Книга снов

Ловцы Снов

Бескрайнее серое поле простиралось до самого горизонта: сухая трава, жесткая и колючая, растворялась в бесцветном небе. Кое-где неспешно плыли облачка белесого тумана. Я задумался, глядя на все это «великолепие». Идти дальше совершенно не хотелось. Механически посмотрел на часы. Остановились. Естественно, иначе и быть не может. Главное не уснуть самому.

Вздохнув, я заставил себя двинуться дальше. Неприглядный пейзаж продолжался в том же духе. Облачка тумана упорно плыли в безветренную тишь. Периодически из них выплывали какие-то бесформенные кляксы, но, так и не определившись со своим содержанием, растворялись. Мне стало совсем уныло. Чем дольше я шел, тем яснее понимал, что ловить здесь нечего. Снова бросил взгляд на наручные часы. Стрелка по-прежнему мертва. Это принесло облегчение. Я уже начинал подумывать, не оставить ли мне всю эту затею, как из тумана выплыло нечто, имеющее определенно человеческие очертания. Ну, хоть что-то.

Это что-то, волнообразно колыхаясь, подплыло ко мне и остановилось. Пепельный силуэт лишь отдаленно напоминал человеческую фигуру. Становиться более конкретным ему явно не хотелось. И на том спасибо.

- Здравствуй, - обратился я к пятну, правда, без особой надежды.

Оно продолжало колыхаться.

- Как твое имя? Помнишь его? Это твое творение? - спросил, жестом показывая бескрайнюю мглу.

Силуэт, продолжая размеренно волноваться, посмотрел на меня. Я это почувствовал и мысленно похвалил себя. Брешь пробита, я задел ее за живое.

- Я могу тебе помочь, - продолжал я более уверенно свой напор. - Если только ты мне поможешь. Договорились?

Стало ощущаться напряжение. Так, нужно остановиться и подумать. Учитывая состояние ее мира, тут все совсем худо и ворошить это нежелательно.

- Как у тебя тут замечательно! - сменил тактику я. - Уютно и тепло!

Пятно на некоторое время перестало волноваться, словно задумалось. Я ждал. Затем оно медленно осело, превратившись в кляксу, оплыло меня по кругу, и, разделившись надвое, образовало пару одинаково колыхающихся фигур. Каждая из них по-своему смотрела на меня. Только этого не хватало. К какой из них мне следовало обращаться, я не знал. Такое приключилось со мной впервые. Пока я раздумывал, как быть, облачка тумана окружили меня и образовали плотную белесую стену, скрыв оба силуэта.

Катрин лежала в кресле напротив, утопая в складках пышных вишневых юбок. Ее голова обессиленно упала на алый бархат спинки, прекрасная прическа превратилась в гнездо, свитое из черных, тугих прутьев волос. Тонкие, белоснежные запястья намертво приковали к деревянным лапам кресла массивные клепаные ремни. Она определенно красива, даже на смертном одре. Ведьма. Как мало им нужно, чтобы встретиться с Вечностью, и как много, чтобы это понять.

Я посмотрел на часы. Идут. Улыбнулся: этот факт мне всегда приносил облегчение. Значит, я не сплю, значит, все кончилось. По крайней мере, на время. Разминая затекшие конечности, я медленно поднялся. Еще раз взглянул на спящую вечным сном красавицу. Как жаль, что ее мир такой грустный... Ведь могло быть иначе, совсем иначе. Меня всегда посещали подобные мысли. Ведь можно, можно продолжать жить. Зачем пленить себя? Ответ, кажется, я знал, но он был не по душе мне, и каждый раз я надеялся найти что-нибудь другое. Безрезультатно.

Я медленно двинулся сквозь лес колонн, оставляя прикованную Катрин наедине с полыхающим огнем камина. Массивные двери передо мной распахнулись, и я оказался в еще большем зале, стрельчатые окна которого терялись в поднебесье. Мощные, сверкающие граненым стеклом, люстры ярко освещали золотой мрамор зала. Собравшиеся в его центре гротескные фигуры вычурных дам и стройных джентльменов развернулись.

- Господин Танатис, - изящная пожилая леди подошла ко мне. Ее кожаный корсет мертвым хватом обнимал осиную талию, давая волю лишь темно-синей парче юбок. Она несколько мгновений пристально смотрела мне в глаза своими черными очами. - Катрин? - наконец выдавила она из себя. - Вы говорили с ней?

- Нет, - ответил я. - Она не знает, что произошло. И не хочет знать. Это ее выбор, который мы должны уважать.

- Но господин Танатис! Она слепа в своем выборе! - из черных глаз, не спускающих с меня пристального взора, потекли слезы. - Ей нужно сообщить об этом!

- Она не хочет слушать.

- Она там одна? - к нам подошел пожилой мужчина с моноклем.

Этот вопрос застал меня врасплох. Откуда он мог знать? Неужели он тоже, как и я, занимается этим ремеслом? Но зачем тогда нужно было приглашать меня?

- Абсолютно, - быстро взял себя в руки я. Ситуация нравилась мне все меньше. Захотелось уйти.

- Меня зовут Карл Соттельнхеус, - представился он. - Я провожу Вас.

Старик словно читал мои мысли. Мне стало совсем не по себе. Но я вежливо согласился.

Провожаемые внимательными взглядами мы вышли из зала. Огромная лестница вела в нижний холл. Резные перила из мамонтовой кости белоснежной лентой украшали алую дорогу вниз. Ограда, выполненная в стиле легкого барокко, со вставленными в нее электрическими лампочками, производила чарующее впечатление.

- Господин Танатис, - Карл взял меня под руку и мы стали спускаться. - Вы зря меня боитесь. Я Вам друг, а не враг. Врага Вы видели сегодня в другом месте, - он многозначительно посмотрел на меня.

Еще один ловец? Но как он знает, что было там? Я на всякий случай взглянул на часы. Идут.

Карл это заметил и ухмыльнулся.

- Идут они, не переживайте,- он остановил меня в центре готической прихожей. - Иначе и быть не может. Вы слишком молоды, но определенно талантливы, - барон внимательно посмотрел на меня. - Тот, кого вы сегодня видели с Катрин, не ее часть. Понимаете? Вы ее вообще не видели. Есть вещи, гораздо более глубинные, чем душа. Они есть в каждом из нас. Они движут нами, движут тем, что мы называем сознанием.

- И что это? - спросил я, теряя бдительность.

Карл улыбнулся.

- Я не знаю. И никто не знает. Но Вы с этим еще встретитесь.

- Раз Вы не знаете, то как тогда можете об этом говорить?

Карл рассмеялся.

- Человек не знает, что будет после смерти, однако это не мешает ему набираться наглости и общаться с уснувшими в Летаргии, верно? Хоть как-то прикоснуться к Тайне, хоть одним глазком, - Карл прищурился в свой монокль, словно надеялся разглядеть небытие. - Вы не из-за Катрин там были, а из-за себя. Не нужно обманываться. Мы все туда ходим ради себя. А вот когда туда отправляются ради кого-то, и делают это искренне, вот тогда восприятие становится чистым. Понимаете, о чем я?

- Не очень.

- Ничего, - Карл многозначительно посмотрел на меня. - Всему свое время.

Когда за мной закрылись массивные двери замка, я вздохнул с облегчением и осмотрелся. Впереди, как на ладони, раскинулся Алимпус. Изящные, подсвеченные электрическим светом, готические шпили башен тянулись к звездам. На фоне огромной окольцованной луны висел силуэт патрульного дирижабля, похожий на застывшую каплю. Свежий воздух бодрил и очищал ум. Непростительной оплошностью была моя потеря бдительности в разговоре с бароном… Он явно не так прост, как кажется. И кто такая эта ведьма, эта Катрин? С какой целью меня приглашали? Это вопросы, на которые мне предстояло найти ответы. Я интуитивно чувствовал, что странная история еще не закончилась. И она мне определенно не нравилась.

Мелодия клаксона подъехавшего автомобиля вывела меня из задумчивости. Мой верный шофер, Оттис, распахнул заднюю дверь. Поблагодарив его, я сел. Мир за окном пришел в движение, словно меняющаяся театральная декорация.

- Все в порядке, господин Танатис? - обратился ко мне Оттис.

"Как интересно, - подумал я. - Этот человек обладает поразительной интуицией".

- Ты не думал сменить профессию? - ответил вопросом на вопрос я.

В ответ пожилой водитель рассмеялся и, смотря на меня через зеркало, отрицательно покачал головой.

- Определенно не мое ремесло. Вы не первый раз задаете этот вопрос, мой ответ не изменится. Что сегодня случилось? Она оказалась живой?

Хитер, старый лис. Любопытен и хитер.

- Если тебя волнуют больше дела земные, тогда зачем спрашиваешь?

Я отвернулся к окну. Мы ехали по мосту, перекинутому через темные воды Мелиссы. Из-под глянцевой ленты навесной дороги неспешно выплывала небольшая яхта, игриво поблескивая дутыми медными боками в свете ночного города. Мы встали в пробку. И я снова почувствовал пристальный взгляд Оттиса.

- Вы не хотите отвечать, боитесь меня. Вы излишне осторожны. Я это уважаю, - говорил голос моего шофера, а я, вопреки этикету, продолжал рассматривать яхту. - Но с такой осторожностью Вы ограждаете себя не только от врагов, но и от союзников. Я с Вами двадцать лет, неужели так и не заслужил вашего доверия?

Сколько сегодня появилось потенциальных друзей... Именно сегодня. Именно в день, когда я не смог исполнить обязанности ловца, и так громко об этом молчу.

- Заслужил, Оттис, - я, наконец, посмотрел на него в зеркало. - Только ты знаешь, что в свою работу я никого не пускаю.

Старик снова рассмеялся и, погладив свои белоснежные усы, лукаво посмотрел на меня.

- Ваше право.

Следующие несколько дней, до предстоящего отъезда в Полис, я искал информацию о Катрин Соттельнхеус. Безрезультатно. Ни в одном архиве не было сведений об этом человеке. Словно ее вообще никогда не существовало. Меня это насторожило. Карл фигурировал в реестре граждан как потомственный барон. Его наследником был некий Иоганн, сын его сестры, Матильды. У самого барона детей не было.

Вопрос оставался открытым. Уезжать мне совершенно не хотелось.

За час до отъезда изысканный, с глянцевыми крыльями, «Бугатти» барона припарковался у ворот моего дома. Этикет обязывал пригласить гостя к столу.

- Я ожидал от Вас подобных действий, - начал диалог Соттельнхеус, помешивая серебряной ложечкой кофе. - Вы не только талантливый молодой Ловец, что само по себе является большой редкостью. Вы еще искатель истины. Все архивы Алимпуса подняли?

- Архивы?

Барон улыбнулся и неспешно отведал кофе.

- Потрясающая арабика, - заключил он и, немного помолчав, лукаво посмотрел на меня. - Вы еще очень наивны. Талантливы и наивны. Но здесь я по другому поводу. Не буду скрывать, за Вами я давно наблюдаю. Ваши поиски Катрин были последней каплей. Вы именно тот человек, который нам необходим. Вы из тех безумцев, кто рискнет головой, лишь бы на йоту приблизиться к истине, какой бы она не была.

Я не знал, что и думать. С одной стороны все происходящее смахивало на интереснейший жизненный квест, но с другой... Я мог только догадываться, во что умудрился вляпаться. Мое ремесло официально было под запретом, и вести себя нужно было предельно осторожно. Карл явно относился к числу умелых манипуляторов, а марионеткой становиться мне совершенно не хотелось.

- Господин Соттельнхеус, обстоятельства складываются так, что мне необходимо отъехать в Полис, - отчаянно пытался выкручиваться я. - Работа. Не буду скрывать, что Катрин искал, Вы знаете это лучше меня. Но, может, я забуду эту загадку, а Вы забудете меня?

Карл рассмеялся.

- Вы забудете эту загадку? Признаюсь, был лучшего мнения о Вас. Вы даже не знаете, от чего бежите. Как, впрочем, и большинство людей. Вы заранее теряете возможность, только потому, что боитесь неизвестности. Поверьте мне, молодой человек, если бы я хотел, Вас бы давно повесили.

По спине пробежал неприятный холодок.

- У меня нет выбора?

- Выбор есть всегда, - Карл внимательно посмотрел на меня ясными голубыми глазами, что так контрастировали с его старческим лицом. - Результат выбора нам знать не дано, можно лишь догадываться. Но догадки чаще всего бесконечно далеки от последствий сделанного.

Нет, барон не просто манипулятор, он гений своего дела. Мне казалось, что я знаю, какие чувства испытывает мышь в мышеловке. Примерно такие же, какие испытывал я. Что ж, и этот опыт в жизни нужен.

- Мне отменить поездку? - я покорно принял роль мыши.

- Ни в коем случае. Я еду с Вами.

Оттис вместе с прислугой погрузили наши с бароном вещи в мой автомобиль. Про цель своей новой миссии Соттельнхеус красиво умолчал. Я даже не стал утруждать себя догадками по этому поводу, так как ситуация принимала уже неподвластные моей логике обороты. В таких случаях я предпочитаю роль наблюдателя. До поры, до времени.

Карл был категорически против полета дирижаблем. Тщетно я пытался выяснить причину страхов барона. Нам предстояла двухдневная дорога почти через всю страну.

- К тому времени, как мы доберемся в Полис, Вы поймете, почему я не летаю, - улыбнулся мне Соттельнхеус, когда мы ехали по пригороду Алимпуса.

Я продолжал любоваться пейзажем. Фобии барона меня совершенно не интересовали: пришлось отправлять телеграмму клиенту о своей задержке. А я не люблю заставлять ждать, особенно когда дело касается работы.

За окном проплывали приземистые сельские домики, с алыми коническими крышами, окруженные возделанными садами. Листва ярко горела на утреннем солнце. Кое-где встречались волнопередатчики, напоминавшие скелеты древних драконов. Соединенные друг с другом цепью проводов, сопровождали нас столбы линии электропередач.

- Вы уже совершили выбор, господин Танатис, - продолжал монолог барон. - Отпустите хватку. Дайте возможность ситуации развиваться, и Вы увидите, насколько отлажен механизм мироздания.

Я мысленно выругался. Чертов старый лис. Я и так играю по его правилам, что ему еще от меня нужно?

- Вы занимаетесь уникальным делом в жизни, - Карл не обращал внимания на мое молчание. - Вы никогда не задумывались над природой сна? Чем она отличается от бодрствования? И вообще, мы пробуждаемся хоть на мгновение, или наш сон продолжается даже после жизни?

- Идея того, что наша жизнь - иллюзия, не нова, - разговор мне стал достаточно интересен, и я последовал совету барона ослабить хватку. - Но она мне кажется малодушной. Часы идут, - я показал Соттельнхейму свой «Нордикс».

В ответ старик улыбнулся.

- Это потому, что Вы в этом уверены.

- В Летаргии, признаюсь, я не всегда уверен. Но они остаются на месте.

- Ваш страх мешает увидеть их идущими.

- Если так, то по Вашей теории эмоция служит определяющим фактором бытия. Не слишком ли самонадеянно?

Барон продолжал улыбаться.

- А разве мир не одна большая эмоция? Разве не захватывает дух от красоты рассветов? Разве не сжимает сердце расставание с любимыми? Разве не радуют душу успехи в жизни? А неудачи? Разве жизненный крах не толкает на самоубийства, когда естеством всего сущего является инстинкт самосохранения? Что в этом случае отключает его?

Я задумался: никогда не мыслил в эту сторону. Свою профессию воспринимал как вызов самому себе, своему бытию. Мне всегда хотелось большего, чем просто существования. Наука приоткрывать завесу Тайны в условиях строжайшей секретности, мне виделась минимально необходимым количеством адреналина в серой рутине человеческого бытия. Игра с огнем. Игра со смертью в прямом смысле этого слова. Мне казалось, что это хождение по лезвию бритвы в конечном итоге приведет меня к пониманию чего-то большего. Того, что пока с трудом представляю.

Я встретился взглядом с Оттисом через зеркало заднего вида. Шофер внимательно слушал нас и лукаво улыбался. Мой верный старик. И у тебя есть свои тайны.

На ланч мы остановились в небольшой уютной деревушке. Домики, традиционно пухлые, словно плоды физалиса, увенчанные остроконечными крышами, зрели сквозь обильные заросли садов. Таверна, единственная в этом райском уголке, располагалась на центральной площади. Столики стояли среди яблочного сада, посреди которого бил фонтан. Недалеко от него, в тени яблони, мы и расположились.

Пока нас обслуживала пухленькая официантка в белоснежном переднике, я разглядывал местное население. Наблюдать за людьми мне всегда было интересно. Живая театральная постановка с непредсказуемым сюжетом.

Недалеко от нас обедала пара. Классический пример заранее обреченной жизни: расфуфыренная по-столичному молоденькая красотка в шикарном кожаном корсете и парчовых алых юбках. Кокон золотых волос украшали латунные, инкрустированные лунными камнями, шпильки. Томный, заискивающий взгляд изнывающей от скуки девы. И ее муж: старик лет семидесяти, в черном лощеном фраке, белоснежной рубашке с бантом. Он явно старался походить на молодого щеголя, под стать своей жене.

У прилавка покупали какое-то лакомство мама с дочкой. В простых деревенских платьях. Загорелые, с неубранными волосами, крестьянки. Они о чем-то весело переговаривались с продавцом. Все трое смеялись. Искренне. Меня всегда удивляла и восхищала сила духа простого народа, которая так контрастировала с вечной депрессией респектабельных горожан и зажиточных помещиков. Нет, я никогда не был борцом за права. Я всегда считал, что у каждого из нас в этом мире своя стезя. Но именно суровый быт и тяжелые условия жизни сельских трудяг ковали им удивительно светлые души.

Выбирали столик в тени яблонь три крепкие дамы. С веерами, в плетеных шляпах с огромными полями, закрывавших лицо от палящего солнца. Клепаные, тугие коричневые корсеты, просторные шаровары, заправленные в высокие сапоги. Их коней явно привязали у входа в таверну. Помещицы после объезда владений. Одна из них сразу раскурила трубку.

Тем временем официантка принесла заказ. Мне и Оттису - цыпленка, барону - сердце домашнего дракона. Не успели мы начать трапезу, как тихое спокойствие деревенской забегаловки нарушила череда громких выстрелов. Немногочисленные посетители от неожиданности вздрогнули. Златовласка в кожаном корсете пронзительно взвизгнула.

Круша все на своем пути, сквозь столы, ломилась девушка, подобрав полы рваных юбок. Огненные волосы оплели паутиной лицо; на грязном, некогда белом, корсете расцветала кровавая роза.

- Я не ведьма! - истошно вопила несчастная. - Не ведьма! Не убивайте меня!

За ней гнался барин в помещичьем льняном плаще с ружьем наперевес.

- Не уйдешь от меня! Поганка! Отродье тьмы! - он прицелился в очередной раз.

Зажимая руками растущий цветок, рыжая бросилась в фонтан. Девушка в кожаном корсете еще раз пронзительно завизжала. Ее муж с невозмутимостью искушенного зрителя продолжал наблюдать разворачивающееся действо. Крестьянка собрала в охапку дочь и бросилась прочь. Помещицы напряженно встали со своих мест, нервически вцепившись в трубки. Я тоже поднялся, сам не зная зачем. Соттельнхейм и Оттис оставались на местах.

Официантка, видимо, успела позвать владельца таверны, низкорослого серенького мужичка в очках и маленьком смешном цилиндре, который теперь поспешно семенил к мужчине с ружьем.

- Господин Лиминус, успокойтесь, пожалуйста! У меня тут посетители! - фальцетом пропищал он, затормозив от Лиминуса на безопасном расстоянии.

- Я никого не трону,- пробасил в закрученные усы помещик, продолжая целиться в фонтан, - кроме этого порождения тьмы!

- Не стреляйте по фонтану! Этот Таоссийский белый мрамор слишком дорого мне обошелся!

Похоже, этим милым людям до рыжей девушки не было никакого дела. Я удивился: у них на глазах вершился жестокий самосуд, а их это занимало не более чем интересное, но напряженное кино. Только молоденькая кокетка своим попискиванием пыталась изобразить нечто, ей самой кажущееся активным участием в процессе. Она, видимо, наконец ощутила себя в центре мировых событий.

- Сядьте, пожалуйста, - шепотом обратился ко мне Карл. - Лишние неприятности нам не нужны, - барон опять словно читал мои мысли. - В провинции городской закон не писан. Они до сих пор жгут на кострах и с обвиняемыми расправляются как вздумается.

Я покорно сел.

- Извините меня, господин Соттельнхейм, но это бред какой-то. Первый раз такое слышу.

- А вы часто бывали в провинции? В глуши, а не в районных центрах?

Я тщетно пытался вспомнить, где и когда я был. Голова заболела. Воспоминания смешивались и ускользали, словно песок сквозь пальцы. Или их действительно не было?

- Вы летаете дирижаблями, - барон нарушил мое затянувшееся молчание, - и слишком много пропускаете. Вы видите мир глазами новостных газет и передач.

Тем временем Лиминус с хозяином подошли к фонтану, и помещик опустил ружье. Я понял, что произошло. Хозяин трактира похлопал убийцу по спине и повел вглубь заведения. Помещицы сели обратно, жена старика со скучающим видом принялась ковырять салат. Все это напоминало абсурдный сон. Но часы неумолимо шли. У меня возникло непреодолимое желание посмотреть на ведьму.

Барон продолжал что-то говорить, но я уже не слушал его. Я направлялся к фонтану. Из посетителей на меня обратила внимание лишь красивая златовласка, моментально состроив полный любви взгляд. Смешная, глупая, несчастная женщина.

Я осторожно заглянул в алую воду. Рыжие кудри открыли лицо мертвой: молодая женщина, не более тридцати лет отроду, определенно хороша собой. Белоснежная кожа, почти мраморная, на кровавом бархате воды. Кого же она мне так напоминает... Словно я ее уже видел где-то... И тут мое сердце оборвалось. Катрин. Только рыжая: те же изящные, почти кукольные черты лица, та же почти болезненная худоба... Ведьма.

Мне пришла в голову сумасшедшая идея. Пятнадцать секунд хватит с лихвой. Никто даже не заметит. Я завел будильник, аккуратно взял Катрин за руку и закрыл глаза.

Яркая, свежая зелень полей плавно переходила в фиолетовые горы. Чистый, бодрящий воздух. Лазурное бездонное небо, украшенное слабыми узорами ночных звезд. Удивительная красота. Большая редкость. Посмотрел на часы: остановились. Действовать нужно быстро.

Я стал спускаться вниз, с холма, мысленно удерживая образ Катрин, и изо всех сил стараясь не забыть, откуда пришел сам. Никого.

Появились знакомые облачка тумана. Я старался их не замечать, пока мир вокруг не потух, превратившись в унылое серое бескрайнее поле. Я остановился. Неужели проблема во мне? Что происходит? Почему я второй раз не могу поймать сон?

И тут я увидел ее: не тень, не призрак, а человека во плоти и крови. Катрин. Она молча стояла и смотрела на меня. Странная одежда почти вплотную облегала ее изящное тело; черные, как смоль, волосы собраны в тугой хвост на макушке.

- Катрин? - обратился я к ней.

Она улыбнулась и продолжила молча смотреть на меня.

Тогда я решительно направился к призраку. Но сколько бы я не шел, она оставалась все так же бесконечно близко. И улыбалась.

Я остановился. Посмотрел на часы. Идут. Бред. Взглянул еще раз. Стрелка была мертва. С облегчением вздохнув, я снова посмотрел на Катрин. Но ее уже не было. Лишь бесконечная пелена тумана и два знакомых темных силуэта. Они оба смотрели на меня, я физически ощущал их взгляд. Мне стало страшно… Что ж, нужно взять себя в руки и выяснить, что происходит. Я наугад выбрал одну из двух колыхающихся фигур и решительно закрыл глаза второй раз. Сон во сне. Надеюсь, выберемся.

Белая бесконечность. Ни неба, ни земли, ничего. Словно ткань мироздания еще не определившаяся с формой. Мое присутствие тут явно было лишним. Как только я это осознал, молоко пространства подернулось рябью, и, как калейдоскоп, собралось в удивительные формы. Чудесные цветные всполохи танцевали волшебный танец вечных метаморфоз. От непостижимой красоты увиденного у меня перехватило дыхание, если, конечно, оно еще было...

И вдруг мироздание всей своей материальной тяжестью упало мне на плечи. Легкие резало сбившееся дыхание, голова лежала на холодной мокрой поверхности. Далекий голос что-то неразборчиво кричал, чья-то сильная рука держала меня за шиворот, стараясь поставить на ноги. Наконец, ей это удалось. Мир вокруг меня плавал и качался, как отражение в воде.

- Отпусти ее, черт тебя подери! - проорали мне в самое ухо.

Я сообразил, что до сих пор держу что-то в руке. Послушно разжал пальцы, и изувеченное тело какой-то рыжей старухи рухнуло в воду.

Меня подхватили под руки и куда-то поволокли. Вокруг, словно эхо, слышались голоса; сияя в лучах дневного света, сновали размытые призраки. Наконец, меня куда-то посадили, и мир пришел в движение. Сознание померкло.

Когда я открыл глаза, за окном проносились бескрайние поля, освещаемые закатным солнцем. На алеющем вечернем небе изящно вырисовывался окольцованный бок соседней планеты.

Голова раскалывалась, тело ломило.

- Ну что, пришли, наконец, в себя? - обратился ко мне Оттис.

- Даже не знаю... - ответил я, продолжая смотреть в окно. Двигаться не было сил.

- Вы совсем с ума сошли? - спросил меня голос барона. - Устроить сеанс прямо на площади, у всех на виду? На виселицу захотелось? Или на электрический стул?

- Это была Катрин.

- Вы точно сошли с ума.

- Наверное, - я с трудом пытался вспомнить подробности своего путешествия с ведьмой, но головная боль начисто стерла память.

- Благодаря вашему помешательству нам теперь закрыты дороги во все деревни, кроме районных центров. Там, по крайней мере, к крестьянским бредням относятся философски, и знают, кто такой Карл Соттельнхейм.

- Надо было лететь дирижаблем.

На ночлег мы остановились в придорожном отеле на окраине Лоракии, небольшого провинциального городка. Информация о сумасшедшем Ловце уже успела разлететься по миру. Соттельнхейм, будучи небезызвестным свидетелем, заверил, что я, его друг, богатый впечатлительный молодой человек, потерял сознание от впервые в жизни увиденного трупа. Учитывая статус и имя, барону верили безоговорочно. Я же теперь чувствовал себя целиком и полностью во власти Карла. Ситуация развивалась явно не в мою пользу.

На удивление, барон с Оттисом очень хорошо поладили, и не особо предавали значение истории, в которую я всех нас втянул. У меня было странное ощущение, что она словно входила в их планы. Интересно, когда мое сознание успело их объединить?

Я же изо всех сил старался вспомнить то, что видел в Летаргии. Воспоминания были обрывочны и хаотичны. Соединить их в единую последовательность пока не получалось.

После ужина я вышел во двор. Отель располагался на небольшом холме, у подножия которого светилась Лоракия. Я сел за столик и закурил, любуясь гигантской окольцованной Луной на фоне переливающейся россыпи звёзд. Космическая бесконечность завораживала: наверное, я бы мог восхищаться ею целую вечность, если бы вечность была в моем распоряжении.

- Совершенная красота... - Соттельнхейм решил составить мне компанию. - Хотелось бы побывать там?

- Безумно.

- А что мешает?

Я перевел взгляд на барона. Наверное, он теперь считает меня сумасшедшим.

- Вы занимаетесь непростым ремеслом, господин Танатис, - Карл улыбнулся. - Неужели оно так и не научило Вас верить в чудо?

- Полет в космос пока технически невозможен.

Соттельнхейм рассмеялся.

- Я Вам не о научном прогрессе толкую, а о том, что движет им.

Старый барон. Что же ты хочешь? Почему из всех Ловцов ты выбрал именно меня, далеко не самого успешного в своем деле?

- Вы никогда не замечали, что открытия и прогресс достаточно предсказуемы? - продолжал монолог барон, раскуривая трубку. - Сначала рождается безумная идея. Затем она превращается в нечто бытовое, легко осуществимое. Но вот сама идея, откуда она берется? Как зарождается мысль о невозможном?

- Фантазия человеческая безгранична.

- Тогда придумайте что-нибудь совершенно новое.

На этот раз мне показалось, что это Карл сошел с ума. Видя мой взгляд, старик рассмеялся.

- Правда, Танатис, постарайтесь!

Нет, барон и правда сошел с ума. Интересно, сколько ему лет?

- Я же не изобретатель, - я тактично поддержал странную беседу.

- Вы - Ловец. Выдайте что-нибудь относительно своего поприща.

И тут меня осенило. Как током ударило: события последней Летаргии развернулись перед мысленным взором во всей красе.

- Сон во сне!

Барон удивленно посмотрел на меня. Я понял его немой вопрос. Сон «там» по определению невозможен. Мне стало не по себе. Черт, куда же меня носило? И как оно получилось?

- Вы что-то вспомнили? - спросил барон, продолжая внимательно смотреть мне в глаза.

Меня уже не удивляла интуиция Соттельнхейма. Куда больше занимало свое собственное приключение. Тут либо действительно имело место чудо, либо я вправду поехал рассудком. Чтобы понять это, мне нужно было снова оказаться в Летаргии.

- Да, - ответил я, и рассказал барону все, что вспомнил. Соттельнхейм внимательно слушал, не задавая вопросов. Когда я умолк, мы некоторое время курили в тишине.

- Ваша сумасшедшая идея, «сон во сне», принадлежит не Вам, - наконец вынес вердикт барон. - Вы ее нашли в Вечности. Вы воспользовались открывшимся внезапно озарением, но не придумали его. Вы смогли проснуться «там». При том не просто проснуться, а осознанно выбрать сон для своего пробуждения. Пусть на долю мгновения. Как и все остальные гении. Вот почему мне интересны Вы.

Я ожидал чего-то подобного, но не настолько.

- Я не гений, барон. Я сумасшедший, который не может справиться с собственными тенями.

- С ними никто не может справиться. А тех, кто справился, здесь уже нет, - Карл немного помолчал, затягиваясь трубкой, и продолжил. - Видеть их - настоящее искусство. А вот войти в свою тень... Вы даже представить не можете, насколько способны к истинному пробуждению.

- На что я способен? - удивленно переспросил я.

Соттельнхейм улыбнулся.

- Перейти со своих сигарет на солидную трубку уж точно. Всему свое время, - Карл поднялся. - А сейчас время отдыха. Завтра долгая дорога. Приятных сновидений.

Я остался один. Соседние столики давно опустели, лишь слабые огоньки украшающих их свечей плясали последние партии танца. У меня в голове все окончательно перемешалось. События последних дней будто соревновались друг с другом за первое место в номинации «абсурдность».

Я снова посмотрел на звезды, на бесконечно далекие миры. Что мы знаем о том удивительном месте, где отмеряем часы своей суетливой жизни? Ничего. Только догадки. Религия толкует о боге и дьяволе, наука - об атомах и их взаимодействиях. Но ни те, ни другие никогда даже не видели предмет своих изысканий. Только теории, только бумага. Словно дети, играющие в фантазийные миры, в игре которых общий мир есть совокупность миров, придуманных игроками. Только вот дети знают о том, что они играют. А взрослые давно об этом забыли.

Я затушил последнюю сигарету и отправился в номер. Спать мне не хотелось. Зато хотелось прикоснуться к чуду. Или к безумию. Что, впрочем, равноценно. Если уж сходить с ума, то по полной программе.

Я принял ванную и переоделся в чистый дорожный костюм. Собрал вещи и вышел на парковку. Посмотрел на часы. Идут. Час ночи. Ну что ж, часов пять в запасе у меня есть точно.

Я сел на место Оттиса и завел свой «Раммер». Как хорошо, что во время покупки авто я выложил крупную сумму на дубликат ключей.

Спустившись с холма, я поехал по объездной. Фонари, похожие на гигантские заостренные свечи, ровным строем освещали дорогу.

Небольшое количество адреналина будоражило мозг: я ощущал себя сбежавшим узником. В глубине души я прекрасно понимал, что совершаю несусветную глупость: мой пленитель в любом случае найдет меня. А на электрический стул мне не очень хотелось. Поэтому побег должен был закончиться к гостиничному завтраку.

Я нажал на газ и поехал в сторону Драконьей гряды, на которой, как я помнил, находилась заброшенная обсерватория. Ее научные изыскания не окупились, и заведение было закрыто. Теперь она служила местом сбора всякой нечисти. Если Карл упорно оперировал намеками, ответы найду я сам.

Дорога перешла в серпантин. Пришлось снизить скорость.

Обсерватория находилась на небольшом плато, с которого открывался величественный вид на долину. Я припарковал автомобиль на пустой старой стоянке и взглянул на полуразрушенный купол. Окна его основания светились слабым светом. Я проверил пистолет, спрятанный под полами длинного пиджака. Надеюсь, до этого не дойдет.

Старые раздвижные двери были неплотно закрыты. Я аккуратно заглянул в светящуюся щель. На фоне костра, разведенного прямо на полу, собрались несколько фигур. Они пили и что-то оживленно обсуждали друг с другом. Гремя цепью, вокруг них сновала тень какого-то зверька. Бомжи. Ну, конечно же, прав был барон, я еще слишком наивен. Кого я думал здесь найти? Магов? Глупо до невозможности.

Я уже хотел было повернуть обратно, как чья-то тяжелая ладонь легла мне на плечо. Я вздрогнул от неожиданности.

- Вы что-то хотели, молодой человек? - прошептал хриплый, пропитый голос мне в ухо.

Я одной рукой перехватил кисть незнакомца, и, резко развернувшись, другой приставил пистолет к его груди.

- Полегче, барин, - улыбнулся мне беззубой улыбкой черный, как смоль, с заостренными ушами, торчащими из спутанных седых волос, старик. - Я безоружен и убивать тебя не собираюсь.

- Кто ты? - спросил я, не опуская пистолет.

- У меня к тебе тот же вопрос, - бомж продолжал хитро улыбаться. Ярко-желтые глаза смотрели прямо в душу. Мне стало казаться, что я нашел то, что искал.

- Я ищу мага, - прямо сказал я. - Я нашел его?

Старик под дулом пистолета сипло захохотал.

- Тебе, видно, дурь нужна? – отсмеявшись, спросил он.

- Нет, этого и так вполне хватает, - вспоминая последние события, ответил я, и, собравшись с духом, продолжил. - Я - Ловец Снов. Мне нужен тот, кто общается с Тенями.

Старик перестал смеяться и еще больше впился в меня взглядом. Нет, я и правда полный идиот. Если он сейчас даст деру, то мне крышка. Бомж, воспользовавшись моим замешательством, коленом ударил меня в пах, обхватив свободной рукой за шею. Я, инстинктивно сжавшись, от неожиданности нажал на курок. Пуля попала прямо в сердце. Человек упал как подкошенный.

Я несколько мгновений ошарашенно смотрел на труп. Я убил человека. Убил. Я. Теперь я убийца.

Ужас невесомостью разливался по телу. Что же я наделал...

Сколько я так простоял - не знаю. Когда ко мне вернулась способность соображать, я снова заглянул за дверь. Бомжи напились, и мир для них перестал существовать. Оно и к лучшему.

Я нагнулся и поволок труп в сторону обрыва. Бомж. Его никто никогда не хватится, а тело раздерут дикие звери. Но мне с этим жить. Голова просто шла кругом.

Я остановился у пропасти и посмотрел на мертвого. Потомок пустынных людей, носитель древних генов. Ты должен быть, как минимум, знатных кровей. Что с тобой произошло? Что привело к такой жизни?

Я опустился рядом со своей жертвой. Попробовать войти в Летаргию? Такими темпами меня на долго не хватит. Впереди еще работа.

Я оглянулся на обсерваторию. Огонек в окнах почти потух, и, судя по тому, что разжигать его никто не собирался, люди уснули намертво. Что ж, я попробую.

Посмотрел на часы. Стрелка была мертва. Что еще за чушь? Я постучал по механизму. Никакой реакции. «Нордикс», самые дорогие, качественные часы, никогда никого не подводили, и поэтому пользовались популярностью у Ловцов. Значит, не судьба. Так рисковать я не буду.

Я перевел взгляд на труп и подпрыгнул от неожиданности. Ее желтые глаза смотрели на меня, она улыбалась.

- Катрин? - сделав пару шагов назад спросил я.

Она приподнялась на локте и продолжила молча смотреть на меня.

- Да что же происходит, черт тебя подери! - сорвался я. - Кто ты? Почему преследуешь меня?

- Пора просыпаться, Танатис, - ответила она. - Давно пора.

Раздался громкий стук. Я с ужасом обернулся на купол. Никого. Стук повторился.

- Господин Танатис, просыпайтесь, - повторила Катрин у меня за спиной мужским голосом. Оборачиваться мне не хотелось. Я закрыл глаза и безысходно опустился на колени. Потеряться в собственном сознании - самая страшная опасность для любого Ловца.

- Господин Танатис, просыпайтесь. На завтрак опоздаете.

Я с трудом заставил себя открыть глаза. Комнату заливал яркий утренний свет. В дверях стоял Оттис.

- Наконец-то! - улыбнулся мне шофер. - Я уж думал, что не добужусь Вас.

Барон и Оттис весь завтрак обсуждали какие-то политические новости. Я же не мог найти себе места. Игры собственного разума медленно, но верно загоняли меня в тупик. Часы продолжали идти.

Когда мы отъехали от отеля и двинулись по окружной дороге, я невольно посмотрел на Драконью гряду. Купол старой обсерватории находился именно там, где был в моем сне. Мне захотелось попросить Оттиса заехать туда, но я усилием воли подавил желание. Пусть эта загадка останется тут.

Обедать мы остановились в Амии, достаточно большом промышленном городе. В маленьком ресторанчике со стрельчатыми окнами, выполненном в изящном готическом стиле. На стене висел проектор, передававший новости. Я невольно засмотрелся на дикторшу в строгом корсете с высоким воротником. Она певческим голосом рассказывала какую-то чушь о неурожае и беглых крестьянах.

- И в завершение криминальные новости, - сообщила дама. - Предполагаемый Ловец Снов, устроивший сеанс на площади Лиомы, оказался другом барона Соттельнхейма. Молодой человек потерял сознание от увиденного трупа, что суеверные деревенские жители расценили как сеанс Летаргии.

Сегодня охотники Лоракии обнаружили труп неизвестного бомжа из племени сионов. Его изрядно потрепали звери, поэтому истинную причину смерти установить будет сложно. Ведется следствие.

У меня в горле застрял ком. Моя жизнь превращалась в какой-то кошмар. Я посмотрел на часы. Идут.

- Не переживайте, господин Танатис, - обратился ко мне Оттис. - Они никогда не узнают как умер сион.

Я онемел. Откуда он мог знать? И вообще, это же был сон? Или нет?

- Помните, мы с Вами рассуждали о природе сна? - теперь говорил барон. - Где граница между сном и реальностью? Что такое реальность? Что такое сон?

Ну нет, это уж слишком.

- Зачем вы сводите меня с ума? - я поочередно заглянул каждому из пожилых мужчин в глаза. - Лучше объясните, что происходит?

- Вы стали просыпаться, - улыбнулся мне Оттис.

- Чего?

- Почему Вы уверены, что именно Вы убили старого сиона? Не думали, что были всего лишь свидетелем неизбежного? Ловец всегда ходит по лезвию бритвы, Танатис, - Барон внимательно смотрел на меня. - Вы сами избрали такой путь. А теперь избрали Вас. Подождите, и карты сложатся. Осталось недолго.

- Чего ждать? Когда я окончательно тронусь умом?

- Мы все тут сумасшедшие, - Оттис похлопал меня по плечу. - Кто-то принимает свое сумасшествие, а кто-то предпочитает жить идиотом.

- И ты с ним за одно? - я кивнул в сторону Карла. - Вы сговорились?

- Мы все за одно, Танатис, - ответил Соттельнхейм. - У Ловцов с безначальных времен общее дело. Вы нам нужны. Но если мы сейчас все расскажем, Вы ничего не поймете. А Вы должны, понимаете?

- Нет.

- Тогда наберитесь терпения.

- Можно я напьюсь?

Сколько я выпил, сказать было сложно. Мне хотелось достичь полностью невменяемого состояния, так как оставаться в сознании было выше моих сил. Реальность, существование которой последнее время ставилось под сомнение, испытывала меня на прочность. Отдых от нее был жизненно необходим. Так что напился я до беспамятства. Мир снова поплыл в неизвестность, туда ему и дорога. Мое тело еле доковыляло до автомобиля: с трудом попав в дверь, я наконец-то потерял сознание.

Испепеленная солнцем пустыня простиралась до самого горизонта. Вдалеке высились силуэты гигантских пирамид. Светило нещадно жарило и без того мертвую землю. Каждый вдох обжигал легкие. Я поправил повязку, закрывающую рот, дернул своего верблюда и двинулся дальше. Галабея неприятно липла к мокрому телу. Идти оставалось недолго.

Два дня прошло с тех пор, как я отстал от своего каравана. Как это произошло, не могу понять до сих пор, но позавчера утром я остался один. Ни вмятин на песке от других палаток, ни следов ушедших людей и животных. Как будто их никогда и не существовало. С трудом справившись с паникой, я продолжил путь в предполагаемом направлении. Но караван я так и не догнал. Силуэты пирамид говорили мне, что двигался я верно. Куда исчезли остальные, так и осталось загадкой.

По ночам мне снились удивительные сны, в которых я был каким-то знатным господином и делал странные вещи. Жил в сказочных городах и путешествовал на металлических повозках, которые приводились в движение неведомой силой. Я решил, что как только доберусь до Меносских пирамид, сразу отправлюсь к оракулу.

Уже к вечеру я доковылял до пригорода Меноса. Расположился в придорожной ночлежке. На следующий день, после ужина, я нашел в себе силы отправиться к предсказательнице. Не могу сказать, что меня пугали сны. Они были скорее интересны. Но в них чувствовалось нечто такое, что делало их до ужаса реальными. И к тому же бесследно пропал мой караван.

Дом пифии находился в самом центре многолюдного полиса. На невысоком холме, огороженная каменной стеной, небольшая ступенчатая пирамида. У основания выстроилась вереница разношерстного люда. Вельможи дожидались своего часа вместе с рабами. Такая маленькая демократия: перед Оракулом все считались равными.

Наконец, меня досмотрели и проводили за ограду двое здоровых, словно быки, стража. Оракул берег и защищал сам Нармер Меносский.

К входу в пирамиду вела аллея из дурманящих факелов. Стражники распахнули передо мной массивные двери, и я оказался в огромной задымленной зале, увешанной курильницами. Их аромат пьянил и путал без того спутанные мысли. Я медленно побрел в туманную неизвестность.

- Стой, - сказал откуда-то из белой пелены женский голос. - Тебя здесь не должно быть.

- Почему?- спросил я первое, что пришло в голову.

- Потому что ты сбежал. Вернись к своему каравану.

- Как я к ним вернусь, если они меня оставили?

- Их бросил ты, и теперь малодушно прячешься в этом теле.

Я не знал, что и думать. Наверное, это все происки дурмана. Говорили мне умные люди, что оракул - не более чем надышавшаяся парами молодая девушка.

- Ты не веришь мне, - сказала она из тумана. - И, что самое ужасное, ты считаешь все сном. Мне придется нарушить обет, чтобы вернуть тебя обратно.

Я знал, что пифии нельзя показываться людям на глаза. Когда она переезжала из оракула в оракул, то надевала паранджу. Если бы пифия вышла ко мне, убили бы нас обоих. А мне умирать не хотелось.

- Не нужно, - я медленно стал отступать назад. - Слышишь? Если хочешь умереть, то без меня, ладно?

Но было поздно. Среди облачков летающего дурмана стояла она. Худая, длинные черные волосы лишь немного прикрывали нагое тело. Белоснежная кожа, длинная, лебединая шея. Огромные зеленые глаза. Она очень хороша собой. Даже жалко прятать такую красоту. И... словно я ее уже где-то видел. В какой-то другой, не моей жизни.

У меня щемило сердце... Я ее точно знал. Знал пифию, которую никто никогда не видел.

Она подошла ко мне и, нежно обняв, прошептала на ухо:

- До встречи, Танатис.

Мою грудь разрезал невыносимый огонь стальной боли. Правая рука Оракула сжимала воткнутый в мою плоть кинжал. Это было последнее, что я увидел перед тем, как все мироздание залил нестерпимо яркий свет.

Свет отражался от всего пространства, размазывая молочный интерьер белоснежной комнаты. Приплюснутая лампа раскачивалась вместе с потолком. Тошнотворный ком подкатывал к горлу.

- Наконец-то Вы очнулись! - сказал рядом мужской голос.

Я с трудом повернул голову. У моей постели находился пожилой мужчина в черном костюме. Очертания продолжали играть в калейдоскоп, но фигура казалась знакомой.

- Что произошло? - голос с трудом подчинялся мне. Во рту все пересохло.

- Вы выпили слишком много, да и к тому же, как оказалось, некачественного алкоголя. Вы потеряли сознание сразу, как только сели в машину.

- А дальше?

- Дальше мы с Оттисом отвезли Вас в больницу. Вас еле откачали, Танатис. Сильнейшее отравление.

- И давно?

- Три дня назад.

Я молча повернулся обратно. Воспоминания медленно возвращались. Правда, лучше бы они этого не делали.

- Вы сообщили в Полис?

- Конечно. Там сказали, что не могут Вас больше ждать, сами знаете почему. Они нашли другого Ловца. Но не переживайте, Танатис. На Вашу репутацию это не повлияет.

И на том спасибо. Опять Соттельнхейм спасает меня. Хотя, если учитывать странные, и до сих пор неизвестные мотивы его поведения, может, дело обстоит как раз наоборот.

Думать мне больше не хотелось, и я уснул.

Мне снились удивительные сны. Днем я забывал все подробности, но вот с покровом ночи у меня начиналась другая жизнь. И каждый раз новая. Через два дня сняли капельницу. Мне разрешили начинать есть по-человечески.

Барон с Оттисом каждый день навещали меня, выспрашивая подробности ночных игр моего сознания. Что получалось вспомнить, я рассказывал, но это были лишь крупицы.

Наконец меня выписали, и Соттельнхейм с шофером отвезли меня в одну из гостиниц Амии: большой просторный замок в десять этажей. Огромный трехнефный холл, в центре которого находились вычурные решетчатые лифты, был выполнен в стиле античных храмов. Не хватало только курильниц.

Ресторан гостиницы находился под открытым небом. Играла легкая живая музыка. На ужине решено было отпраздновать мое возвращение в строй. Правда, праздновать мне пришлось бульоном.

- А теперь, господин Соттельнхейм, - обратился я к барону. - Вам придется ответить на все мои вопросы. Иначе я снова напьюсь, но уже окончательно.

Карл с Оттисом улыбнувшись, переглянулись. Я еще раз убедился, насколько они похожи, хотя внешне совершенно разные. Оттис, круглолицый, с закрученными усами, пухленький. Как соседский дедушка, который так любит гулять с внуками. И барон: высокий, долговязый пожилой человек. Всегда гладко выбрит, с моноклем. Волшебник из детских сказок. И оба не по возрасту белоснежные, с какой-то общей энергетикой, подкрепленной только им известной тайной бытия.

На их фоне я, в свои сорок лет, ощущал себя ребенком.

- Ну что ж, - ответил мне Карл. - Так и быть. Спрашивайте меня.

- Кто такая Катрин Соттельнхейм?

Барон внимательно взглянул мне в глаза. Живой оркестр стал играть что-то на редкость мелодичное.

- Как же тяжело пробить брешь в оковах разума, верно Танатис? Неужели Вы так ничего и не поняли?

- Хватит, Карл. Я жду ответа.

- Хорошо. Я попробую рассказать. Только наберитесь терпения выслушать, - Соттельнхейм бросил вопросительный взгляд на Оттиса. Тот легонько кивнул, и барон вновь перевел взгляд на меня. Я очень жалел, что мне нельзя пить.

- Я думаю, Вы прекрасно знаете, почему избрали свою профессию, - продолжал Карл. - Вам было душно и тесно в этом мире, как и мне в свое время. Хотелось чего-то такого, что не выразить словами. Вы жили с ощущением запертого в чулане ребенка. Ни карьера, ни слава, ни деньги не смогли удовлетворить вашу жажду. Вы были с лучшими блудницами мира, но и они не смогли заполнить пустоту. Вы пробовали Дурманящую Пыль - безрезультатно. Как только разум возвращался, реальность вновь нагло накатывала рутиной. И тогда Вы решили начать испытывать судьбу на прочность. Знакомо?

- Да.

-Так вот, Вы изначально были Ловцом. Древним сознанием, по ведомым лишь Вселенной причинам родившемся в этом сумасшедшем мире. Я не буду рассуждать глубже. Если захотите, вся вечность в вашем распоряжении, - Карл закурил и продолжил. - Танатис, ответьте теперь мне, что делает Ловец?

- Общается с умершим, пока есть с ним связь. Передает ему информацию от оставшихся живых; спрашивает то, что не успели спросить живые. Разве Вы не знаете?

- Это сейчас все скатилось неизвестно куда, - Соттельнхейм устало вздохнул. - Ловец Снов. Как красиво звучит, верно? А что общего у этой красоты с реальными действиями сегодняшних Ловцов? К сожалению, ничего...

Барон замолчал. Играла нежная свирельная музыка. Я задумался. А ведь он прав. Глупо все как-то получается. Я тревожил души ради того, чтобы совершить обмен информацией о наследстве. Редко кто просил передать послание о любви; еще реже беспокоились о том, знает ли умерший о самом факте смерти.

- Так вот, древние Ловцы занимались совсем другим, - продолжил Карл. - Ловцы Снов помогали мертвым отправиться дальше. В прямом смысле этого слова. Ловец рассеивал посмертные иллюзии умершего, помогал проснуться там. Куда дальше отправлялась душа - было ведомо только ей. С приходом Церкви сие таинства стали под запретом и перешли в подполье. Но в Древности кроме Ловцов были Проводники. Еще более редкое явление. Их природу охарактеризовать невозможно. Помните, я Вам говорил, что если отправляешься в Летаргию ради кого-то другого, то восприятие становится чистым?

- Да.

- Это не о любви человеческой, Танатис. Человеческая любовь – не что иное, как форма зависимости. Это о чистой любви. Это о сострадании. Проводники там всегда ради других. И никогда ради себя.

Барон замолчал. Музыка тоже. Мне казалось, что я стал догадываться, о чем шла речь. Тошнота волной накатила на меня. Я схватил недопитый бокал Оттиса и залпом опустошил его. Катрин. Всегда ради кого-то, и никогда ради себя. Катрин. Ты всегда ради меня... Катрин. Милая Катрин.

- Ну, наконец-то! - Оттис улыбался мне. - С добрым утром!

- Подождите....

- А мы никуда не спешим, - шофер продолжал улыбаться.

- Но как? Я же ничего не помню....

- Ну, это дело поправимое, - ответил Карл, протягивая мне бокал. - Пейте, ведь теперь можно.

Я залпом выпил вино. Две Тени, Карл и Оттис, Ловцы моего сна, обличенные моим же разумом в героев из детских книжек, сидели напротив... Катрин... Милая Катрин. Ты просто воплощение моего представления о женской красоте... Мой Проводник, моя нежная Смерть.

Мне стало легко. Впервые за много дней. Я посмотрел на Ловцов своего сна.

- Вы расскажите мне, как я умер?

- Катрин Соттельнхейм, ваша жена, страдала эпилепсией, - ответил Оттис. - Последний приступ был диагностирован как смертельный. От горя Вы выпили слишком много, барон, и решили исполнить миссию Ловца, находясь в нетрезвом состоянии. Но Ваша жена оказалась живой. Катрин пыталась разбудить Вас, но у нее не хватило сил. Зная о запрете Летаргии, она все же рискнула обратиться за помощью к врачу, приговор которого был окончательным: Ваше сердце, Карл, не выдержало нагрузки.

Вы были на редкость упорны в своем сновидении. Тогда Катрин позвала нас с Танатисом, двоих Ловцов, чтобы мы помогли Вам, барон Соттельнхейм, лучшему Ловцу Алимпуса. Признаюсь, было нелегко подорвать опоры такого закаленного сознания.

Конечно, вот так все просто. Назваться моим же именем, чтобы я быстрее вспомнил. Создать нелогичные ситуации для разума, что так упорно цепляется за мир собственных фантазий. Выбить почву из-под опор ума. Сам всегда так делал.

Я налил себе еще вина. Медленно, смакуя, выпил. Мне стало весело и свободно. Освобождающийся от моего разума мир начал таять, как мираж в пустыне. Я наконец-то понял, что готов идти дальше.

- Спасибо вам, господа, - я улыбнулся, и, помолчав, добавил. - Думаю, еще увидимся.

- Даже не сомневайтесь, господин барон, - улыбнулся меркнущий Оттис.

- Даже не сомневайтесь, - подтвердил голос Танатиса.

Громко пищал будильник, нагло руша объятия морфея. Просыпаться совершенно не хотелось: я чувствовал, будто с пробуждением теряю нечто очень важное, невыразимо важное, словно целую жизнь. Но как я ни старался, сон песком убегал сквозь пальцы.

Я с трудом посадил свое тело на постели. Сквозь открытое окно, на лучах утреннего солнца, лился шум пробуждающегося мегаполиса. Будильник пропищал еще раз.

- Вставай, Карл, на работу опоздаешь, - сонно прошептал женский голос позади меня.

- Тебя это тоже касается, Катрин, - я обернулся на свою жену. Из недр подушек и одеял торчала лишь прядь черных, как смоль, волос. - Радость, как ты там спишь? Тебе есть чем дышать?

Подушки зашевелились, и моему взору предстала прекрасная сонная мордашка.

- Я дышу магией! - сонно смеясь, она открыла свои бездонные зеленые глаза.

Я улыбнулся. Катрин. Ею я мог любоваться целую вечность.

Фата Моргана

Сил почти не осталось. Дыхание превратилось в пытку - раскаленный воздух нещадно режет легкие. Солнце, невыносимо яркое, слепит. Песок обжигает огненным жаром.

Фата Моргана.

Еще немного и все закончится. Закончится бесконечное испытание жизнью.

Моргана.

Арафатку можно выжимать от пота и соли.

Моргана. Моргана.

Кто такая Моргана? Ах, да. Фата Моргана... Моя цель. Причина всех моих мучений. Мое вымышленное чудо.

Падаю на колени. Песок жжет через одежду; солнце, подобно тысяче скорпионов, жалит спину. Запускаю в песок пальцы: горячо. Невыносимо. Поднимаю взор: на горизонте, будто призраков, вижу корабли. Смеюсь где-то глубоко в душе: корабли в пустыне. И правда, забавно. Фата Моргана. Моя напрасная надежда.

Корабли дрожат, расплываясь в белоснежном мареве. Снова смеюсь. Не выдерживаю света и закрываю глаза. Тьма моей душе все же привычнее. В ней я чувствую себя в безопасности, в то время как свет порождает во мне неприятное ощущение наготы. Наготы перед самим собой. Устало вздыхаю - да, я всегда отличался малодушием. Мне проще спрятаться, подобно устрице, нежели встретиться лицом к лицу с самим собой. Поэтому я и придумал себе Моргану. Поэтому я так похож на людей.

Все началось слишком давно, чтобы вспоминать прошлое с сожалением. Наверное, оно и к лучшему: можно всецело отдаться настоящему. Хотя, чему тут отдаваться? Пустыне? Она и так убивает меня. Вечности? Я и так отдан ей с безначальных времен. Наверное, я очень слаб. Куда проще придумать собственную Фату Моргану и утонуть в ней. Чем, впрочем, все и занимаются. Кто предпочитает возводить бастионы из мусора, а кто - уплывать на кораблях в пустыню. Есть еще третий вид - они гонятся за Морганой просветления. Постигают бытие. Когда-то я пытался стать одним из них, пытался быть наблюдателем. Вернее, сначала я строил несуществующие крепости, из которых убегал на воздушных кораблях, чтобы в пустыне обрести покой.

Надо вставать. Сил нет. Пытаюсь открыть глаза - не выходит. Веки тяжелые, будто налились свинцом. Пальцы вязнут в горячей, сыпучей земле. Еще больше погружаюсь в пучину мыслей, и чувствую, как тело тонет в раскаленном песке. Где-то на задворках сознания проносится мысль - это конец. Там же ей приходит ответ - смех. Поражаюсь сам себе: я еще могу смеяться! Значит, не все потеряно.

Размеренный стук сердца в ушах. Это пульсирует разгоряченная кровь. Я знаю, что уже не встану. Смирившись с этой глупой мыслью, прислушиваюсь к убаюкивающему звуку. Он становится сильнее, отчетливее. Отбивает ритм, перекатывается. Играет, подобно ручью. Шелестит, словно легкий весенний дождь... Музыка. Пульсирующая, наполняющая все естество живительной силой.

Дождь. Улыбаюсь: желанная влага, снимая нестерпимый жар, стекает по щекам. Я открываю рот, ловя спасительную воду. Глотаю. Дышать становится легче.

Музыка. Теперь я слышу, как она играет. Барабаны.

Пью.

Нахожу силы открыть глаза. Размытая лучами света, склонилась надо мной человеческая фигура. В руках - кувшин с водой. Тянусь к сосуду и жадно пью. Не могу остановиться.

- Довольно, - говорит мне человек, убирая кувшин. По голосу слышно, что он улыбается. - Дай телу прийти в себя. Воды у нас хватает. Еще напьешься.

Мир переливается всеми цветами радуги: я тщетно пытаюсь сфокусироваться на своем спасителе.

- Кто ты? - пугаюсь собственного голоса. Он хуже, чем хрип.

Но спаситель уходит. Тает в лучах света. А я снова закрываю глаза.

Итак, все началось слишком давно. Все началось тогда, когда я еще был человеком. Когда все мы еще были людьми.

Я был одним из диадохов армии Александра. Великой, внушающей страх военной силы. Я знал, что это лишь вопрос времени - Империя Македонского падет. Как пали все державы до него, как пали после. Искушение властью не выдерживал ни один правитель, ни один народ. Так и произошло. На любую, даже самую великую силу, всегда найдется еще большая сила. Зачастую, настолько мощная, настолько всепоглощающая, что её никто не замечает: она везде. Это просто работа закона равновесия - столкнуть, чтобы нейтрализовать. Александр умер, опоенный настоем белой чемерицы, лекарственного растения, которым лечили императора от недуга. Я помню тайное собрание диадохов в Вавилоне, на котором было решено избавить мир от молодого тирана. Нам всем тогда хотелось хоть немножко откусить от его лакомого пирога. Но правитель умер, а мы так и не смогли поделить империю между собой. Еще один парадокс, который мне показался очень занятным. Но от войны диадохов мне вскоре стало скучно, и я покинул человеческое общество, решив смотреть на спектакль со стороны.

Я встречался с другими, они жили среди людей. Их это развлекало. И они меня не понимали: почему я коротаю вечность таким странным образом? Да я тоже себя тогда не понимал. Наверное, я просто устал: Атлантида, Гиперборея, Египет, Священная Римская Империя... Тот же Александр. Все наступали на одни и те же грабли, и все были ужасно предсказуемы. Мне же хотелось захватывающего действа с неожиданным концом.

Через некоторое время я все же решился на новое человеческое тело. Одна особа, из наших, давно положившая на меня взор своих вечных очей, позвала меня. Я знал, что ничего путного у двух блуждающих джиннов быть не может, но все же решился на эту авантюру. От скуки.

Она выбрала достаточно красивое, даже по моим меркам, тело, за что я был ей безмерно благодарен. Стройная, высокая, с оливковой кожей и глубокими глазами вечности. И имя взяла достойное - Фата Моргана. Все же, джинн в теле человека - очень опасное создание. Даже для другого джинна. Но я рискнул - слишком скучным и размеренным было мое существование в последнее время. А покидать эту Вселенную я еще не был готов.

Мы нарушили все запреты, наложенные на наш род самим мирозданием. Мы забросили все наши обязанности и целиком отдались друг другу. Тогда я понял, что она тоже устала. Она не любила меня, она отдыхала. Это открытие принесло облегчение: я совсем не знал, что буду делать с влюбленной в меня частичкой вечности. Ведь это означало бы, что мы постепенно становимся людьми. А этого нельзя было допустить.

Шел тысяча семисотый год очередной придуманной эпохи. Мне всегда казалась странной потребность людей периодически начинать все сначала: выдумывать новое время, новую веру, новых богов и новых героев. При этом прошлое старательно перечёркивалось и объявлялось вне закона. Как будто такие бессмысленные действия могли хоть как-то изменить человечество. Смешно.

У нас была собственная вилла на берегу моря. Я специально выбрал тело богатого итальянца, чтобы можно было по-настоящему отдохнуть. С физическими удовольствиями у людей всегда все было на высшем уровне, что нельзя сказать о джиннах и других разумных существах. Человеческое тело открывает обладателю удивительный спектр всевозможных наслаждений. Конечно, обратная сторона такого подарка отнюдь не вдохновляющая, но, как известно, за все хорошее надо платить. И это того стоило.

Мы часто загорали на берегу моря. Так, чтобы нас никто не видел: в то время человечество переживало глупый период страха перед собственным телом. Загар считался уделом безродных и плохим тоном. Но мы-то знали, что спустя каких-то триста лет все изменится. Конечно, ненадолго, пока очередная волна всеобщего помешательства не продиктует новые нормы поведения человека разумного.

Она купалась в волнах моря и лучах солнца. Выходила на берег, брызгалась и звала меня. Я улыбался: ей удавалось развеять мою скуку. Мы плавали, и я чувствовал, как вода обнимает меня её руками. Чувствовал соленый запах моря и свежий, легкий бриз. Солнечные зайчики искрились на волнах, щекотали кожу. Нас никто не видел. Никто не знал, где мы. И это было прекрасно.

- Ты думаешь остаться здесь, в этом времени? - спросила она однажды, лежа на песке. Вечернее солнце окрасило её кожу бронзой, сделав похожей на искусную скульптуру. Голову Моргана положила на руку, и взирала на меня снизу вверх своими огромными глазами.

- Был бы рад, - я улыбнулся в ответ, - наскучили мне люди.

Она рассмеялась.

- Но тебе по нраву быть человеком, не так ли? - она чуть приподняла одну бровь. Умопомрачительно.

- Ты меня позвала, - я покачал головой. - Сам бы я уже не вернулся, - я вздохнул. Моргана продолжала с любопытством смотреть на меня. Её вопрос требовал ответа. -Да, я думал о том, чтобы остаться здесь и согнуть петлю времени. Сделать нашу персональную бухту вечности, - я усмехнулся своим фантазиям. - Но ты не останешься. Твоя душа не так давно стала джинном. И, хоть ты уже успела устать, тебе все еще интересен мир.

- Верно, - её глаза горели, - мне пока еще не наскучила иллюзия, - она сделала акцент на последнее слово. - Но заточить себя в нее навечно, - Моргана покачала головой, - означало бы стать человеком. Снова.

- Но тебе ведь не хватает этого, верно? Ты же для того и позвала меня - чтобы, хоть ненадолго, но вспомнить.

Фата Моргана рассмеялась. Она перевернулась на спину и посмотрела на небо.

- Да-а, - протянула она, глядя в бесконечность. - Но именно, что ненадолго, джинн. Когда тонешь в мире, перестаешь замечать его. А он так хорош.

Я тоже любовался закатным небом. Высокое, чистое, пока еще не испорченное очередной цивилизацией. Легкий свежий ветерок... Я закрыл глаза, ощущая блаженство каждой клеточкой взятого в долг тела. Она еще передумает. Она еще не раз позовет меня. Моргана. Мое вымышленное чудо. Моргана. Фата Моргана.

- Кто такая Моргана?

Я открыл глаза: надо мной склонился старик в белом тюрбане и с кувшином в руках.

Ах, да.

- Фантазия, - сиплю.

Старик улыбается и протягивает мне кувшин:

- Пей.

Пью. Руки трясутся. Вода приносит облегчение.

- Сколько времени ты провел в пустыне? - пожилой мужчина в белой галабее садится подле меня. Мы находимся в достаточно просторном шатре. Ветер поднимает полы тента, пропуская яркие лучи солнца. Где-то вдалеке играют барабаны.

- Не знаю, - мой голос уже не такой хриплый. - Целую вечность, наверное.

Старик смеется и берет у меня кувшин.

- Наверное, - он улыбается. - Как ты выжил один в пустыне?

Я молча смотрю на него: белоснежные волосы выбились из-под тюрбана, упругими пружинками обрамляя смуглое, морщинистое лицо. Прямой нос, пронзительные черные глаза.

- Не знаю.

- Ты пришел оттуда? - он хмурится.

Я легонько киваю.

- Там остались люди... - бормочет он рассеянно. То ли вопрос, то ли утверждение. Там остались люди. Остались, дедушка, остались. И не только люди. Но я молчу. Смотрю на своего спасителя. Он внимательно смотрит на меня, будто читает.

- Джинн? - и вправду читает.

Киваю.

- Ты слишком привязался к этому телу, - старик улыбается. - Это плохо для свободного духа.

Он снова протягивает мне воду, и я пью. А ведь старик прав. Я не просто привязался к этому телу. Я стал зависеть от него. Вот что ужасно. Но еще ужаснее была причина этого - Моргана. Как же я ненавижу тебя, моя вечная любовь. Моя зависимость и мое страдание.

Я отдаю старику кувшин.

- Как имя твое, спаситель? - спрашиваю.

- Марид.

Вот так встреча. Что ж, рано или поздно, но это должно было случиться.

- Так я среди наших? - стараюсь приподняться на локте, но тело слишком слабо. Медленно заваливаюсь обратно.

Марид смеется.

- Ты уже даже не чувствуешь, - говорит он, улыбаясь. Я смотрю на старика снизу вверх, на его разбегающиеся от уголков глаз веселые морщинки, и мне становится как-то неловко: я променял вечность на глупость. Снова стал человеком. И я не знаю, что теперь делать.

- Хорошо, что ты еще все понимаешь, - продолжает Марид. - Ты ведь пришел сюда за ней?

Киваю. Мне не хочется это признавать, но от духа времени ничего не скроешь. Марид все равно прочитает мой позор.

Старик снова смеется.

- Она здесь? - спрашиваю с надеждой. Еще одна глупость. Мне стыдно перед великим духом, но ничего не могу с собой поделать.

- Ты знаешь ответ, - Марид вздыхает. Я разочаровал его. Он смотрит на меня внимательно, и я вижу в глазах его великую печаль. - И ты знаешь, кем стал теперь. Ты стал, а не она.

Отвожу взгляд. Я заплатил за иллюзию слишком дорого. В собственной фантазии потерял себя. Потерял истинную любовь, но обрёл её - великое своё искушение, проклятие и радость бытия.

- Мир разрушен, - шепчу Мариду, а сам смотрю, как полы тента поднимает ветер, и яркое-яркое солнце играет на полу.

- Ты отдохни, - Марид улыбается вновь, и гладит рукой меня по голове, как заботливый родитель. Ему и вправду жаль меня.

- Отдохни, - говорит он, глядя мне в глаза. Я уже знаю, что будет дальше. - Когда воскреснешь, - говорит, - продолжай идти, чтобы вновь обрести свободу.

Марид поднимается, и его белоснежная галабея сияет, будто тысячи солнц. Я чувствую, как это сияние, этот свет, пронзающий все сущее, все бытие, обволакивает меня, скрывая страхи и унося печаль, унося Моргану...

Сияние... Беспощадное солнце душит. Мои пальцы тонут в огненном песке, что поглощает моё тело в раскалённом котле смерти. Каждая клеточка моего измученного организма молит о пощаде, молит о воде.

Я умираю, моя Моргана. Иного выхода нет. Я не смогу вновь стать джинном, моя джинири, если не уничтожу тебя, моё ненаглядное проклятие. Помнишь, ты сама говорила, что нельзя слишком увлекаться фантазией? Ты оказалась умнее меня, моя юная красавица. А я пропал. Я забыл самое главное: ты - свободна, мы - свободны. Я не смог отпустить тебя. Мне нужно вновь вернуться к людям, любовь моя, чтобы дать волю своим иллюзиям, а затем, став, как и ты, чистым, беззаботным светом, воссиять звездою в вечной тьме...

Я видел, как захватывали Америку и как колонизировали Африку; знал Наполеона и встречал Гитлера.

Я был физиком, когда люди помешались на создании атомной бомбы. Идея мирового господства, вылившаяся в тысячи невинных жертв. Только нам, людям, могло прийти на ум, как использовать открытие деления ядра урана.

Я ушел из науки и подался в писатели. Терпеливо ждал: что дальше? Какую Моргану будут убивать на этот раз, и, главное, как? То, что ее будут создавать, чтобы уничтожить, я даже не сомневался. И я не был разочарован - люди превзошли самих себя. Война приняла совсем другие обороты. Никто не знал, что все началось - настолько грандиозными были масштабы новой битвы. Управление целой планетой, целым миром сулило невиданную доселе мощь. Катаклизмы, уничтожающие целые страны. Тайфуны, ураганы, цунами.

Тогда мне явился Ифрит и попросил вмешаться. Я отказался и прогнал его: я помнил все былое. Помочь слепым нельзя. Мне было любопытно, насколько далеко зайдут люди в этот раз.

И они, наконец, оправдали мои ожидания: планета погибла. Не осталось ни стран противника, ни стран союзника. Ни осталось даже границ - лишь испепеленная солнцем вечная пустыня. Земля устала. Дом погиб.

И тогда вернулись Джинны.

Джинны...

Фата Моргана.

Пытаюсь открыть глаза - не выходит. Нет сил двигаться. Звать кого-то - тем более. Я действительно слаб, раз до сих пор не решился расстаться с этим телом, не решился предстать перед вечностью... А еще джинн! Нет, человек. Все еще человек... Я вижу тебя, прекрасная Моргана. Даже если тебя нет, в моей душе мы будем вместе. Будем вместе в моей фантазии. Я вижу тебя. Я чувствую тебя. Чувствую, как падаю вниз, в свою вожделенную тьму...

Сказание о Вааре

1.

- Меня всегда завораживало звездное небо. Его магия. Его бесконечность. Еще тогда, в детстве, я ощущал свою ничтожность по сравнению с нечто более важным, необъятным и прекрасным. Ночное небо, инкрустированное всполохами туманностей, настолько контрастировало с суровым, мелочным и жестоким миром людей, что я не мог без благоговейного трепета смотреть на звезды. Для меня оставалось загадкой – как могут в одном мире уживаться такая бесконечная красота и такой бесконечный ужас? Но, когда я задавал подобные вопросы взрослым, на меня сыпались лишь оплеухи. Я мечтал стать ваарамом, жрецом звездного света, но мои родители отправили меня в военную академию. Я был отличником – все предметы давались мне легко. Но я сбежал. Я не хотел превращаться в машину убийств. Вы легко можете казнить меня. В академию я не вернусь.

Старик внимательно посмотрел на юношу:

- Ты готов умереть, вместо того, чтобы жить? Глупый. Тысячи людей делают все, что угодно, лишь бы протянуть еще мгновение.

- Я лучше выберу небытие, чем войну.

- Наш мир переживает сложный период. Тебе, как и всем нам, не повезло родиться в такое тяжелое время. Это твое бремя, которое ты не хочешь нести. Какой же из тебя ваарам?

- Ваарам не воюет. Он ни на чьей стороне. Его сторона – бесконечность и мир Ваара. Его сторона – мир и покой. Я готов быть просто вашим слугой. Я готов отказаться от своего я и принести клятвы.

Старик продолжал по-доброму, спокойно улыбаться.

- Хорошо. Раз ты так этого хочешь.

Старый жрец зажег благовоние, окурил им юношу и вывел мальчика из купольного зала. Они пошли по полутемным коридорам древнего храма. Пахло приторным дурманом курильницы и сыростью. Редкие факелы освещали монолитные стены, завешанные старыми танаками, изображавшими удивительные вещи. Молодой человек хотел было остановиться и лучше рассмотреть вышитые золотом рисунки, но его проводник жестом указал на спускающийся в бесконечность коридор.

- Всему свое время, - улыбнулся старик в желтом одеянии. - Не останавливайся.

Чем глубже спускались старик и юноша, тем реже освещали коридор коптящие факелы; танаки, еще более древние, словно лоскуты массивной паутины, покрывали стены. Ползущие и растекающиеся тени, подобно паукам, бежали следом за путниками. По стенам кое-где стекали струйки воды, и, продолжая свой путь извилистыми ручейками, превращали земляной пол святилища в мягкое месиво.

- Долго еще идти? - спросил юноша, когда вода уже стояла по щиколотку. - Коридор, кажется, будет длиться вечно.

- Сколько тебе лет, Кай? - ответил вопросом на вопрос идущий впереди монах.

- Семнадцать, - удивленно пробормотал молодой человек, глядя на бритый затылок жреца Ваара.

- Тогда еще долго.

- А как это связано?

Вместо ответа монах ускорил шаг. Полы его желтых одежд оставляли на поверхности воды красивые узоры из маленьких водоворотиков.

- Откуда столько воды? - хлюпая ногами, снова спросил Кай.

- Тебе лучше знать, - голос жреца был совсем далеким. Только сейчас юноша заметил, насколько старик обогнал его.

- Эй, подожди! - молодой человек побежал изо всех сил. Возможность остаться одному внушала панический ужас. Но жрец продолжал удаляться.

- Эй! Не оставляй меня!

Безрезультатно. С каждым окликом служитель Ваара оказывался все дальше. Но юноша продолжал бежать и пытался остановить монаха до тех пор, пока тот совсем не скрылся из виду. Вода поднималась и ледяной каймой сковывала движения. Бег превращался в шаг, шаг - в попытки хоть как то продолжать двигаться. Тьма становилась все более густой, почти осязаемой и холодной. Только сейчас молодой человек заметил, что факелов не осталось. Он был один среди кромешной черноты. Страх скользким острием полоснул тело, и мальчик сделал отчаянную попытку побежать. Вода не пустила - Кай споткнулся, и ледяной поток накрыл его с головой. Несколько мгновений паники и борьбы с самим собой превратились в вечность. Черная вода среди черного небытия. Земля танцевала дикий танец, слившись воедино с водой и воздухом. Мысли стали почти осязаемыми и их было слишком много. Наконец, сделав титаническое усилие, Кай поднялся на четвереньки. Ледяной поток омывал онемевшие конечности. Но Кай чувствовал там, под водой, почву. Он чувствовал ее. Осознание этого немного остановило поток мыслей и воды. Еще один превозмогающий рывок, и юноша стоял на двух ногах.

Тяжело дыша, Кай прислонился к стене, продолжая тихо звать жреца, имени которого он даже не запомнил. Ледяная одежда липла к телу, ледяная тьма - к душе. Страха не осталось. Была лишь странная, тошнотворная пустота.

«Откуда в храме столько воды? - эта мысль непрошеным гостем ворвалась в задремавшее сознание. - Ее тут не может столько быть!» Покорно слушаясь, вода стала убывать. Кай чувствовал, как уходит обжигающий поток каждой клеточкой заледеневших конечностей.

"Вспомнить бы его имя... Как жаль, что я не помню... Ведь лишь по имени можно обратиться к нему, позвать его. Старый жрец Ваара, кто ты на самом деле? Почему оставил меня? Наверно это мое наказание за побег... смерть. Вот она какая, никакая, совсем никакая. И никаких звезд, лишь тьма. Может, я уже умер, просто не заметил? Наверное, так и есть. Если я мертв, то терять мне нечего. Потому что нет меня. Нет, я есть. Я же продолжаю думать... значит, я есть. Существую. Еще существую или продолжаю существовать? Так ли это важно, как мне кажется? ... нет. Не важно.

Где вода? Воды нет!"

Эта последняя мысль была холоднее ледяного потока. Воды больше не было. Но странно было даже не это. Странно было то, что она вообще была. Откуда? На этот вопрос ответа не было, как не было ответа и на то, куда она делась.

И свет... Почему пропали факелы?

Кай несколько раз зажмуривал и открывал глаза, но тьма не уступала. Тогда он попробовал со всей силой пожелать света, представить, что сейчас тьма рассеется... безрезультатно. Чернота, наоборот, загустела еще больше, стала физически ощутимой.

Он не знал, что делать дальше. Отойти от стены, потерять ее опору, юноша панически боялся. Мысли возобновили катание клубком, терзая сознание. Они, словно играя, предлагали один за другим безумные варианты того, где юноша оказался. В какой-то момент мальчику показалось, будто кто-то другой думает за него, засыпает в голову весь этот мусор, а потом переворачивает его, переворачивает, ища случайно выброшенную вещь.

- Хватит! - не выдержав крикнул Кай в черную пустоту. - Слышишь, хватит! Я не знаю, где я, я не знаю, что происходит! Прекрати меня мучить! Пожалуйста...

Мальчик чувствовал, как по щеке стекает предательская слеза. Теплая. Юноша, обозлившись, резко смахнул непрошеную гостью. Позор. Нужно вспоминать все по порядку, как он тут оказался, а не впадать в панику и плакать, словно девчонка.

Кай увидел военную академию, своих родителей и сестру; побег после девяти лет обучения. Зачем он сбежал? Вот тут все обрывалось, и начиналась серая пелена. Если он предпринял такое действие, значит, на то были веские причины, была своя цель. Если он решился бросить все и поставить под угрозу жизнь своей семьи... Святой Ваар! Как же это было эгоистично и самонадеянно!

Точно. Никаких сомнений, его поймали и убили. Это мир Аада. Это смерть. При том смерть с позором и абсолютно бессмысленная. Это Ад.

На удивление, это окончательное решение принесло облегчение. Такое положение дел все объясняло - воду, кромешную тьму, путаницу в голове, полное отсутствие воспоминаний о том, как он сюда попал.

«Раз это мир Аада, - думал Кай, - значит, мне и вправду терять больше нечего».

Кай отошел от стены и медленно зашагал в неизвестность. Пол был гладким, теплым и сухим. Но это не вызывало удивлений. В аду по определению должно быть тепло, точнее, жарко. В голове, сами по себе, стали всплывать отвратительные картинки из книжек, которыми пугают детей. Кай пытался отправить монстров обратно, в подсознание, но они упорно завоевывали себе место. Во всей красе предстал перед Каем Червь Аада, что живет в подземельях и поедает заблудшие души. Юноша видел его прозрачную, жилистую кожу, через которую просвечивали внутренние органы и переваривающиеся жертвы. Кай чувствовал запах разложения, сопровождавший это чудовище; душу леденил страх, который предсказывает появление монстра. Кай остановился и прислушался. Тишина. Тьма. Вонь. Мальчик ощутил, как у него забилось сердце. У мертвых тоже бьется сердце? Где-то вдалеке послышался шорох... Кай смахнул капельки пота со лба. Жарко. Жарко, душно и темно.

Еще один странный звук процарапал черный бархат тьмы. Это уже слишком. Кай развернулся и со всех ног бросился в противоположную, как ему казалось, сторону.

Раскаленный воздух обжигал легкие, но молодой человек продолжал бежать. Кай слышал звуки со всех сторон: скрежещущие, стонущие, липкие. Он знал, что его ждет, но не останавливался. Он знал, что это неизбежно, что все души в аду - корм Червя. Он знал, что всего лишь отсрочит свой окончательный конец, как говорил жрец... жрец! Вспомнил! И тут мальчик почувствовал, как врезался во что-то липкое и склизкое. Страх, панический, первобытный, полностью лишил Кая мыслей. Он знал, в кого угодил. Юноша забыл все, о чем думал, клубок мыслей, наконец, распутался, и Кай ощутил, как стремительно падает вниз, в темную бесконечность.

Перед глазами все плыло, переливалось, словно отражение в воде. Раскачивался купол огромного свода, украшенный играющими друг с другом линиями проводов, которые соединяли силуэты прозрачных, искрящихся всеми цветами, ламп. Юноша попытался повернуть голову и осмотреться, но у него не вышло. Голова раскалывалась от боли, тошнотворный ком подкатил к горлу. Рядом возникло расплывчатое желтое пятно, обрамленное радугой света; оно медленно колыхалось, иногда принимая человеческие очертания.

- Меня помиловали? - с трудом сдерживая тошноту, выдавил из себя Кай.

Ответом был бесконечно далекий, но добрый смех.

- А сам-то как считаешь?

- Не знаю... Я еще в аду?

Опять теплый, добрый смех.

- Тебе лучше знать, где ты находишься.

Купол продолжал раскачиваться, только более медленно. Уже можно было разглядеть тонущие в теплом полумраке свода огромные опоры; провода, подведенные к стоящим по периметру зала светильникам перестали качаться, и мирно, каждый своей дорогой, ползли вдоль сводчатых дуг.

Кай сделал над собой усилие и повернулся в сторону говорившего. За неясной фигурой человека, приобретающего все более знакомые очертания, видна была огромная статуя сидящего в позе лотоса бесполого существа, устремившего свой взор в самый центр купола. Ваар. Теперь юноша все вспомнил. И Каю, почему-то, стало стыдно.

- Я не прошел его, да? - спросил Кай, продолжая смотреть на статую. - Это было твое испытание, которое я провалил, верно?

- Если ты так считаешь, то так тому и быть, - ответил мягкий голос жреца.

- Я не считаю так, я тебя спрашиваю.

- Ты сам должен ответить на этот вопрос.

Кай посмотрел на служителя храма. Теперь юноша видел его отчетливо: старик в желтых одеждах возвышался над ним, над лежащим на полу мальчишкой, своим спокойствием и умиротворением. В ореоле света искусственных ламп монах казался почти богом, почти Вааром. И вдруг волна злости нахлынула на юношу. Этот святой видел его позор, видел его наготу, его нутро, и продолжал, нагло продолжал оставаться безучастным, вместо того, чтобы поддержать, чтобы объяснить.

- Ты ничего мне не объяснил, и продолжаешь путать. Что это было? Куда ты меня отправил?

Старик молча смотрел на него. Все так же спокойно, все так же умиротворенно.

- Святой Ваар, ты ответишь мне?

- Ты был здесь, лежал на полу Дагана Ваара. На вопросы, на которые я мог, я ответил, и так же отвечу в будущем, если буду знать ответ.

- Ваар милосердный, ну это же ты устроил мне испытание, о котором я просил, это ты должен знать ответ, прошел я его или нет, это ты должен знать, где я был... своим сознанием, а не телом.

- Мой милый Кай, - жрец улыбнулся и опустился на пол рядом с юношей. - Ты хотел отречься от своего я и принести обеты. Я лишь показал тебе такую возможность, дав Перо Ваара, - служитель храма поднял с пола золотое пишущее перо, игриво поблескивающее в свете ламп. Ручка божественного артефакта была украшена искусной вязью и удивительными символами. - Когда первый раз прикасаешься к нему, Ваар показывает тебе твое я, ту его часть, что более остального руководит тобой. Чтобы отказаться от него, тебе нужно познать его. Вряд ли бы ты меня понял, если бы я объяснил тебе это, не дав Перо. Я не знаю, что ты видел, и поверь, мне не нужно этого знать.

Кай с трудом приподнялся на локте:

- Я и сейчас тебя не очень понимаю.

- Я знаю, - снова улыбнулся монах. - Но есть вещи, которые нельзя объяснить, их можно лишь прочувствовать самому. Что делает Перо с нашим сознанием, не знает никто. Лишь единицы, когда берут его, чтобы написать отречение, видят истинную природу вещей - свет Ваара.

- А что видишь ты, служитель Ваара?

- Я вижу перед собой нового Посвященного, у которого впереди длинный путь. Вставай, Кай.

Служитель Ваара помог юноше подняться.

- Ты должен вернуться в Академию, и продолжить свое обучение.

Ужас ледяной волной окатил Кая.

- Что? – только и смог выдавить юноша.

- Это твое первое служение. Свободен тот, кто свободен от своего я, от своих желаний. Твое самое сильное желание - уйти от людей, от мира. Не от войны, а от людей. Уйти от обязанностей. Ты боишься. Тебя манят звезды своей недоступностью, но поверь, звезды - это такие же, как и наш, только очень далекие миры. Человек обуздал силу света, и у нас теперь есть искусственные лампы; когда-нибудь человек обуздает свой ум и откроет дорогу к звездам, всему свое время. Так же и для тебя - твое время отшельничества еще не пришло. Но зато пришло время твоего служения.

- Я готов служить тебе, служить Ваару. Не гони меня.

- Ваар не нуждается в твоей службе. В твоей службе нуждаются люди.

- Тогда почему ты здесь, в отшельничестве? Почему не служишь людям, как сам говоришь?

- Как раз этим я и занимаюсь в настоящий момент, - монах снова улыбнулся. - Все приходит в своё время, у каждого свой путь. Но начатое нужно завершать.

- А ты завершил начатое, перед тем, как ушел?

- Тебе не дает покоя чужой путь. Ты будешь вечно плутать в кромешной тьме, пока не научишься следовать своему.

- Ты опять уходишь от ответа, - Кай внимательно посмотрел монаху в глаза. - Хоть раз ответь на вопрос прямо.

Монах по-доброму, тихо рассмеялся, и от его старых, усталых глаз, побежали морщинки.

- Я тебе отвечу, как ты этого хочешь, - он вздохнул, и улыбка спала с его лица. - Пришел в Даган я не сам, меня привела Судьба. Никогда не думал о том, чтобы стать жрецом. Вот моя сестра - другое дело. Она, как и ты, стремилась к Вечности с малых лет. Меня же привлекала жизнь в миру, со всеми ее страстями. Родители были очень богатыми, обеспечили достойное образование и карьеру. Мне же этого было мало. Я хотел весь мир. Мечтал о власти, реальной власти. Эта идея постепенно вытеснила все остальные, и я стал собирать таких же сумасшедших людей. Не заметил, как перешел к серьезным действиям: отправлял своих шпионов, строил интриги, подрывал авторитет и устои власти в своем государстве. Для меня все это было лишь игрой, пока моя спина не ощутила холод мирионской стали. Всегда находится тот, кто сильнее. Система разрасталась, и она оказалась сильнее меня, сильнее своего создателя. Из кукловода я превратился в марионетку. Только тогда я в полной мере осознал, что натворил. Но пути назад не было. Продолжая играть свою роль, я тщетно пытался найти выход. Но он так и не нашелся. Началась война. Настоящая, и ни на что не похожая. Не так я все представлял в амбициозных юношеских мечтах, - служитель Ваара немного помолчал, и, словно собираясь с силами, с грустью продолжил. - Я сбежал с поля боя. Струсил. Начались темные годы скитаний. Иногда до меня доносились вести о происходящем: эта зараза, война, поражала все новые и новые территории. Я стал задаваться вопросом: почему? Почему все происходит именно так? Сходил с ума от чувства вины, заливал ответы на свои вопросы вином. Не знаю, сколько лет я странствовал, но в итоге вернулся на родину. Никогда не забуду, - монах ладонью смахнул слезу, - искалеченный войной родной мой город... вернее то, что от него осталось. И миллионы бездомных, больных, изувеченных. Я вернулся, чтобы сдаться, чтобы искупить свою вину, но сдаваться было не кому. Я не знал, что делать и как с этим жить. И тогда я стал лечить. Всех подряд, и "своих" и "чужих". Как мог, вспоминая знания из Академии, и чем мог. Вскоре у меня появились помощники, к нам стали обращаться. Нас даже назвали Орденом Святого Ваара. Меня это коробило. Я ненавидел себя, и любая благодарность в мой адрес казалась мне издевкой. Мне хотелось кричать, что это я во всем виноват, но не хватало сил. Я так и не смог рассказать свою историю.

Однажды через город проезжали жрецы Звездного Света, и, услышав о нашем самоназванном ордене, захотели познакомиться. Среди них был особо запоминающийся старец с орлиным носом и пронзительными глазами. Я его сразу выделил - слишком молчаливый, слишком спокойный, слишком вечный. В нем было то, чего не было в других. Он не восхвалял нас и не читал нам проповеди. Он наблюдал. Я чувствовал его взгляд, когда он смотрел, эту спокойную, мощную силу. В последний день пребывания каравана Ваара он подошел ко мне и предложил уехать с ними. Без объяснений. Я согласился. В ту ночь я ни с кем не прощался: я молча последовал за жрецами. В ту ночь я первый раз за всю свою, на тот момент уже долгую жизнь, посмотрел на звезды. И первый раз мне показалось, что все, что происходит с нами не так уж и важно, и что все, все имеет свой скрытый, недоступный человеческому разуму, смысл. Что я всего лишь пленник собственных страхов, амбиций, чувств. Это было мое первое озарение. Старец, позвавший меня, оказался Ваагнаем Дагана Миратрейи. Судьба его послала мне, чтобы он привел меня сюда.

Старый монах замолчал. Наступила тишина - не такое хотел услышать юный служитель Ваара. Жрецов он представлял совсем иначе: с детства воспитанных в традициях Звездного Света, вечных мудрецов, смиренно сторонящихся извращений людского общества.

- Я вижу, другую историю ты ждал, - монах положил руку на плечо юноше. - Но не всегда человек может узреть свой путь. Порой, приходится проходить тысячу темных троп, совершать тысячу ошибок, чтобы найти свою истинную дорогу, понять все эти уроки. Не торопись завершать свое обучение, уйти сможешь всегда. А вот вернуться... вернуться назад уже нельзя.

- Ты бы хотел вернуться? - спросил Кай.

- Это мое самое большое желание. Вернуться в начало и все изменить. Но это невозможно. Поэтому я здесь, храм и прихожане - мое единственное служение. Мой единственный способ хоть как-то, перед самим собой, искупить вину, - монах опустил руку, и, чуть улыбнувшись, продолжил. - Из меня никчемный учитель, как видишь. Ты еще слишком молод, возвращайся к людям. Найди свой путь.

- Мой путь привел меня сюда, и я вижу его здесь, в стенах святилища. Я всегда мечтал только об этом.

- Ты уверен? Может, ты мечтал о том, чтобы кончилась война? Может, ты хотел познать природу космических светил, а не Света Ваара? Может, ты мечтал о простой, тихой жизни? Подумай... все это станет недоступно тебе, когда ты перешагнешь порог храма навсегда и предстанешь перед Советом.

В душу мальчику закралось холодное, как иней, сомнение. Он никогда не думал о том, о чем говорил ему жрец. Не думал о том, что навсегда; для Кая жизнь представлялась чем-то вечно меняющимся, непостижимо длинным. И побег в Даган... Кай даже не мыслил о последствиях, о том, что будет после.

- Но все, о чем ты говоришь, и так недоступно мне, - наконец, выдавил из себя Кай. - Я - студент военной Академии, мне предстоит идти в бой и убивать.

- Тогда признайся себе в том, что ты просто бежишь. Бежишь от своего бессилия перед сложившейся ситуацией, как и я когда-то. Для этого необязательно становиться Жрецом Звезд. Ты еще слишком молод. Можешь вернуться в Академию и продолжить обучение, можешь пересечь границу враждующих стран, бросить все и убежать. Можешь не послушать меня и остаться в Дагане. Выбор всегда за тобой, как и его последствия.

- Ты путаешь меня, жрец.

- Нет. Я лишь помогаю тебе разобраться в себе, в своих истинных устремлениях и желаниях. Подвожу тебя к вопросам, которые ты себе еще не задавал.

Кай молчал. Монах затронул тайные струны его мечущейся души. Открыл ту дверь, которую он сам боялся открывать.

- Я сбежал, а не ушел, - вздохнув, прошептал юноша. - Моим родным грозит опасность, их могут обвинить в измене, обвинить в том, чего они не совершали. Из-за меня. Я не думал об этом, когда бежал из Академии. Все было просто, до тех пор, пока я не встретил тебя. Я теперь не знаю, что делать.

- Незнание - есть путь к истине. Это начало понимания себя. Ты ставишь под сомнение свои устремления. Незнание - основа твоего поиска, твоих ответов.

Юноша потупил взгляд. Ему не нравилось, что старик выворачивал наизнанку душу, но еще больше претило осознание правоты монаха...

- Я должен закончить начатое, - наконец, проговорил Кай. - Я должен вернуться, чтобы уйти. Не сбежать. А уйти, - каждое слово давалось молодому человеку с трудом, но, в то же время, приносило облегчение. - Это мой выбор.

2.

- Ваш сын - предатель, господин Ли. При всем моем к Вам уважении, я не могу принять Ваше прошение в Палату Лордов, - градмейстер старался не смотреть в глаза стоявшему перед ним человеку. - Отказ двенадцати. Тринадцатый будет переизбран.

- Мой сын сбежал из Академии по неизвестной причине, - голос господина Ли оставался непроницаемым. - Он был блестящим учеником, патриотом Родины. Причина побега должна быть серьезной. У Вас нет оснований обвинять его в измене. Я лично начал расследование.

- Мы тоже обеспокоены судьбой юного Кая, и не менее вашего стремимся раскрыть это дело, - градмейстер подошел к круглому столу, стоящему в центре просторного кабинета, и налил себе еще вина. - Вот что странно, господин Ли. В ходе нашего расследования, не было выявлено ни одной объективной причины исчезновения вашего сына. У Кая были прекрасные отношения со студентами. Может, он был излишне высокомерен, но, учитывая его успехи, высокомерие являлось оправданным, - пухлый градмейстер сделал глоток из хрустального бокала, и продолжил. - В одно утро ваш сын просто не явился на Приветствие. Когда послали за ним в студенческий кампус, его уже не было.

- Его побег не является доказательством измены.

- Господин Ли, Вы же умный человек, и должны понимать, что сейчас такое время. Все острова охвачены войной, нет ни одного спокойного клочка этой грешной земли. Сейчас любое подозрительное действие считается изменой; только благодаря излишней осторожности наш остров еще жив и на нем рождаются дети, как в старые добрые времена.

Ли смотрел на толстого, приземистого градмейстера, неспешно попивающего алое вино, и волна омерзения подкатила к горлу. Поросячьи глазки, сальное студеное тельце, облаченное в шелка. Этому человеку глубоко плевать на все, кроме своего кошелька. Он первый продаст собственный город за золотую монету любому проходимцу. Как бы хотелось угостить эту свинью мирионской сталью! Чтобы не осуществить задуманное и не стать настоящим предателем, отец Кая подошел к раскрытому окну.

Утопая в лучах закатного солнца, раскинулся великий Ваар-Ашак. С высоты здания городского управления столица Южных Островов была как на ладони. Город, испуская из многочисленных сверкающих труб дым своих глубинных легких, концентрическими кругами сходился к самому центру, в котором рубином горели небоскребы Академии. Дорога, выстланная отполированными плитами вулканического стекла, соединяющая Академию с Дворцом Управления, огненной лентой разрезала городской массив. Мощные, пузатые, подрумянившееся на солнце дирижабли, лениво плыли в воздушном океане на фоне дымчатого силуэта Дневной Луны. Вдалеке, почти за горизонтом, можно было различить призрачные очертания морских кораблей.

- Мой сын вернется, градмейстер Тии.

- И будет арестован. Он публично объяснится. Если причина побега окажется веской, то ему сохранят жизнь. Но воином вашему сыну уже не стать. Из Академии лишь два пути - выпуск с дипломом, либо виселица.

Ли продолжал молча смотреть на панораму города. Не дрогнул ни один мускул его спокойного, испещрённого сетью морщин, лица.

Тут дверь распахнулась, и в кабинет вбежал запыхавшийся служка. Оба мужчины вздрогнули от неожиданности. Тии пролил вино на свое алое шелковое пузо.

- Прошу извинить меня, почтеннейшие, срочные вести. Кай в Дагане Мирайтрейи! Его призвал Ваагнай.

- Еще раз ворвешься без стука, вернешься к рабам! - зло прорычал градмейстер. - А за это, - Тии с омерзением оттянул шелк, словно желая вырвать пятно, - за это и жизнью не расплатишься!

- Господин Тии, мальчик приведет в порядок Ваш шелк, - Ли отвернулся от окна и подошел к испугавшемуся ребенку. - Он еще не научился этикету, но у него все получится, верно?

- Конечно, господин Ли! - мальчик во все глаза смотрел на своего спасителя. - Прошу прощения еще раз, я спешил с волнительной вестью о Вашем сыне и совсем забыл о правилах!

- Двенадцать плетей послужат тебе уроком, - вставил градмейстер. - Чтобы впредь не забывал.

Мальчик понуро опустил голову: спину саднило еще с прошлых напоминаний. Но это все же лучше, чем возвращаться в городские рабы или идти на смерть, на передовую фронта.

- Ваагнай сам привезет моего сына? - сменил тему Ли, которому препирания с Тии уже стали надоедать. - И объяснит причину его столь необычного призвания? Служители Света никогда так раньше не поступали.

- Но Вы же сами знаете, насколько талантлив Ваш сын, - поспешно вставил градмейстер. - Представляете, каким бы он мог стать жрецом? Кай смог бы дипломатически привести острова к миру.

Ли внимательно посмотрел на Тии. Какой же, все-таки, скользкий тип. Лишь минуту назад он с упоением рассказывал о возможной казни Кая. Градмейстер. Вот по кому плачет мирионская сталь.

- Ваагнай прибудет на центральный воздухопорт с Каем завтра на рассвете. На своем дирижабле, - ответил служка. - Я могу идти?

- Можешь, - поспешил отпустить мальчика Ли и обратился к Тии. - Завтра я подам прошение повторно, когда честь моей семьи будет восстановлена. Я могу идти?

- Вы можете идти, - противно улыбаясь и наливая себе очередной бокал вина, ответил градмейстер. - Только вот чужих слуг отпускать совсем не этично.

Ли молча положил кулак на грудь, в знак уважения к лорду градмейстеру, и покинул кабинет. Вступать в очередной бессмысленный диалог ему не хотелось.

Занимался рассвет. Патрульные дирижабли сонно оплывали укутанную туманом столицу Южных Островов. Две ночные луны неспешно покидали небосклон, уступая месту своей старшей сестре.

К глянцевой площадке центрального воздухопорта, находившейся на крыше патрульной башни Академии, величаво приближался громадный силуэт алого дирижабля в окружении многочисленных мелких собратьев. Городские чиновники и полицейские, во главе с градмейстером и Лордом Военной Академии, в парадных шелковых фраках встречали Ваагная Дагана Мирайтрейи. Большая честь городу - открытый приезд наставника древнейшего из храмов Ваара. Монахи редко покидают свои обители, но, если уж случилась такая необходимость, предпочитают делать это тихо, не объявляя о себе и не устраивая официальные встречи.

Личность Ваагная Мирайтрейи - одного из древнейших Ваагнаев Юга, почти легендарная. Сколько ему лет не знал никто. В народе поговаривали, что он прямой потомок Ваара Просветленного, и видеть монаха воочию удавалось единицам. Эти счастливые вспоминали об этом, как о божественном откровении.

Дирижабль неторопливо накрыл своим пузатым телом весь воздухопорт, и, издав низкий утробный гул, с выдохом состыковался вычурной кабиной с посадочной площадкой.

- Не знал, что у Даганов есть такая мощь! - благоговейно рассматривая тело летающей машины, пробормотал градмейстер Тии, обращаясь к Лорду Военной Академии. - Как жаль, что ее нельзя использовать на благо страны, в военных целях!

- Эта мощь и так используется на благо страны, лорд Тии, - ответил ему статный военный с закрученными кверху усами и зоркими, пронзительными глазами. – Святые отцы поддерживают Дух островов. Без веры, без жрецов, нас бы давно постигла участь Континента.

С легким шипением отворилась стеклянная дверь корпуса. Благоговейное напряжение повисло среди высших чинов Ваар-Ашака. Господин Ли напряженно всматривался в открытый проход, ожидая, наконец, увидеть сына.

Секунды растягивались в минуты, минуты - в часы. Никого. Только открытый, молчаливый зев дирижабля.

- Это приглашение, господа, - обратился ко всем Лорд Военной Академии. - Ваагнай, видимо, не хочет ступать на грешную землю, окропленную кровью войны. Мы должны почтить за честь его личный визит и стать его гостями.

Высокопоставленные лорды молча закивали головами, и, явно растерянные от такого неожиданного поворота событий, прошли на борт.

Простой, без излишеств, коридор дирижабля, отделанный дорогим, лакированным красным деревом, вел в центральный смотровой зал летающей машины.

- Никогда не думал, что наши монахи такие богатые, - снова не удержался Тии. - Нужно быть с ними повежливее.

Но его никто не слушал. Напряженное молчание повисло в воздухе.

На смотровой площадке лорды остановились. Над городом внизу уже взошло солнце, и его яркие лучи, преломляясь сквозь стыки стекол, разбегались солнечными зайчиками по зеркальному полу зала. Никого.

- Уважаемые, это ловушка! - крикнул господин Ли. - Нам....

Но было поздно. Все пространство залил яркий, нестерпимо яркий свет. Боли не было. Нет. Это был свет Ваара, порожденный мощным взрывом.

Алый дирижабль, горя, устало повалился на изысканное здание Академии, подминая его своим телом. Увидев гибель стонущего монстра, часть сопровождающих его кораблей отделилась и пустила залп по патрульным дирижаблям. Другие, совершив маневр, развернулись и полетели над городом. Из их тел падали на землю бомбы, взрывающиеся ослепительными ураганами огня, камней и изувеченных тел. Некоторые патрульные успели сориентироваться и дали ответный огонь. Пилоты Ваар-Ашака вызвали подкрепление, но враг был слишком быстр и силен. Даже несколько сбитых дирижаблей противника не остановили наступление.

Прибывшее подкрепление армии Ваар-Ашака встретили новые вражеские корабли, прилетевшие по сигналу соплеменников. Началось...

Раненые корабли, танцуя огненный танец, на пируэтах врезались в шпили зданий, руша прекрасное вулканическое стекло; вальсируя с пассажирскими дирижаблями, не успевшими сойти со своих воздушных путей, оставляли за собой огненный шлейф смерти.

Ваар-Ашак умирал, купаясь в солнечных лучах и огненном дожде.

3.

Двадцать пять лет спустя.

Вдалеке, пробиваясь сквозь пелену сырого тумана и холод сумерек, слабо горели патрульные огни острова. Хилая лодочка, раскачиваясь на ледяном ветру, упорно держала курс на далекий свет. Одинокий капитан, такой же немощный, как и его суденышко, собрав последние силы, греб веслами, вглядываясь вдаль. Неужели земля? Неужели доплыл? Теперь, главное, чтобы не подбили.

- Эй! Кто плывет! - прорезал пелену вечера громкий зов откуда-то из густого тумана. - Назовись!

"Доплыл! Доплыл! - пронеслось в голове у гребца. - Люди!"

- Назовись! - настойчиво повторил голос. - Иначе буду стрелять!

Но у лодочника уже не было сил. Перед глазами все поплыло, голова немощно склонилась на грудь, весло выскользнуло из руки; где-то, совсем вдалеке, послышался залп. Но сознание уже покинуло мужчину.

На сколоченном из старых досок причале, вдававшемся далеко в море, стояли два человека и напряженно всматривались в туман.

- Назовись! - вновь прокричал в море высокий мужчина, вскидывая ружье. - Стреляю!

- Прекрати! - одернул его напарник, и залп отправился в небо. - Может свои, а ты пристрелишь! Наши лодки ушли две недели назад, а вестей все нет.

- Дурак! - огрызнулся высокий, заправляя порох. - Молча свои не подходят!

- Сам дурак! Если они ранены?

- С ранеными и так слишком много возни, а ты еще рисковать предлагаешь!

- Заткнись! Чтоб такого я больше не слышал! Смотри, лодка! Наша!

Из тумана, покачиваясь, выплыла лодочка. Дозорный, тот, что поменьше, закинул за борт суденышка крюк и подтащил лодку к пирсу. Его напарник продолжал напряженно держать ружье наготове.

- Кто это? - удивленно разглядывая лежащего без сознания мужчину, спросил низкорослый.

- Враг! - снова взвел курок его товарищ.

- Да прекрати ты, Сим! Что он нам сделает? Он же изможден!

- А вдруг это ловушка, Кем? Вдруг это шпион? - Сим не опускал ружье.

- Тогда его убьют, предварительно допросив. Его нужно отправить на остров.

Перед глазами все плыло и качалось. Световые круги и пятна, стекались и растекались, образуя причудливые узоры. Как знакомо. Словно ускользающее воспоминание чего-то невообразимо далекого, призрачного. Купол храма, искусственные лампы, фигура склонившегося жреца в ореоле света... Одно моргание стерло картину из сна, что столько лет не давал покоя. Еще одно - и глаз различил низкий дощатый потолок, освещенный коптящей огненной лампой. Как интересно, неужели где-то еще используют живой огонь? Это же опасно.

Рядом, заслоняя свет, возникли очертания человеческой фигуры. Но повернуть голову сил не было.

- Очнулся, - утвердительно сказал призрак женским голосом, и, отойдя, крикнул куда-то. - Та-Пали! Принеси настойку из корня миримиса!

Кто-то поднес стакан к губам.

- Пей! - скомандовал голос.

Вязкая жидкость обжигала. Мужчина инстинктивно закашлялся. Стакан приложили повторно. Человек сделал усилие и глотнул. Огненная вода нестерпимо резала внутренности. Но вместе с жжением по телу разливалась жизненная сила. Воду поднесли еще раз. Мужчина глотнул. Уже не так больно. Теперь хватило сил повернуть голову.

Он находился в небольшой деревянной комнате, освещаемой масляной лампой, подвешенной к потолку. В камине, который располагался у дальней стены, потрескивал огонь. За столом, что стоял в центре, собрались четверо: женщина и трое мужчин. Облаченные в теплые, несуразные балахоны, напоминающие, скорее, половые тряпки, нежели человеческую одежду, облокотившись на край стола, они внимательно смотрели на приходящего в себя. Каждый из них подпоясал свое рубище мощным кожаным поясом. Женщина держала металлический стакан.

- Можешь говорить? - спросила она.

- Да, - прохрипел в ответ мужчина.

- Кто ты и откуда пришел?

В памяти всплывали отрывки из далеких, чужих жизней. Что им отвечать? Какую из историй рассказывать? Он вздохнул.

- Говори правду, - будто читая его мысли, сказала женщина.

- Все, что ты видишь у меня в голове - правда. Ты - ведьма, тебе не нужно слов.

Ответом был смех четверых.

- Видать сильно ему досталось! - улыбаясь в густую бороду, сказал крайний, похожий на гнома из детских сказок, мужчина.

Еще одна волна смеха.

- Я был на Континенте, - прохрипел лежащий на тахте. - Они существуют, ведьмы. И она, - он указал пальцем на женщину, - одна из них.

Смех.

- Хватит, разве не видите, он бредит! - заступился за приходящего в себя человека мужчина средних лет, с курчавыми пепельными волосами. - Неизвестно, сколько ему пришлось провести в море одному. Может, он контуженый!

- Это правда! - настаивал гость, приподнимаясь на локте. - На Континенте остались выжившие.

- Ты был там? - спросил молчавший до этого пожилой человек.

- Паай, ну что ты спрашиваешь, - влез кучерявый. - Ты не видишь, в ка...

- Был, - перебил его худощавый, с трудом садясь на своей тахте. - Был. Вы можете сколь угодно смеяться надо мной, но это не изменит того факта, что я бывал на Континенте, - его хрип был настолько уверенным, что на этот раз никто из четверых не посмел перебить его. - Я бежал туда от войны, когда мой родной город был разрушен.

Мужчина, наконец, сел и стал что-то искать в своих старых, засаленных одеждах. Четверо молча ждали продолжения. Наконец, он достал тоненький золотой предмет, похожий на чернильное перо.

- Вы знаете, что это такое? - обратился он к присутствующим. Те отрицательно покачали головами.

- Значит я за Полярным Кругом, верно? Крайние острова, - мужчина поднес перо к глазам и стал медленно рассматривать. - Вот меня угораздило.

- Что это? - Спросила женщина, указывая на поблескивающее золото.

Человек на тахте продолжал молча рассматривать свой артефакт. Причину всех своих скитаний и поисков. Символ собственных устремлений и несбывшихся надежд. Куда привела его погоня за истиной? В никуда. Крайний Архипелаг, последняя земля. Столпившиеся у его постели чужие люди. Его всегда окружали чужие люди. Вечный скиталец, вечный беглец от самого себя. За долгие годы странствий память так и не стерла события двадцатипятилетней давности. Нет, время не лечит. Оно неумолимо идет вперед, оставляя в душе весь накопленный за долгую дорогу груз. Что будет дальше? Неизвестность. Может, это последний вечер на этой грешной земле. Хотя, сколько раз он уже прощался с жизнью? Слишком много. Наверное, он уже мертв, мертв при жизни, как жрец из далеких воспоминаний, единственным спасением которого было служение людям. Теперь странник понимал, зачем монах рассказал ему о своей бесславной жизни. Когда душа перестает чувствовать от переизбытка накопившегося за жизнь, необходимо облегчить ее существование, отдав часть ноши другим. Неважно кому, лишь бы стало легче, лишь бы снова появилось желание идти, продолжать движение. Чтобы хоть на мгновение, но захотелось жить.

- Раньше я думал, что это - наше все. Теперь понимаю, что это - всего лишь кусок золотого металла, - наконец, произнес мужчина. На глаза говорившего навернулись слезы. - Он меня тогда обманул. Благовоние было наркотическим.

- Кто обманул?

- Жрец. Жрец Ваара. А я, мальчишка, поверил ему. Будто перо должно показывать наше истинное я, наши страхи. Но ничего этого нет. Чтобы понять, мне потребовалась четверть века, четверть века, - по сухой щеке потекла слеза. - Они прикрывались Вааром, чтобы уничтожить наш остров, и у них получилось. Они убили всех в храме Мирайтрейи. Они убили и того, кто обманул меня ради моего же спасения. А я сбежал. Струсил. Я видел, как убивали жрецов и прихожан. Как под страшными пытками сломили волю Ваагная и он рассказал, что я нахожусь в храме. Они искали меня, но я сумел спрятаться. Я, воспитанник военной Академии, узнал, что родной город разрушен от моего имени несколько месяцев спустя после трагедии, будучи попрошайкой в деревне тех, кто напал на Родину, - немного помолчав, мужчина продолжил свой сбивчивый и несвязный рассказ. - Но я близок к истине. Я всю жизнь скитался, ища ответы на вопросы, что не дают мне покоя.

- И что же ты нашел? - спросил Паай.

- Истинный храм Ваара. Но тогда у меня не хватило духу войти в него, достичь своей мечты, - мужчина немного помолчал и добавил, показывая перо. - Мне нужно было вернуться за ним. Теперь я спокоен, и могу попытаться еще раз.

- Я ничего не понимаю, - обратился к гостю кучерявый. - Куда вернуться? И вообще, кто ты? Ты так и не сказал нам.

- Мое имя Кай, - немного задумавшись, опуская перо, ответил мужчина. - Кай Каа Ли, из Ваар-Ашака.

Воцарилось молчание. Четверо удивленно смотрели на изможденного мужчину. Сколько ему лет сказать было сложно: весь обросший, с проседью, в проеденных солью и всеми ветрами мира, лохмотьях, он походил, скорее, на безымянного бродягу, нежели на потомка лордов.

- Этот город, как и все Южные Острова, был полностью уничтожен четверть века назад, - первым заговорил гном. - Там всех перебили. Особенно знать.

Кай улыбнулся себе в бороду:

- Вы так же думаете и о Континенте. Перебить всех невозможно. Всегда остается что-то. И рано или поздно оно дает о себе знать. Поэтому война будет длиться вечно, - Кай убрал перо в карман и обратился ко всем присутствующим. - Господа, скажите, я ваш пленник или гость? Мне виселицу ждать или обед?

Две недели прошло с тех пор, как судьба забросила потомка лордов на Крайние острова. Местные разрешили скитальцу остаться, но так и не смогли определить, в качестве гостя или, все же, пленника. Но, судя по тому, что островитяне убивать Кая не собирались, ему было все равно как называться. Уплыть он не мог ни в том, ни в другом случае. Да и не хотел. Двадцать с лишним лет скитаний измотали тело и душу, и такой незапланированной остановке Кай был только рад.

Туман стелился мягкими облачками по земле, неспешно перетекая на морскую гладь. Безветренная тишина. Кай сидел на белом, кое-где припорошенном снегом, гравии берега. Ему нравилась природная таинственность этих мест. Укутанный одеялом вечного тумана, Крайний Архипелаг, словно остров из совершенно другого мира, скрыт от войн и ужасов человеческих земель. Он бы тут остался, ловил бы с местными рыбу, пил их терпкие настойки. А какое тут потрясающее небо ночью! Если повезет, и ветер разгонит туманные облака, то можно оказаться в самом прекрасном храме Ваара на свете.

Кай снова достал золотое перо, которое вечно носил с собой. Эх... нужно попробовать еще раз. Как бы хотелось, что бы все то, что говорил жрец много лет назад, все же оказалось правдой, и он нашел свой путь. Кай запомнил каждое слово служителя Ваара, что теперь не дает спать по ночам; до сих пор каждую ночь видит смерть монаха, имени которого он так и не узнал.

Кай спиной ощутил чью-то неспешную поступь.

- Ты целыми днями тут торчишь, - шаги сзади остановились. - Не хочешь помочь расставить сети?

- Мне нельзя приближаться к лодкам, разве ты не знаешь? - ответил Кай, продолжая смотреть на море.

- Со мной можно, - сказал женский голос. - У нас не хватает рук. Те, на чьей лодке ты вернулся, были опытными рыболовами и моряками. Ты повинен в их гибели.

- Сколько можно повторять? Я никогда никого не убивал! Я нашел эту лодку на побоище.

- Ага, святоша с пером, - хмыкнули сзади. - На душе каждого есть чья-то кровь! Это закон выживания. Как же ты спасся, если руки не замарал?

- Сбежал.

- И теперь ты страдаешь, что из-за этого убили монаха, который дал тебе надышаться какой-то дури.

- Да, жрец обманул меня. Но только так он мог указать мне на путь. Это самый большой урок в жизни.

- Не думала, что двадцать лет скитаний и попрошайничества теперь зовутся путем. Вставай, оракул. Пошли ловить рыбу, а то останешься на своем пути без обеда.

Несколько месяцев Кай ловил с островитянами рыбу, плавал на необитаемые острова охотиться, помогал с тепличными посевами. Градмейстер, которым оказался тот самый, похожий на гнома, мужик, вместе со стареньким глуховатым судьей и присяжными несколько раз вызывали Кая на допрос и официально объявили о его невиновности. Советник Паай даже подружился с гостем, и частенько вечерами захаживал в его домик послушать дивные истории о Континенте, о ведьмах и драконах, в которые кроме него самого и Кая никто не верил. Кучерявый Та-Пали, чью функцию в правлении городом Кай так и не понял, познакомил его с местной географией. Тьяра, начальница городской стражи, талантливый рыболов и моряк, учила его премудростям местной охоты. Жизнь постепенно втекала в спокойное, теплое русло. Единственный городок, Крайвайя, в котором жило основное население Крайних Островов, пришелся Каю по душе. Маленький, вечно запорошенный снегом, с тысячами труб, испускавшими сероватый печной дым. Его жители практически не пользовались искусственным светом, дирижабли видели лишь на картинках. И всех это более чем устраивало. Никто не хотел давать о себе знать и влезать в военные распри Больших Архипелагов.

Каждый день Кай забывал о Пере Ваара, но каждую ночь кошмар приходил снова. Вместе с ужасами пережитых войн, предательства и обмана. Вместе с мертвой семьей, мертвой Родиной и мертвым жрецом. Призраки прошлого неотступно следовали за скитальцем, были его тенью, его страхом. Кай даже спрятал Перо от себя, но ум предательски подводил. Кай никогда не бывал на Континенте, это была его заветная мечта. Доплыть туда, где в руинах городов древних лежит Истинный Храм Ваара. Но судьба забросила путника на крайний север, и он пытался разгадать эту загадку. Но чем дольше Кай старался забываться размеренной жизнью, тем больше угнетала его мечта.

Одним туманным осенним утром в дверь его дома постучали. Это была Тьяра. Растрепанные пепельные волосы, серые, как северное небо, глаза. Простая теплая одежда, два охотничьих ружья наперевес и огромный рюкзак. Она улыбалась. Она всегда ему улыбалась. И ему от этого всегда было неловко.

- Сегодня охота на диких уток, Кай. Отправляемся на соседний остров, у них там перелетная стоянка, - Тьяра сняла одно ружье и протянула ему. - Плывем с нами?

- Плывем, - Кай заставил себя улыбнуться в ответ и взял оружие. Ему пока не разрешалось иметь собственное. Но он и не особо к этому стремился.

- Тебе идет улыбка, - начальница городской стражи мягко задержала свою ладонь на его руке. - Не носи прошлое с собой.

Кай аккуратно вернул свою руку. Тьяра. Она представить не может, что довелось ему пережить. Она никогда не знала ужасов войны, никогда не сталкивалась с тем, с чем пришлось столкнуться ему в своих бесконечных скитаниях. Она не была искателем себя, реальность в ее мире была простой и спокойной. Не было у нее кошмаров, что сводят с ума каждую ночь, не было призраков, но и не было мечты, что заставляет жить и двигаться дальше, не смотря ни на что. Тьяра не ведала о том, о чем просила забыть. Но все же, своей простой, искренней улыбкой Тьяра могла затронуть глубинные струны его страдающей души. Кай ничего не ответил Тьяре. Кротко улыбнувшись, он вернулся в дом, чтобы собрать вещи.

По запорошенным маленьким улочкам они пришли в порт, откуда вместе с другими охотниками на небольших шхунах отправились на соседний остров. Тьяра все время рассказывала разные житейские истории и смеялась. Она искренне надеялась развеять его тоску. Иногда ей это удавалось, и Кай невольно улыбался.

Вечером, когда охотники вернулись в город, Тьяра пригласила Кая на чай. Он отказался. Он боялся того, что происходит рядом с ней. Он боялся того, что и вправду начинает забывать. А вместе с памятью забывает и часть самого себя. Самую важную часть, ту, что так бережно хранит самое святое - мечту. Тьяра. Она может забрать ее у него. И это страшно.

Охотница еще не раз звала его, но странник, скрипя сердцем, отказывался. Вечный скиталец, он давно переступил ту черту, за которой одиночество начинает приносить наслаждение, и уже никого не хочется пускать в собственную жизнь.

Прошли три долгие полярные зимы. Местные почти забыли, откуда пришел чужак, Паай уже рассказывал истории сам. Доходило до того, что престарелому советнику молодежь приписывала странствия Кая, который к тому времени ходил чернее ночи. Его терпение кончилось. То, что раньше казалось ему раем, стало превращаться в пытку. Каждый день, проведенный в этом теплом северном городке, отдалял его от Континента, расслаблял дух и делал продолжение странствия почти невозможным. Наконец, собравшись с мыслями, Кай обратился к градмейстеру с просьбой отпустить его.

- Ты много для нас сделал, - задумчиво барабаня подушечками пальцев по столу, проговорил градмейстер. - Ты стал своим, а это, поверь, мало кому удавалось. Ты был пленником, затем гостем, теперь ты - свободный гражданин. Ты вправе делать все, что посчитаешь нужным. Ты уверен, что хочешь уйти?

- Спасибо Вам за гостеприимство, господин Маарик. Но есть вещи, которые сильнее наших желаний, - Кай сделал глоток теплого травяного чая, любезно предложенного ему градмейстером. - Мне необходимо вернуться на Материк, чтобы закончить начатое и войти в храм Ваара.

- Кай, твое вранье очень красивое и безобидное, - Маарик вздохнул. - Но давай по-честному, сейчас ты можешь не бояться сказать правду. Ты бывал на Континенте?

За окном, расписанным искусной кистью зимы, снежинки танцевали медленный вальс. В печке уютно потрескивал огонь.

- Нет, - тихо ответил Кай, продолжая любоваться снегом.

- Ты уверен, что он вообще существует, этот твой Континент? После войны древних часть суши затопило, часть - разломилось на острова, часть - осталась непригодной для жизни. Большой Земли больше нет, как и не осталось Истинных Храмов Ваара с их всемогущими жрецами. Это все сказки прошлого, Кай. Живи настоящим. У нас тут тихо, нет войны, как ты и мечтал. Найди себе жену, заведи детей и стань, наконец, мужчиной.

- Это ненадолго, Маарик, ты сам знаешь. Те, на чьей лодке я приплыл, были убиты. Их товарищи так и не вернулись. Эта зараза дойдет и до твоего города, дело времени.

- Наши люди и раньше гибли на вылазках, доставая свежие семена для обновления посевов. Рыбаки пропадали в шторм. Смерть естественна, как и жизнь. Она - ее продолжение, - градмейстер внимательно посмотрел Каю в глаза. - Без смерти не было бы жизни. Мы, северяне, ни верим ни в вашего Ваара, ни в кого бы то ни было еще. Все боги - лишь продукт человеческого ума, который панически боится ответственности за свои деяния.

Наступило молчание. Каждый думал о своем.

- Я могу попросить у тебя лодку, Маарик? - наконец нарушил тишину Кай.

4.

Запасы пресной воды подходили к концу. Из еды осталась лишь вяленая рыба, которая еще больше разжигала огонь жажды. Но он не отчаивался. Он верил.

Каждый час Кай вглядывался в горизонт через стекло подзорной трубы, подаренной на прощанье градмейстером Маариком вместе с судном. Никто из островитян не отважился составить ему компанию, зато северяне устроили трехдневный праздник в честь его возвращения на Материк. Путешественник улыбнулся в свою вновь отросшую бороду. Для жителей Крайвайи он был героем. Маарик благородно промолчал о его вранье, за что Кай был безмерно благодарен ему. Тьяра. Она не отважилась составить ему компанию, хотя он набрался смелости позвать ее с собой. Крайвайя была для нее целым миром, она не представляла другой жизни. Путешественник всю оставшуюся жизнь будет с теплотой вспоминать три года, проведенные на уютном Севере; людей, что с такой добротой и редкой для человеческого мира справедливостью, отнеслись к чужаку. Но путь обратно для него так и останется закрытым.

Земли все по-прежнему не было. На горизонте вода плавно перетекала в затянутое пеленой небо. Стелился серебристый туман - предвестник бури. Облака наливались синевой. Одинокий моряк поспешно спустил парус своего маленького судна, задраил все люки на палубе, встал за штурвал, приготовился к встречи со стихией. Встреча обещала быть страстной. Сердце учащенно билось. Тишина. Обманчивая, душная, липкая. Волны становились больше, поднимался ветер.

Резкий, неожиданный порыв ветра чуть не сбил Кая с ног. Залп тысячи орудий прорезал небо, послав ослепительную стрелу света в горизонт. Началось. Мужчина, что было сил, вцепился в штурвал.

Под дьявольский аккомпанемент грома и молний, разверзлись небеса. Море, словно противясь своему конкуренту-дождю, как дикая кошка, шипя и пенясь, выгнуло спину. Маленький кораблик то взлетал до небес, то падал в преисподнюю. Волны нещадно хлестали суденышко, желая потопить случайного свидетеля божественной схватки стихий. Не выдержав натиска воды и ветра, треснула мачта, угрожающе нависнув над капитанским мостиком...

"Это конец - пронеслось в голове у капитана. - Я слишком далеко зашел. Нет иной земли, кроме Архипелагов. Только океан. Вечный океан..."

Исполинская волна накренила кораблик и мачта, не выдержав, рухнула, сбив Кая на палубу. Кай от удара едва не потерял сознание, но успел схватиться за борт корабля, чтобы не свалиться в кипящую воду. Следующая волна игриво подбросила суденышко, не дав ему перекувырнуться, и мужчина, перевалившись на палубу, кубарем перекатился на самый нос корабля.

В голове все перемешалось, во рту чувствовался солоноватый привкус крови. Небо, изрыгающее водопады, и беснующееся море переплелись в диком любовном танце. Кай будто попал в невесомость; все происходило настолько быстро, что изнеможенный разум перестал что-либо понимать. Последнее, что запечатлела память - дикий гул, почти дрожащий, и земля, водная земля, решившая, все же, поменяться с небесами местами.

Гигантская волна, пенящаяся, с вспухшими от напряжения белыми венами, под оркестр барабанов грома, запрокинула кораблик на нос, крутанула, словно волчок, и перевернула.

В воде плавали звезды. Они еще никогда не были так близко. До них можно дотянуться... Да. Теперь их можно достать. Набрать целую пригоршню и вернуть на небо.

Кай потянулся рукой и сжал в воде кулак. Звезда продолжала плавать. Он попробовал еще раз. Ничего не вышло. Комочек света играл с ним, с его мечтой. С недостижимой мечтой. Но он не сдастся. Кай вытянул вторую руку, сделал рывок и... упал в море.

Соленая вода резала глаза и не щадила кожу. Кай совладал с собой и снова вскарабкался на доску. Перевернулся на спину. Бездонный холст неба, расписанный всполохами красок, украшенный сияющими алмазами звезд. Две луны, голубая и желтая, словно два гигантских космических глаза, бесстрастно смотрели на Землю. Тишина. Кай не знал, как ему удалось выжить. Он даже не знал, жив ли он.

Тихие бескрайние воды, за порогом бурь и ветров. Невиданные созвездия. Няня рассказывала Каю в детстве, что Ваар создает такой посмертный мир душе, который более остальных ей подходит. А Кай всегда мечтал о звездах. Теперь они так близко, они рядом. Но все же так же бесконечно далеко.

Кай закрыл глаза. Он вспомнил жреца и вечный коридор. Ледяной, безудержный поток собственных мыслей, сбивающий все на своем пути. Свой страх, страх перед одиночеством. Перед самим собой. Тогда он не был один, но он боялся. А сейчас он абсолютно одинок и ему не страшно. Ему тепло. Кай улыбнулся. Почти тридцать лет понадобилось для того, чтобы понять, чтобы прочувствовать. Кай всегда стремился к одиночеству, потому что панически боялся его. И вот это случилось. Как он и хотел. Только человек и его звезды. Такие близкие и далекие. Это лучшая смерть из всех возможных.

Перед внутренним взором сами собой стали возникать видения из прошлого. Города, охваченные войной, монастыри, в которых прячут ложную истину, годы скитаний и поисков. Поисков того, что он сам с трудом представлял. Только сейчас Кай понял, что не знал, что искал. "Незнание - есть путь к истине. Чтобы освободиться от своего я, нужно сначала постичь и принять его. Тогда ты станешь по-настоящему свободным и сможешь войти в Храм Ваара". И стало спокойно. По-настоящему спокойно. Больше некуда идти и нечего искать. Это конец. Он вспомнил Крайвайю. Ее теплый снег. И Тьяру, что заставила его ловить рыбу. Ее пронзительные серые глаза, которые смотрели прямо в душу. Теплую, искреннюю улыбку. Она так и не нашла ключ к его сердцу. Кай продолжал улыбаться. Он понимал, что не мог остаться. Даже зная о таком конце наперед, он бы все равно отправился в путь. Просто не мог иначе. А теперь все кончено. Смерть - это продолжение жизни. Смерть - это Истинный Храм Ваара. Вот так все просто. Сейчас он отправиться к звездам. Он готов.

Он видел, как звезды стали танцевать. Парами, водили хороводы, кружились, сливаясь, сливаясь друг с другом под музыку сфер. Это было прекрасно. Божественно. Танец все убыстрялся, пока танцующие не превратились в единый, белый свет... И он летел сквозь этот свет, летел... Он был всем: пространством, звездой, небом и землей...

Удар. Второй. Боль. Ужасная, нестерпимая. И тяжесть, словно на плечи взвалили весь земной шар.

Кай с трудом открыл глаза. Белый песок. Вдох-выдох. Жив? Неужели еще не конец? Моргание. Жив. Песок забился в глаза, нос, уши. Медленно приходило ощущение конечностей. Спину будто жарили на костре. Мужчина собрал все силы и приподнял голову: песчаный пляж светился в лучах полуденного солнца; вдалеке изумрудная лента леса украшала основание небесного купола. На небе румянился алый бок Дневной Луны.

Нет. Его путь еще не окончен. Он не знает, куда ведет дорога. Он не знает, что его ждет. И это прекрасно. Потому что конца не будет. Жизнь идет за жизнью. Смерть - лишь дверь в следующее бытие. Он вернулся из Храма Ваара на эту землю, и вернется еще не раз.

Сил не осталось. Но Кай встал. Его трясло, ватные ноги предательски подкосились, и странник рухнул на четвереньки. Резкая боль пронзила бок. Дрожащей рукой мужчина освободил торс от лохмотьев. Золотое Перо Ваара сияющим жалом впилось в тело. Теплая, алая струйка выводила на коже каллиграфические узоры. Кай попробовал вытащить божественный артефакт, но нестерпимая боль не дала ему освободиться. Время на исходе. Но, раз он еще жив, нужно продолжать идти. Кай закрыл одеждой рану, и, сделав титаническое усилие, поднялся вновь. Шаг за шагом, медленно, по раскаленному песку, превозмогая себя, одинокий странник ковылял в сторону леса, в сторону спасительной тени. Перед глазами плясали огни, мир заваливался и грозил вот-вот рухнуть.

Вечность спустя, в бреду, Кай добрел до деревьев. Опираясь на вековые стволы, он продолжал свой путь в никуда. В тени стало легче; откуда-то издалека доносилось пение воды. Человек шел на заветный звук.

Ему во всей красе предстало лесное озеро, украшенное искрящимся водопадом. Буйная растительность, покрытая радугой всевозможных цветов, источала дивный дурманящий аромат. Путник опустился на колени, и, терпя невозможную боль, стал пить. Каждый глоток резал внутренности и приносил силы. Кай чувствовал, как вода разливается по телу, как оживает каждая клеточка организма. Напившись, Кай лег на спину. Только сейчас он заметил, насколько удивительным был лес, который окружал его. Огромные глянцевые листья обрамляли мощные чаши цветов; спутанные лианы, инкрустированные яркими каменьями вьюна, оплетали поросшие свежим мхом изящные ветви. Яркие бабочки танцевали легкие танцы над колокольчиками кустарников. Удивительно. Он никогда такого не видел на Архипелагах. Неужели Материк? Неужели он нашел его?

Перо болью напомнило о себе. Пора. Кай заставил себя подняться и продолжить путь. И он шел, шел через волшебный лес, сквозь хороводы бабочек, сопровождаемый взглядами удивительных зверей, впервые видевших человека; шел через боль, что эхом отзывалась при каждом движении и напоминала об уходящем времени.

Наконец, лес расступился, и Кай забыл о боли. Забыл о Храме Ваара, забыл о звездах, забыл обо всем на свете.

Земля простиралась до самого горизонта, исполинами гор сливаясь с небом. А прямо перед странником во всей красе предстал хрустальный город в цепких объятьях растительности. Призрачные свечи башен огнем многочисленных граней горели на солнце. Ни души. Мертвая столица древних утопала в безмолвии.

Завороженный, Кай ступил на землю Континента, ранее принадлежащую легендарным праотцам. Он шел мимо разрушенных временем домов с изящными стеклянными фасадами и мегалитическими колоннами; мимо стрельчатых, устремленных в поднебесье, башен с болезненно торчащими скелетами; мимо удивительных многоуровневых дорог, покрытых остатками искрящейся слюды. Кое-где встречались части удивительных машин, проржавевшие, поросшие мхом и уже служившие домом птицам, которые неспешно, по-хозяйски, разгуливали по улицам. Кай помнил многочисленные мифы, рассказывающие о том, что после Катастрофы люди покинули Континент, из-за ада, воцарившегося на нем. Легенды оказались правдой. Мир древних действительно существовал, и он был первым человеком, ступившим на заветные земли за последние тысячелетия.

Поглощенный городом, Кай продолжал идти не чувствуя боли и слабости. И тут он увидел его - Храм Ваара. Сердце учащенно забилось. Мужчина остановился, благоговейно разглядывая сооружение. Оно удивительно: цвета серебра, обтекаемой формы. Три яруса гигантских этажей. Изъеденная временем металлическая облицовка кое-где свисала болезненными лохмотьями.

Храм покоился в центре гигантской площади, похожей на посадочные станции дирижаблей, только во много раз превышающей их своими размерами. По всему периметру огромного пространства располагались остатки железных конструкций, напоминающие ноги фантастических пауков. Покрытые ржавчиной, увешанные лианами, они еще сохраняли остатки былой мощи. Кай мог только догадываться о назначении всего того, что предстало перед его взглядом.

Странник медленно побрел по некогда покрытой асфальтовой слюдой площади Храма. Сияющее покрытие давно растрескалось и поросло благоухающей травой, над которой жужжали насекомые. Кай вспомнил Академию, ее монолитные, из вулканического стекла, небоскребы. По сравнению с масштабами этого древнего места, они были всего лишь небольшими башенками. Маленьким и ничтожным, словно пылинка, казался себе человек.

Вход в храм зиял огромной черной дырой в металлической стене. Ни колонн, ни оформления, ни барельефа Ваара. Железная округлая дверь, вернее то, что от нее осталось, массивным обломком валялась рядом. Это удивило Кая. Он еще раз окинул взглядом циклопический Храм. Вне всякого сомнения, именно такой формой обладали все известные ему монастыри. Только на Архипелагах никогда не возводили сооружения из литого металла да еще таких размеров. К тому же, по правую руку, вместо плавных переходов ярусных этажей были странные конструкции, напоминающие гигантские трубы паровых печей. Странник собрался с духом и вошел внутрь.

Взгляд привык к полумраку, и перед удивленным взором предстал длинный коридор, словно из далекого сна, ведущий в недра святилища. По стенам и потолку стелилась рваная паутина массивных проводов, кое-где перемежающаяся с вьюном. Кай медленно двинулся вглубь. Несколько раз он неосторожным движением сбивал трухлявые сплетения проводов. Чем дальше Кай шел, тем темнее становилось вокруг. Но он помнил этот путь, словно знал когда-то.

Кромешная темнота. Сырой, немного едкий запах. Впереди слабо светилась кайма округлого дверного проема. Из последних сил Кай ударил ногой в самый ее центр. Круглая дверь, стоная и кряхтя, нехотя подалась, немного открыв проход. Яркий луч заходящего солнца ослепил глаза. Терпя вновь нахлынувшую волну боли, мужчина пролез внутрь.

Он оказался в небольшом помещении, залитом солнечным светом. Полукруглое окно занимало всю переднюю поверхность стены. По периметру зала стояли необычные столы со странными механизмами и сиденья. Все покрыто слоем вековой пыли. На стенах висели матовые черные панели. А в самом центре, на ступенчатом возвышении, находились большое кресло и овальный стол.

Еле справляясь с волнением и болью, Кай обошел помещение по кругу, поднялся на возвышение и сел в застонавшее кресло. С подлокотников свисали истлевшие ремни. Кай внимательно осмотрел стол перед собой и смахнул с него гору мусора и пыли. Открылась зеркальная, черная полукруглая поверхность, по центру которой, в углублении, располагался отпечаток человеческой руки. А рядом, в маленьких нишах, лежали Перья Ваара.

Удивленный, Кай положил свою дрожащую кисть на панель. Случилось чудо: раздался низкий, утробный гул и все помещение залил яркий свет. Черные панели ожили и заиграли цветными, неизвестными изображениями и символами. От неожиданности мужчина одернул руку, но Храм продолжил свое пробуждение. Со всех сторон слышалось попискивание и гудение, загорелся светом пол. Перед Каем засветилась и приподнялась панель, из которой выехала маленькая пластинка, с углублением по форме Пера. Пораженный происходившим, человек замер, наблюдая за чудом. Это стоило всего того, что ему довелось пережить. Это превосходило все его самые смелые фантазии, все его легенды, всю его магию.

Резкой, уже почти невыносимой болью перо вновь напомнило о себе. Кай внимательно осмотрел свою раненую плоть: если он вытащит золото, то поток крови лишит его жизни за несколько минут. Мужчина перевел взгляд на панель с пустым отделением для Пера: ведь только для этого и вел его путь. С той самой ночи, проведенной в Дагане Мирайтрейи, Перо всегда было с ним, было его путеводной звездой, недостижимой целью. И вот он достиг ее. Достиг, после тридцати долгих лет скитаний. Бояться нечего.

Кай посмотрел на мертвый город, находившийся за огромным овальным окном. В свете заходящего солнца разбитый хрусталь древних башен сиял мириадами огней. На небе появились первые облачка звездных туманностей. Дневную Луну сменяли ее ночные сестры. Это последнее, что он увидит в этой жизни. Последнее для него, первого человека, нарушившего вековой покой Континента. И это прекрасно.

Кай выдохнул, закрыл глаза, нащупал тоненькую рукоятку пера и дернул, что было сил. Невыносимая боль разрезала все нутро, алым водопадом потекла из тела. Мужчина инстинктивно сжался, закрывая свободной рукой рану. В другой он сжимал окровавленное золото. Сквозь боль, в бреду, он заставил себя положить его в нишу. Панель с легким шипением вернулась на место. Зажимая бок обеими руками, Кай повалился на кресло.

Окно закрылось, свет погас, оставив лишь синеватый, призрачный отблеск на полу. Из самого центра полукруглого стола вырвался сноп легкого света и разлился по куполу зала, превратив его в ночное небо. И снова полет...

Кай летел сквозь пространство, сквозь звезды, сквозь другие миры, пока изображение не остановилось у голубой планеты с маленьким спутником. Он видел людей, живущих на ней, их радость и их горе. Видел войны и катаклизмы, сотворенные ими и погубившие их вместе с домом. Видел взлетающие Храмы Ваара, устремившиеся в просторы Вселенной с надеждой на спасение. Видел полет в течение многих тысяч лет, видел ужасы и страхи отважившихся преодолеть непреодолимое. Видел свою Землю, новый дом человечества. Видел, как Храм Ваара опускается на залитую солнцем саванну. Видел, как первые поселения превращаются в могучую цивилизацию, в который раз погубившую саму себя. Вечный цикл рождения и смерти, вечные уроки, которые так быстро забываются.

Он видел, как звезды стали танцевать. Парами, водили хороводы, кружились, сливаясь, сливаясь друг с другом под музыку сфер. Это прекрасно. Божественно. Танец все убыстрялся, пока танцующие не превратились в единый, белый свет. И он летел сквозь этот свет, летел... Он был всем: пространством, звездой, небом и землей... Он был в Истинном Храме Ваара.

На краю Галаклики

Больше всего на свете я люблю путешествовать. Открывать новое, открывать мир. Я никогда не задумывался, куда приведет меня дорога. Мне нравится по ней идти. Идти, не останавливаясь. Нравится, когда дует свежий океанский бриз, обдает жарким дыханием пустыня, как горят немигающие алмазы звезд космического пространства.

Я отправился в путь слишком давно, чтобы помнить его начало.

Песчаная пустыня давно покинутой Земли. Очень люблю сюда прилетать. Корни биологического вида, зов предков, так сказать. Остались тут, правда, еще людские поселения. Но века почти что каменного. И этим они мне интересны. Бросить свой челнок в пустыне и отправиться на пешую прогулку. Всегда волнуюсь, когда прилетаю сюда. Не знаю почему.

Солнце обжигает. Обливаясь потом, иду по песку. Когда я тут был последний раз? Год-два-десять-сто назад? Все те же пески, та же желтая звезда на бездонном, лазурном небе. На этой планете будто замирает время, останавливается, словно вода в небольшой бухте беспокойного океана Вселенной.

Забираюсь на золотую песчаную гору: в низине, как на ладони, пустыня превращается в огромную саванну, простирающуюся до самого горизонта. Едва различимая, мерцает полоска далекой реки. И деревня: маленькие глиняные домики. Да, я могу долететь досюда. Могу, но не хочу. Не хочу бесцеремонно вмешиваться в местное бытие, не хочу сваливаться на голову людям, выбравшим простую жизнь в резервации. Приду как обычный человек, на своих двоих. Интересно, они меня помнят еще?

Спускаюсь и улыбаюсь. Пот заливает солнечные очки, арафатку можно выжимать. Мне безумно жарко, но и настолько же безумно хорошо. Сквозь песок под ногами пробивается редкая сухая трава. Нет, жива родина предков, жива и прекрасна. Даже хорошо, что большая часть населения давно ее покинула: это дало планете шанс ожить.

Колючки превращаются в зеленые растения, и я вижу новые декорации: живая, буйная сила воскресающей природы. Вот, вот почему я так волнуюсь, когда прилетаю сюда. Процесс возрождения целого мира... и я могу прикоснуться к этому чуду.

Подхожу к селению. Мня уже заметили: навстречу идут несколько человек. В простой льняной одежде, загорелые. Я улыбаюсь и приветливо машу рукой.

- Приветствую тебя, звездный человек, - обращается ко мне остановившийся чуть ближе остальных пожилой мужчина с ясным, пронзительным взором. - Что привело тебя к нам?

- Приветствую, - отвечаю, - ты тоже моего племени. Так что, можно сказать, я ненадолго вернулся домой.

Ответ мне - добрый смех.

- Так ведь ты всегда дома, - старик жестом приглашает меня, и мы все вместе идем к домикам. - Вселенная и есть твой дом. А уж в какой комнате ты сейчас находишься, будь то планета, или космический корабль, значения не имеет.

Вот, вот еще одна причина моего волнения. Потрясающие люди, пожелавшие остаться на своей родной планете. Практически никто из них ни разу не был в другом мире, но кажется, будто каждый неведомым образом побывал во всех.

За небольшими домишками из глины уходят вглубь саванны посевные поля, орошаемые сетью искрящихся каналов. Встретившие меня люди возвращаются к своим делам. Я вместе с пригласившим меня стариком иду к реке. Мимо работающих на земле трудяг, мимо сельской техники, которой, все же, пользуются в резервации, мимо белоснежных тентов, защищающих от палящего солнца молодую рассаду.

- Давно у вас не был, - обращаюсь к своему проводнику, - а тут ничего так и не изменилось.

- Только для твоего взора, - отвечает, улыбаясь, пожилой человек. - Я, кстати, узнал тебя.

- Неужели? - искренне удивляюсь. Его-то я совсем не помню.

- Я Рамес, Грег.

Я останавливаюсь: не может быть! Внимательно смотрю на испещренное сетью морщинок, сухое лицо. И словно видение далекого прошлого, сквозь паутину времени, что так небрежно украсила этого человека, на меня смотрят глаза юноши, моего молодого товарища с Земли.

- Сколько же лет меня не было...

- Смотря какими годами мерить, - Рамес смеется. - Земля вокруг Солнца сорок раз успела обернуться.

- Наверное, никогда не смогу к этому привыкнуть, - с трудом заставляю себя двигаться дальше. - К тому, что время для нас, космических странников, настолько относительно, что...

- Грег, - друг хлопает меня по плечу, - оно у всех относительно. Главное его содержание, верно? - он улыбается. - И вообще, мы уже пришли.

- Верно, - киваю. А сам продолжаю размышлять. Главное его содержание. Именно. Можно кружиться вместе со своей планетой вокруг своей же звезды, а можно пытаться расширить границы возможного... Хотя... сколько еще я так выдержу? Быть вечно молодым, вечно опьяненным космосом. Чем выше скорость, тем медленнее время. Правда, относительно других, прилипших к стенам вечности, миров. Для себя я старею так же, но для них... Сколько еще друзей я оставлю на окраинах галактик на день, а вернувшись, встречу их внуков?

- Грег, - Рамес словно читает мои мысли. - Ты не сможешь без этого. Жизнь на одной планете - не для тебя. Ты и сам это прекрасно знаешь.

- Знаю.

- Сколько они готовы ждать тебя? - спрашивает Рамес, глядя на еле видимый на дневном небе силуэт корабля. - И где ты оставил челнок?

- Там в пустыне, на небольшом плато. Как и раньше.

- Ты один такой. Другие садятся совсем рядом. Так на сколько ты у нас?

Мы стоим на невысоком холме, вниз сбегает песчаная дорога. Белые, аккуратные домики ровными улочками спускаются к реке. Высокие пальмы и заросли тростника украшают берег. Чуть дальше, в глубине селения, видны обелиски центральной площади у здания Управления.

- Три дня.

- Будешь моим гостем.

Мы спускаемся вниз, в деревню.

- Благодарю за гостеприимство, но не буду тебя стеснять, Рамес. Остановлюсь в гостинице Птицы Бен. По-моему, это у вас единственное место, кроме Управления, где есть блага цивилизации?

- Так вот что кроется за твоей вежливостью! Желание горячей ванны и электрического света! Так скажу тебе, что этого добра в каждом доме хватает. Мы отказались от многого, но не от главного.

Смеемся. Песок под ногами белоснежно горит на солнце. Белоснежная дорога, белоснежные дома. Спокойствие и умиротворение. Жаркий, но в то же время свежий, речной ветерок. Тихий шепот тростника. И у меня впереди еще три дня, три маленькие вечности. А потом снова в путь, снова за железные стены космического лайнера. Пожизненная клетка моей вымышленной свободы.

Рамес мне рассказывает, что зачастили на Землю космические туристы. Оно бы ничего, только вот пагубно это на местную молодежь влияет. Среди юных умов волнения ходят, некоторые даже улетели. Думают всем миром прошение подать, чтобы резервацию закрытой сделать. Возможно, мы с ним последний раз видимся. Если их прошение рассмотрят и одобрят, то Земля самостоятельно развиваться будет. Благо расположена удобно: вдали от основных жизненных центров Галактики. И природа уже достаточно ожила, сами теперь справятся.

Я не любитель таких радикальных методов, но спорить мне не хочется. Слишком умиротворенно сейчас в моей голове. И, к тому же, это личное дело землян, как своей судьбой распоряжаться. Я тут так, мимоходом.

Рамес меня приводит в свой дом и знакомит с семьей. У него уже внуки, а казалось, совсем недавно мы оба были совсем молодые. Для них, конечно, я молодым и остался.

Меня приглашают за стол, начинаются расспросы. Я привык к этому, достаточно часто бывал на окраинах Галактики. В каждом захолустье свой уклад, но всех одинаково волнуют сказки о Вселенной. Интересный получается парадокс: добровольные отшельники вздыхают по оставленному миру. Правда, плохой из меня сказочник: обделенный даром воображения, могу лишь пересказывать то, что довелось повидать. Удивительные разумные растения и многосолнечные системы; иные формы разума - планеты из плазмы и древних кристаллов, миры из призрачного газа, или охваченные вечным огнем; искусственный сон с безумными фантазиями во время полета через червоточину, мост Вселенной; или могу рассказать о разнице в течении времени на планетах относительно полета на космическом корабле; о нас, племени звездных людей, посвятивших жизнь межмировому сообщению. Для меня слишком удивительна сама реальность, чтобы набираться наглости и пытаться изменить то, что порой, не совсем укладывается даже в моей искушенной голове.

Меня с интересом слушают, а потом возвращаются к своим обыденным делам. А я возвращаюсь в свой бесконечный космос.

В этот раз меня слушали только за столом у Рамеса. Следующие два дня слушал я. Шепот тростника и журчание воды, музыку ветра и голоса деревьев, песни и перезвон птиц. То, чего, порой, мне так не хватает: музыку жизни. Но у любой мелодии есть начало и конец, песня не может длиться вечно. Иначе перестаешь ее слышать. К ней привыкаешь и о ней забываешь. Среди звезд я тоскую о земле, а на земле - о звездах. Вот такой вот мой персональный парадокс.

В который раз меня приглашают остаться, в который раз я чуть не поддаюсь этому искушению, в который раз вспоминаю, что это невозможно.

И вот снова иду по песку. Золотому и горячему. Позади - оживающая саванна. Впереди - бесконечная пустыня, среди дюн которой мне предстоит отыскать свой пару дней назад оставленный челнок.

Песня Дождя

Тихо капает дождь. Тихо-тихо, будто боится разбудить тишину. Звенит. Играет. Плачет. Каждая капля отзывается эхом в пустом мире, что обнимает меня бархатом ночи.

Лишь за решеткой сырой темницы я впервые услышал дождь. Он прекрасен. Его песня восхитительна. Каждая капля резонирует, летя сквозь пелену молекул воздуха, и я слышу её неземную сонату. Она о любви. О гибели. Но капля не знает, что сама станет тем самым воздухом, которому сейчас поет свою печальную песнь.

И мне хорошо. Впервые за много лет мне не нужно никуда спешить. Впервые я могу размышлять о дожде. Наконец-то я могу просто жить. Жить и слушать тишину. Она так божественно звенит, подобно тысяче колокольчиков. Это мелодия космоса. Её может услышать каждый. Но понять её нельзя. Она слишком совершенна для мирской жизни. В ней нет кульминаций, она просто есть. Есть так же, как и мир. Так же, как и мы. Непостижимо просто. Вот почему её так не любят слушать. А я теперь люблю. Я люблю даже вкушать прогорклую похлебку. Её привкус дрожжей и забродившего мяса говорит мне о том, что я ещё жив. А раз я жив, то каждое мгновение моё бесценно. Пока я, как и капля, не стану космосом. Пока я не вернусь домой... Но сейчас я, осуждённый на смертную казнь, пишу эти строки вместе с дождем, пока ты ждёшь меня дома. Пишу и закрываю глаза.

Яркий свет ослепляет. Солнце, преломляясь на стыках стёкол, разливается по миру дрожащими бликами. Огромные стрельчатые окна парят, подобно миражу.

Тело, неповоротливое и тяжелое, утопает в надушенном шелке. Балдахин моей постели реет на ветру.

- Ты уже проснулся? - шелестит женский голос рядом. Мне стыдно смотреть на неё. Я даже не знаю её имени.

Молчу.

- Ты всегда такой после кайфа? - она подвигается ближе. Вот почему я могу лишь созерцать свет. Я вновь поддался искушению. Интересно, осталось ли оно ещё?

Молчу.

-Ты обещал, что с утра поговоришь со мной, - так и не дождавшись ответа, она залезает на меня. Её золотые волосы сияют в солнечных лучах. Огромные черные глаза смотрят пристально.

- У нас осталось ещё? - спрашиваю.

Она смеётся.

- В мире - война, а тебя волнует лишь кайф?

- К черту мир, - я обнимаю её тонкую талию, - к черту все. Какое тебе до них дело?

Она целует меня, и я просыпаюсь. Солнце качает балдахин моей постели. Легкий ветерок из распахнутого окна щекочет лицо. Поворачиваюсь с трудом: на пыльной тумбочке, некогда глянцевой, украшенной вензелями роскоши красного дерева, рассыпан белый порошок. Мой дурман смешался с пылью. Тянусь к забытью, но рука замирает в нерешительности. Каждый раз, когда я принимаю дозу, я вижу её. Я даже не знаю её имени. Но я знаю ее. Знаю ту, что никогда не видел.

Где-то вдалеке глухо гремят взрывы. Бомбят. Снова. Эта мысль, уже ставшая привычной и родной, остаётся где-то далеко. Пусть бомбят. Пусть стреляют. Мне уже терять нечего.

Сажусь с трудом, неосторожно, и мир качается. Смешно. Смахиваю грязный порошок в ладонь, подношу руку к лицу, и пространство пронзает нестерпимый грохот. Белая пыль разлетается по воздуху, сверкает. "Боже, как красиво!" - посещает меня странная мысль, и мне становится стыдно.

- Твою мать, ты опять за своё! - кричат сзади, а я заворожённо смотрю на вальс пылинок. - Город бомбят! - меня тянут за руку, и частички кокаина кружатся ещё быстрее. Мне кажется, они даже сияют. - Вставай!

Я поднимаю взгляд: мальчонка лет двенадцати, измазанный в грязи, с растрёпанными сальными волосами смотрит на меня и тянет за руку. Я его знаю. Я его точно знаю. Только не помню, откуда.

- Кто ты? - спрашиваю.

- Тебе порошок совсем мозг прочистил? - он сердится, а я смотрю в его черные, бездонные глаза и вижу себя. - Пошли! В мире - война, а тебя волнует лишь твоя дурь!

Где-то я уже это слышал. Правда, не помню, где.

Встаю. Бегу за мальчиком по живому полу. Половицы некогда величественного дворца стонут под ногами. От каждого шага в воздух поднимается пыль и сверкает на ярком солнечном свете, льющемся сквозь пробитые снарядами стены.

Сбегаем вниз и вырываемся на свободу. Солнце ослепляет, отражаясь от парящих частиц умирающего города. Я замираю, дыхание моё перехватывает: это прекрасно. Меня отрывают от созерцания, надевают наручники и заталкивают в машину. Мы едем по разрушенному миру. Позади взрываются бомбы. Облака смерти распускаются в зеркалах заднего вида.

- Вы обвиняетесь в распространении и хранении наркотиков, - поджарый мужчина в выглаженной белой форме читает меня пронзительным взглядом черных, окружённых морщинами, но все ещё ясных глаз.

Служительзакона сидит напротив меня за деревянным столом. Меня привезли в этот бункер пару дней назад, откачали, напоили и даже накормили. Ради этого стоило принять дозу.

- В мире - война, а вас волнует лишь кайф, - улыбаюсь, - и выглаженная униформа.

- До тех пор, пока жив закон, цивилизация существует, - он важно хмурится.

- Бомбы сбрасывают тоже по закону? – спрашиваю. - И людей убивают по нему же?

- Потому что в мире - война, - говорит он с нажимом. - Если мы забудем закон, то чем же тогда будем отличаться от зверей?

Смеюсь. Неужели они всерьез верят в справедливость собственных действий? И эти люди собираются судить меня за употребление дури. Смешно до ужаса.

- Так мы и есть звери, - улыбаюсь, - и всегда ими были.

- Говорите за себя, - полицейский с важным видом устремляет свой взгляд в протокол. - Итак, - крякает, - советую рассказать все по порядку. Откуда у вас порошок? Кто вам поставлял его в оккупированный город?

Продолжаю смеяться. Им не наркота нужна. Им хочется узнать, кто же ещё наживается на массовых законных убийствах. Я слишком долго был одним из них, я слишком хорошо все знаю.

- Вы должны зафиксировать в протоколе все до последнего слова, - внимательно смотрю на него. Полицейский округляет глаза.

- Это важно, - говорю, - чтобы не забыть.

Он растерянно кивает. Я закрываю глаза, чтобы вспомнить свою историю. Я знаю, чем все кончится. И это хорошо - хоть какая-то определённость в моем поломанном мире. Искрящаяся тьма обнимает меня. И сквозь тьму я вижу голубое небо.

- Ты есть будешь? - голос такой знакомый и родной. Хочу, чтобы он спрашивал меня вечно.

Напротив, за деревянным кухонным столом, сидит мама. Она улыбается, и от её тёплой улыбки вселенная озаряется солнечным светом. Я улыбаюсь в ответ и сворачиваю блинчик в трубочку. Мир наполняется запахом выпечки. Я поправляю прядь сальных, измазанных дворовой грязью волос и откусываю лакомство.

Самое вкусное утро на свете. Мама рассказывает про свои цветы, что растут в палисаднике под окном. Её голос льётся подобно музыке, подобно песне тишины. Но я не слышу её. Я никогда не слышал её. Тоска пронзает все моё естество. Глубока печаль по навеки утраченному миру. Глубоко и безбрежно, как море, чувство о содеянном. Но ещё глубже чувство о том, что не было совершено и никогда уже не будет. Мамин тёплый образ - единственная отрада во все моем безумии.

Я ем самое вкусное блюдо на свете, и соленые слезы текут по щекам. Слезы радости и печали.

- Так Вы помните то время, когда началась война? - голос полицейского нагло врывается в мою реальность. Точно. А я и забыл.

Голубое небо над головой - ясное и чистое. Ни облачка. Даже ветер затих. Я иду по родному городу. Душно. Тяжело. Надоело. Вечный гул машин сковывает разум. Я мечтаю отсюда уехать. Больше не могу прокладывать этот бессмысленный путь. Я знаю, что там, далеко, будет лучше. Не будет проблем. Там люди живут иначе. Я там никогда не жил, но я это знаю. Точно знаю. Это внутреннее ощущение, желание все изменить. Начать сначала, переписать свою неудавшуюся историю. Убежать от ошибок, скрыться от проблем. Спрятаться от безжалостной, серой, безликой толпы. Сердце сжимает безысходность. Мысли пронзает нестерпимый грохот, дыхание перехватывает...

Я лежу на горячем асфальте. Звенящий мир вокруг меня переливается всеми цветами радуги. Неясные, размытые фигуры ползут, двигаются, бегут. Пыль, звездная пыль клубится. Хрустальный дождь осколков городских улиц больно царапает плоть. Тишина. Звонкая, сводящая с ума контузия. Превозмогая боль, поднимаюсь и не узнаю свой город. Искалеченная, чужая, не моя реальность. Так началась война.

- Вы помните самый первый взрыв? - на лице полицейского промелькнуло уважение.

Да, этого я никогда не забуду. Крушение всех надежд, планов и стремлений. Моя жизнь стала иной. Осознание того, что существование конечно, было самым главным последствием войны. Нет, я не стал бояться смерти, когда познакомился с ней. Я стал бояться пустоты в жизни. Я больше не хотел уезжать. Не хотел страдать. Я хотел жить. Выжить. Любой ценой. Это придавало смысл всему, что происходило. Всему, что происходило со мной.

Тогда я задумался о своём предназначении. И у меня, наконец-то, появилась цель.

- И какая же у Вас цель?

Мужчина напротив испепеляет меня взглядом. Не просто испепеляет. Его взор пронзает до костей. Раздевает. И даже больше. Я невольно разглаживаю юбку. Против моей воли мне становится стыдно. Даже не знаю, за что и почему, когда все случилось лишь в воображении. Или...

Я что-то говорю про собственные цели, и продолжаю раздевать его. Мне становится ещё хуже, мысли путаются...

Я закрываю глаза. Поддаюсь искушению. Я чувствую легкое касание шелкового балдахина нашей постели. Шумно вдыхаю искрящийся порошок, чтобы не слышать голос разума. И мне хорошо. Мерный вальс, соединяющий нас в единое целое, такой естественный и такой прекрасный. Открываю глаза: его лицо недопустимо близко. В черных, бездонных глазах я вижу себя. Мне страшно. Страшно от его молчания, что громче тысячи слов.

Я стараюсь преодолеть преграду между нами, но он не хочет просыпаться. Он не хочет быть со мной.

- В мире - война, а тебя волнует лишь кайф? - спрашиваю со смехом, а грудь разрывают рыдания.

- К черту мир, - отвечает он, глядя мне в глаза, - к черту все. Какое тебе до них дело?

Он вновь обнимает меня за талию. Он знает то, что мне пока недоступно. Он является мне во снах. Мучает меня. Я даже не знаю его имени. Я даже не знаю, кто он. Не знаю откуда... Не знаю...

Я целую его и закрываю глаза. Я не знаю, что теперь делать. Предательские слезы душат.

- Мама, я не знаю, не знаю! - звонкий детский голос вырывается из моей груди. Я чувствую вину, мне стыдно. Но меня простят. Я знаю это. Пока звучит божественная песня, пока светит солнце.

Яркое солнце отражается от разбитых окон. Я иду по оккупированному городу, и осколки стекол больно врезаются в мои босые ноги. В застывшем мире душно. Тишина. Пронзительная, звенящая. Где-то сигналит полицейская сирена. Забавно. Они еще соблюдают закон? Смеюсь где-то глубоко в душе. А ведь я помню, помню светлое прошлое. Помню то время, когда не было войны. Помню... Улыбаюсь и закрываю глаза. Мне хорошо и спокойно. Мне хорошо, потому что терять больше нечего. Теперь я свободна. Теперь я улыбаюсь.

Я улыбаюсь и смотрю на потрепанные, измазанные грязью волосы мальчика с огромными черными глазами. Утро, свежее и чистое, заливает мир. На деревянном столе дымятся блинчики. Мальчонка скручивает один в трубочку и откусывает. Мальчик улыбается мне, и от его улыбки вселенная озаряется солнечным светом. Его существование наполнило мою опустевшую жизнь смыслом. У меня теперь есть цель. Впервые за много лет я больше не хочу страдать. Не хочу с горестью вспоминать прожитые годы. Я хочу жить. Жить ради него.

- Так, ради кого все это было? - голос полицейского беспощаден.

- Ради неё, - отвечаю, разглядывая узоры дерева на столе, - только ради неё. Я боялся ее забыть, понимаете? Порошок помогал вспоминать.

- Вы принимали наркотики, чтобы вспоминать? - в глазах старого служителя закона удивление.

- Я вспоминал то время, когда ещё не было войны. Это помогало оставаться человеком.

Полицейский хмурится. Я смотрю на него и вижу себя много лет спустя. Вижу ту эпоху, когда лишь белая униформа позволит остаться человеком, позволит не забыть. И вновь глубокая печаль и странная, давящая радость охватывают меня. Словно осознание чего-то невыразимо важного. Мимолетное, едва ощутимое, будто шёлк той постели, в которой я просыпался каждое утро не моей жизни. Просыпался вместе с ней. Просыпался, пока не началась война.

Меня ведут по темным коридорам. Ведут туда, где мне суждено провести остаток мирской жизни. Конвоиры держат меня мертвой хваткой, будто я собираюсь бежать. Улыбаюсь. Тут, под землёй, куда безопаснее, чем там, наверху, где все ещё стреляют.

Мироздание сотрясается от глухого, раскатистого удара. В бункер попали. Они сломали закон. Меня скручивает припадок смеха. А он был прав, этот несчастный наркоман. Чего теперь стоит моя белая униформа?

Офицеры пытаются меня защитить. Но в брешь, пробитую в потолке, уже прорывается враг. По белой, выглаженной ткани расползается красный узор. Цветок расцветает на моей порванной груди, и вселенная наполняется светом.

Свет. Я вижу свет. Я слышу тишину. Она так божественно звучит, подобно тысячам колокольчиков. Переливается. Звенит. Это мелодия космоса. Это песня дождя.

Я вижу свет. Я чувствую, как балдахин моей постели реет на ветру. Я чувствую тепло обнимающих меня рук. Я двигаюсь в божественном танце.

Я слышу самый родной голос на свете. Хочу, чтобы он говорил со мной вечно.

Я вижу его глаза. И в них - я. Передо мной - деревянный Грааль. Я наливаю алое вино и делаю глоток. Вселенная обнимает меня моими руками. И мне становится ясно. Становится ясно все.

Я - дома.

Это прекрасно. Божественно. Это - любовь.

Сказка на ночь. А может, и сновидение

Идёт снег. Мягкий, пушистый. Он неслышно ложится на деревья, тихо падает на землю, укрывает остроконечные домики. Кое-где в окошках уже горит свет, а из труб идёт печной дым. Девушка-птица с зелёными глазами стоит впереди, на дороге, и грустно смотрит на призрака. Снег ложится на её серые крылья, на покрытые лёгким пухом руки, что держат книгу. На книге снег тает.

- Что это за книга? - спрашивает призрак девушку-птицу.

Девушка-птица наклоняет голову набок. Ее глаза сияют, словно изумруды. Зелёные, они притягивают и манят. Он не может отвести взор от её очей. В них плескается море.

Посреди моря высится город. Город из камня, что вобрал в себя волны. Город на живописной картине, которая много лет висит на стене. Величественный, хрустальный. И мост, что ведет к городу, спускается с небес. Если приглядеться, то на мосту можно разглядеть одинокую фигуру. Она маленькая, едва заметная. С крыльями.

- Хочешь, я расскажу тебе историю? – спрашивает девушка-птица.

Призрак согласно кивает головой и идет по мосту за девушкой-птицей. Девушка-птица говорит, что он - Странник. И город, говорит, позвал его. Рано или поздно, но город каждого зовет. Девушка-птица спрашивает Странника, боится ли он потерять себя в камне морского града? Призрак пожимает плечами. Девушка-птица звонко смеется и останавливается у изумрудных врат, в камне которых пенится море. Странник устремляет свой взор на врата, и слышит тихую флейту вечерней зари. Под звуки флейты в камне плещется море. Бесшумные волны то вздымаются, пенясь и бугрясь, то опадают и замирают зеркальной гладью.

Врата открываются сами тихо, беззвучно, а за ними простирается вечность. Вселенные дышат и живут, сверкая галактиками, звездами и туманностями. А сквозь живое мироздание ведет изумрудный мост. Странник, чуть дыша, осторожно ступает на мост, и врата позади него растворяются в облаке света.

Странник идет по мосту, что ведет через вечность. Он идет и идет, пока его тело не сливается с миром, с Вселенной, что его окружает. И тогда Странник становится призраком.

Призрак идет и видит, как девушка-птица с зелёными глазами стоит впереди, на звездном мосту. Звезды ложатся на её серые крылья, на покрытые лёгким пухом руки, что держат книгу. На книге звезды таят. Призрак останавливается, и вселенные вокруг замирают.

- Что это за книга? - спрашивает призрак девушку-птицу.

- Хочешь прочитать? - она наклоняет голову набок. Ее глаза сияют, словно изумруды.

Призрак согласно кивает, и девушка-птица открывает книгу.

Призрак видит мир, в котором живут люди-птицы. Он тоже жил когда-то, и в той жизни каждый вечер слушал истории Странника. Они удивительные, их стоит прожить. Когда закончились истории Странника, путника позвал затерянный в океане город.

Призрак видит, как над далеким городом идет снег. Снежинки ложатся на деревья, которые растут подле деревянного дома. Их тонкие ветви на фоне горящего окна образуют причудливый узор. А за окном, на столе, лежит книга. Пламя свечи освещает ее гравированную обложку, на которой изображен город среди вод. К городу ведет мост с самого неба. На мосту можно рассмотреть маленькую фигурку. С крыльями.

Призрак смотрит на книгу и вспоминает. Он начал писать ее давным-давно, еще в те времена, когда жил на земле. Книгу, с бесконечной Вселенной внутри. И теперь Странники сами приходят к нему. Приходят за тем, чтобы вспомнить, как они писали Книгу, которую хранит Ангел.

Книгу, в которой живут.

Рассвет в камышовой роще

Ни один атом Вселенной не избегнет ощущений высшей разумной жизни. Константин Циолковский.

... Мы лишь незаметная частичка в бесконечной Вселенной. Автор неизвестен.

...

Глянцевая капля, пузатая, дрожащая, будто живое существо, впитывала в себя мир, наполнялась его краской. Ближе к краям звонкой бусины мир растекался, перемешивался сам с собой, превращаясь в свет. А самый центр отражал солнце. Капля, набухая, медленно поползла к концу упругого листа, оставляя за собой мокрую дорожку. Она ползла по самому центру, по желобку, и зеленый лист медленно клонился, подгоняя ее. Вот она у самого края, дрожит. Лист прогнулся еще больше. Блестящий край ярко засветился на фоне пустоты вокруг. Медленно, чуть дыша, капля перевалилась за край и повисла. Мир в ней перемешался и засветился. Капля замерла.

Резкий порыв ветра всколыхнул лист, и сияющий на его конце мир разлетелся тысячей брызг. Я даже не успел его нарисовать. Земля задрожала под топотом ног, приминающих стебли к влажной земле. Утро наполнилось какофонией звуков: бряцанье доспехов, ржание лошадей, голоса и смех. Шум, что неизбежно следовал за ними, разбивал мое хрустальное безвременье. Я наблюдал из-за сочных зеленых стволов, и мне хотелось, чтобы гости скорее ушли. Но лошади сбавляли темп, всадники натягивали поводья. Неужели они разобьют здесь лагерь?

- Им нужна вода, они долго здесь не пробудут, - сказали рядом.

- Сейчас – да. Но потом они построят здесь город, - досадовал я. – И тогда закончится утро.

- Это будет еще не скоро. Да и то – ненадолго. Все как обычно, привыкай.

- Неужели так будет всегда?

Рядом тихонько засмеялись. Я обернулся: мой собеседник искрился смехом. Я тоже невольно улыбнулся. Он их многих успел повидать, тех, что были тут - города, страны. Ты еще слишком юн, говорил он мне, для тебя время только начинается. Ты будешь лишь смотреть на время, говорил он, а не жить в нем. В отличие от них, вечных странников. Они приходят из ниоткуда, чтобы уйти в никуда. Я часто думал об этом, меня это волновало и казалось интересным. Наверное, мне бы тоже хотелось когда-нибудь уйти. Но мы уйти не можем. Появившись однажды, мы начинаем существовать всегда.

Я вновь посмотрел на разрушенную тишину. Значит, не навсегда. Сейчас они отдохнут, наполнят свои фляги и продолжат идти. Они расскажут об этом месте другим. И тогда они все станут прокладывать путь через нашу заводь. Со временем здесь построят трактир и будут взымать с путешественников плату. Затем построят еще придорожные харчевни, постоялые дворы. Вырастет деревня. Деревянная, немытая. Она не раз будет гореть, но ее всегда будут отстраивать вновь. Пару раз деревенька вымрет от чумы или от какой-нибудь другой болезни. Но придут новые странники и начнут все сначала. Так будет продолжаться до тех пор, пока деревянные дома не превратятся в каменные, а те – в высокие, стеклянные, до небес. Их хрустальные грани будут отражать солнце и голубое небо. К тому времени наше болото будет высушено, а речка спрятана в трубы. Лишь камыш, случайно выросший у зеркального тротуара, будет напоминать об истории этого места. Но хрустальный город разрушит яркий взрыв, и я невольно вспомню о капле утренней росы на упругом, остром листе. Как она дрожала, и как замерла перед тем, как упасть.

Пройдет время, и останки города порастут травой, каменные глыбы уйдут под землю, а речка вновь побежит по земле. Она будет становиться все смелее, а трава вокруг – все зеленее. Вырастут высокие деревья, и в их кроне вновь запоют птицы. Звонко и радостно, будто колокольчики. Поросшие мхом булыжники, основание разрушенной помпезной лестницы, на которой когда-то лежал алый ковер, образуют заводь. Речка будет наполнять ее все больше и больше, и ночью в ней снова будут отражаться звезды. Зашумит камыш. Тихо, нежно. И я вновь вдохну полной грудью. Вновь встречу рассвет и увижу дрожащую хрустальную каплю со звонким миром внутри.

Перо

С тех пор, как наш корабль потерялся в просторах Вселенной, прошло слишком много времени. Никто уже не думает о возвращении. Не думает о спасении. Каждый невольно смирился с собственной участью — до конца дней скитаться по пустоте космоса, пока системе жизнеобеспечения не придет конец. Мы пережили депрессию, агрессию и ужас. Кто-то не выдержал и замуровал себя в криокамере. Своеобразный побег от реальности в пучину зыбкого сна. Их право. То, что мы, оставшиеся в сознании, гордо именуем как «реальность», на деле еще большее сновидение, в которое, следуя нашей общей судьбе, все мы попали. Замурованные в железные стены нетленного корабля, навсегда потерянные для цивилизованного мира, мы придумали себе игру: под конец импровизированных суток, в то время, что называем вечером, собираться у капитанского мостика и рассказывать друг другу истории. Не те, что случались с нами, нет. Но те, в которые хочется верить. Те, которые хочется прожить. Тот, чья история окажется самой лучшей за неделю, выигрывает «Золотое Перо». Перьями предки писали книги, поэтому мы выбрали перо символом нашей игры. Правда, наше «перо» — стилус от сенсорного компьютера, но это не мешает представлять его настоящим. Обладатель «Золотого пера» все следующие семь дней слушает, а точнее — живет. Проживает свои семь жизней. Каждый из нас, оставшихся проигравших, в один из вечеров обязательно становится кинопроектором для коллективного воображения.

Сегодня вечером мне выпал жребий рассказывать «кино». Я очень мало выигрывал — никудышный из меня рассказчик. Просто я еще верю в наше спасение. Смирился, но упрямо продолжаю верить. Верить в то, что я еще увижу свою родную планету, которую не хочу забывать. И рассказы у меня не такие пронзительные — пока веду повествование, я все еще на корабле, я все еще потерянный во Вселенной атом. А они переносятся в миры собственных грез. Действительно умудряются прожить свою фантазию. Я им немножко завидую. Я много лет торчу на этой посудине, в то время как они... они прожили миллионы лет, наверное. К тому же на разных планетах и разными героями. Эх...

Мы сидим кружком — восемь человек, семь слушателей. Освещаемые синим светом приборных досок и мониторов, расположились по-турецки на полу. Семь пар внимательных глаз смотрят на меня, ждут. Я улыбаюсь. Я лечу на корабле. К сожалению, видимо, тут и останусь. Марта как-то сказала мне, что не любит моих историй. Каждая моя жизнь напоминает ей о том, где мы оказались. Она мне сказала, что я не помню, с какой целью ведется игра. Мы пытаемся забыть, в то время как я заставляю вспоминать. Марта говорила, что, чем меньше мы будем думать о катастрофе, тем лучше. Она обещала уходить, когда короткий проводок будет доставаться мне, но сейчас, все же, осталась.

Я медленно обвожу взглядом своих слушателей, и на каждом лице вижу просьбу не говорить о Земле. Но если я не буду напоминать им о доме, то кому хватит на это смелости? Улыбаюсь: пусть мне больше никогда не вручат «Золотое Перо» или исключат из игры, еще одну сказку о Земле я оставлю в истории нашей Вселенной.

Соль

В незапамятные времена существовало на свете государство, людям которого были неведомы горести и печали. В той стране жил знахарь-маг. Вместо волшебной палочки у мага была маленькая подвеска в виде хрустальной капельки. Она переливалась на солнце всеми цветами радуги. Люди знали того мага как великого целителя, он мог лечить все болезни. Когда маг приходил к больному, то проводил по телу хворавшего слезой, и недуг покидал человека. Видя чудеса исцеления, люди хотели купить слезу, но знахарь отказывался продавать её даже за золото. Он говорил, что его кулон содержит в себе все горсти и печали, и хранение его возможно лишь магом.

Король, прослышав о способностях мага, пригласил знахаря исцелить принцессу, которая долго и тяжело болела. Девушка проводила на берегу моря почти все время и беспричинно плакала. Маг вылечил принцессу слезой и даже не взял плату. Напрасно король умолял мага остаться при дворе, напрасно умолял продать чудесный кристалл. Маг был непреклонен. Он сказал королю, что его помощь требуется каждому, и, когда он вновь будет нужен во дворце, то вернётся. Разгневанный отказом мага, монарх сорвал с груди целителя подвеску и разбил ее о прибережные камни. Кристалл разлетелся на тысячи маленьких осколков, большинство из которых упало в воду. Маг исчез, к хворавшим вернулись все их недуги, принцесса вновь сделалась тяжело больной. Государство постигли горести и печали. Убитый горем король приказал найти все осколки того кристалла, чтобы собрать их воедино, но они растворились воде, сделав её соленой. Тогда король назначил вознаграждение за выпаривание соли из воды, но, сколько бы его поданные не работали, всю морскую соль они так и не смогли выпарить.