Княгиня изгоев

Глава 1

Маме, сестре и племяннице.

1.

— Мамочка, мне холодно.

Не голос — писк полузадушенного воробья. Маленькая белобрысая девчушка дрожит, кутаясь в старую, дырявую шубу из овчины. Ребенка колотит дрожь и на лбу проступает испарина. Дышит тяжело, с хрипами.

— Вива, деточка моя. Жизнь моя.

Мать беспомощно озирается, словно в поисках помощи. Видно, что она готова сорвать с себя всю одежду, чтобы укутать дочку потеплее. Только упадет она, замерзнет, оставит сиротой кровь свою. Кто-то не выносит — отворачивается. У самих по саням детишки набиты, словно селедки в бочке. Своих бы спасти, отогреть и накормить.

О соседских думается не во вторую и даже не в третью очередь.

— Холодно, холодно, холодно...

— Вива...

Келда не выдерживает и, крепко зажмурившись, проезжает мимо. Её конь спотыкается, тяжело ходят бока под заледеневшей попоной. Келде страшно и горько. Она не перенесет этого, она этого просто не переживет. Зря на неё все рассчитывают — что может она, слабая?

Позавчера похоронили троих, вчера еще двоих.

Маленькие, посиневшие трупики, завернутые в грязные тряпки, оставляют прямо в снегу, на обочине. Сил копать и долбить замерзшую землю нет ни у кого. Да и кто бы смог? Уставшие женщины, что идут рядом с санями и тащат на своем горбу нехитрые пожитки, чтобы освободить для детей побольше места? Или мужики? Так они — каждый второй или раненый, или калека. Кто без руки теперь, кто без пальцев. А кто и просто валяется в тех же санях и воет на серое небо, изредка посматривая на культю, вместо ноги оставшуюся.

Келда кусает губы. Рыдания матерей, лишившихся своих детей, она не забудет до конца дней своих. Они разрывают душу и сердце. Руки Келды невольно скользят к животу, что выпирает из-под шубы. Робко прикасаются, чувствуя, как там, где-то внутри неё, есть маленькая новая жизнь.

Нет, она справится, она обещала. Она выведет своих людей из этого ледяного плена.

— Госпожа, госпожа, — из-за порывов метели появляется всадник. Он пригибается, прячась от колючих шквалов ветра. — Скачут, госпожа.

— Кто? — Келда не узнает свой голос. Хриплый, надтреснутый.

Он пугает её.

— Кто скачет?

Возле плеча вырастает верный охранитель Хролф. Злой, собранный, с бешенными глазами. Его лицо кривит оскал, а ладонь покоится на рукояти верного меча. У него только одна цель — защитить госпожу, а не выйдет — так сдохнуть, вцепившись зубами в горло врагу.

Пес, преданный только одному господину. Или госпоже.

Дозорный пожимает плечами. Он видел, что скачут, а вот кто? Не было времени у него рассмотреть в такой-то завирухе. Глаза слепнут от снежной пыли, и кто скачет не видно. Может те, к кому путь держим, а может и те, от кого убегаем уже пятый день.

— В круг встать надо, — Хролф кусает кончик длинных рыжих усов. В его глазах — решимость подороже продать свою жизнь, если их все-таки догнали. — В круг. Так обороняться легче. Детей и женщин — в укрытие.

Он словно оживает. Приказания так и сыпятся с его уст. Его конь гарцует, словно ему передалась сила хозяина.

Мужчины спешно сдвигают сани. Женщины торопливо и с причитаниями снимают с саней своих детей, словно стремясь своим телом укрыть их от надвигающейся опасности. Достается оружие. Но его мало, очень мало. Не слишком много удалось унести из полыхающего города, что служил им домом.

Келда молчит. Безысходность и усталость словно морские волны накрывают её. Тянут ко дну. Не дают вздохнуть.

— Госпожа, — Хролф преданно смотрит в глаза хозяйки. — Тебе тоже спрятаться надо. Они ведь не за нами — за тобой гонятся.

Он берет Келду за плечи, словно малого ребенка, и готовится вести её в укрытие, но она брезгливо скидывает его ладони:

— Нет.

Хролф отшатывается, как от удара.

— Нет. Я устала. Я больше так не могу. Дай мне меч, Хролф.

— Госпожа, но ведь ты...

— Дай мне меч моего мужа, собака. Или ты забыл кто я, а кто ты?

Хролф склоняет голову.

— Да, госпожа. Я повинуюсь.

Сквозь завывания ветра слышится ржание коней. Много. Догоняют. Значит надо сделать так, чтобы стали жалеть, что догнали. Хоть кто-то.

Хролф вкладывает ей в руки меч и непривычная тяжесть обрушивается на неё. Келда оглядывает свои людей, что толпятся возле неё.

— Во имя Деда и всей его Семьи...

Они слушают свою княгиню. Все, кому довелось уцелеть в страшной резне, когда фиендены обрушились на спящий, ничего не подозревающий город. Все, кто бежит, спасая детей и близких. Все...

— Во имя Деда и всей его Семьи...

В глазах разгорается злой огонь. Тело забывает про усталость и холод.

— Они пожалеют, что догнали нас. Все. До единого человека.

Всадников становится видно сквозь метель, и Келда с необъяснимой легкостью поднимает меч в воздух.

***

— Дура ты. И все бабы дуры, кроме моей матушки, чтобы ей на перине спалось мягко до ста лет. Ой, дура — мы же вас спасать ехали.

Князь Аксель грохает на стол пустую кружку и, довольно рыгнув, вытирает рот своею русой c проседью бородой.

— Хорошо хоть мои воины увидели, как ты мечом сдуру машешь и кричать начали, а то ведь, как пить дать, покрошила бы ты их у меня.

Он радостно гогочет и Келда невольно улыбается в ответ. В зале натоплено и княгиня чувствует, как отогревается и весело бежит по жилам кровь. Она протягивает руку, берет кубок и маленькими глотками аккуратно пьет горячее, со специями вино.

Их встретили и проводили в город. Разместили по домам и дали горячую пищу. Рядом с ранеными и детьми уже хлопотали местные знахарки, готовя свои чудодейственные мази и кипятя отвар из сушеных трав. Ей же прислали личное приглашение в княжьи хоромы, где сначала молоденькие служанки помогли принять ванну полную горячей водой, а затем Келду одели в новые одежды, которые Аксель преподнес ей в дар. И она расслабилась. Казалось, что целая гора упала с плеч.

Даже верный Хролф, который сопровождал свою княгиню повсюду, успокоился и дал себя уговорить на плотный ужин.

— Мне уже донесли, — голос Акселя меняется, и улыбка исчезает с его лица. — Рыбак один, пусть море будет к нему милостиво. Фиендены, будь они прокляты и чтоб их ладьи дружно ко дну пошли... Сгорели Фискуры. Дотла сгорели. Жаль Лейва, искренне жаль. Он был добрым другом и хорошим соседом. Ну, пусть Семья будет к нему милосердна, а Дева унесет его к Цветущим полям.

Он поднимает вверх снова наполненную кружку и щедро плещет на пол. Остатки пива отправляются в его желудок.

Келда склоняет голову:

— Мы потеряли все. Все, что у нас было.

— Знаю. И сожалею. Но об этом мы поговорим завтра, княгиня. Сама знаешь — мы поможем, чем можем, но на дворе зима. Отродья Тмави бушуют еще хуже налётчиков. Они у меня на той неделе трех охотников задрали.

— Мы не будем просить многого.

— Поговорим завтра, княгиня. Новый день — новые беды, а сегодня ты и твои люди под крышей. И вам рады.

Келда встает, неловко кланяется — в спине что-то щелкает, и она невольно морщится.

— Э, да куда ты. После стольких бед, да и еще и брюхата, как погляжу. Спать иди. Мои слуги тебе уже постель приготовили.

Он машет рукой и рядом сразу появляются Хролф и одна из девушек, что помогала ей принимать ванну. Охранитель протягивает руку и Келда с благодарностью на неё опирается. Спать хочется с каждой минутой все сильнее и сильнее. Глаза слипаются и веки наливаются тяжестью.

— Добрых снов тебе, княгиня Келда.

2.

— Горим, горим... Пожар!

Лекса оторвалась от книги — в коридоре кто-то громко топал, хлопали двери и раздавались истошные женские причитания. Затем раздался сильный грохот, словно все твари Тмави ворвались на общую кухню общежития и устроили погром. Лекса поморщилась и отложила книгу в сторону. Надо было вставать и идти выяснять, что стряслось. А самое главное — уцелела ли её сковородка с остатками макарон, что она неосторожно оставила на плите?

Как пить дать — доберется какой-то оголодавший и слопает. В общаге это быстро, а главное — следов потом не найти.

Самого пожара Лекса не боялась: жила она на втором этаже, обувь и вещи всегда были у неё в комнате, а выпрыгнуть в окошко?.. Слава местным сугробам, что комендант ленится убрать с самого начала зимы. Падать будет мягко.

Это, конечно, в самой экстремальной ситуации.

Тут дверь распахнулась и в комнату влетела Тоня, вся раскрасневшаяся и задыхающаяся от смеха.

— Горим?

— Горим, — со смехом подтвердила подруга. Сапоги с искусственным мехом полетели в угол. —Там эта клуша из триста пятой слишком много масла бухнула в сковородку — оно и вспыхнуло. У дурехи глаза в кучу и сразу паника. Хорошо, парни у Нюки сидели. То ли конспекты писали, то ли еще что... готовились. Они и потушили. Только стены покрасить теперь надо и потолок побелить.

— Это ж сколько масла ушло на это огненное шоу.

Подруги рассмеялись, а затем Тоня, не раздеваясь, с довольным стоном упала к себе на кровать:

— Семья!.. я мечтала об этом всю смену.

Лекса снова поморщилась, но не сказала ни слова. Только встала и убрала мокрую обувь подруги поближе к батарее. Жили они вместе с первого курса и Лекса уже привыкла к безалаберности Тони.

— А ты все грызешь древо познаний?

— Грызу. Сессия скоро. И тебе бы не помешало, а то вылетишь из университета и из общаги заодно.

— Ой, было бы из-за чего расстраиваться. Я вообще, может, передумала становится учителем рисования. Это вообще такая глупость — как можно научить рисовать? Человек или умеет, или нет. Да и, думаю — если слишком усердно грызть это проклятое древо, то быстрее заработаешь кариес. А мне мои зубки, белые и ровные, еще нужны — улыбаться симпатичным парням.

— Так всю жизнь и будешь продавщицей работать?

— Нет. Всю жизнь не буду — до свадьбы только. Вот подцеплю себе своего миллионера, молодого и симпатичного, и свалю из этого Аксельграда куда подальше. К морю. И солнышку. Навсегда.

Лекса хмыкнула, улеглась обратно на кровать и подняла книгу. Наивные мечты подруги, что какой-нибудь случайный и холостой богач заглянет в булочную, где она работает, веселили давно. Тоня еще долго разглагольствовала, пока не заметила, что подруга уже не обращает на нее внимания.

— А ты что читаешь?

— Историю второго Фиендинского нашествия.

— А, это когда мои и твои предки резали друг друга из-за пары шкур и пары бочек протухшей рыбы. Вот же глупость тоже была.

Лекса промолчала. Спорить с Тоней по поводу истории она не собиралась. В истории сейчас разбирался каждый второй, а каждый первый имел свое суждение. Она же собиралась сдавать экзамены, и её волновало только академическое мнение, а не пустой треп.

— Мы летом в экспедицию едем, — внезапно сказала девушка. — На все лето. Наши разведчики нашли очень интересный участок, и мы будем там копать.

Тоня потрясенно замолчала, а потом взорвалась:

— Тебя что, шантажируют оценками? Ты же отличница. Какие раскопки? Что за глупость, мы же к морю собирались? На курорт. Там знаешь какие мальчики ходят — бронзовые от загара. А каждый, если не миллионер, так актер или певец. Популярный. Тебе надо в деканат обратится — придумали тоже. Раскопки. Да чтобы такая красота лопатой махала.

Тоня аж подскочила с кровати и теперь накручивала круги по комнате и энергично махала руками.

— Я сама записалась, — спокойно добила её Лекса. — Добровольно.

Тоня села на свою койку:

— А море?

— Море никуда не денется. Я в этом уверена.

***

— Профессор, подождите...

— А, солнце моего факультета? Конечно, я вас подожду — мне, старику, спешить некуда. Это вы, молодёжь, летите вперед, не оглядываясь. Ну же, не надо краснеть. Какой у вас вопрос? Только быстрее — у меня еще совещание, будь оно не ладно.

Лекса поймала своего куратора по летней практике прямо на выходе из аудитории. Правда, для этого пришлось довольно долго ждать под жалобное завывание собственного желудка, в котором с самого утра не было ничего, кроме пары пирожков и булочки. А еще — уворачиваться от студентов, что толпами носились по коридорам.

Она перевела дыхание:

— А правда, что на месте наших раскопок, возможно, похоронена княгиня Келда?

Этот вопрос её очень сильно волновал. С самого детства она полюбила эту легендарную героиню. Она даже на историка пошла учиться и тему выбрала как можно ближе по времени. И теперь — раскопки. Недалеко от того места, где когда-то стояли Фискуры.

Для неё это была просто мечта, воплотившаяся в явь.

Профессор потер бровь указательным пальцем, задумался, поправил очки в тонкой оправе и добродушно рассмеялся:

— Солнце мое, неужели Вы верите во все эти сказки и легенды? Я, конечно, понимаю, что и книга была очень интересная, и летописи на Вас произвели сильное впечатление. Вы, я помню, подготовили очень достойный доклад. Возможно, даже новый фильм, прости Семья, понравился.

Лекса невольно скривилась. Новый громкий блокбастер на основе старых легенд произвел на нее тягостное впечатление. Дешёвый боевик, не имеющий отношения к истории. А особенно ей не понравилась актриса в главной роли — она так бездумно вращала глазами и старалась показать свою обвисшую грудь в каждом кадре, что это вызывало неконтролируемые приступы тошноты.

А уж стоило ей открыть рот... Да её свои же люди должны были предать и приговорить к сожжению. На мокрых дровах.

— К сожалению, это легенда. Очень красивая, поэтичная, но сказка. Недаром она занимает столь малое место в «Песне о сожжении Фискуры». Это уже последующие интерпретаторы развили и углубили сказание. Княгиня изгоев и обреченных — очень красивый образ. Люди еще и не такое придумают. У исландерсов, как Вы наверняка знаете, существует легенда про короля, что спит в зачарованном озере, но когда-нибудь он проснется. М-да...

Профессор вздохнул.

— Так что я бы не рассчитывал на такой подарок, солнце мое. Но было бы занятно, занятно.

3.

— Да куда ты? Дура, как есть дура, сожри тебя Тмави.

Князь Аксель с досады бьет по столу так, что посуда опасно качается, выплескивая на стол содержимое. Он в ярости и не старается этого скрыть. Келда осторожно встает и отходит к стенке, чтобы ручеек расплескавшегося вина не закапал платье. Глаза она старается не поднимать, чтобы не видеть искаженное гневом лицо того, кого еще вчера называла другом.

Как все может переменится за столь малое время.

— О себе не думаешь — о сыне своем подумай, княгиня, — не слова, а черный ком бешенства слетает с губ хозяина города.

— Я о нем и думаю. Он князь.

Аксель падает на лавку и утирает злое, красное лицо:

— Это там у себя в рыбном городке он был бы князем, а здесь — нет. Я предлагаю тебе отдать его на усыновление. Семью я подберу хорошую, правильную. Работящую. Верную мне семью. Воспитают, как своего. А ты будешь моей женой — родишь ты еще князя. Но от меня.

Келда с трудом подавляет дрожь.

— Кто тебе еще такой шанс даст, дура? Ты ведь сейчас побродяжка без роду и племени. У тебя за душой ничего своего — даже люди все, через одного, калеки. Работники из них никакие — едят только сверх меры.

— Но это мои люди, — твердо говорит Келда, откидывая с глаз темную прядь.

По крайне мере, она надеется, что твердо, но внутри у неё все дрожит от страха.

В самом начале Аксель был само радушие. Лечить людей — да с удовольствием! Запасов хватает. Сложить погребальный костер для погибшего мужа Келды — он даже скажет последнее слово и сам поднесет факел. Проводит в загробный мир достойного соседа.

Пусть соседи смотрят. Пусть шепчутся. Князь Аксель просто пример истинного гостеприимства.

Келда и размякла. Она с удовольствием принимала подарки и все знаки внимания, что оказывал ей Аксель. И только недовольное лицо Хролфа, который уже тогда почуял неладное, портило ей настроение. Охранитель же и начал приносить тревожные вести. Сначала о том, что с её людей начали брать деньги, а когда они кончились, то им предложили меняться. Менялись на драгоценности и оружие, а цены были просто издевательски-грабительскими. Потом мрачный Хролф поведал, что беженцев приставляют только к самой грязной, трудной, а иногда и опасной работе. Келда не верила. И только когда Аксель перестал намекать и поставил перед выбором — её словно холодной водой окатили.

Прав был князь — дура она.

Наивная, доверчивая дура.

— Мой сын князь, — говорит она в лицо Акселю. — Мой сын и Лейва. У него есть люди, за которых он будет отвечать. А себе ты найдешь другую невесту. Если, конечно, найдется такая среди честных и порядочных людей.

Подкатывает легкая тошнота и она понимает, что именно сейчас ей предстоит очередной трудный шаг. Аксель такого не потерпит и уж точно не простит. Вот-вот желваками играть начнет. И лицо уже темнеет от еле сдерживаемой ярости. Келда делает глубокий вздох и безбоязненно смотрит прямо в глаза князю.

Она не струсит. Не дождется.

— Ты загостилась у меня, — гремучей змеей шипит Аксель, — Загостилась, всю зиму пользовалась моей добротой, проедала мои запасы — пора и честь знать. Даю тебе один день и одну ночь на сборы, что своего не заберешь — пойдет в оплату мне и моим людям. Если у них и у тебя хоть что-то осталось.

Он поднимается, с грохотом опрокидывает стол, потом подходит к двери и оборачивается.

— Княгиня, — словно плюется он.

В голосе сквозит гнев, злость и разочарование.

И только когда он выходит из залы, Келда тихонько сползает по стенке. Её душат слезы.

— Лейв, почему ты оставил меня? — бормочет она и нежно прикасается к своему животу. — Почему? За что Дед обошелся с нами так несправедливо?

***

Казалась, что Хролф успевает везде.

Келда видит его с оставшимися воинами — охранитель отдает им какие-то распоряжения и те только послушно кивают. Затем он появляется возле женщин, что пытаются успокоить и собрать всех детей, которые нарезают круги возле сваленных в кучу вещей. Дальше Хролф уже возле телег — проверят упряжки, коней, крепление колес. Келда закрывает глаза и устало откидывается на спину. Тяжеловата она уже для верховой поездки, но и ладно. В телеге будет спокойно и даже удобно.

Не растрясет.

Снег сошел уже третьего дня и Келда чувствовала приближение скорой весны. От этого на душе становилось легче и все грядущие проблемы казалась мелкими пустяками.

Подводы удалось выменять чуть ли не в последний момент. Владельцы начинали жаться, отводить глаза и упорно отказывались давать свое имущество дважды беженцам. Только тогда Келда достала украшения, что подарил ей Аксель и вывалила их перед жадными глазами крестьян. За эти драгоценности Келда получила четыре телеги и три мешка слегка померзшей картошки. И полмешка мелкого лука.

Запасы вяленого мяса и хлеба продавать не хотели ни за какие деньги.

— Обойдемся, — решительно говорит Хролф. Он словно старается убедить в своих словах Келду. — Нам только выбраться бы из этого проклятого Семьей городишки.

А князь Аксель сманивал Хролфа остаться.

Золото сулил за службу, дом и обещал поставить во главе своего войска. Охранитель Келды только рассмеялся ему в лицо. А затем плюнул ему под ноги и ушел, не сказав ни слова.

Келда знает, что за такое она расплатиться не сможет. До конца жизни.

Княгиня слышит разгорающийся спор и с трудом поднимает голову, чтобы посмотреть, что происходит. Хролф стоит рядом с одной семьей и что-то им горячо доказывает. Глава семейства тяжело опирается на костыль, жена плачет рядом, а за ней прячется маленькая девочка.

— Я калека. Куда я с одной ногой, — доносится до Келды. — Да и Вива только оправилась от болезни. Кыхыкала она сильно и долго. Мы остаемся. Мне и работу по силам обещали.

Хролф раздраженно машет рукой.

— Предатель, — слышит Келда.

Молодая княгиня снова ложится на дно телеги. Значит, нашлись и те, кто остается. Она не берется их судить. Это их выбор — им о семьях заботится надо.

— Отродья Тмави, — Хролф уже рядом с телегой. Он раздраженно дергает усы. — Пять семей отказалось с нами идти. Целых пять. Тут решили жить. Думают Аксель их с распростертыми объятьями примет. Дураки. А они ведь слово перед князем Лейвом давали, а теперь рушат. Клятву рушат, что Семьей клялись держать.

— Это их решение, Хролф. Та клятва — она вместе с моим мужем умерла.

— Яремниками они будут, госпожа. Даже хуже. Акселю калеки не нужны. Я пытался их убедить, но...

Охранитель плюет под колеса и отворачивается.

— Они и тебя предают, госпожа.

— Я их прощаю, Хролф. Пусть Дед, Отец и Сын тоже их простят. И дорогу укажут.

— Предатели, — он берет себя в руки. — Сейчас тронемся, госпожа. Мы уже почти готовы.

— Спасибо, Хролф.

Кружится голова, и легкая тошнота заставляют её зажмурится и поднести руки ко рту. Неугомонная кровь Лейва решает напомнить матери о своем существовании. Она улыбается сквозь выступившие на глазах слезы. Скоро.

Её муж так хотел сына и, когда узнал, что Келда забеременела, то не было на свете более счастливого человека. Улыбка не сходила с его лица. И она смеялась радостно и звонко в его присутствии. Она любила его.

И любит до сих пор.

— Трогай, — слышит она, телега скрипит и рывками двигается с места — Отворяйте ворота, дармоеды. Княгиня едет.

Значит, должен родиться сын. Семья должна подарить ей сына.

4.

— Лекса, ну, Лекса. Смотри, что я нашел.

— Что на этот раз, Гирд? Череп единорога или сразу инопланетный корабль?

— Вылазь из своей траншеи, тогда покажу. Или ты там до ночи сидеть собралась?

— Если это спасет меня от твоего назойливого внимания, то я бы тут и спать улеглась. Но ведь ты полезешь сюда, а для двоих тут места маловато будет.

— Ну, Лекса...

— Да иду я, иду. Чтобы тебя Дева язвой на языке наградила. С мой кулак. Ты ведь не отстанешь.

Гирд радостно мотает головой — не отстану, мол.

Солнце жарило до черных пятен в глазах и перерыв сейчас бы не помешал. Можно было дойти до лагеря, хлебнуть холодной воды, спрятанной в походный холодильник, и просто перевести дух. Все эти плюсы перевешивали минусы от присутствия Гирда, который с самого начала экспедиции пытался за ней ухаживать. Лекса потянулась до хруста в позвоночнике, а затем, подтянувшись на руках, выбралась из своей траншеи. Начав работать после завтрака, она основательно углубилась, но, к сожалению, единственными её находками были только несколько черепков и старая железная миска, что явно не тянуло на научное открытие.

Да и миска оказалась современной штамповкой, которую забыли какие-то отдыхавшие в этих диких местах туристы.

Правда и вся экспедиция не могла похвастаться хоть какими-то успехами. За целую семидневку, проведенную в обнимку с лопатами, принесли до обидного скудную добычу. С таким было стыдно возвращаться, и студенты во главе с преподавателями продолжали, словно кроты, зарываться глубже.

Не так она себе представляла раскопки. Это был хаос, а не упорядоченная работа.

Девушка снова потянулась и посмотрела на парня, который прервал её работу:

— Давай, показывай, что там у тебя?

Тот сделал загадочное лицо. Руки он прятал за спиной.

— Да не тяни, Гирд. Мое терпение не безгранично.

Парень обижено шмыгнул носом, но руку протянул. В ладони он сжимал старое ожерелье с тремя крупными зелеными камнями.

— Ох, — Лекса непроизвольно дернулась к украшению. — Где ты его?..

— А вот пошла бы со мной с утра — увидела, — гордо заявил парень.

— Гирд, солнце мое, радость моя, гордость своей семьи и небесной. Если ты сейчас же мне не покажешь, где ты это накопал, то я... то я... даже не знаю, что с тобой сделаю. Уши тебе откручу и съесть заставлю. Без соли и перца.

— Вот подавлюсь, умру и тогда ты точно ничего не узнаешь.

— Гирд!

Лекса показала кулак. Внушительный такой. Весь в мозолях и земле. Парень судорожно сглотнул:

— Да понял я, понял. Вот никакой интриги создать нельзя.

— Пиши книги или кино снимай. А мы тут наукой занимаемся.

Гирд хмыкнул и отдал ожерелье Лексе.

— Ты его еще Садисту не показывал?

— Он и еще трое добровольцев уехали в цивилизацию — будут только вечером. Сказали — за продуктами. По мне так — за выпивкой. Скучно им тут. Сказали, что ты за старшего. Или старшую. Ты же единственная старшекурсница.

Лекса подняла ожерелье и еще раз внимательно посмотрела на него. Оно было великолепно. И бесценно.

— Чувствую, что скоро будет весело всем. Веди туда, где нашел.

***

К вечеру запалили большой костер. Садист, в миру профессор по древней истории и добрейшей души человек, на радостях разрешил откупорить несколько бутылок вина из неприкосновенного запаса, приберегаемых на конец экспедиции. У студентов тоже нашлись припрятанные фляжки. И повод действительно был стоящий. Изнывающий от скуки Гирд отправился бродить по окрестностям и каким-то чудом умудрился наткнуться на вход в пещеру. Вход был завален камнями и весь так пророс травой, что там даже с пяти шагов нельзя было рассмотреть ничего интересного. Гирд же на удачу вонзил лопату и чуть не провалился в дыру, образовавшуюся от выпавшего булыжника.

Чистой воды везение, которое привело его к древнему захоронению.

Сначала он решил исследовать его сам, но затем здраво рассудил, что камни у входа держатся на честном слове, а Гирд никого не предупредил о том, в каком направлении его искать. Перспектива быть похороненным заживо и стать университетской легендой о пропавшем студенте его абсолютно не прельщала. Тем более — по соседству с какими-то истлевшими останками, которые напугали его до нервной икоты. Поэтому он схватил первый попавшийся предмет с пола и полез наружу. Только под солнцем он обнаружил, что в руках у него старое ожерелье.

Которое и сделало его настоящим героем дня.

— Лекса, пошли вино пить, — рядом появилась Анна. — Мальчишки обещали гитару еще принести. Песни будут.

Лекса оторвалась от походного дневника, который ежедневно заполняла с обычной тщательностью и посмотрела на первокурсницу, с которой делила палатку с начала экспедиции. Та уже вся раскраснелась и, видимо, собиралась удачно провести время.

— Делать мне больше нечего.

— Ой, да не будь ты такой букой — костер потухнет. Даже вам на старших курсах веселиться надо. Пошли.

— Ты ведь не отстанешь? — Лекса убрала с глаз светлую челку.

— Неа...

— Тогда пошли.

Анна рассмеялась, выхватила из рук Лексы дневник и забросила его в палатку, а затем потащила её к ярко горящему костру, где уже бренчала гитара и веселые голоса парней тянули что-то из студенческого репертуара. Там ей вручили алюминиевую кружку и заставили хлебнуть сладковатый багровый напиток. В животе стало тепло, а на душе весело.

— Тэм, — позвал парень, что держал в руках гитару. — Тэмушка, спой песню.

— Опять?

В голосе сквозило неподдельное возмущение и едва сдерживаемый смех.

— Тэмушка, ну пожалуйста.

Лекса повернула голову и увидела молодую темноволосую девушку, которую почитатели её таланта уже вытолкали поближе к костру. Парень протянул гитару, которую она с тяжелым вздохом взяла и присела на услужливо подставленный походный стульчик. Лекса с интересом смотрела, как Тэм провела по струнам рукой. В глазах у певицы появился загадочный огонек.

— Он был охранителем своей княгини и имел смелость полюбить её всем своим сердцем, — внезапно высоким и чистым голосом сказала девушка. — Но как бы он ни любил её, его чувства оставались без ответа. И стал он живой легендой, без сил жить и права умереть. И одиночество стало уделом его.

Пальцы перебирали струны, заставляя гитару чуть ли не заплакать.

Сколько прошло веков

Который день за окном?

Лёгкий узор стихов

Долгим тревожным сном

Может быть, это миф

Может, любовь и страх

Мир отражён на твоих

Тонких и чутких руках.

По дороге в Легенду нам не будет удачи

И по звёздам забытым не вернуться назад

Нас по просьбе последней дождь весенний оплачет

Прежде, чем лёд и Полночь отразятся в глазах...*

Лексу пробрал легкий озноб, и мурашки пробежали вдоль позвоночника. Песня ей понравилась сразу.

Сколько было потерь

Что жизни уже не жаль

Кто постучится в дверь

Чтобы прогнать печаль

Кто назовёт в ночи

Имя — защиты знак

Но тишина молчит

И обнимает мрак

По дороге в Легенду нам не будет удачи

И по звёздам забытым не вернуться назад

Нас по просьбе последней дождь весенний оплачет

Прежде, чем лёд и Полночь отразятся в глазах...

Лекса огляделась и увидела, что некогда шумная ватага успокоилась и внимательно слушает певицу. Кто-то тихо пытался подпевать, но путался в словах и сконфуженно отворачивался.

Дыхание древней легенды коснулось всех.

Кто пронесёт свечу

По долине ветров

Звёзды бегут по мечу

Пламенем древних костров

Раны души весна

Скроет от глаз травой

В мире опять война

А ты всё ещё живой

По дороге в Легенду нам не будет удачи

И по звёздам забытым не вернуться назад

Нас по просьбе последней дождь весенний оплачет

Прежде, чем лёд и Полночь отразятся в глазах...

Лекса хлопала вместе со всеми. Тэм смущенно улыбалась, принимая комплименты, что сыпались на неё со всех сторон.

5.

— Зачем мы вернулись, госпожа?

Келда отводит глаза. Она не знает ответа на этот вопрос. Да и что она может ответить?

— Город погиб. Вряд ли мы найдем уцелевших — слишком много времени прошло.

— Я знаю, Хролф. Просто...

Келда молчит, подбирая слова. Как сказать, что её сюда звало сердце — увидеть, узнать? Простится? Нету таких слов. Нету и не будет, когда видишь сгоревшие руины, разбросанные вещи, раздутые трупы животных и тела людей, которые уже начинают сносить в одно место чтобы прочесть над ними молитвы и похоронить, соблюдая обряды.

Страшная работа, выматывающая.

Иногда раздается плачь и проклятия, когда узнают тело близкого человека. По оставшимся украшениям или по уцелевшей одежде.

И тяжелый, удушающий запах гари.

Келда понимает, что этот запах ей кажется. Слишком давно потух пожар, что целиком сожрал город. Но она чувствует его всем телом. Он давит на неё и лишает сознания. Туманит взгляд, заставляет мысли быть тяжелыми и неповоротливыми.

— Когда мы уходили, мой муж сказал, что пойдет защищать южные ворота. Скажи мне, Хролф, ты был там?

— Был, госпожа.

— Ты нашел его тело?

— Нет, госпожа. Рубка была страшная — видимо там прорыв и был. Все тела просто...

Хролф волнуется, дергая свои усы. Руки его дрожат от волнения:

— Трудно там кого-то узнать. Еще и зима прошла.

Келда отводит взгляд. Зря Хролф мнется. Знает она варварские обычаи фиенденов — нет для них большей доблести, чем создать чашу из черепа врага, а его высушенными ребрами украсить борта своих ладей. А уж если это был враг из княжьего рода... Келда могла только молить Семью и Деда, чтобы Лейв попал к ним в руки уже мертвым.

— Пойдемте, госпожа. Вам нельзя тут находится, в вашем положении.

— Это мой город, Хролф. Это был мой дом.

— Это был и мой дом, госпожа, но его уже нет. И нам надо идти.

— Помоги мне, Хролф, — Келда протягивает руку охранителю. — Помоги мне спустится. Я хочу сама дойти до того места, где мой муж принял последний бой. Я хочу его видеть.

— Моя госпожа, не надо. Вам тягостно и здесь, а там станет еще хуже.

Келда опускает руку и долго смотрит на своего верного слугу. Пристально смотрит. И тот мнется, топчется и наконец не выдерживает, отводит взгляд.

— Я должна видеть. Чтобы рассказать своему сыну. Нашему сыну.

Хролф молчит, потом тяжело вздыхает и помогает Келде спустится с телеги. Она благодарно сжимает руку охранителя, и они медленно, осторожными шагами начинают двигаться в сторону южных ворот.

— Всю семью сволочи перебили... Никто не уцелел...

— А такой талантливый был рыбак, в море как в доме...

— Дева, сыночек мой, сыночек... вот где тебя смерть нашла...

— Долго, видать, мучилась девка...

— Добрый у меня был дом. Добрый... еще прадед строил... Сожгли, дети Тмави...

— Аккуратнее... осторожнее... клади сюда...

— Вот же ты, Тмави ужаленный... Дом ему... новый поставь.

— Говорил я ему — бежим, а он — тут отобьемся, а там замерзнем...

— Возьми Семья их души — дай покой на Цветущих полях...

Идти трудно. Дышать больно. Кажется, что на ногах висят тяжелые цепи, а к пояснице подносят раскаленное железо. Келда буквально виснет на руке Хролфа. Боль разливается по всему телу и находит выход в долгом протяжном крике, что срывается с её губ. Что-то теплое и мокрое бежит по бедрам.

— Княгиня, да ты... ты рожаешь?

— Лейв, нет... где ты?.. Лейв!..

— На помощь!.. Помогите! Все сюда!

Заботливые руки Хролфа подхватывают княгиню, не давая ей упасть.

***

— Дышите, госпожа, дышите. И не забывайте тужится. Тогда все будет хорошо. Я сама троих выносила и родила. А уж сколько родов приняла. Все выжили, все красавцы.

— Больно.

— Конечно, больно. И должно быть больно. Человек рождается в муках — так уж Мать решила и повелела. Но ты не переживай, это недолго. Вот я сейчас тебе пот утру, и мы снова тужиться начнем... Где ж только твоего охранителя носит, пустоголового.

— Я... я умираю.

— И думать не моги, моя госпожа. У меня еще не одна породиха не помирала. И ты жить будешь — сына увидишь, воспитаешь, венец княжий передашь.

— Лейв...

— И муж твой порадуется на Цветущих полях.

Слышится топот и тяжелое дыхание.

— Вино вот, красное. Целый мех в телеге нашли.

— Какое вино, пустая твоя голова? Какое вино? Я сказала — крепкое что-то надо. Что исландерсы делают и в бочках настаивают.

— Где я тебе это сейчас найду, дочь Тмави? У нас вино только было.

— Ой, пустоголовый, ой, как таких свет носит, и Семья терпит... Почему костер еще не горит? Я велела, чтобы костер горел. Госпоже холодно, да и дитя сразу надо к теплу будет. Или ты думал, что в этом шатре, что ты на скорую руку соорудил, жар сам собой возникнет?

— Дрова несут. Я отрядил там троих. Не успеют — зарублю.

— Сразу видно — что только мечом махать и можешь. Беги к телегам, там мой мешок с травами. Неси его сюда.

— Сейчас.

— И скорее давай. Госпожа долго ждать не будет. А дите — тем более.

— Не пугай меня, старуха. Бегу я, бегу. В какой телеге хоть?

— Во второй. Побежал, а ты не молчи, госпожа. Не молчи. С криком, знаешь, вся боль из тела уходит. Уж я-то знаю. И тужься, тужься — слышишь меня? Тужься, я тебе говорю!

— Лейв, где ты... Больно мне.

— Рядом он. Рядом. Вот я тебе сейчас попить дам. И лицо вытру. Все они рядом — все предки выходят с Цветущих лугов и идут к ложу, где рождается новый глава рода. Силу они ему несут и знания. Честь рода и славу его. До Акселя вот только не дошли, все в дороге растеряли. Но и род у него такой был. С гнильцой. Где ж это видано — молодуху со двора гнать, когда ветра еще злые и холодные. Ты покричи, дорогая, покричи. Можно.

Снова топот ног.

— Мешок вот.

— Молодец. Не перепутал. А теперь найди два коричневых мешочка и сыпь в вино. Коричневых, бестолочь, а не зеленых. Ты госпожу уморить хочешь? Да, вот этих. Сыпь давай. И не жалей.

— Если ты её отравишь...

— Погрози мне еще, погрози. Все мне грозят. Я её мужа принимала, когда ты еще меч в руки не взял, а грозит тут мне. Ты посмотри на него, госпожа. Ему овец пасти надо, а не твоим, госпожа, охранителем быть.

— Высыпал.

— А теперь тряси, пустоголовый. И сильнее тряси, травы должны с вином перемешаться. Давай-давай. Тут думать не надо. А тебе и вообще вредно. А ты выпей, госпожа. Выпей... Тебе легче станет — обещаю.

— Как она?

— А ты как думаешь? Молода она и узкая. Девочка совсем. А мы еще среди развалин и под ветрами, как на столе у Тмави и её детей. Зря мы сюда ехали.

— Я тоже говорил госпоже про это.

— Говорил он. Собакой лаял. Почему не убедил? Ты же охранитель. Она тебе верить должна и слушаться.

— Её заставь. Упрямая она...

— Это да... наша госпожа такая. Выпей еще. Ты сильная, ты справишься. Да будет тут костер или нет? Я уже сама до костей промерзла.

— Сейчас потороплю.

— Больно мне... Вы Лейва нашли?

— Бредит она... Торопи скорее — я уже головку вижу. Лезет малец. Лезет наш князь будущий. Давай, родная моя, давай, госпожа моя. Тужься, тужься я тебе говорю!

— Лейв, где ты?

6.

Лекса устало откинулась на спину и бездумно уставилась на потолок палатки.

Даже копая траншею за траншеей она так не уставала, как сейчас. Садист буквально трясся над каждой бусинкой, заставляя студентов бережно, задержав дыхание, переносить находки с места захоронения в лагерь.

Да еще и Гирд решил за ней приударить — ходил рядом, вел глубокомысленные беседы и надеялся не только на зачет, но и на упоминание в статье преподавателя.

— Девка там лежит.

— Кто?

— Девушка, ну, женщина. Видать знатная была — раз хоронили так богато.

— Ты вообще учебники открывал? Тогда всех так хоронили.

— Открывал... только все равно мне кажется, что знатная...

— Кажется ему.

Хотя захоронение и правда было богатым. Студенты обнаружили много украшений, которые сохранились неплохо, оружие, которое, если честно, проржавело насквозь, и остатки истлевшей одежды. Парни сразу облюбовали оружие. Осматривали его, измеряли, делали зарисовки в блокноты. Чуть ли не облизывали. Кто-то даже предложил попробовать по фехтовать, но Садист подробно и абсолютно не преподавательской лексикой объяснил, что он сделает с человеком, который повредит хоть один бесценный клинок.

Сошлись на том, что в университетской мастерской изготовят пару похожих реплик.

Затем кто-то в шутку предположил, что это могила легендарной княгини Келды, но Садист тут же осадил любителя нездоровых сенсаций — посоветовав ему дважды подумать, прежде чем открывать рот.

Таких могил только за последние лет пять находили три.

Лекса закинула руки за голову. А все равно это было бы не плохо. Захоронение легендарной княгини. Садист прав — это было бы эпохальное открытие. Подтверждение старых легенд, что скудными обрывками добрались до нашего времени. Что и открыло дорогу такому количеству доброхотов, что просто страшно становится.

Особенно если учесть, что именно они писали и пытались выдать за истину. Лекса таких историков в кавычках выводила бы на главную площадь и секла бы их розгами при всем народе. И так долго, чтобы они сидеть не могли и свои бредни выдумывать.

Ведь наверняка это была интересная женщина. Сильная духом. Лексу буквально кидало в дрожь, когда она представляла себе бегство из осажденного города в метель и холод. Как за ними гнались, как они отбивали нападения. Но княгиня все равно вывела своих людей из ледяной ловушки. Как они шли по городам, а их никто не принимал. И, если верить истории, то именно княгиня Келда была то ли матерью, то ли бабушкой Лейва Бастарда, который и положил конец второму Фиендинскому нашествию.

Но это писалось гораздо позже, так что источники имели множество толкований, и летописцы могли просто соединить роды этих двух легендарных личностей для пущей солидности.

— Лекса? Ты тут? Ты не спишь?

— Чего тебе, Гирд?

— Там Садист всех кличет. Говорит — объявление у него есть. Вещать собирается.

— Иду.

***

Комната общежития встретила знакомыми и родными стенами.

Лекса забросила рюкзак под кровать, схватила гель, шампунь и полотенце. Очень сильно хотелось под душ. Отмыть с себя всю трехнедельную грязь и пот. Почувствовать себя чистой и свежей. Когда она вернулась, то обнаружила Тоню, которая валялась на своем месте и мечтательно смотрела на давно не беленый потолок.

— Как море?

— Просто сказка. Вода теплая, как парное молоко. И солнышко. Теплое, ласковое.

— И не надейся, —Лекса повесила полотенце на крючок. — Все равно завидовать не буду.

— Где уж тебе. А твои успехи как? Я слышала, вы нашли что-то интересное?

— И где ты успеваешь все услышать?

Тоня потянулась:

— Там парень возле входа своим друзьям рассказывал. Я мимо проходила и прислушалась. Хотя он так орал, что я не удивлюсь, если и на верхних этажах все уже в курсе.

— Гирд. Трепло несчастное.

— Да нет, — Тоня хихикнула. — Он выглядел вполне счастливым. Вы что, нашли-таки могилу Келды, про которую ты мне все уши прожужжала?

Лекса села на стул. Так, все вещи из экспедиции — в стиральную машинку. На самый долгий режим. Постелить свежее белье, а самое главное — успеть дойти до магазина и купить продукты. Тоня готова всухомятку всю жизнь прожить, но её это не устраивает.

А потом спать. Отсыпаться. Дня три, а то и четыре. Не меньше. А тех, кто её разбудит?.. Что же, их будет ждать страшная кара, когда она выспится.

— Честно? Не знаю. Мы не нашли ни одного упоминания имени. Просто могила, просто женщина: кто она и что она делала при жизни — непонятно. Ни одного слова нету.

— Расстроилась? Ты же так об этом мечтала?

В голосе подруги сквозит сочувствие. Лекса задумалась. Расстроилась ли она? Да. Это была её мечта — найти подтверждение легендарной героини. Разочаровалась? Нет. Как сказал Садист на том собрании — то, что не подтверждено, может еще где-то существовать. Так что искать, искать и искать.

— Не знаю, — честно сказала Лекса.

Подруга рассмеялась:

— Да у тебя на лице все написано. Гигантскими буквами, — она снова потянулась. — А я на море с таким парнем познакомилась... Он такой, такой...

— Миллионер? Или певец?

— Знаешь — к Тмави миллионеров. Студент он. Но он такой... Он пляжным спасателем подрабатывал и по вечерам меня плавать учил. Я, конечно, умею, но тут играла роль полной неумехи, — Тоня мечтательно зажмурилась и Лекса расхохоталась, глядя на лицо подруги. — Смейся, смейся. Вот я вас познакомлю — ты мне еще завидовать будешь.

— Конечно, буду, — Лекса поднялась со стула. — Ну, а пока у меня куча дел.

Эпилог.

Сегодня Келда чувствует весну.

Ей удалось сбежать незамеченной из дома, где все словно посходили с ума и сновали по коридорам с энтузиазмом муравьев. С кухни проникали умопомрачительные запахи, что заставляли глотать слюну и с нетерпением ждать вечернего пира.

Великий день. Знаменательный день.

Келда улыбается. Сегодня её сыну исполнятся пятнадцать весен. Он совсем взрослый, её сын. И значит в этот день, по закону предков, на его голову будет возложен княжий венец. И род её мужа снова будет править окрестными землями.

Как это было всегда.

Сердце привычно колет старая боль, которую сменяет легкая грусть. Он так похож на Лейва. Её сын. Его кровь. Он будет прекрасным князем.

Княгиня опирается на камень и устало закрывает глаза. Иногда она чувствует себя старухой, хотя в её волосах до сих пор нет седины и только легкие морщинки в уголках глаз напоминают о течении времени.

Она смогла. Она справилась.

Они отстроили город заново, и первым указом Келды было, что ворота не закрывают ни перед кем. Каждый обиженный, изгой, если он только не нарушал закон, мог прийти в новый город и жить спокойной жизнью. Ему помогали и его поддерживали. Соседи с настороженностью относились к ним, но когда Хролф разбил малую дружину князя Акселя, то их зауважали и больше не пробовали поживится на её землях. Сам Аксель сбежал с поля боя, когда стало ясно, кому Семья отдает победу.

Говорят, что после этого его убил собственный племянник, чтобы смыть позор поражения.

— Госпожа!

Келда открывает глаза и улыбается. От Хролфа ей не скрыться. Он всегда найдет свою госпожу, хотя давно уже не охранитель, а главный над всеми войсками. И только его могла поставить Келда пестуном своего сына.

— Моя княгиня. Люди ждут вас.

— Не терпится?

— Так ведь праздник такой...

— Я знаю. Сегодня Лейв, сын Лейва наденет княжий венец.

Хролф подходит поближе. Его рыжие усы поседели, но в глазах все та же решимость и твердость:

— Вы этого добились, моя госпожа. Это ваша победа.

Келда улыбается.

— Пойдем, старый друг.

август — сентябрь 2019 года.

г. Москва.

* в тексте использована песня Наталии Новиковой (Тэм Гринхилл).