Широко взмахнула она сияющим мечом, располосовав окоём надвое.

Рванувшись изо всех сил, Метель упал в уже начавшую закрываться дыру и... больно приложился ладонями и коленями о доски пола.

Медведь-колдун схватил его за шиворот, вздернул на ноги и, не чинясь, обнюхал.

— Что, хозяин? — спросила Яга.

Она стояла рядом. С обычным булатным мечом в руках.

— Человек, — ответил медведь-колдун. — Только Змеевич его теперь не найдет. Считай, заново родился. Другим…

Метько вывернулся из-под медвежьей лапы и кинулся к наполненной водой бадейке. Уставился на отражение.

— Не боись, — рассмеялась Яга. — Никуда твоя красота не делась!

— Я не затем! В Воронце, когда вернусь, признают?

Собираться долго не пришлось. Яга сноровисто сложила в котомку разные дорожные припасы. Протянула оружие:

— Возьми, не бойся. Это простой меч. Его для честного воина кузнец-смолен ковал.

— Благодарствую, госпожа Яга, — поклонился Метель, принимая клинок.

Медведь-колдун сидел на лавке, почесывая пятку.

— Ну, княже, прощевай. Не увидимся больше. Ты, главное, знай: люди многое забыть могут или переврать. У богов своя корысть. А лес, река и земля-матушка, они все помнят. Их не обманешь. А теперь ступай. Яга, сыщи ему провожатого.

Вышли на крыльцо. Яга резко, не по-женски свистнула.

— Эй, дядька Передел! Покажись!

Вроде пень замшелый недалеко от избы раскорячился, а сейчас, глядь, стоит на том месте невеликий мужичок влаптях. Собой вроде неприметный, только кафтан на левую сторону запахнут да борода дремучая будто мох зелена.

— Звала?

— Звала, — кивнула ведунья. — Проводи добра молодца, проследи, чтоб никто ему обиды не чинил.

— Человека? — леший с сомнением в затылке почесал.

— Человека. И смотри, сам не озоруй. Знаешь же, кто это велел.

— Ладно. Но если он сам отстанет, я за то не в ответе!

Метель вздохнуть не успел, как леший сгинул. Только заметался меж деревьев крик:

— Иди сюда! Иди сюда! Иди сюда!

— Ступай на голос! — Яга подтолкнула Метько с крыльца. — Передел тебя к людям выведет. Прощай!

Пройдя с десяток шагов, Метель оглянулся. Хотел поклониться напоследок дому и хозяевам его. Но ни избушки на высоких подпорках, ни пристроек не увидел. Только бурелом, топорщащийся во все стороны перекореженными древесными стволами. Чудеса!

— Проводила? — спросил медведь-колдун Ягу.

— Проводила.

— Вот и ладно. Много все-таки от людей беспокойства. Устал я что-то. Или вздремнуть?

— Напачкали-то! — вздохнула Яга вместо ответа. — Натоптали, золы накидали. Пол теперь голиком3 тереть придется.

— Помочь тебе?

— Не надо, господине. Ложись спать, я сама управлюсь.

В полдень, когда солнцеликий Даждьбог поднимается на самую вершину неба и весь Окаян огненным оком озирает, собрались жители воронецкие в капище на холме. Даже маленьких детей смолены дома не оставили, даже ветхих стариков принесли: кого на носилках, кого просто на закорках. Да что там, даже собаки за хозяевами увязались. Ибо был то великий день — сегодня жрец Перуна должен был вопросить, а боги ответить. И от ответа их зависела дальнейшая судьба города и княжества.

Никто в этой суете не обратил внимания на бабку, до глаз замотанную в платок, и чумазого дурачка, вместо рубахи обряженного в мешок с дырками. Вперед они не лезли, только шушукались о чем-то друг с другом.

По пологому склону холма поднялся жрец Перуна. Высокий, статный, в белоснежных одеждах, расшитых знаками громового колеса. Всем хорош был Горислав, но стар. А преемник его… Не одно девичье, а то и женское сердце забилось быстрее под орлиным взором.

Рядом со жрецом встал сотник Рагдай. Одет скромно, как пристало простому воину, но алый плащ и княжья шапка уже приготовлены, ждут.

Старый княжеский конюх Фарь вывел белоснежного Кипеня. Конь шел спокойно, иногда наклонял гладкую лоснящуюся голову к держащему его под уздцы человеку, будто нашептывал ему что-то. Люди радостно загомонили, усмотрев в том хороший знак.

Выступив вперед, Рагдай протянул руку к уздечке.

Кипень вздрогнул и шарахнулся, словно его ожгли плетью. С грозным ржанием поднялся он на дыбы и замолотил воздух передними копытами.

Старый конюх Фарь повис у него на шее, удержал, но не успокоил. Раздувая ноздри, жеребец гневно рыл землю копытом. По белой ухоженной шкуре волнами проходила крупная дрожь.

— Глянь, народ честной! — раздался из толпы знакомый всему городу дребезжащий голос Завида Непокоя. — Не хочет коняга Рагдая признать!

Смолены молчали растерянно. Все смотрели на жреца Перуна. И тот ответил:

— Колдуны, что князя сгубили, и на коня порчу навели! Злу он теперь принадлежит, потому все доброе отвергает. Завтра на рассвете станет искупительной жертвой светлым богам!

Могучий раскат грома подтвердил слова жреца, хоть небо вовсе чистым было.

Люд воронецкий молчал потрясенно, только горестно ахнул старый Фарь. Но что же тут поделаешь, если боги свою волю явили…

Никудышный Шелапуга, голь перекатная, довольно потер руки. Хорошо загрохотало! Точно гром небесный. А всего-то надо было спихнуть с крутого склона холма, пока никто не видит, бочку, в которую втиснуты два котла и набросаны вперемешку куски железа и камни. Не работенка — забава! Но за нее обещаны такие деньжищи, что седмицу можно хоть купаться в хмельной браге, а на остаток всю корчму Услада купить.

Теперь надо только награду забрать. Щедрый господин говорил, что под корнями кривой березы она спрятана будет.

Шелапуга, довольно усмехаясь и чуть ли не облизываясь в предвкушении, запустил руку в черную нору. Он не знал, что весной под корнями кривой березы поселилась и вывела потомство проворная серая гадюка.

Всю дорогу от города до леса Ясенька держала Радомира за руку. Так крепко стискивала, что пальцы побелели. И молчала. Только когда добрались до Седой Ели, встряхнулась, будто тенета с себя сбрасывала.

— Радко, Кипеня выручать надо. Убьют ведь, не пощадят.

Радомир хотел сказать, что не таков Рагдай, чтобы позволить коня загубить, но промолчал. Еще недавно кто-нибудь мог подумать, что сотник человека предаст?

— Выручим. Сегодня ночью пойдем.

О том, что знать не знает, как с княжеского подворья незаметно коня свести, сын воеводы промолчал.

Гости заявились вечером. Те, кто поглупее, норовят прокрасться в темноте огородами. Их замечают и поднимают тревогу. Доброму человеку зачем таиться? Ходить же на дружеские посиделки, когда все дела дневные сделаны, в Воронце не зазорно и герумам. Пришельцев из-за Буйного пролива — торговцев, златокузнецов, лекарей — сейчас в городе много появилось.

Кикимора затаилась в углу и оттуда зло сверкала на гостей глазами.

— Прикажи девке выйти, — велел Навию старший из пришельцев.

— Нет. Это ее дом, и у меня от нее тайн не будет.

Молодой герум хотел было осадить дерзкого смолена, но старший сделал ему знак молчать.

— Каждый сам расплачивается за свое доверие. Ты сделал то, что тебе велели?

— Я сделал, что собирался. Князь Метель не вернется в Воронец. Теперь ваше время вспомнить об обещании.

— Хорошо, твой брат станет наместником на острове.

— Мой брат будет князем. А себе можете забирать побережье, когда его очистите. Морские собаки нам здесь не нужны. Вы легко одолеете их. Князь Рагдай не придет на помощь Хакону конунгу.

— Тот, кто принимает решения, скоро узнает обо всем, — согласно кивнул герум. — Что нужно тебе?

— Деньги, — твердо ответил Навий. — Помощь стоит недешево, молчание — еще дороже.

— Золото?

— Нет. Нужно серебро и медь, но много. Не все здесь заслуживают того, чтобы им заплатили хотя бы один золотой. К тому же умные люди неохотно берут такие монеты: трудно объяснить, откуда те появляются.

— Хорошо. Ты получишь то, о чем просишь.

По знаку старшего молодой герум начал выкладывать из принесенного мешка на стол туго набитые кошели.

Кикимора из своего угла наблюдала за ними, тая в глазах злое торжество.

— Экселенц! Почему вы позволяете этому язычнику вести себя так дерзко? — спросил молодой, стоило герумам покинуть жилище Кикиморы и Навия.— Он же обманывает нас!Он просто купил дом для своей девки!

— Очень хорошо, — рассеянно ответил старший. И, поймав недоуменный взгляд своего спутника, поправился: — Хорошо, что об этом знаем мы.

Уже стемнело, и трудно было разглядеть, какая довольная и жестокая улыбка играет на губах этого почтенного человека.

Добрыне привиделся во сне князь Всеслав.Молодой, отважный, веселый. Он стоял рядом с Хаконом конунгом и поднимал чашу-братину.

Добрыня проснулся и долго лежал, глядя в неразличимый в темноте потолок поруба. Вспоминал.

А и было тогда чему радоваться. Ушкуйники с Жадных островов зачастили на Окаян. Поднимались по Смолене до самого сердца острова, а уж как терзали берега, и сказать нельзя. И вот конунг нордров Хакон призвал побратима Всеслава встретить набежчиков так, чтоб навек дорогу на Окаян забыли.

Врагов заманили в узкий и длинный залив Пасть и там зажали с двух сторон в клещи: смольская дружина ударила с земли, нордры на драккарах4 — с моря. Ни один из разбойников не ушел.

В честь победы собрались устроить добрый пир. Поднял Всеслав братину, чествуя славные дружины. И упал замертво, не успев отпить из чаши ни глотка. Меч, секира и стрела с князем в битве не совладали, а хворь, тайно в теле угнездившаяся, в один вздох убила.

После воевода ехал за смертными санями, вез в Воронец князя и друга. Думал: что же теперь будет? У Всеслава остался сын, Метель. По закону ему теперь в Воронце князем сесть. Но что может малец, ниже меча ростом?

Когда Всеслав бывал в отлучке, всеми делами княжества заправлял посадник Любомудр.

И есть еще Славна, жена князя. Вторая жена, которая прошлой весной родила дочку.

Утомившаяся гуляка-осень разбрасывала по Окаяну последнее золото. Скребли по прихваченному первым утренником тракту полозья погребальных саней. А Добрыня думал мрачно и зло, что княжить будет Метель, какую бы цену ни пришлось за то заплатить.

Они встали друг напротив друга. Посадник и воевода. Власть и сила. Разом рекли решительно:

— Метель Всеславич князем будет!

И замолчали, удивленно глядя друг на друга.

— Ты что, борода долгая, — первым опомнился Добрыня, — думал, я слово, Всеславу данное, нарушу? Сына его предам?

— От власти, когда она сама у руки падает, трудно отказаться! — сердито огрызнулся Любомудр.

— А если б я… руки подставил? Чтоб ты тогда делал?

— Нашел бы на тебя управу.

— Ты что, отравить меня задумал?

— Да, — твердо ответил Любомудр, глядя в глаза Добрыне прямым холодным взглядом.

— Ах ты… — взъярился было воевода, но тут же смирил гнев свой, подумав, что сам бы, дойди дело до драки, посадника не пощадил.

— Метель Всеславич княжью шапку сейчас наденет, — решительно сказал Любомудр. — Но править сам лет через десять сможет. Нам его воспитать надобно и княжество для него сберечь.

Добрыня хотел ответить, что тому, кто решит навредить княжеству Смольскому, лучше сразу искать домовину и платить плакальщицам, но тут с улицы донесся знакомый уху воина злой шум и гам.

Воевода приник к окошку.

— Прежде, Любомудр Твердятич, нам князя сберечь надо.

1 Явь — явный, земной мир людей.

2 Поклониться печи — жест вежливости. Печь считалась сердцем дома. Приветствуя ее, гость дает понять, что пришел с добрыми намерениями, выказывает уважение жилищу и его хозяевам, а также духу-хранителю домовому.

3 Голик — веник из прутьев.

4 Драккар — узкий деревянный корабль с высоко поднятыми носом и кормой, может идти как под парусом, так и на веслах.

Глава 11

ГЛАВА 11

Глотка у лешего была луженая – позавидовать можно. Не только орал на весь лес «Иди сюда!», но и хохотал, и свистел, и так от утренней зари до вечерней.

Шли не останавливаясь. Метько кое-как поел на ходу, что собрала Яга, несколько раз отхлебнул из баклаги. Устал — мочи нет, но не жаловался. Хотелось скорее до Воронца добраться. Нужно было б, и ночь бы шел, сумел бы как-то, хотя ноги уже не держали.

Когда почти уже стемнело, Метель вышел на большую поляну, посреди которой чернело сложенное из закопченных камней кострище. Верно, не один раз здесь кто-то останавливался на ночлег.

Леший замолчал.

— Эй, дядька Передел! — решился окликнуть его Метель. — На этом месте ночевать, что ли?

Лешак не откликнулся. Постояв несколько ударов сердца, Метько принялся собирать сушняк для костра.

Кто бы ни выкладывал кострище, сделал он это с умом. Огню здесь было удобно, вспыхнул он сразу и горел ровно.

Однако спать подле него не придется. Днем Метель много раз ощущал нацеленный из чащи пристальный взгляд. Значит, ночью должны прийти.

— Дозволь, добрый человек, к огню подсесть.

Он появился из темноты неслышно, как тень, но был далеко не бесплотен. Молодой печищенец, по виду из зажиточных, не лапотник. По берегам Смолены много укромных селений, о которых знают только живущие в них, самим же скрытникам ведомы все пути, ведущие в города на торжища.

— Садись, — Метель приглашающе повел рукой. — Только сдается мне, это я в гостях буду. Твоя заимка?

— Все мы гости, — усмехнулся пришелец. — А хозяин один — Лес.

Двое пристально разглядывали друг друга через огонь. Это не считалось невежливым, так же, как не назвать незнакомцу имя. Больше лютого зверя и нечисти стоит бояться в лесу чужого человека. Нельзя доверять ему свою жизнь, еще хуже, если тот окажется колдуном и узнает имя. От злой власти его тогда ничто не избавит.

— Не откажись, добрый человек, со мной вместе хозяина почествовать, — Метель приглашающе указал на разложенные у костра припасы.

— Благодарствую! — лесовик отломил кусок хлеба. — Только негоже к костру с пустыми руками приходить. Прими и ты, — он протянул Метько глиняную баклажку. — Это хороший мед. Его моя матушка на семи травах варила.

Питье пахло летним лугом, хвоей, лесной ягодой, чистейшей водой, бегущей по камням. Хотелось увидеть все это. Хотя бы, закрыв глаза, представить… Во сне…

Лесовик преодолел защитный круг, значит, не нечисть. Да и не додумалась она пока что до такого, чтобы опаивать людей сонным зельем.

Хорошо, что Любомудр давно еще научил: у чужих ничего брать нельзя. Многим князь может быть не по нраву. А еще может случиться так, что лиходеи подкараулят вдали от Воронца, где не все знают, каков из себя Метель Всеславич, но ловцов человеков хватает. Очнешься в трюме невольничьего корабля, идущего в Бару. Или в маленькомпечище, где подросла очередная невеста, а отдавать ее из дома в чужую семью родители не хотят.

Может, и не стоило притворяться спящим, но так было легче дознаться, что задумал лесовик. Из-под опущенных ресниц Метько проследил, как тот сперва сидел у костра, пристально разглядывая случайного соседа, а потом поднялся и пошел в лес.

Ничего не происходило. Костер почти догорел, только небольшие языки пламени еще высовывались из-под черных углей. Метько опасался, что не выдержит и вправду заснет, осторожно подвинулся так, чтобы под боком оказалась твердая сосновая шишка,но тут совсем рядом раздался шум драки.

Одним движением Метько вскочил на ноги и бросил в костер охапку сухих сосновых веток. Хвоя сгорает быстро, но перед тем ярко вспыхивает.

В нескольких шагах от костра человек в длинной белой рубахе сражался с волком и побеждал. Стиснутый могучими руками хищник отчаянно пытался вырваться.

Они были совсем рядом, но Метель успел на ходу вырвать меч из ножен. Размахнулся и одним ударом снес человеку голову.

Волк ловко упал на четыре лапы и тут же убежал в лес. Метько только успел заметить на груди зверя пятно белой шерсти.

Князь обернулся к убитому. Не так уж и трудно оказалось нанести удар, не сложнее, чем рубить раскачивающуюся на веревке деревянную колоду.

Голова откатилась в сторону. Мертвое тело лежало, вытянув длинные руки, словнохотело поймать ее, вернуть. Узловатые пальцы заканчивались черными изогнутыми когтями.

Метько нехотя подошел к голове. Вытаращенные лишенные век глаза, запавший нос, в разинутой пасти огромные острые зубы. Одно слово — упырь.

— Это что ж тут такое творится? — Из темноты появился лесной гость.

Поднял башку упыря, словно срубленный на огороде кочан капусты, и, не глядя, швырнул ее в костер.

— Много кто решил бы: волк на человека напал.

— Или оборотень?

— Нет же никаких оборотней, — с улыбкой развел руками лесовик.— Охотник я.

— Охотник! Ни лука со стрелами, ни рогатины.

— Ну, значит, волкодлак на человека…

— От него мертвечиной против ветра на длину копья разило.

— Тоже верно.

— Зачем меня сонным зельем опоить хотел? Сказал бы, я б тебе с упырем помог.

— От вас, людей, чего угодно можно ждать, — проворчал волкодлак. — Ты знак охранный обнови.

Оборотень наклонился и, ухватив упыря за ноги, поволок того в темноту.

— Стой! Может, лучше сжечь?

— В лесу найдется, кому его прибрать, — бросил волкодлак через плечо. — Не поднимется.

Из темноты согласно угукнули. Метель решил больше ни о чем не спрашивать, а, и правда, начертить заново знак, замыкающий охранный круг.

Метько не думал, что еще увидит волкодлака, но тот вернулся к костру, стряхивая с рук капли воды (слышно было, как за деревьями звенит ручей), и сразу же завалился спать. Метель же просидел до рассвета. В темноте, там, докуда не достигал свет костра, возилось и шумело что-то нехорошее. Но то ли изначально не собиралось нападать на человека, то ли присутствие оборотня его останавливало.

Так или иначе, но никогда любящий поспать Метько не радовался заре так, как в это утро.

Когда небо на востоке посветлело, все же не выдержал, на вздох закрыл глаза, а волкодлак уже за плечо трясет.

— Поднимайся! Пойдем твоего провожатого вызволять.

Идти далеко не пришлось. В десяти шагах от поляны с кострищем стояло дерево, на ветвях которого висела ловчая сеть, а в ней, словно в люльке, сладко спал Передел.

Оборотень развязал узел на протянутой к дереву веревке, и ловушка плавно опустилась на землю.

— Дурак ты, Хуррл, и шутки у тебя дурацкие! — заругался леший, выпутываясь из сети.— Сила есть, ума не надо! А еще сын вожака!Придумал тоже: упыря на человека подманивать!Сдался тебе тот кровосос! Где Волчье Око, а где твое логовище!

— Где бы ни было, а лес я от этой падали очищу, — спокойно отвечал оборотень.

— Упыри Лесу не принадлежат! — сварливо проворчал леший. — Люди их расплодили, потом ушли, на людей они и охотятся. Твое какое дело? Смотри, Хуррл, доиграешься, плохим твоя любовь к людям обернется!

— Сам не человека ведешь?

— Мне хозяин велел!

— А я сам захотел! — рассмеялся Хуррл. — Ты, паря, — он повернулся к Метько, — мне с кровососом помог, хотя сам того не ждал, а я тебя к людям выведу.

— Мне не доверяешь? — надулся Передел.

— Так вы, лешие, народ озорной, у вас человекаплутать заставить за доблесть считается. До места нужного проводишь, но ведь три дня туда тащиться будете, куда за день добраться можно.

Лешак проворчал что-то сердитое, свистнул и сгинул, только небольшой вихрик, закрутив палую хвою, скрылся меж сосен.

— Туда иди, — указал Хуррл на образовавшуюся тропку.

Метель двинулся, куда сказали, а через несколько десятков шагов его обогнал матерый волк с белым пятном на груди.

— Добрались.

Хуррл, снова обернувшись человеком, стоял, опершись о сосну, и смотрел вдоль просеки, сбегающей вниз по косогору на берег реки, где приютилось несколько домишек. Службы1, уходящие в воду мостки, огороды, рядом с избой повыше и получше — раскидистая яблоня. Неплохо люди в лесу живут.

Леший скрылся еще до того, как вышли на просеку.

— Ну что, давай прощаться, — сказал оборотень. — Вот, возьми, — протянул он Метько баклагу, не ту, в которой было сонное зелье. — Это хороший мед, его пить можно. Правда матушка на семи травах сварила, это я восьмую добавил.

— Благодарствую, — Метель принял подарок.— Где твое логовище, Хуррл?

— Никак в гости собрался? — прищурился волкодлак.

— Наоборот, чтобы случайно кто не набрел. Ни твоим, ни моим такая встреча не врадость будет.

— Ну раз так… Где Смолена к Пасти подходит, есть печище — Белый Плёс. Ну а мы в лесу неподалеку.

— Покуда я жив, быть тому месту заповедным.

— Хорошим вожаком станешь, — сказал Хуррл, помолчав. — Хотя ты и так уже... князь.

— Откуда знаешь?

— Вижу.

Волкодлак повернулся, чтобы уйти.

— Хуррл, подожди. Как у вас становятся вожаками?Сын наследует отцу?

Метель не ждал ответа, но Хуррл спокойно молвил:

— Водящий стаю выбирает себе преемника. Но тот должен подтвердить свое право. Когда старик чувствует, что устал, силы его уходят, и хочет доживать век в покое и почете, он вызывает молодого на бой до первой крови. Если тот победит — станет новымвожаком. Если нет — остается обычным членом стаи, а старший выбирает нового наследника. Но бывает, — Хуррл помрачнел, — что кому-то из молодняка кажется, что старик слишком долго водит стаю. Тогда он тоже бросает вызов. Это бой до смерти, но зачинщик может сдаться, упав на спину и подставив горло. Никогда зубы волкодлака не смыкались и не сомкнутся на глотке просящего пощады. Его даже не выгонят из логовища.Но не забудут ничего. Я не помню, чтобы кто-то, желавший стать вожаком, сдался. Лучше смерть, чем вечный позор. Ты узнал, что хотел? Прощай, княже!

Метель проследил, как стремительная серая тень мелькнула за деревьями, удаляясь, и начал спускаться по косогору к человеческому жилью.

На воротах Воронца стража стоит крепко, а у входа в детинец2 — больше для красы и почета. Кого князю в своем городе бояться? Да и не уследишь тут за всеми. Снует туда-сюда челядь, подвозят припасы, богатыри-дружинники выходят поразмяться на просторе.

Утром Радомир и Ясенька продали на торжище сапоги сына воеводы и купили две плетеные корзины, а к вечеру ближе, наполнив их собранными грибами и ягодами, явились в детинец. Шли уверенно, и на них никто и не взглянул. Много таких босоногих при кухне и портомойне3 крутится.

А уж незаметно прошмыгнуть в сенник возле конюшни и спрятаться там совсем легко было.

Плохо стало ночью. Старый конюх Фарь все не мог покинуть Кипеня, сидел в стойле, разговаривал напоследок с обреченным жеребцом. Многоведающая Дубрава давно наслала бы на деда сон или отвела ему глаза, задурила мороком, а Ясенька не умела.Друзья уже хотели устроить шум, будто воры лезут, — вдруг Фарь не станет звать на помощь, а пойдет сам посмотреть, — но тут старик поднялся на ноги:

— Сейчас хоть морковочку тебе принесу.

И вышел из конюшни.

— Скорее!

Ясенька и Радомир вбежали в конюшню. Кипень, узнав, потянулся белой мордой и тихонько заржал. Недоуздки висели тут же, на стене. Пока Ясенька шире открывала ворота, Радомир вывел коня из стойла.

Лошади из денников глядели на них умными темными глазами и молчали, даже с ноги на ногу не переступали, словно боялись шумом выдать беглецов.

Белоснежный Кипень будто светился в сумерках. Чересчур приметный.

— Не слишком ли для рабичича конь хорош? —Из-за угла конюшни, ухмыляясь, выступил Завид Непокой.

— А ну как закричу? — будто размышляя сам с собой, сказал он. — Народ сбежится. Добрыниного ублюдка и Яську-ведьму всюду ищут, а они в конокрады подались.

И открыл уже рот, набрал в грудь побольше воздуха, как вдруг рухнул, будто громовой стрелой пораженный.

Позади него стоял старый конюх Фарь.

— Так-то лучше будет, — сказал он. — Куда вы Кипеня, ребятушки?

— В лес, — ответил Радомир. — Там уже Векша, ничего.

— Это хорошо, это ладно, — одобрил старый конюх. — Я думал: Кипеня за ворота выведу, словно в капище, а там отпущу. Но он же людей любит, вернулся бы. А теперь вам отдам.

— Не надо вести, дедка Фарь, — не согласился Радомир. — Завтра из города в капище много народу пойдет, увидят. Мы по-другому сделаем. Скоро ворота откроют, я быстро поскачу, не успеют задержать.

— Кипень вынесет, — согласился конюх. — А Ясенька?

— Я потом сама выберусь. Пойдем с нами, дедушка Фарь.

— Нет, — покачал тот седой головой. — Случись что, куда вы со стариком? Обузой буду. Да и лошадушек как бросить? Сейчас время такое — им, сердешным, тоже утешение нужно.

— Тебя за Завида…

— Завида лошадь копытом ударила, — Фарь показал зажатую в кулаке подкову. — Зачем полез? Очухается — сам ничего не вспомнит..

Конюх оказался прав — Завид Непокой до рассвета так и провалялся в беспамятстве

— Пора, — сказал Фарь, в последний раз проверив подпругу, и вдруг спросил жалобно: — Скажите, ребятушки, Всеславич вернется?

— Вернется, — уверенно ответил Радомир, и Ясенька согласно кивнула.

Сыну воеводы не впервой было садиться в седло — взлетел одним махом. Ясенька невольно залюбовалась Радомиром. А тот смотрел на нее.

Ведунья сказала, что сама выберется из города. До сих пор им везло — не узнавали. Но после похищения Кипеня знатный переполох поднимется… «А Яся, она такая… Слепым от рождения надо быть, чтоб ее не заметить!Не оставлю!»

Протянутые руки встретились, будто так заранее договорено было.Опершись ножкой на стремя, Ясенька села в седло позади Радомира и обхватила сына воеводы за пояс. Славный Кипень будто и не почувствовал новой ноши — легко пошел прочь с конюшенного двора.

— Чтобы боги вам помогли, детушки, — прошептал вслед старый Фарь и, набрав у колодца бадейку воды, пошел окатить ею Завида Непокоя, чтоб тот наконец пришел в себя.

Стража у ворот детинца и понять не смогла: что за вихрь мимо промчался?

Те, кто охраняли выезд из города, успели рассмотреть и белого коня, и парня с девкой верхом на нем. Хотели даже ринуться в погоню, но пока своих лошадей выводили, беглецов уже и след простыл. Спешить теперь смысла не было: княжий конь всегда лучшим был.

Только взметнулась на дороге пыль да на стене детинца ворон закаркал, будто рассмеялся.

Идти было хорошо. Город остался далеко позади, и страшный человек в нем. Пусть там и сидит! А мы вот дальше, дальше по бережку.

Некрас захихикал, довольный своей хитростью.

Он не чувствовал усталости, голода и жажды, не замечал, что ветки растущих на берегу деревьев и кустов изорвали его одежду и расцарапали тело. Идти, идти, идти…

Пока не встретятся те, кто убьет Некраса.

И когда впереди показался причаливший к берегу нездешний длинный узкий корабль и сошедшие с него люди окружили Некраса, заговорив о чем-то громко и весело, бывший сапожник уселся на землю и захохотал.

Дальше идти было некуда.

1 Службы — здесь хозяйственные постройки: сараи, амбар, хлев и пр.

2 Детинец – одно из названий внутренней городской крепости.

3 Портомойня — прачечная.

Глава 12

ГЛАВА 12

Метько спускался по косогору неторопливо. Пусть жители крохотного печища его сначала заметят, поймут, что один, что неопасен. А как иначе? В дверь стучаться? Тут не постоялый двор, чтобы каждому мимохожему путнику рады были. Могут и поленом в лоб приветить, если хотя бы один набег с реки уже пережили.

А меж домов, как назло, никто не появлялся. Заранее попрятались, что ли?

Наконец выскочила молодая просто одетая девка, заторопилась к реке, но заметила приближающегося чужака и опрометью метнулась к амбару. Оттуда тут же появились два дюжих мужика, один с цепом, другой с вилами. А девка уже белкой скакала меж домов и служб, и оттуда выходили люди без привычного воинам оружия, но готовые дать отпор. Всего дюжина человек, большинство средних лет, крепкие, спокойные. Стариков не было.

Последней на крыльце большой избы появилась женщинав высокой кике и багровом вдовьем плате. Взглянула на Метько и вдруг, ахнув, кинулась навстречу. А сам он стал в пень, глядел и не мог поверить. Быть такого не может! Да нет, почему не может? Ведь должна ж она была все это время где-то жить.

А потом знакомые теплые руки обхватили, прижали, и вновь почувствовал себя князь смольский дитем малым, любимым. Только прежде, чтоб обнять, она перед ним приседала, а сейчас аккурат за плечи обхватила. И ему, чтоб в лицо ей заглянуть, наклониться пришлось.

Улыбается, а в глазах слезы.

— Метелюшка… Какой стал…

Попытался Метько ком, в горле вставший, сглотнуть — и не получилась. Самому бы не разреветься…

Только и смог выдавить:

— Здрава будь, Славна Путятична.

Так и стоял бы Метько в кольце родных рук, но со стороны дома раздался шум, и из-за угла выскочила отроковица. Годами чуть самого Метько помладше, одета хорошо, а в руках лук с наложенной на тетиву стрелой. Лук не могучий, боевой, его и две такие пигалицы вместе не согнут, а детский, небольшой, но метко посланная из такого стрела тоже может уложить на месте. А стрелять лесная жительница, по всему судя, умела.

— Это еще кто такой? — грозно спросила она.

Славна Путятична замешкалась с ответом, а челядинка, что выглядела постарше других, вдруг сообразила что-то, в голос взвизгнула: «Князь!» и тут же сама себе рот ладонью зажала.

Но слово было сказано.

— Князь, значит? — прищурилась отроковица.

— Князь наш Метель Всеславич. — Молчать теперь Славне Путятичне смысла не было. — А это, Метелюшка, сестра твоя Бронислава.

— Княжна смольская Бронислава Всеславична! — огрызнулась та. — А тебя я не знаю и знать не хочу!

Развернулась так, что не по возрасту толстая коса шлепнула пониже спины, убежала в дом, да еще и дверью хлопнула, неприветливая.

Метько растерянно взглянул на мачеху.

— Не помнит она тебя, Метелюшка, — грустно молвила Славна Путятична. — Хотя спрашивала все время. Оробела сейчас, видать. Поговорите, подружитесь.

Но княжны Брониславы в доме не оказалось. Не вернулась она и к ночи. Славна Путятична посетовала: своенравна дочь ее, часто в лес убегает. Бояться за нее не стоит,все про чащу и реку знает, со всеми поладить или совладать может, будто сама не человек, а нечисть какая-то.

Эх, Брониславка, Брониславка, сестрица младшая… Зато с мачехой Метель проговорил до утра — было о чем.

Княжна Бронислава сидела под сосной и злилась. Она не была от роду ни злобной, ни завистливой, но не терпела несправедливости. А тут была такая обида, что и сомневаться не приходилось.

Сколько себя Бронислава помнила, жили они с матушкой и верными людьми в лесу. И всегда челядины звали ее княжной. И то — не под ракитовым кустом родилась, в стольном граде Воронце.

Почему же здесь оказались? Чернавки шептались: княгиню Славну из Воронца изгнали. Обвинили в том, что мужа своего, князя Всеслава, Брониславкиного отца, ворожбой извела. Лжу говорили! Но матушка никого из людей, ей зло причинивших, некляла. Она вообще никого не бранила. Мужа только добром поминала. И сына его тоже.

Тот, Метель Всеславич, в Воронце князем сел. Брониславка, когда малая была, думала: князь должен все знать и за правду заступаться. Вот приедет брат, и их с матушкой домой заберет. Нищету не мыкали, но каково, если в стольном граде княжной родилась, в лесу куковать?

Ну а князь все не показывался.Весточки никакой даже ни разу не прислал!Сладко, знать, живется в стольном граде, если о мачехе и сестре и вспомнить некогда.

А еще Милава — она из чернавок старшей была, смуту хорошо запомнила, — сказала, что могла бы Славна Путятична в Воронце власть взять, да не захотела. Ее для того прогнали, чтобы Метель без помех княжью шапку надел. И брала за матушку обида: за что ж с ней так?

А теперь вот явился брат, когда не ждали. Матушка-то как ему обрадовалась. Сейчас, небось, не знает, куда ненаглядного Метелюшку посадить, чем порадовать.

Бронислава, когда Купава вбежала в дом, закричала, что чужой идет, мигом взобралась на крышу, угнездилась на коньке с луком в руках. Эх, надо было выстрелить! Не так, конечно, чтобы убить, а послать стрелу, чтоб над головой низко свистнула или впритык к сапогу в землю вонзилась. Знал бы тогда князюшка, кто здесь хозяин!

И совсем уж не стоило, выбравшись через заднее окошко, из своего дома убегать. Теперь-то… А что теперь? Не скрестись же в собственную дверь, пока этот в горнице сидит. Если только…

Брониславка аж ладонями себя по коленям хлопнула, так ей пришедшая мысль понравилась.

Если братец любезный в ее дом заявился, так и она в его — может! Давно в Воронец собиралась, а тут такая оказия!

Только домой теперь никак нельзя, матушка сердцем неладное почувствует, не отпустит. Пусть лучше после догадается. А там Бронислава ее в Воронец заберет. И тогда уж все по справедливости будет.

Метелюшка всего ничего побыл, на заре в путь собрался. Попросил лодку: по Смолене до Воронца скорей добраться можно, чем если посуху идти. Торопился он: нельзя князю свой город надолго оставлять.

— С Брониславкой не повидался, — печалилась Славна Путятична. — И что только на нее нашло?

— Ничего, — утешал ее Метель. — Скоро вас в Воронец заберу. Вот тогда насмотримся друг на друга, наговоримся.

Обнял, улыбнулся на прощание, сел в лодку. И вот уже далеко, и не разглядишь толком. Кажется, утица серая на волнах качается. Вот уже точка малая. А сейчас сморгнула — и нет ничего.

Помоги ему, Смолена-матушка, донеси до Воронца в целости. Почти дите ведь еще годами, а уже видно — князь. Что по стати, что по взору. Всеславич.

Славна никогда себе великой судьбы не хотела. Жила в рыбацком печище, помогала тяте невода тянуть и не знала, что из стольного Воронца летит уже на их берег сокол ясный, князь Всеслав.

Ни ведовством она князя не прельщала, ни женским лукавством, ни молитвой ласковой Ладе. Стояла в лодке, заслонившись от солнца загорелой рукой, и смотрела, как незнакомый парень спускается к реке — коня напоить. Шел и вдруг, взглянув на нее, замер, будто споткнулся.

Простая рыбачка князю не пара. Ничего Славна не просила, а желала одного — еще раз любимого увидеть. Счастье свое как дождинки в ладонь ловила — утечет сквозь пальцы, но хоть память останется.

А когда узнала, что не приедет больше ее князь — на богатой и знатной, его достойной, в Воронце женится, — ни упрекать никого, ни сетовать не стала.

Только, когда разыгралась большая гроза, вывела лодку на середину Смолены, встала в рост. Пусть или громовая стрела поразит, или водоворот в омут утянет.

Но ни боги, ни нечисть жертву принять не захотели — отогнали волны лодку в тихую заводь.

И стала Славна жить, как прежде. Замуж не шла. После Всеслава никто уже люб не был. Собиралась вековухой остаться или, если родители велят, по их воле замуж идти за того, кого укажут.

А два года спустя в ненастную осеннюю ночь чуть не слетела с петель дверь в избу. Князь Всеслав овдовел и, не сумев унять память и усмирить сердце, явился за своей Славной.

От первой жены у князя остался сын.

— Никогда мне Любава мила не была, — сказал Славне Всеслав. — На знатной женился, заставили. Хочешь, как сына родишь, он наследником княжества будет? Метель завтра же в дальний погост1 уедет.

Славна всегда робка была, послушлива. А тут твердо ответила и сама себе удивилась:

— Здесь останется. А ушлешь — и я с ним уйду. Своего рожу, будет ему Метелюшка братом. Я между детьми разницы делать не стану.

Думала потом: а что, если б Всеслав приказал? И понимала: пошла б тогда против князя и мужа любимого, а Метелюшку не отдала. Пусть его другая родила, а дите отринуть неможно.

Но Всеслав согласился. И жили в мире, любви и согласии до самого проклятого дня…

И с чего вдруг Любомудру вспомнилась Славна Путятична? Столько лет о ней не думал, а тут вдруг привязалась, не отделаешься.

Чего лукавить — не любил посадник рыбачку. Не такая княгиня Окаяну нужна была. Но с Всеславом, коли уж какая блажь в башку втемяшится, спорить было, что ветер сечь.Сказал, как топором отрубил: один раз жену по крови взял, теперь пора по любви.

Хорошо, что Славне хватило ума в дела княжества не лезть и никак себя не выпячивать. И родить мужу не второго сына, а девчонку. Не случилось у Всеслава двух наследников от разных матерей, драки за власть между княжичами можно не бояться.

В черный день смуты, когда Любомудр с Добрыней вошли в закут, где укрылась княгиня с детьми, та вскочила, отчаянно сжимая в руке нож, как могла, заслонила собой лавку, где спала ее дочь. И рядом — пасынок. Метель Всеславич, новый князь.

Сразу спросила:

— Детей защитите?

— Князя.

То, что ей сказали, выслушала молча. Только когда Любомудр договорил, подняла растерянные глаза:

— Мне княжение не нужно.

— Тебе не нужно. А вдруг именем твоим править захотят?

Славна отшатнулась, будто ее по лицу ударили.Повернулась к лавке, где спали дети, опустилась на колени, обняла маленького Всеславича и заплакала. Не в том ее горе было, что из города прогоняют, что всего лишиться придется, и не в страхе за себя и родную дочь, а что пасынка покинуть придется.

Той же ночью под тревожный гул набата, говорившего о неусмиренной еще смуте, верные люди тайно отвезли княгиню с дочерью на принадлежащую Любомудру леснуюзаимку. Добрыня туда еще несколько раз катался. Там же остались двое дружинников из тех, что раньше хотели уйти на покой, зажить своими домами: приглядели себе жен из чернавок Славны Путятичны.

Сам Любомудр ни про бывшее свое имение, ни про опальную княгиню больше не думал. Живет как-то, вестей о себе не присылает — и ладно. А сейчас вдруг вспомнилась.

Не потому ль, что снова смута? Только эта той, давешней, куда страшнее. Потому как сейчас Любомудр совсем ничего сделать не может.

Морские люди не стали приставлять к Некрасу особого стража. Дозорные, сменяя друг друга, всю ночь будут беречь лагерь, заодно и за очумелым присмотрят, чтоб чего не учудил. А убежит — невелика потеря.

Когда Некрас уходил прочь по берегу, его не задержали, не окликнули. Просто пристально смотрели вслед.Молча.

Раздобревший месяц, развалившись на небе, смотрит на реку. Зрит он то же, что и Некрас: будто стоит недалеко от берега по щиколотку в воде де́вица в длинной белой рубахе. Только месяцу с высоты видать, что нет у красавицы спины, вся требуха наружу, а безумцу мнится, что перед ним давняя его воронецкая зазноба. Вот улыбнулась, поманила рукой, отступила назад, где темнеющая вода глубокий омут скрывает.

Раскинув руки, пошел Некрас к своей любе. Легко ему было и спокойно.

А месяц… Что месяц? Он на людей только сверху глядит. Ему до них дела нет.

Глава 13

ГЛАВА 13

Матушка Смолена только с виду спокойная и неторопливая. Кто все ее извивы прошел, знает: своенравна великая река, есть на ней и стремнины, и бурливые пороги, и коварные водовороты. Метель не раз порадовался, что Воронец ниже по течению стоит, вода сама лодку несет. В другую сторону, может, и не выгреб бы. А тут только следи, чтоб весло из руки не вывернуло и чтоб лодка на затонувшую корягу или бревно не налетела.

— Эй! Эй! — разнесся над рекой звонкий голос.

Метько оглянулся. У берега, словно кувшинка из воды, торчала человеческая голова. По туго свернутой косе судя — девичья.

Уж не русалка ли? Но нет, те косы не плетут и средь бела дня не безобразничают.

А девка уже плыла к лодке. Да ловко так — только локти над водой мелькали. Метько и вздохнуть не успел, как она уже схватилась рукой за борт, а другую протягивала.

— Чего смотришь, помоги!

Пришлось втащить ее в лодку и тут же отвернуться, потому как бесстыдница начала выкручивать подол мокрой рубахи.

Но долго разглядывать дальний берег Метько не пришлось, странная девка его по плечу хлопнула.

— Ну, здравствуй, братка!

Братка? Пригляделся — точно, Брониславка. Хоть и видел сестрицу всего ничего, а узнал: в мать она удалась, и подбородок, гордо задранный, не запомнить трудно.

— Ты что здесь?

— Тебя ждала. Ты сейчас к берегу пристань, у меня здесь недалеко ухоронка. Припасы разные, лук со стрелами, одежда. Не могу же я в Воронец вот так заявиться.

— Какой Воронец? Славна Путятична знает, где тебя носит?

— Не знает, но догадается. Ночь я могу и в лесу провести. А если завтра к вечеру не вернусь — значит, в Воронец ушла. Матушка смышленая. Я давно в стольный град собиралась, ей о том говорила.

— Не будет тебе никакого Воронца! Сейчас обратно отправимся!Я тебя домой отведу!

— Попробуй, — Брониславка насмешливым взглядом окинула фигуру брата, взрослой мужской мощи еще не набравшую. — На плече понесешь или волоком потащишь?

— В лодке отвезу!

— Так я сразу за борт прыгну. А решишь связать — все равно перевалюсь, хоть и потону, будет тогда у Мокрого Деда еще одна русалка.Да и не выгребешь ты против течения, силенок не хватит.

— Что?!

— Ты, Метько, знай, — продолжила Брониславка более миролюбиво, — я в город все равно сбегу. Хотя бы и одна. А с братом-то лучше. Ты и поможешь, и защитишь.

— О матери подумай, поганка такая!

— О ней и забочусь. Матушка княгиня, а сидит в чащобе, будто лешачиха какая. Сто́ит лучшей доли. Ну, долго мне еще в мокром зябнуть? Правь к берегу!

Честно признаться, были у Метько мысли, чтобы, пока Брониславка лазает на раскидистый дуб, где в дупле хранились ее пожитки, сесть в лодку и уплыть одному. Не решился. Вдруг эта сумасбродная и вправду одна через лес в Воронец пойдет? А главное, недостойно это — обманывать.

Дождался, пока сестра слезет с дерева. Мрачная, как промокшая кошка.

— Тетива отсырела! — пожаловалась Брониславка брату, показывая пришедший в негодность лук.

— Так надо было ее снять, в промасленный мешочек убрать.

— Забыла!

Бронислава смотрела настороженно, явно готовая дать отпор,если Метель насмехаться начнет. Но ему было не до того.

Со стороны реки подозрительный шум донесся. Кто-то ломился через лес. Лось, не то кабан или медведь. Но разве ж зверь железом бряцает?

— Прячься! — прошептал Метько, подталкивая Брониславку обратно к дубу.

Но было уже поздно. На поляну вышли пятеро оружных мужей. Вислые усы, светлые бороды, в косицы заплетенные, брони не такие, как у смоленов, боевые топоры. Нордры. Да не мирные купцы — морские разбойники.

Нордры явились из-за моря двадцать и еще восемь лет назад. Говорили, что земля их, которую пришлось покинуть из-за битвы вождей, лежит на севере, но никто не мог толком ответить, ни где именно, ни сколько до нее добираться. Узкие украшенные резными драконьими головам боевые драккары и пузатые грузовые кнорры принес к берегам Окаяна невиданный прежде по силе и ярости шторм. Нордры благодарили своего бога Ньёрда, что не позволил морскому великану Эгиру разметать и переломать корабли, швырнуть их в свой кипящий котел.

Предводитель пришельцев, Хакон конунг, заключил с князем Всеславом договор-ряд, по которому пришедшие с миром нордры могли селиться по берегам Окаяна.Корабельщикамне нужна была лесная чаща, а смолены стереглись открытого моря. В Воронце и других смольских городах, стоящих подле великой реки, быстро привыкли к торговым кноррам.

Но не все северяне хотели спокойной жизни. Теплый Вармланд, Эльвия, знойная Бара, даже лежащая за Буйным проливом империя герумов познали набеги светловолосых разбойников. Но в Смолену хищные драккары не заходили.Мир.

Да только не зря смолены помнят притчу о медведе и трех сыновьях бортника. Двое договор, заключенный отцом с лесным хозяином, чтили, а третий мед потихоньку воровал. У силы и хитрости своя правда.

— Тю! — весело протянул один из разбойников с вислыми усами, кончики которых были выкрашены в алый цвет, и гладко выбритым подбородком. — Это кто ж тут у нас?

Метель толкнул Брониславку к себе за спину и вырвал из ножен меч.

— Берсерк2, что ли? — лениво поинтересовался безбородый и тут же, одним прыжком оказавшись рядом, взмахнул топором.

Скругленное лезвие, слегка оцарапав кору дерева, замерло над плечом Метько.

— Это чтоб неповадно было на людей с оружием кидаться, — молвил нордр наставительно.— А теперь…

Метель ударил мечом сверху вниз наискось.

Он не думал, что победит. Куда там одному против пятерых громил, привыкших промышлять войной и разбоем. Надежда была одна: убивать не будут — выгоднее продать пленника, — но захотят позабавиться, глядя, как отчаянно сопротивляется обреченная жертва. Возьмут в кольцо, станут гонять клинками от одного к другому или будут наблюдать за главарем, но увлекутся, забудут о Брониславке, а та сумеет убежать и спрятаться.

Нордр, легко поведя топором, принял удар меча на обух. И тут же чуть не вырвал оружие у Метько из руки, повернув топор и зацепив им клинок. Затем, не медля, напал сам.

Проклятый разбойник словно играл, заставляя князя не только подставлять для защиты меч, но и вертеться, уклоняться и даже подпрыгивать. О том, чтобы нанести ответный удар, и думать было нечего. Несколько раз смертоносное лезвие останавливалось совсем близко от тела. Может быть, было бы легче, если б можно было свободно сновать по поляне, но за спиной — Брониславка.

Ватага приветствовала удары предводителя радостным гулом. Увлечены зрелищем, ни на что больше не смотрят. Только б сестра догадалась убежать!

Предводителю нордров битва надоела. Ухмылка его была уже не ленивой — хищной.Развернув оружие, он ударил Метько под ребра топорищем так, что парень отлетел назад.Дыхание прервалось, застряло в груди. Выступившие от боли слезы застлали глаза. Меч выпал из ослабевшей руки.

Что с Брониславкой?!

— Не трогай братку!

Вихрем налетев на разбойника, княжна лупила его подобранным с земли здоровенным дубовым суком.

— Это точно земля берсерков! — Мореход одним движением отобрал у отроковицы ее оружие. — Не собирались мы вас обижать, невелика добыча. Ты кто такой? — обернулся он к пытающемуся отдышаться и подобрать меч Метько.

— Князь!

Рорик Сокол был вольным эрлом. У нордров есть такие — вожди, признающие власть конунга, но имеющие право водить свою дружину и промышляющие набегами и наемничеством. Они часто даже не имеют жилья на суше, дом их — драккар.

Разные судьбы приводят людей на этот путь. Рорика Сокола, младшего брата Хакона конунга, которому с рождения было дано много, — неуемный нрав, любопытство и скука.

— В город одному тебе возвращаться нельзя, — сказал он Метько, когда, шаг солнца3 спустя, сидели у костра. — Тебя там ужепохоронили. А нет — так похоронят. В какой-нибудь канаве, прежде чем до крепости… как ее у вас? детинец?.. дойти успеешь. Ночью верным людям будешь в окна стучать? Точно знаешь, кто из дружины тебя не предал? Нужно, чтоб, когда в город войдешь, кто-то тебе спину прикрывал.

— Сколько просишь? — прямо спросил Метель.

Предводитель наемников ответил. Собственную казну князя потом можно будет хоть метлой мести, хоть ветошью мыть.

— Согласен.

— Это плата хирду. А мне серебра не нужно. Достаточно я его видел. Не развеет оно мою скуку. А! — Рорик прищурился. — Отдай мне то, что в твоем Воронце лучшее!

— А может, то, чего дома не знаю? Или того, кого первым встречу?

— Не пойдет! — погрозил пальцем нордр. — А вдруг, пока тебя не было, в город воры понабежали? А навстречу первой злая страшная баба попадется? Нет, лучшее в Воронце отдашь!

Метель задумался, с чем же, если согласится, придется расстаться, и имеет ли он на то право.

Но тут в разговор влезла Брониславка, до того сидевшая молча:

— Хорошо, если сейчас поможешь, я за то, когда вырасту, за тебя замуж выйду!

— Замуж? — присвистнул нордр. — Вот ведь удача небывалая! Да ты кто такая, пигалица?

— Княжна Бронислава Всеславична!

Рорик воззрился на нее в изумлении, а потом захохотал так, что запрыгали крашеные кончики усов.

— Княжна! Замуж! Ох, повеселила, рыбешка мелкая! Ладно, князь, договор!

Метель не успел ни возразить, ни согласиться. К костру подошел один из нордров, ходивших вдоль берега дозором.

— Там очумелый утопился.

Бывший сапожник Некрас лежал на влажном песке, запрокинув к небу мертвое посиневшее лицо.Улыбался спокойно и радостно.

— А все же… — задумавшись, Метель даже не заметил, что говорит вслух. — Он не убивал. Почему же решил взять на себя чужую вину?

Драккар Рорика Сокола пробирался вверх по Смолене, но нордры развернули его обратно.Прежде гребцы с течением спорили, а теперь доверили дело полосатому парусу.Драккар ходко бежал по Смолене — только вода у бортов пенилась. Рорик сказал: к утру у города будем.

Метько стоял у увешанного круглыми щитами низкого борта, смотрел вперед. Недалеко от места, где встретили нордров, Смолена делает крутую петлю, а там уже и до Воронца рукой подать.

Брониславка подошла, по лесному неслышно ступая.

— А ты что здесь стоишь? С носа корабля лучше видно.

— Там почетное место, меня не звали.

— Ты князь, — пожала плечами сестрица.

— На драккаре правит тот, кому он принадлежит.

Бронислава гордо вскинула голову, но спорить не стала. Вместо этого спросила:

— Кто тебя на мечах драться учил?

— Воевода Добрыня.

— А меня научит?

— Зачем тебе? Негоже…

— Затем, что сегодня ты один против пятерых был, а могли бы — мы двое! Я теперь тебе во всем помогать буду! Мы оба Всеславичи. И матушка о тебе всегда как о родном говорила. Она ведь с нами жить будет, правда?

— Правда!

Брониславка, радостно взвизгнув, повисла у Метько на шее. Потом чуть отстранилась, разглядывая.

— Братка… — сказала с восторгом. — Братка! А Воронец — он какой?

За ними пришли рано утром, когда лучи солнца еще не успели разогнать висящий между соснами туман.

Всю ночь небо полыхало зарницами, потому Ясенька и Радомир решили привести лошадей со спрятанного в лесной чаще лужка к Седой Ели, чтобы не испугались в грозу. Вернулись, ведя в поводу Кипеня и Векшу, а рядом с их укрытием выстроился десяток воинов, все с луками и мечами, будто не против двоих почти детей вышли, а на вражью рать засаду устроили.

— Вот они! — закричал Завид Непокой. — Я говорил — здесь! И коня княжескогосвели! Сегодня изменников казнить будут, так и этих заодно, всех вместе!

Договорить Завиду не дали. Стоящий рядом воин от души отвесил Непокою затрещину.

Предводитель — Радомир знал его, Радим, десятник из сотни Рагдая, — смотрел на сына воеводы с презрением.

— Как рабичича высоко ни посади, все равно низок будет! Связать его, и ведьму тоже!

Радомиру вдруг стало спокойно. Чего бояться, если знаешь, что делать? Среди противников верховых нет.Когда вышли к Седой Ели, сразу попали под прицел полудесятка стрел, но сейчас лучники рассупонились4, опустили оружие. Вскинуть Ясеньку на седло Кипеня и ударить коня. А самому броситься на десятника. Кипень быстрый и умный, он, пока суматоха, Ясю вынесет, затеряются в лесу.

Так и сделал бы сын воеводы, но не успел. Ведунья, увернувшись от протянутых к ней рук, прокричала болотной выпью. И в ответ ей со стороны реки раздался приближающийся вой волка-одинца.

— Колдовство? — Радим замахнулся на Ясеньку, но Радомир перехватил его руку.

— Чего ждете? — крикнул десятник дружинникам.

— Стоять.

Есть слова, коим нет нужды звучать громко или грозно. Просто говорит их тот, кто право имеет. И так, что ослушаться нельзя.

Воины-смолены не устрашились бы выходящих из леса оружных нордров, хоть и было тех гораздо больше, чем дружинников. Ничего, и не таких видали, а то и бивали. Но впереди морских разбойников шел отрок. В измятой от скитаний по лесу одежде, с растрепанными волосами, с расцарапанным носом. Князь Метель Всеславич.

Сжимая меч в опущенной руке, приблизился он и встал рядом с сыном воеводы и юной ведуньей.

— Что, хоробры, против законного князя бунтовать вздумали?— спросил Метель Всеславич, обводя смоленов взглядом гневных серых глаз. — Обиду его ближникам чините?

— Нет тебя! — взвизгнул Завид Непокой, но воин, отвесивший ему давеча затрещину, наградил поперечного сильным тычком.

— Как же так, княже? — недоуменно пробасил он.— Говорили, тебя изменники извели.

— Есть, как видите. А кто изменник, в Воронце решать будем.

Дверь в поруб распахнулась.

— Выходи!

Добрыня, щурясь на свет, выбрался из темноты узилища. Жаль, тело как следует размять не удалось: руки сразу связали. Любомудра вывели раньше.

У поруба ждал Рагдай.

— В последний раз говорю, Добрыня…

Воевода, не слушая бывшего соратника, шагнул к стоящему под охраной стражи посаднику:

— Пойдем, что ли, Любомудр Твердятич?

— Пойдем, Добрыня Военежич, как княжьим ближникам пристало.

На высоком лобном месте все уже было готово: плаха с топором, а рядом возведенный для Дубравы деревянный сруб5 — колдуний простым железом не казнят, только сжигают.

Покуда бирюч6 рвал глотку, рассказывая людям, что за злодеи будут казнены сегодня, Добрыня, стоя на возвышении лобного места, обводил взглядом толпу. Лица, лица, лица… Равнодушные, жалостливые, радостные в ожидании потехи. Но были и гневные, и горестные, и растерянные. Не весь город желал смерти воеводе и посаднику, не все верили в их вину.

— А Рагдай-то княжескую шапку не надел, — произнес рядом Любомудр.

Ишь, приметливый. Добрыня и не подумал бы сейчас глядеть, чья макушка чем прикрыта. Но точно, не было на бывшем сотнике княжеской шапки, не признали еще его смолены.

Кат в красной рубахе нетерпеливо — небо тучами заволокло, того гляди дождь ливанет, — потянул Любомудра к плахе. Но тот высвободился, шагнул к краю лобного места. Поклонился в пояс, как ни трудно было это сделать со связанными руками.

— Прощай, люд воронецкий! Ни я, ни воевода Добрыня, ни ведунья Дубрава передтобой, градом и князем законным вины не имеем!

Толпа вздрогнула, ахнула, зашумела многоголосым говором. Кто-то клял посадника, кто-то за объявленных злодеев заступиться пытался. Но не заглушили ор и гам стук копыт по камням площади.Он приближался со стороны городских ворот, и эхом вторил ему раскат небесного грома — шла сухая гроза.

Белоснежный конь пронесся сквозь расступившуюся толпу прямо к лобному месту. Заплясал, ярясь, поднялся на дыбы. Его всадник вскинул руку, словно тянулся к разорвавшей небо молнии.

— Князь! — крикнул кто-то в первых рядах, узнав,и слово понеслось по толпе, перескакивая, как искра лесного пожара.

А на площадь, смыкая круглые щиты, уже вступала незнакомая рать.

— Князь Метель в город нордров разбойных привел! — раздался откуда-то запыхавшийся голос Завида Непокоя.

По-змеиному зашуршали выходящие из ножен мечи смоленов.

На лобном месте воевода Добрыня оттолкнул плечом ката.

— Эй, дружина воронецкая! Есть тут хоть один, кому Метель Всеславич в князья негож? Кто обиду на него держит? Кто от своего слова верности отказаться готов?

Удара сердца на раздумья не понадобилось.Сразу несколько клинков взметнулись к небу, приветствуя князя, за ними — еще, и вскоре вся часть площади, где стояла дружина, стала похожа на волчий загривок с вздыбленной шерстью.

Воины на сомкнутых щитах подняли князя на возвышение. Следом влез предводитель нордров.

Метель мечом перерезал веревки, стягивающие руки Добрыни и Любомудра.

Рорик на раскрытых ладонях протянул свой топор.

— Прими службу нордров, князь.

— Принимаю, — ответил Метель Всеславич, коснувшись лезвия так, что на пальцах выступила кровь.

Хирд разом ударил оружием в щиты, одобрение свое выражая.

Стоя посреди лобного места, князь поклонился на все четыре стороны.

— Честь тебе, люд воронецкий! Слава, дружина хоробрая!

Словно ветер над разнотравным лугом пронесся — так разом поклонились князю смолены.

Молния снова разорвала тучи, и тут же грянул гром. Над самым Воронцом сухая гроза стояла.Ни радости от такой, ни пользы.

Но тут кто-то, кто на дела людские с небес загляделся, спохватился и перевернул полные воды чаны.

Запрокинув голову, Метько подставил лицо долгожданному дождю.

1 Погост — жилое подворье князя и его свиты, служившее местом сбора народа для уплаты дани представителям княжеской власти.

2 Берсерк — воин, во время битвы впадающий в состояние боевого безумия. Считалось, что такие не знают усталости, не замечают ран и боли.

3 Шаг солнца — мера времени на Окаяне, час.

4 Рассупонились — расслабились.

5 Сруб — здесь: орудие казни, деревянное сооружение, пропитанное смолой и наполненное горючим материалом.

6 Бирюч — глашатай.

Глава 14

ГЛАВА 14

Новой смуты не случилось. Воронец был рад возвращению законного князя. Рагдая и наиболее верных его сторонников повязали прямо на площади. Потом еще кого-то ловили, были драки на улицах, но их быстро усмиряли. Больше всего хлопот доставила вдруг объявившаяся в городе княжна Бронислава Всеславична. Без оружия и доспехов везде лезла,любопытничала, стыдила врагов брата, кому-то даже рожу расцарапала,покуда вольный эрл Рорик не поймал ее и чуть ли не насильно не засунул в кольчугу, чтобы под шальную стрелу или удар меча ненароком не попала.

Нордры не безобразничали, хоть и были на вид бывалыми разбойниками. То ли князь им запретил, то ли собственный эрл, то ли, когда горожане словно случайно показали им топоры и дубины, поняли: здесь пограбить не удастся. Воронецкий люд сплоченно живет — стоит одного зацепить, все соседи на защиту встанут.

В порубе отыскали Дубраву. Ведунья сидела связанная, а на голову ей натянули мешок из крапивного полотна, но неуемная бабка терла его о стену и почти прорвала дыру.

А князь первым делом спросил, где новый жрец Перуна. Ни на площади, ни в капище того не оказалось. Кто-то вспомнил, что видал, как служитель грозного бога частенько захаживает в дом близ торжища, где живет пришлая девка-сирота.

Метель Всеславич с ближниками отправился туда.

Изба была небольшая, но справная. Даже странно было, что принадлежит она незнатной сиротинке, которая если не с хлеба на квас перебиваться, но скромнее жить точно должна была б.

Когда подошли к дому, оттуда выскочил жрец Перуна, а следом сама хозяйка. Большой туго набитый узел мешал ей идти.

Увидев оружных людей, беглецы остановились.

Метель шагнул вперед, хотя Добрыня попытался его удержать.

— Что ж, Навий, Кикимора, хозяйка твоя, гостей не привечает? Иль не рады вы князя видеть?

— Чары смерти на всех на вас! — прошипелв ответ колдун. — Велик забытый бог!

Он вскинул руки, и бегущие с небес потоки воды разошлись, словно кто-то ливень напополам разорвал. Возникло в прорехе хохочущее лицо — ни человеку, ни нежити не принадлежащее. Радомир и Ясенька его узнали: во время гадания в избушке Дубравы видели. Страховидл оскалился на князя, потом взглянул на дом — тот разом вспыхнул злым алым пламенем — и исчез. Навий, схватив Кикимору за руку, вместе с ней в огонь бросился. Так и сгинули без стона, без крика.

А справный крепкий дом за один вздох пеплом рассыпался.

Вечер давно уже ночью сменился. Уснул Воронец, уснул детинец и княжеский терем. Только в одном оконце упрямо не гасла лучина.

Сидеть в княжеском кресле — деревянном, жестком, с высокой резной спинкой — было неудобно, но Метель никак не мог собраться и встать, хотя совет лучших людей давно закончился и все участники его разошлись. Оттого, что пальцы стискивали острые подлокотники, ощущали каждую знакомую завитушку, возникало ощущение надежности.

— Чего в потемках сидишь? — проворчал вошедший без стука Любомудр. —Приказать светильник принести?

— Не надо. Чад от него, маслом горелым несет, воздух выводится. Не люблю.

— Как знаешь. Разбойника этого морского где добыл?

— На Смолене. До заимки Славны Путятичны Рорик чуть не дошел. Говорит, узнать хотел, где река исток берет.

— Веришь ему?

— Нет.

— Не жалеешь, что в Воронец привел?

— Пусть лучше на один город смотрит, чем на всю Смолену.

— Нельзя его отпускать, — покачал головой посадник.

— Нельзя. Ты, Любомудр Твердятич, вместе с Добрыней подумай, реши, к какому делу вольного эрла приставить.

Посадник согласно качнул бородой, пошел прочь из горницы, но в дверях остановился:

— Не сиди, поздно уже. Ложись спать.

— Ладно.

С Любомудром Метько согласился, просто чтобы не спорить. Тот ведь не отстанет. А по правде — какой сейчас сон? Подушку попусту мять, все, что было, наново переживая.

Снова в горницу к князю — шасть! — без стука. На сей раз Добрыня.

— Любомудр приходил?

— Приходил.

— Значит, про нордра уже говорили. С Рагдаем что будет?

— Он изменник.

— Казнят, значит?

— Жалеешь его?

— Нет!

Добрыня прошелся из угла в угол, сжимая кулаки. Метель спокойно следил за ним.

— Воину, будто татю, голову отрубят! Дозволь, княже, с Рагдаем на поединок выйти.

— Не дозволю. Сам с ним биться буду.

— А? — опешил воевода. — Да ты никак совсем разума лишился? Рагдай тебя раза в два мощней! Он воин, сотником был!

— А я — князь!

Отрок и воевода смотрели друг другу в глаза. И Добрыня не выдержал первым — отвел взгляд, как от солнца. И у Всеслава во взоре такой решимости и воли не было, как у сына его.

— Рагдай считает, что достоин княжить больше, чем я, — медленно произнес Метель. — Пусть попробует забрать право вожака.

Добрыня не Любомудр, от него видимым послушанием не отделаешься. Долго бранился и грозился, только Метель на своем твердо стоял.

Воевода в сердцах даже сказал, что надо было ему самому зарубить Рагдая на площади — то-то всем бы сейчас хорошо было!

Наконец плюнул и велел князю спать ложиться. И чтобы до утра за меч браться даже не думал! Лучшим бойцом за одну ночь все равно не станешь, а тело перед боем утомлять не след. Если уж есть на свете правда, то Метель уцелеет. А ежели нет, то зря два дурня — сам Добрыня и Любомудр — жизнь прожили.

Вышел, дверью хлопнул. Метько, вздохнув, забрался в кресло с ногами.

Правы наставники: надо бы отдохнуть, выспаться. Но что, если это последняя ночь на земле?

Дверь на тот раз не распахнулась, а чуть приоткрылась, так, чтобы только в щель просунувшись, заглянуть.

— Не спит. Сами говорили — свет в окошке.

В горницу друг за другом проскользнули Брониславка, Радомир и Ясенька.

— Братка! Смотри, что мы тебе принесли.

Княжна высыпала из подола на стол крупные румяные яблоки. Не знать покоя саду Любомудра.

Близ Воронца есть большое ровное поле. Обычно оно принадлежит дружине — ратное мастерство оттачивать да молодняк учить, — но сегодня с утра бирючи сзывали туда всех, кто желает видеть, как князь Метель Всеславич будет биться с сотником Рагдаем. Пусть сами боги укажут, за кем правда, кто более княжеством владеть достоин.

Вышли без щитов и доспехов, только с мечами в белых праздничных рубахах. Один из поединщиков, когда уйдет отсюда, наденет княжескую шапку. Другой отправится прямиком на суд светлых богов. А еще — на белом хорошо заметна кровь из самой ничтожной раны.

Противники ничего не сказали друг другу. Сами и так все знали, а людям бирюч поведал. Сразу начали сходиться.

Рагдай не то, что Рорик: более слабому противнику свое превосходство не показывал, крался, как лесной кот, стерег движения. Такой играть не будет, если бить, то наверняка. Или начнет водить без боя, выматывая. Вот сейчас заставляет неприятеля встать против солнца. Метель шагнул назад и в сторону, противоположную ходу сотника. Рагдай ринулся вперед.

Первый удар князь принял в перекрестье, на голомя1 меча. Запястья сразу налились тянущей болью. Силен сотник. Еще пару раз так рубанет, а на третий Метель защититься толком не сможет, уставшие руки подведут.

Еще удар, сбоку. Удалось увернуться. Но что ж так больно ребрам?

Некогда об этом печалиться. Новый уход, разворот, силу его в ответный удар вложить. Сейчас сотник закроется, потом…

Не было «потом». Рагдай — Метель не заметил как, просто понял — отвел свой клинок в сторону и шагнул навстречу.

Умер он сразу, еще до того, как упал на землю.

Метель долго на него глядел. Целых пять вздохов.Ждал. Чего ждал? Спроси кто — сам не ответил бы.

Потом поднял взгляд.

Люди плотным кольцом окружали поляну. Совсем незнакомые, те, кого князь в лицо или по имени знал, и свои, близкие. Сестрица Брониславка кулачки к груди прижала. Радомир и Ясенька за руки схватились. Рорик, вольный эрл, довольно скалился: понравился бой. По деревянной роже Любомудра сами боги не поймут, что посадник думает.Добрыня хмурился — тоже заметил, понял?Дубрава, на посох опираясь, смотрела на Метько неодобрительно, но не в лицо, а ниже. Рубаха на груди рассечена и окрасилась красным. Вот почему так ребрам больно. Завид Непокой рот разинул, но сказать так ничего и не сказал.

В глазах вдруг защипало. Стало трудно дышать. Чтобы скрыть это, Метель опустил голову.

Рагдай лежал, как упал. Пальцы сжимали черен меча. Лицо спокойное, но сильно уставшее. Как будто с непосильной ношей не справившись, повалился.

Князь оторвал лоскут от подола и без того загубленной рубахи, вытер меч. Одним движением вогнал клинок в ножны. Снова взглянул на убитого противника:

— Похоронить как воина.

Стража на стенах Воронца ходит днем и ночью, только бережет она город от набега пришлого врага, а если князь за полночь на верхотуру влез, то пусть его. Дозорный даже подальше отойдет. Добрыня давно своих людей воспитал, чтоб глаза и уши зря не грели.Тут обо всем свободно говорить можно.

Воевода появился, будто его звали.

— Чего маешься?

— Добрыня, ежели хочешь сказать про волю Перуна, лучше молчи!Я видел — Рагдай сам шагнул под меч.

— А что ему было — на плахе под топор голову класть? Даже если б ты его отпустил, Рагдаю б дальше все равно житья не было. Тебя предал. А того, ради чего такое совершил, достичь не смог.Но он не себя ради.

— Я знаю, это все Навий, его брат, он Рагдая обманул.

— Рагдай не молочным теленком был. Знал, на что шел. Что бы ему Навий ни плел, а сотник добра княжеству хотел. Сильной власти.

— Значит, признал меня достойным?Ведь Рагдай был сильнее меня и искуснее. Его победа была бы честной.

— Может, и признал. Это сейчас только сам Рагдай Перуну рассказать может. Что ему та победа? Все равно изгоем, предателем жить не смог бы. А так погиб смертью воина. Это для него правда лучше всего было. А ты-то на что надеялся?

— Я князь. По-другому нельзя было.

Добрыня только хмыкнул в бороду.

— Зато теперь, — Метель жестко прищурился, — никто не скажет, что я князь только по крови.

— Какбудто раньше кто из добрых людей так говорил!А Завида гони из города! Один разлад от него, негодного!

— Так и будет!

На том разговор и кончился. Хотя не совсем.

Добрыня почтительно склонил голову, но, покосившись на далеко ушедшего по стене дозорного, молвил вполголоса:

— Пороть тебя, княже, да некому!

Даже старики в Воронце, и те не помнили, чтобы столько всего подряд за недолгое время случалось.

Не успели на торжище, в корчме, в горницах тесовых и у колодцев утихнуть толки, что князь Метель Всеславич сгинул, как он вернулся, да не один, а с сестрой Брониславой, которая уже весь город переворошила. Все еще о поединке с Рагдаем говорят, а тут новая весть — опальная княгиня Славна Путятична возвращается. Та, о которой лет десять и слуху не было! Молодые спрашивали тех, кто постарше: а какая она — вдова Всеслава?Нынешнего князя мачеха?

Бывалые люди только руками разводили, пытаясь вспомнить, кто тогда пустил слух, что Славна мужа сгубила. Почему поверили?

Всяко судили да рядили, а больше всего беспокоились, не таит ли княгиня зла на Воронец?

В назначенный день весь народ на пути от детинца до городских ворот выстроился. Ждали.

Первыми на дороге появились бегущие во всю прыть ребятишки. Они-то в самом лесу обосновались, чтобы первыми все увидеть.

— Едут! Едут!

Сам князь Метель Всеславич вел под уздцы чинно ступающего белого коня. В седле сидела женщина в высокой кике и вдовьем плате.

Те, кто помнил, зашептались меж собой:

— Она! Она! Всеславова Славна!

Те, кто вдовую княгиню впервые видел, решили, что красивая и, похоже, добрая.

Встретив Славну Путятичну, люди шли за ней до главной площади.

Возле терема, на высоком крыльце которого стояли лучшие люди города, Метель остановил Кипеня, помог мачехе спешиться и подняться по ступеням.

Славна Путятична улыбалась людям.

А те смотрели на нее и гадали: кем вернулась вдова Всеслава в Воронец? Простой горожанкой? Княжьей советчицей? В тереме приживалкой?

Метель выступил вперед. Теперь все смотрели на него. Ждали, что скажет. Тихо было на многолюдной площади, так, что урони сейчас кто платок, и то слышно было бы.

Князь, прижав руку к сердцу, обвел взглядом собравшийся люд, словно каждому в лицо заглянул, каждого приметил.

— Честь тебе, град Воронец! Прими ласково Славну Путятичну, мою названую матушку.

Метель повернулся к княгине, и тут что-то черное проворное мелькнуло над головой Славны, взмыло вверх и скрылось под козырьком над дверьми терема. По весне там свили гнездо ласточки, вывели птенцов, и сейчас одна из них вернулась домой. Добрый знак.

Да уймутся ли они сегодня?

Была глубокая ночь, но по всему Воронцу горели огни, люди толпились на улицах, всюду стоял веселый шум и гам — город чествовал вернувшуюся княгиню Славну Путятичну.

Любомудр отошел от окна. Радостный галдеж мешал думать.

Вроде все хорошо да гладко: и княжья буйна голова уцелела, и шапка на ней.Не случилось новой смуты, которая, победи в поединке Рагдай, непременно грянула б, раздирая и губя княжество. Метель мачеху и сестру в Воронец привез. Ничего не боится, значит. Но Навия, обманного жреца Перуна, мертвым никто не видел. В какую же щель гад уполз, когда исподтишкаужалит?

Если б только в нем одном дело было!

Зачем разбойнику-нордру, брату Хакона конунга, понадобилось подниматься по Смолене?

Купец еще этот герумский убитый… Если не Некрас его порешил, то кто и за что?

Плотные ряды тайных знаков покрывают узкие полотняные полоски. Сторонний человек взглянет — решит: канва для вышивки рукодельницы. Завтра они уйдут с торговыми караванами в города, стоящие по берегам Смолены, в прибрежные поселения нордров, и за Буйный пролив, в земли герумов. Скоро оттуда прибудут ответные вести.

Кто владеет знанием, кто предупрежден — тот защищен.

На Матерой земле в герумском городе Лагейре, в красивом каменном доме одетый в черный бархат человек поднялся навстречу вошедшей в комнату женщине в трауре.

— Ты хочешь отомстить за смерть мужа, Августа?

1 Голомя — плоская часть клинка.

Эта история закончилась, но будет продолжение. :0)

ГЛОССАРИЙ

Баско — красиво. Берсерк — воин, во время битвы впадающий в состояние боевого безумия. Считалось, что такие не знают усталости, не замечают ран и боли. Бирюч — глашатай. Ветла — дерево семейства ивовых. Вира — выкуп, штраф за убийство. «Глазастые» бусины — полосатые стеклянные бусины с кружочком («глазком») в центре. Голик — веник из прутьев. Голомя — плоская часть клинка. Гридень — дружинник, телохранитель князя. Детинец — одно из названий внутренней городской крепости. Домовина — гроб. Драккар — узкий деревянный корабль с высоко поднятыми носом и кормой, может идти как под парусом, так и на веслах. Индрик-зверь — мифический двурогий зверь, живущий под землей. Кат — палач. Кика — головной убор замужней женщины. Кистень — ударное оружие, гирька, прикрепленная к ремешку. Кнорр — торговое и грузовое одномачтовое весельное судно. Когг — одномачтовое торговое судно с высокими бортами. Лада — богиня любви и красоты, ласковое обращение к любимой. Ладья — парусно-весельное морское и речное судно, предназначенное для гражданских и военных целей. Навь — мир мертвых, подземное царство, место обитания темных богов. Окоём — горизонт. Окорот — отповедь, ограничение. Ошеломить — сильно ударить по голове, по шелому (шлему). Погост — жилое подворье князя и его свиты, служившее местом сбора народа для уплаты дани представителям княжеской власти. Поклониться печи — жест вежливости. Печь считалась сердцем дома. Приветствуя ее, гость дает понять, что пришел с добрыми намерениями, выказывает уважение жилищу и его хозяевам, а также духу-хранителю домовому. Портомойня — прачечная. Поруб — место заключения, тюрьма. Правь — место обитания светлых богов. Рассупонились — расслабились. Расщеп — здесь: длинная щепка, отходящая от расколотого пня. Ринк, Матерая земля — материк к востоку от Окаяна. Службы — здесь хозяйственные постройки: сараи, амбар, хлев и пр. Сруб — здесь: орудие казни, деревянное сооружение, пропитанное смолой и наполненное горючим материалом. Тать — вор. Татьба — преступление. Тенета — охотничья сеть, паутина. Тиун — княжеский или боярский управляющий. Требы класть — приносить жертвы. Тын — деревянный сплошной забор. Хирд — дружина нордров. Шаг солнца — мера времени на Окаяне, час. Шиши — лесные разбойники. Явь — явный, земной мир людей.