Книга Еноха

Глава 1. Остица

Шел 572 год А.А.[1]

Франк Йоль стоял на набережной Остицы, и соленый ветер Вендель-сэ, моря Балтийского, трепал его отросшие волосы.

Набережная была каменная, основательная, не то, что в более северном и еще полудиком Вильмаре – просто бревна и деревянные настилы на грязном песке. Всё здесь было каменным и основательным, и богатые купеческие дома с черепичными крышами, и серый замок каштеляна Яцека Градульского на холме, и свежеотстроенный – и сотни лет ему не исполнилось – храм Апейроса. Столица Остейского союза, важнейший торговый узел, как на Балтике, так и вдоль всего побережья, от датских проливов Скагеррак и Эрессун и до Внутреннего моря.

Говорили, что город стоит на костях. Точнее, на одном особом костяке подвижника и известнейшего из лимбиков Теургиума Адальберта, якобы явившегося сюда двести лет назад для обращения в веру язычников, а также и для борьбы с морским чудищем. Чудище сие, огромная склизкая рыба, выползало из моря и пожирало немногочисленных тогда горожан и жителей окрестных селений. Когда же погрязшие в язычестве невежды спросили у своих жрецов, чего надо рыбе, те отвечали, что чудище хочет в жены – или же в жертву, тут мнения разнились – дочь князя. Князь, пролив скупую слезу, велел привязать детище к торчавшей из моря скале. Точнее, это был целый скальный островок, прикрывавший вход в Остейскую гавань, и сейчас Йоль смотрел на него со смутным чувством тревоги. Солнце то исчезало, то появлялось вновь в разрывах несущихся туч, черные камни мокро блестели, их облепили чайки и крачки, расписав белыми мазками помета – но, конечно, никакой обреченной княжны и никакого чудища эти края уже лет двести не видывали, если история вообще была правдива.

Инок Адальберт победил чудовище с помощью своих тайных познаний в лимбике и стал первым прецептором Остицы, и до конца своих дней боролся с невежеством и суеверием местных. Однако успехи его Йоль счел более чем скромными, и не без оснований.

- Чего засмотрелся, альбионец? – окликнули его из-за спины.

Он медленно развернулся, и, пока разворачивался, неохотно признался себе в том, что тревога его связана вовсе не со скользкими от воды камнями, а с навязанным ему спутником и неожиданной просьбой верховного полонского теурга.

Нынешний прецептор Остицы, Юстиниан Остророг, имел при себе свору доверенных катартиров, и было совершенно непонятно, зачем ему понадобилось прибегать к помощи только-только сошедшего с корабля Йоля, который намеревался пробыть в Остице с инспекцией не более двух дней, а затем отправиться дальше по морю, в северный Вильмар. Тем не менее, чуть ли не у сходен его приветствовал брат Збигнев Сулима, и это не обещало ничего хорошего. За спиной остейского катартира маячило пять или шесть вигилиев из личной стражи Остророга. Предполагалось, что проверка, с которой приехал Йоль, будет тайной и внезапной. Такими надеждами бывший хелит себя не тешил: вести вдоль побережья распространялись быстрее пустотных воронов, и, разумеется, верховный прецептор Полонии должен был узнать об инспекции. Но что за внезапная встреча?

С Сулимой они были знакомы, давно и нехорошо. Хотя хелитам ордена запрещалось участвовать в поединках, подобно мирским рыцарям, но молодых сквайров до посвящения это не касалось. Конечно, их суматошным схваткам было далеко до настоящих турниров, с рядами палаток, с трибунами, с множеством разноцветных щитов и штандартов, с герольдами и целой толпой сопровождавшей это действо челяди, однако в ярости они ничем не уступали ристалищам знатных бойцов. Соперничество Йоля с Сулимой стало притчей во языцех еще до первого их совместного похода в земли Древнего Бизантиума. Старый враг. Старый приятель? Скорее, старый соперник. Для Йоля не было секретом, что Збигнев обретается при дворе Остророга, и все же он надеялся свести их общение к необходимому минимуму. И вот, пожалуйста.

Резкое, будто вырубленное из камня – как те самые скалы – лицо Сулимы расплылось в щербатой улыбке. Парой выбитых зубов он был обязан стальному навершию меча Йоля, и полонец это отлично помнил. Тем не менее, голос его прозвучал почти дружелюбно.

- Что, такого не увидишь в твоем Триновантуме? Только грязная река, куда вы мочитесь и выплескиваете помои?

- Вы, кажется, хотели попросить меня о помощи в одном деле, любезный брат? – сухо улыбнулся в ответ Йоль. – Не вижу причины медлить. Ведите меня к своему хадишу.

А сам мысленно выругался. Скорей всего, нежданная просьба о помощи означала, что бумаги у прецептора Полонии не в полном порядке, и что, пока альбионского инспектора будут отвлекать их мутным делом, все концы успеют надежно спрятать в воду. Но как отказать?

***

Йоль был даже рад, что в допросной прецепторского дворца нет окон. Если бы они были, из них открывался бы вид на остейский храм Апейроса, а альбионец был совсем не восторге от этого зрелища. Если в Триновантуме храм стрелой устремлялся вверх, взмывал в небо, и пепельно-серую его поверхность украшали узоры – чуть измененные лимбические формулы – то тут он довлел над площадью, сам прижимался к земле и прижимал, казалось, все вокруг. Грузная четырехгранная пирамида, с абсолютно гладкими стенами цвета обожженной глины. Храм в Триновантуме был намного старше, но полонские прецепторы настаивали, что видение их архитекторов куда ближе к изначальному замыслу. Йоль был убежден, что причина убожества конструкции заключалась не в этом, а в том, что большую часть денег на строительство разворовали.

Катартир вгляделся в свидетеля. Для начала, этот хадиш не поклонялся Апейросу. У их племени была своя вера в древнего Иегову, только не похоже, что Иегова сильно помог им в беде. На хадише была засаленная широкополая шляпа, под полями которой болтались какие-то веревки, черный потертый кафтан он тоже подпоясывал вервием, и весь был как-то неопрятен, словно две недели провел в усердной молитве, забыв о пище и чистоте тела. Печальный нос его выдавался вперед, подобно клюву орла, а желтоватое костистое лицо кривилось в непрерывных гримасах, словно язычник был поражен нервной меланхолией или вовсе одержим. Последнее, кстати, не исключалось.

Допросную освещали факелы на стенах да две свечи на столе, за которым устроился секретарь, записывающий показания. Сулима расположился в деревянном кресле с низкой удобной спинкой, второе кресло предложил собрату по ордену, а свидетель топтался перед ними. Свою широкополую шляпу он сорвал в головы и мял в руках, редкие засаленные волосы свисали на высокий лоб.

- Говори, - приказал Сулима, глядя на неказистого хадиша с нескрываемой брезгливостью, - расскажи моему брату, катартиру альбионскому Франку Йолю, что за беда привела тебя в Остицу.

Йоль чуть заметно поморщился. В их деле не стоило разбрасываться именами, особенно перед незнакомцами, но Сулима, похоже, задался целью с первой минуты взбесить его.

Они говорили на высокой латыни. Странно, что хадиш из какого-то села под Остицей вообще знал этот язык.

- Благородные господа, - забормотал свидетель, - позвольте представиться, я смиренный талмид Йози бен Шмона, ученик рава Элиэзера бен Леви из местечка Завихост, что в десяти лигах к югу от славного города…

- Не слишком ли ты стар, чтобы быть учеником? – перебил его Сулима и широко ухмыльнулся.

В правой руке полонский катартир зачем-то сжимал булаву с короткой рукоятью и навершием в форме груши. Такая пристала бы маршалку на сейме, а никак не смиренному схизматику, однако шляхтичи никогда не забывали о своем пресловутом гоноре. Сейчас Сулима выглядел так, будто вот-вот огреет несчастного хадиша булавой по голове, чисто для собственного развлечения.

- Такие, как я, учатся всю жизнь, - покорно вздохнул свидетель и еще больше съежился. – Потому как сказано в Талмуде, в трактате «Шаббат»: «Учись до дня смерти своей».

- Довольно, - вскинул руку Сулима, будто сам не спровоцировал хадиша на эту речь. – Расскажи моему приятелю о том, что творится в твоем селении.

Тот часто закивал и, по-прежнему не отрывая взгляд от каменных плит пола, вернулся к рассказу.

- В Завихост пришла беда. Брюшная болезнь, видно, от злых миазмов, что тянутся из болота, или, может, ее принесли насекомые. Умерли многие, особенно дети.

- Мы тут не лекарская коллегия, - грубо перебил его полонский катартир. – Ближе к делу, собака хадишская.

Йоль мысленно хмыкнул. Чего ждал Сулима? Что альбионец вступится за беднягу, и ему можно будет предъявить обвинение в сочувствии еретикам? Но прецептор Остророг сам потакал иноверцам и разрешал селиться на окраинах и отдельными общинам поблизости от больших городов.

Тем временем Йози бен Шмона продолжал:

- Но страшное началось после этого. По селу поползли слухи, что двое или трое больных стали одержимы диббуками. Рава Элиэзера призвали, чтобы совершить обряд изгнания духов из одержимых, и моему учителю это удалось, хотя он сам был отягощен скорбью – ведь заболел и умер его единственный сын…

- А я слышал, что вы в своих кагалах плодитесь, как крысы, - не преминул ввернуть полонец.

- И это не самое страшное, - настойчиво продолжал бен Шмона. – После обряда гирук шедим одержимые излечились, но на бейт-кварим… на кладбище начали вставать мертвецы и ходить, как живые, по улицам. Они не причиняли вреда, однако беспокоили людей. Рав Элиэзер уверил нас, что справится и с этой напастью. Он заперся у себя дома и неделю не выходил, а затем появился тот голем…

- Что? – удивился Йоль.

Бен Шмона вскинул голову и робко взглянул в лицо катартиру.

- Большой глиняный человек, из уст и из глаз которого вырывалось пламя, - пояснил он. – Он спалил тех мейтес, мертвецов, но теперь сам расхаживает по улицам, и некоторые постройки уже сгорели. А также с кладбища лезут новые мертвецы, и мы не можем достучаться до рава Элиэзера… Вот меня и отправили в город. Быть может, катартиры Неназываемого помогут в нашей беде?

Сулима хлопнул булавой по ладони и длинно сплюнул сквозь дыру на месте двух зубов.

- Но всё же у вас хорошо, - самым издевательским тоном проговорил он. – Диббуки переселились в мертвецов из живых людей, а ходячий огненный великан спалил мертвецов. К чему вам помощь каких-то там служителей Безымянного, вы и сами со всем отлично управились…

Йоль уже готов был предложить полонцу заткнуться, а еще лучше – засунуть язык в задницу, что почти наверняка добром бы не кончилось, но тут несчастный трясущийся хадиш бухнулся на колени, воздел руки и заголосил:

- Я знаю, что вы не любите мой народ и наши обычаи, но пожалейте хотя бы детей! Дети, они же ни в чем не виноваты.

Сулима открыл было рот, однако на сей раз Йоль его опередил:

- Встань, добрый человек, - сказал он. – Мы с братом Збигневом поедем в твой Завихост и во всём разберемся.

Полонец осклабился, но возражать, как ни странно, не стал. Секретарь, продолжая быстро записывать, вжал лысую голову в плечи. А хадиш рассыпался в благодарностях, половина – на совершенно непонятном альбионцу языке.

[1] 572 год А.А. – Apparitio Apeiros (явление Апейроса), летоисчисление Бизантиума, примерно за 10 лет до событий, описываемых в романе «Кровью древа клянусь»

Глава 2. Завихост

Дорога на Завихост тянулась вдоль унылых полей и не менее унылых рощ. Стояла поздняя и дождливая весна, переходящая в не менее холодное и дождливое лето. Вороны каркали на изгородях, кособокие домишки под ветхими соломенными крышами нахохлились и недружелюбно глядели на путников. Совсем не так полагалось бы выглядеть окрестностям богатейшего из городов Остейского союза. Йоль в очередной раз проклял Остророга и его козни. Наверняка прецептор проворовался, или обирал подданных, отнимая куда больше положенной десятины, или иным способом нарушал закон. А он, инспектор из Альбиона, вместо того, чтобы расследовать эти преступления, тащится в глушь по размытой дождями дороге. Зря Тертулл Вакарий доверил ему эту миссию, и зря он согласился.

Ехать было не долее двух часов, но их замедлял Йози бен Шмона, явившийся в город на повозке, запряженной ослом. Оставить свою драгоценную повозку и осла на попечение конюхов Остророга или на постоялом дворе хадиш не согласился, так что им пришлось трусить по грязи со скоростью понурого и удрученного жизнью животного. Выехали рано поутру – он, да Сулима с двумя вигилиями из прецепторской стражи, да Йози со своим ослом. Йоль мимолетно подумал, что если задачей Сулимы было огреть инспектора из метрополии по затылку уже настоящей, боевой булавой, а затем припрятать труп в придорожной канаве, то для такого дела тут слишком много свидетелей, но слишком мало опытных бойцов.

Туман, витавший над полями на рассвете, позже рассеялся, однако к Завихосту, чьи крыши показались за цепочкой чахлых тополей, они прибыли уже ближе к полудню. Бледное солнце скупо освещало низкие, покосившиеся дома и рыночную площадь. Некоторые крыши увенчивали опустевшие и разворошенные гнезда аистов. Дальше, на холме, виднелось кладбище. Особых разрушений Йоль не заметил, лишь странное безлюдье. Ни обычных для большой деревни запахов еды и дыма, навоза и дерева, ни звуков торга и ржания лошадей с ярмарки, ни стука кузнечных молотков, ни детей, возившихся в лужах прямо посреди улицы, ничего. Голоса раздавались лишь из большого каменного дома на другом конце площади с опустевшими прилавками – синагоги, пояснил Йози бен Шмона. Рядом, как рассказал тот же бен Шмона, располагались миква, что-то вроде местной бани, бейт-мидраш, где обучался и он сам, и хедер – начальная скола. Неподалеку от этих благородных построек притулилось хлипкое сооружение со скособоченной на петлях дверью, в коем Сулима, да и сам Йоль, безошибочно распознали местную корчму, или шинок. Шинок, по уверениям Йози, был предназначен для заезжавших на рынок полонских крестьян и шляхтичей, а сами хадиши ни за что бы не пригубили бесовское зелье. Альбионец в этом усомнился, но тут из синагоги вывалила целая толпа мужчин, как две капли воды похожих на их спутника: в таких же черных широкополых шляпах с веревками и таких же длинных кафтанах. Отличить их можно было лишь по цвету локонов, свисающих вдоль разгоряченных спором лиц, и бород – черных, рыжих и седых.

Все эти люди взволнованно гомонили, заламывали руки и воздевали их к небу, а, завидев катартиров и их сопровождение, черным потоком устремились к ним. Конь Сулимы попятился. По мановению руки всадника двое вигилиев выехали вперед и наставили на толпу пики, но Йози уже замахал руками и заголосил:

- Ни боже мой, пан Збигнев, мы не замышляем против вас никакого зла. Просто люди сильно расстроены…

Один из расстроенных людей, рыжий и плечистый верзила в меховой шапке и странного вида халате, выступил вперед. В руках у него была палка.

«Сейчас начнется», - подумал Йоль и положил руку на рукоять меча.

Намного больше в их положении пригодился бы хлыст, но катартир не готовился к встрече с распаленной толпой. Рыжий принялся что-то решительно выкрикивать, делая обвинительные жесты, и орал он не на посланников Теургиума, а на своего соплеменника.

- Говори на понятном нам языке, - процедил Сулима и потянул саблю из ножен.

Рыжий вздернул голову, взглянул на полонца без всякой почтительности и перешел на местное наречье, которое Йоль с грехом пополам понимал.

- Мы не звали благородных панов из города в нашу общину. Все, что происходит в Завихосте, касается только тех, кто живет в Завихосте, - заявил детина. – И если кому-то приспичило выносить сор из избы и беспокоить высокородных панов, то этот кто-то ответит перед кагалом…

Тут он надвинулся на несчастного Йоси бен Шмона с явным намерением протянуть его палкой по спине. Осел, запряженный в повозку и до этого являвший собой образец смирения и уныния, при виде палки завопил что было мочи и дернул тележку. Очевидно, осел был не понаслышке знаком с этим инструментом и возобновить знакомство не спешил. Повозка дернулась и въехала прямо в толпу гомонящих хадишей, люди кинулись в сторону, кто-то упал, на кого-то наступили. Поднялся невообразимый гвалт, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы над площадью не разнесся спокойный, хотя и усталый голос, говорящий по-полонски:

- Прекратите, добрые люди.

Все, кто мог стоять, встали и завертели головами. От еще одного, довольно добротного дома, стоявшего по левую руку от синагоги, по площади шел человек. Высокий и тощий, не в лапсердаке, а в не самого чистого вида рубахе и заляпанных чем-то серым штанах, с шапкой черных как смоль волос, выступающим кадыком и короткой редкой бороденкой, он, тем не менее, обладал достаточной властью в этой общине – по крайней мере, все крики умолкли, а люди уставились на него.

Йози же, бросив наконец повозку и вновь поскучневшего осла, кинулся к высокому человеку.

- Рав Элиэзер, как вы себя чувствуете? Вы так долго не выходили из дома и не отзывались на стук, что я решил…

- Решил, никого не спросясь, затемно отправиться в город и привести сюда воинов Неназываемого? Не стоило, Йози.

Неудачливый посланник поклонился и виновато забормотал, ловя руку своего учителя, а рав Элиэзер – судя по всему, это был именно он – возложил ладонь ему на голову.

- Ну, успокойся, Йози. Ты ни в чем не виноват. Он ни в чем не виноват, - повторил священник, обратившись к толпе, и собравшиеся на площади закивали. – Просто мы не разобрались, что к чему.

Затем Элиэзер бен Леви обернулся к схизматикам и, благодушно глядя на них, сказал:

- И у вас я прошу прощения, благородные господа. Мой ученик запутался, у него разыгралось воображение. Ему не следовало беспокоить вас…

- Я уж сам решу, следовало ли нас беспокоить, - сквозь зубы процедил Сулима. – А ну-ка, глист хадишский, показывай, что у вас творится на кладбище, и где ты прячешь голема.

***

Обыскав бесчисленные ряды могил, увенчанных покосившимися каменными надгробиями с выбитыми на них шестиконечными звездами и непонятными письменами, а также оглядев дом рава Элиэзера, сарай и все хозяйственные пристройки, оба катартира вспотели, изрядно обозлились и, что печальней, не обнаружили ничего примечательного. Если ходячие покойники сами не закопались в землю, аккуратно утрамбовав ее за собой, а голем не притаился в поле в одной из немногочисленных, гнилых на вид скирд, простоявших тут, похоже, с прошлой осени, то все россказни бен Шмона оказались сущим вымыслом или бредом. Скирды стояли на раскисшем лугу, где пасся тощий скот. За лугом виднелась опушка леса, заросшая частым ольшаником, по словам местных – заболоченным, куда никто не ходил. Никаких следов на мокрой земле не было, хотя, если бы на лугу и на кладбище еженощно бесчинствовал массивный голем, они должны были бы остаться. Не было и следов, ведущих к лесу.

В пару скирд Сулима все же ткнул вилами, но чисто со злости. Допрошенные односельчане талмида Йози тоже сходились на том, что да, мор пришел из болот по весне, и немало народу перемерло, некоторым и не успели еще справить достойных надгробий. Давешний человек в меховой шапке по имени Берко, исполнявший роль синагогального служки, а заодно и сборщика налогов, с возмущением заявил, что приезжий врач велел всех мертвецов бросить в общую яму, а яму засыпать золой, да только никакой приличный хадиш так не поступит со своими мертвыми. Всех похоронили честь по чести, но никто пока не восстал и по улицам не бродил, что же касается голема, то это один смех, у них и глины столько не наберется, и печи нету такой, чтобы его обжечь.

На всякий случай Сулима приказал вигилиям обойти село и поискать следы гари или поджогов, но только ничего такого тоже не обнаружили.

Сейчас все четверо схизматиков засели в шинке, доставив тем искреннюю радость шинкарке. Из-за мора та давненько, похоже, не видела столько гостей. Вигилии устроились за отдельным столом и тянули пиво из больших и не слишком чистых на вид кружек. Йоль сидел напротив Сулимы. Тот заказал какую-то мутную жижу в стеклянной стопке, быстро влил ее в себя, крякнул, разгладил усы и потребовал еще.

- Горилка или же вудка, - пояснил он. – Очень способствует против брюшных хворей. А ты чего, брезгуешь?

Йоль задумчиво поглядел на сколотую грязную стопку.

- Брезгуешь? – уже громче повторил Сулима и стукнул по столу кулаком размером с хороший капустный кочан.

- Чего тебе от меня надо, Збигнев? – устало спросил альбионец. – Зачем ты с первой минуты задираешься? Зачем притащил меня в эту дыру? Что не дает тебе покоя, несколько затрещин, полученных от меня в детстве?

- Это, - оскалившись и оросив Йоля брызгами слюны, ответил полонец, - это самое не дает. Что ты сидишь тут и крутишь мордой, словно ты сын короля, а на самом деле родовой замок твоего отца хуже моей псарни. Всё вам, выродкам альбионским, не по нраву, от всего воротите нос, ах, ох, Триновантум, столица империи! Что ваш Базилевс давно выжил из ума, что все решают местные власти, что сам Бизантиум трещит по швам, пытаясь урвать то, что ему уже не лезет в глотку – вам нет до этого дела.

Он снова хлопнул ладонью по столу, да так, что дряхлое дерево затрещало и столбом поднялась пыль.

- Признай, что вся жизнь здесь, на континенте! Авиньон, Любек, Остица, в будущем, может, и Вильмар – вот где власть. А у вас одни пустые амбиции и фальшивые родословные…

- Я никогда не хвастался высоким происхождением, Збышек, - мягко ответил альбионец.

- Тебе и не надо хвастаться. У тебя все на морде написано.

Йоль широко улыбнулся, во все тридцать два безупречно ровных зуба.

- Тебе не нравится мое лицо? Может, хочешь подправить его мечом?

Широкая физиономия Сулимы налилась дурной кровью. Полонец сжал кулаки и, перегнувшись через стол, прошипел:

- Может, и хочу. Но у меня нет такого приказа.

- А какой есть? Отвлекать меня хадишскими сплетнями и дрянными напитками от казнокрадства твоего господина?

Йоль выстрелил наугад, но угодил прямо в цель. Лицо Сулимы, и до этого красное, побагровело.

- Выйдем на двор, альбионец.

- Я бы вышел, - с нарочитой скукой произнес Йоль. – Но у меня нет такого приказа.

Какое-то время казалось, что Сулима не выдержит и выхватит свой клинок – изогнутую полонскую саблю - прямо в корчме. Оба вигилия за соседним столом как по команде развернулись и уставились на них. Какой бы приказ на самом деле ни получил полонец от Остророга, драку в шинке он, кажется, не подразумевал. Сулима поиграл желваками и уселся обратно.

- Эй, баба, еще горилки! - проорал он. – Для меня и моего закадычного дружка Йоля. Мы желаем выпить за встречу.

Глава 3. Бейт кварим

Йоль пропускал каждую вторую чарку, и то в голове уже изрядно мутилось. Вдобавок зловредная баба-шинкарка из закуски выставила лишь вонючую квашеную капусту с редкими и размокшими ягодами брусники. Будучи спрошена, сослалась на чрезвычайную нищету и скудость, царящую в этих краях.

- Откуда я вам, панове, и вудки достану хорошей, - подбоченясь, заявила она, - коли уж которую неделю в мое заведение заходят лишь мыши и тараканы, да и те уходят, не солоно нахлебавши.

Вигилии, хотя вудки, или, по-местному, горилки не пили вовсе, уже лежали лицами в капусте и похрапывали. Сулима все пытался извлечь из ножен клинок, дабы похвастаться умелой работой своего кузнеца – но, в конце концов, дернул так сильно, что ножка шаткой скамьи под ним подломилась. Доблестный полонский катартир рухнул на пол и остался лежать там. Судя по улыбке, бродившей по его устам под пышными усами, духом он витал далеко от грязной корчмы.

Йоль знаком подозвал шинкарку, подпер рукой лоб, чтобы мысли разбегались не столь шустро, и спросил, мешая полонские слова с языком бриттов:

- Скажи мне, баба, почему в ваших краях такая нищета? На площади я видел прилавки и стойла, там была богатая ярмарка. Из-за чего же сейчас все в таком упадке? Из-за вашего мора, пришедшего с болот?

Ушлая шинкарка сунула руки под передник и почтительно подалась навстречу гостю, обдав его все тем же неотвязным капустным духом:

- Оттого, пане, что больно уж много налогов берет наш габбай Берко, а ему так велит штадлан, штадлану же каштелян, а каштеляну господин наш Остророг…

- Заткнись, глупая баба! – внезапно взревел Сулима у Йоля под ногами и, все же выдернув из ножен саблю, ловко подрубил ей ножки стола.

Столешница рухнула прямо ему на голову вместе с остатками горилки и миской капусты, после чего катартир вновь умолк и явственно захрапел. Шинкарка, проворно отскочившая в сторону, заругалась и запричитала о понесенных убытках. Йоль, недолго думая, залез в кошелек на поясе поверженного Сулимы и швырнул хозяйке серебряный денарий. Про себя же отметил, что монета тоньше обычного и с явной примесью меди, и отчеканена на местном монетном дворе совсем недавно. Опять воровство?

Дернув ворот рубахи – больно уж тут было душно и мерзко пахло – он встал и направился к выходу, оставив спутников валяться, где валялись. Голова кружилось, в глазах плыло. Он наделся продышаться на свежем воздухе, но, распахнув дверь, чуть не снес грубо сколоченной створкой орлиный нос Йози бен Шмона. Обладатель носа топтался снаружи, явно его поджидая. Увидев альбионца, хадиш вцепился ему в руку и забормотал:

- Прошу нижайше простить меня, пан Йоэль, ведь вас зовут Йоэль? Это я велел Ципорке подпоить этих вельможных панов, чтобы они не мешались, потому как понятно, что толку с них мизерно. Вы же, я вижу, серьезный господин и с пониманием…

Йоль молча сгреб бормочущего талмида за грудки и приложил спиной о стену шинка.

- Мне не интересно, что за срань у вас тут творится, - выдохнул он прямо в побелевшее лицо хадиша, - но очень интересно, куда уходят деньги. И потому…

Тут он отпустил кафтан Йози и выпрямился, по-прежнему нависая над малорослым собеседником.

- …потому, если ты скажешь мне, что происходит у вас в кагале и шире – в Остице, отчего каштелян повысил налоги, отчего опустели села и ярмарки, отчего чеканят такие дурные монеты, я, может быть – если история с големом и неупокоенными духами не бредни – тебе помогу.

- Как можно? – дрожа, ответствовал Йози.

Зубы хадиша явственно стучали.

- Как можно лгать высокородному пану из самого Альбиона? Йози скажет, Йози все скажет…

И, покрутив головой, быстро и горячо зашептал:

- Хоть я и предан душой богу нашему Иегове, но не держу зла на других богов и их служителей, достойный пан. То же и мой учитель, рав Элиэзер бен Леви, он учил нас никогда не бунтовать против Теургиума, но… Но господин ясновельможный князь Остророг, великий прецептор, ввязался в одно дело с купцами-остейцами. Всякий хочет приумножить свою прибыль, это мейвин, однако ходят разговоры, что два судна с товарами ясновельможного князя затонули в Ям-а-Тихон, Срединном море, по-вашему, или что их захватили пираты. А князь, чтобы накупить товаров, залез в долги, и не все люди, у которых он брал деньги, так добры и терпеливы, как смиренные хадиши…

«Во имя Апейроса, он и этим задолжал?!» - мысленно ужаснулся Йоль.

- Поэтому вместо обычной десятины Теургиума князь Остророг, да будет он удачлив во всех делах, берет пятую часть, а с несчастных хадишей – так и половину доходов, и жить стало совсем неможно, ведь надо и семью кормить, и скотину…

- Мне нужны доказательства, - глухо сказал альбионец. – Приказы, распоряжения, да хоть долговые записки.

Йози затряс редкой бороденкой.

- У наших купцов в городе, пан Йоэль, это все у наших есть, и Йози достанет, а вы уж избавьте Завихост от ужасной порчи.

Альбионец внутренне возликовал – кажется, поездка в глушь оказалась не столь напрасной, как он предполагал вначале – и все же спросил:

- Почему же ваш староста, или кто у вас тут, и этот рав Элиэзер, твой учитель, не обратились за помощью официально? Отчего они днем пытались обмануть нас и утверждали, что ты все выдумал?

Йози открыл было рот, и тут земля под ногами катартира содрогнулась, а ноздри защекотал отчетливый запах гари. Он вскинул голову. Уже стемнело, но луна и звезды скрывались за тучами. В окнах убогих хат мерцали желтые огоньки, больше – в окнах двухэтажной синагоги. А вот на кладбищенском холме, нависавшем над деревней, разгоралось недоброе веселье. Там мелькали какие-то тени и рассыпались снопы рыжих искр, а что-то уже и полыхало среди каменных надгробий.

- Рибойне шель ойлем! Шойн аалеф-мойнес, дер гойлем кумт шойн видер аф унзере нешомес![1] – завопил Йози и рванул к холму.

- Алеф мойнес так алеф мойнес, что бы это ни значило, - мрачно хмыкнул альбионец и поспешил за хадишем, нащупывая кипарисовый схизматикон под плащом.

Дерево, как всегда, отозвалось вспышкой тепла – это означало, что Джинан тоже проснулась, и ей не терпится полюбоваться представлением.

***

Если же говорить о бейт кварим, как называли кладбище хадиши, тут и правда было на что посмотреть. Луна-злодейка как раз вырвалась из облачной пелены, и ее лучи щедро залили могильный холм. Йолю с талмидом бен Шмона, притаившимся за большим надгробным камнем, все было видно отлично. Хадиш трясся, шептал молитвы и теребил какой-то амулет на кожаном шнурке. Как и любой заурядный мещанин, он явно счел открывшееся им зрелище богомерзким, однако альбионец находил его скорее забавным. Несколько мертвецов, недавно выкопавшихся, судя по их виду, из могил, ковыляли по кладбищу в разные стороны, а их пытался поймать грузно расхаживающий человек огромного роста, вылепленный из необожженной глины. Впрочем, вряд ли глину можно было назвать необожженной теперь: из глазных и ротовых отверстий великана рвалось пламя, и из трещин, змеившихся по гигантскому и неуклюжему телу, сыпались снопы искр. Все это напоминало Йолю детскую игру в ворона, которой порой забавлялись совсем юные сквайры на задах сколы оруженосцев в Триновантуме.

- Это голем, - содрогаясь, проклацал зубами Йози.

- Я так не думаю, - спокойно ответил катартир и приложил к левому глазу схизматикон.

Разомкнутое кольцо из дерева, висевшее на стальной цепочке, было не только главным символов веры схизматиков, но и основным их оружием. И, кроме умения погружать души в пустоту Апейроса, обладало и иными полезными свойствами.

Картина, видимая сквозь кольцо схизматикона, слегка отличалась от той, что предстала им первоначально. Йоль нахмурился. Да, духи или диббуки, вселившиеся в мертвецов, были относительно безобидны. У этих заблудших сохранялась лишь смутная память о доме, о месте, где их любили, чем и можно было объяснить их желание спуститься с холма и разбрестись по деревне. Настоящего вреда они причинить не могли, разве что напугать до икоты. Но вот то, что ползло под землей, прорастая, как зараза в кровеносных сосудах или как проказа на коже, выглядело куда неприятней. Схизматикон показал его как серебристые нити, тянущиеся сквозь темную земную плоть, словно нити плесневого грибка, поразившие ржаную ковригу.

Вдобавок, голем, не преуспевший в своей охоте, остановился, широко распахнул пасть, и из нее вырвалась мощная струя раскаленного почти добела огня. Пламя опалило могилы, зажгло чахлые кусты и траву, а также воспламенило несколько покойников – и те, пылая, словно самоходные факелы, помчались по склону вниз, прямо в сторону деревенских амбаров и ближайших к кладбищу хат.

- Г-господин катартир, - простучал зубами Йози, но альбионец уже вышел из-за надгробья и легко шагнул навстречу бегущим мертвецам.

Нельзя было допустить, чтобы они разбежались и разнесли огонь по улицам Завихоста, тем более что это было не обычное пламя.

Романский меч был невеликим подспорьем в борьбе с живыми факелами, но Йоль уже быстро размотал стальную цепочку, крепившуюся на поясе и увенчанную свинцовым билом. Раскрутив ее над головой, он сшиб с ног ближайшего мертвеца, заодно размозжив ему череп. Так же он поступил и с тремя другими покойниками. Схватка сопровождалась восхищенным уханьем Йози бен Шмона, которому, похоже, очень по душе пришлось зрелище истребления его мертвых соплеменников.

Когда склон был очищен, Йоль отсек для верности головы дотлевающим мертвецам, а затем вновь поглядел на вершину холма сквозь схизматикон. Обстановка опять изменилась, и не в лучшую для голема сторону. Дрянь, растекшаяся под землей, словно гной по венам, собралась наконец-то воедино. Из раскопанной могилы поднималась стрига, или что-то, выдающее себя за стригу – с двойным рядом зубов, с когтями и птичьим клювом на том месте, где у приличного покойника должна была быть яма провалившегося носа. Бледное, вытянутое тело с проступающими ребрами будто светилось собственным гнилостным светом. Йози у альбионца за спиной испустил протяжный стон.

- Знаешь, - сказал Йоль, не оборачиваясь, - что мне напоминает ваша история?

Стрига воздела красноглазую морду к луне и завыла, и черная земля у других надгробий зашевелилась.

- У одного человека дома было слишком много мух, - вполголоса продолжал Йоль, внимательно наблюдая за чудищем. – Тогда он завел пауков, чтобы те съели мух. Пауки сделали свое дело и расплодились, и тогда пришлось заводить воробьев, чтобы те сожрали пауков. После воробьев настал черед кошек, чтобы они сократили воробьиное поголовье, а затем и собак, чтобы они извели котов. И этот план отлично бы сработал, если бы оголодавшие псы не слопали самого хозяина.

Хадиш что-то приглушенно промычал, кажется, не оценив рассказ. Между тем ожидания альбионца оправдались – забыв про мирно шатающихся по кладбищу покойников, голем устремился к стригою.

- Это должно быть интересно, - заметил Йоль, стирая тряпицей с клинка гарь и кровь мертвецов.

Затем он вложил меч в ножны, скрестил руки на груди и приготовился наблюдать за схваткой, ибо, согласно словам его наставника и покровителя Тертулла Вакария, когда двое друг друга бьют, третий не мешает.

В лунным тенях стрига выползла из могилы полностью, и обнаружилось, что сходство твари с человеком было лишь поверхностным. За спиной умертвия раскинулись два огромных кожаных крыла, когти на лапах блеснули нездешней чернотой. Завизжав, монстр ринулся на голема и впился когтями ему в морду. Глиняный человек, недолго думая, разинул пасть и издал рев, извергнув очередную порцию огня. Стрига ловко увернулась, попутно снова огрев голема когтистой лапой поперек груди. Трещины на теле великана вспыхнули ярче и вроде бы расширились, выпуская на волю новые языки пламени.

- А вот это уже совсем никуда не годится, - сказал катартир.

- Что не годится? – простонал Йози, вцепившись в свои и без того редкие волосы. – Что тут вообще может куда-то годиться?

- Если тварь разрушит сосуд, - любезно пояснил Йоль, - то выпустит на волю того, кто сидит внутри. А вот тут мало уже никому не покажется.

- Но кто?..

Не слушая причитаний хадиша, Йоль сжал схизматикон в руке и размашисто зашагал к вершине холма.

[1] Господь Всемогущий, этот голем опять явился по наши души! (хадиш.)

Глава 4. Огненный голем

На вершине холма стрига плотно оседлала голема и нещадно его когтила. Голем ревел и изрыгал пламя, но мертвая плоть стриги горела неохотно – быть может, потому, что никогда толком и не была человеческой, и в гораздо большей степени состояла из подмирной тьмы, чем из бренного мяса и костей. Из прорех и трещин в глиняном теле голема, уже совсем отдаленно напоминавшем человеческое, бил огонь. В отличие от стриги, трава и невысокий кустарник вокруг места их поединка занимались охотно, и не надо было обладать даром прорицания, чтобы сказать – скоро пожар скатится по холму и накинется на деревню.

Йоль подошел, прикрывая лицо рукой от жара. Кистень на цепочке вряд ли пробил бы череп твари, тут требовалось что-то поосновательней. Проще всего, конечно, было воспользоваться схизматиконом – однако тогда пустота Апейроса поглотила бы не только визжащего стригоя, но и того, кто прятался внутри глиняного туловища, а с ним альбионцу хотелось познакомиться поближе. Оглядевшись, он приметил высокое и неширокое надгробие, с выбитыми на нем языческими символами. Оставалось лишь надеяться, что хадишский Иегова – не чистая фикция, и что знаки обращенных к нему молитв имеют хоть какую-то силу. Поднатужившись, Йоль выдернул из земли каменную плиту, что вряд ли удалось бы обычному человеку, и с размаха обрушил ее на лысую башку стриги. Тварь обмякла, голем с ревом оторвал ее от себя и швырнул в ночь. Затем пылающие глаза глиняного идола уставились на альбионского катартира.

- Бия сохбат кунем, дуст[1]? – проговорил тот на языке древнего Гюлистана.

В ответ Йоль ожидал чего угодно – струи пламени или витиеватого приветствия, но никак не того, что голем с поразительной для таких повреждений легкостью вскочит на ноги, присядет, сильно оттолкнется плоскими ступнями и стрелой взмоет в черное ночное небо, оставляя за собой след из огненных искр. Его силуэт пересек диск луны, и пламенная дуга скрылась в том самом ольховом лесу, что рос за лугом и откуда, по словам сельчан, явился брюшной мор.

- Вот гадина летучая, - пробормотал Йоль, и тут схизматикон на его груди резко нагрелся и завибрировал.

Альбионец крутанулся на месте, выхватывая из ножен меч. И вовремя – припавшая к земле стрига взмыла в прыжке. Похоже, размозжить череп твари могильной плитой не удалось, а если и удалось, ее это не остановило.

Йоль приготовился приветить чудище хорошим ударом меча, но произошло другое. Из разомкнутого деревянного круга, висевшего у него на груди на цепочке, вырвался легкий, полупрозрачный силуэт. Стороннему наблюдателю – а именно Йози бен Шмона, который не смог победить природное любопытство и подобрался поближе – на миг показалось бы, что это высокая и тонкая девушка в просторном одеянии цвета сапфира, но уже в следующий миг над землей пробежал песчаный смерч. Подуло жарким пустынным ветром, непривычным для этих мест. Смерч врезался прямо в морду стриги, отбросив ее назад и запорошив песком глаза. И, пока чудище обиженно рычало и терло морду, Франк Йоль сделал широкий шаг, рубанул тварь поперек впалой груди, а возвратным ударом отсек ей башку. Голова стриги покатилось в догорающие заросли полыни, бурьяна и чертополоха, а тело, подергавшись еще какое-то время, затихло.

Йоль же, отряхнув меч от гнилой крови, сжал схизматикон и тихо сказал:

- Джинан, я же просил тебя не высовываться.

Затем он медленно развернулся к Йози. Выпуклые скорбные очи талмида стали как плошки, но разум не утратил присущую его племени остроту. Бухнувшись на колени, хадиш возопил:

- Я ничего не видел, вельможный пан. Боже милосердный, ведь и тьма какая кругом! Ей-ей, бедный Йози и так слеп, как крот, а тут ему еще и песка в глаза насыпало…

Как и стрига несколько мгновений назад, он принялся яростно мусолить глаза, втирая в них пыль и дорожную грязь – а потому, если гибкий силуэт девушки и проступил на мгновение в ночи перед тем, как нырнуть обратно в амулет альбионца, этого Йози уж точно не увидел.

***

Полонский катартир Збигнев Сулима пробудился утром – хотя какое утро, тьма еще на дворе – совсем не тем способом и не в той обстановке, которые могли бы его порадовать. Если быть точными, он получил болезненный пинок по ребрам от проклятого альбионца и сел, попутно стукнувшись темечком о развалины стола.

- Что такое, заешь тебя волк? – заорал он, хватаясь за саблю, так и валявшуюся на полу шинка неподалеку.

Франк Йоль присел рядом на корточки и всмотрелся в опухшее лицо Сулимы иронически. Альбионец был на вид омерзительно свеж, хотя и несло от него копотью. Полонский катартир огляделся. Двое вигилиев из личной стражи Остророга так и спали, уронив головы в миски с капустой, и громко храпели. В остальном корчма была пуста. Сквозь ее слепенькие, затянутые бычьим пузырем окна пробивался серый предутренний свет.

- То, - медленно, с оттяжкой проговорил Йоль, и как же Сулима ненавидел его за этот голос, - что уважаемый катартир Сулима все проспал. По холму гоняли мертвецы, из-под земли выкопалась стрига – и не факт, что она одна, может, там у них гнездо – а голем жег все, до чего мог дотянуться, но остейскому катартиру угодно было слегка вздремнуть.

- И что? Что произошло? – захлопал Сулима глазами в редких рыжих ресницах.

- Стрига разорвала меня на части, а голем надругался над останками. Проснись!

Йоль, подлец, щелкнул пальцами перед самым его лицом, вызвав у полонца очередной приступ ярости. С яростью к горлу подкатила и горькая желчь. Согнувшись, Сулима выблевал вчерашний ужин прямо на пол рядом с собой, жаль, что не задел альбионца. Тот ловко отшатнулся, встал и произнес с нескрываемым отвращением:

- Збигнев, не умеешь пить – не пей. Сейчас мне нужно, чтобы ты взял себя в руки, разбудил тех двух болванов и прочесал с ними лес. Голем прячется именно там.

Збигнев Сулима с удовольствием высказал бы собрату, что он думает об его распоряжениях и о том, куда именно ему следует отправиться, но был не в том положении. Остророг обязал его по возвращении отчитаться лично, и о чем он отчитается – о том, как храпел и пускал слюни на полу в корчме, пока клятый альбионец вовсю боролся с местной нечистью? Потому, собравшись, он заставил себя подняться на ноги – хотя его изрядно пошатывало – и шагнул к вигилиям с твердым намерением отхлестать их по облепленным серыми нитями капусты мордам. Надо же было ему хоть на ком-то отыграться? Остановило его одно соображение.

- Постой. А их священник… этот рав Элиэзер, тот, что расплодил тут нежить. Ты его допросил?

Йоль хмыкнул.

- Ты, Збигнев, наверное, считаешь меня совсем дураком. Конечно, я наведался к нему, но в его халупе никого нет, только недоенная коза орет на дворе.

- А следы голема?

Йоль в ответ только пожал плечами. Умолчав при этом о том, что в скудном жилище рава Элиэзера, состоявшем, по сути, из одной комнаты, разгороженной занавеской на спальню и гостиную, он все же кое-что обнаружил. Он наведался туда сразу после схватки со стригой и странной встречи с огненным големом. Хныкающий и причитающий Йози все так же тащился за ним по пятам. Выбив плечом хлипкую дверь после того, как хозяин дома долго не отвечал на стук, альбионец вломился внутрь. В доме было необычно чисто и прибрано, особенно если учесть тот факт, что рав был беден как крыса, а его супруга, по словам Йози, давно скончалась от грудной хвори. В спальне Йоль увидел узкое ложе самого рава и маленькую детскую кровать, аккуратно застеленную, хотя спавший в ней ребенок переселился на кладбище несколько недель назад. Катартир недовольно поморщился, ощутив коснувшуюся его тень недавнего горя. Он не хотел ни жалеть рава, натворившего столько бед, ни сочувствовать ему.

А в гостиной, иначе штубе, кроме длинного усыпанного свитками стола, убогой кухонной утвари, сундуков и полок с другими книгами и свитками, а также нарядными подсвечниками для субботы, он нашел еще кое-что. Пыль. Мелкую серую пыль, покрывавшую половицы, и чуть более крупное крошево, словно кто-то тут долго и увлеченно бил необожжённые глиняные горшки… Катартир задумчиво растер ее между пальцами. Пыль забилась в щели меж досками и оставалась там, как бы тщательно хозяин дома не старался ее выскрести.

- Следы голема ищи в лесу, - повторил Йоль. – Я видел, как он туда убрался.

- Что же не схватил его за яйца и не приволок на суд в Остицу, как доказательство? – осклабился Сулима.

- А вот этим займешься ты, друг, - ответил альбионец и, не сказав более ни слова, вышел за дверь.

Полонскому катартиру только и оставалось, что выместить бесплодную ярость на двух бедолагах-вигилях, к чему он немедленно и приступил.

[1] Давай побеседуем, друг? (гюлист.)

Глава 5. Глина

Спровадив полонца со стражниками в чащу и мысленно пожелав им сгинуть в болоте, Франк Йоль занялся весьма необычным для катартира делом. А именно, принялся рыскать вокруг селения Завихост, как пес, зарывший кость и позабывший, где он ее оставил. По пятам за ним тащился неувядающий Йози, строивший предположения относительно того, куда же подевались его учитель напару с големом. Через некоторое время, когда оба вконец извозились в грязи и запыхались, хадиш решился спросить:

- Может смиренный талмид поинтересоваться у благородного пана, а что же мы ищем?

Йоль с трудом выпрямился и сплюнул на влажную землю. С одной стороны, хорошо, что с утра зарядил мелкий холодный дождь – по крайней мере, это давало уверенность, что голем не подожжет окрестные леса. С другой, Йоль насквозь промок, несмотря на кожаный плащ, и окончательно обозлился.

- Я ищу треклятую глину.

- Какую глину?

- Такую, которая была в комнате твоего учителя. Ту самую, из которой он слепил голема.

Йози собрал лицо в складки и дернул себя за бороденку.

- Но вокруг Завихоста нет глины. Дальше, там, где течет река, - тут он неопределенно махнул рукой, словно и сам не был уверен, где эта река протекает. – А тут у нас только песок, да болотный торф, да камни. Будь в округе хорошая глина, мы бы уж точно завели своего горшечника, а не возили горшки из самой Градулицы…

Йоль потер грязной ладонью лоб. Дождь наконец-то прекратился, солнце проглянуло сквозь тучи, и начало припекать. Запах навоза, оставленного пасшимся на лугу скотом, смешался с душком болота и жженой плоти с кладбищенского холма, создавая неповторимый букет ароматов. Козы глядели на альбионца желтыми глазами, меланхолично жуя траву, и во взглядах коз тоже читался немой укор. Тихо посвистывал ветер, а более ничего, словно и не творилась ночью на холме откровенная бесовщина.

- Хорошо, Йози. Мог он заказать глину? Купить? Ты бы заметил, если бы ее привезли на телеге?

- Да как же можно купить столько глины? – всплеснул руками хадиш. – И не было у рава Элиэзера грошей, всегда последнее отдавал людям, даже одежду сына раздал…

- Значит, не он лепил голема? – грозно вопросил Йоль.

Талмид пожал плечами и мотнул головой, так что скудные пегие локоны, до этого мирно висевшие вдоль лица, стегнули его по щекам. Альбионец сложил руки на груди и нахмурился.

- Куда же он делся? Есть ли у него дом в лесу, какая-нибудь хижина, хибара, шалаш? Не замечал такого?

Сам Йоль был глубоко убежден, что хадишский священник дал деру и прятался где-то там, среди сосен и редких елок, в компании своего огнедышащего детища.

- Нету у рава Элиэзера хижины, - скорбно заявил талмид.

- Еще того лучше. А скажи мне, когда по улицам начали расхаживать мертвецы, - вкрадчиво начал Йоль, - и рав Элиэзер заперся у себя, не слышал ли ты каких-нибудь необычных звуков, доносящихся из его жилища? Например… как будто он бьет посуду?

«Что за чепуху я у него спрашиваю, - уныло констатировал он про себя, - разве что они тут пользуются необожженными горшками, ведь обожженную глину размочить нельзя. Да и где бы священник набрал столько горшков, чтобы вылепить великана ростом на две головы выше человеческого?»

Никакого внятного ответа от хадиша он уже не ждал, а потому весьма удивился, когда тот приложил палец ко лбу, а затем энергично закивал.

- Слышал! - возопил он. – Вот сейчас вы сказали, вельможный пан, и Йози все-все вспомнил. Все точнехонько как вы говорите. Из дома благословенного рава Элиэзера доносился два дня грохот и стук, и я даже подумал, что он с горя крушит сундуки и лавки, потому что больше ничего у него там не было. И хотя рав Элиэзер твердил нам, что гнев – это чистое богохульство, и дурные чувства надо смирять, но кто же может его осудить? Любимый сынок умер, обряд гирук шедим пошел вовсе не так, как полагается, и который уже год его преследуют такие напасти и беды…

Альбионец перестал слушать и крепко задумался. Печальный голос Йози, летящий над лугом, подобно крику покидающих эти края по осени журавлей, мешал сосредоточиться.

Всадник Тертулл Вакарий, досадуя на скудные успехи своего ученика в постижении законов логики, внушал ему: «Если отбросить все неверные решения, останется одно, и оно и будет истинным, каким бы невероятным ни казалось на первый взгляд».

Итак. Брюшной мор, по словам Йози, вызвал появление диббуков. Однако альбионцу хватало опыта, чтобы быть абсолютно уверенным: просто так тени умерших не возвращаются в этот мир. Либо они были прокляты, либо не завершили мирские дела, либо… их кто-то призвал? Но кто мог сделать это, кроме хадишского священника, если, конечно, не предположить, что в окрестных болотах засел мощный колдун или ведьма?

«Не плоди лишних сущностей, - холодно произнес у него в сознании голос покровителя. – Думай, мальчик. Ты знаешь ответ».

Ну конечно же! Ответ был на виду с самого начала. Ясно, что священник, владеющий какой-то нечистой хадишской магией – нельзя же предположить, что он был сведущ в лимбике, как почтенный инок Адальберт? – решил вернуть душу умершего сына. Только вместо этого повредил границу между мирами, и из Подмирья поперла всякая мразь. Взять хоть убитую нынешней ночью на холме стригу и ее еще не проявившуюся, но наверняка бродившую по кромке реальности родню и свойственников. Им бы только найти лазейку между загробным миром и этим, а загробный мир язычников так и кишел всякой поганью. Достаточно вспомнить словенских Морену, Чернобога или Велеса, наверняка пустивших в этих землях глубокие корни…

Как бы то ни было, ритуал пошел наперекосяк, и рав Элиэзер попытался исправить дело рук своих, загнав диббуков в тела мертвецов, а когда те, в свою очередь, начали расхаживать по деревне, соорудил голема… Из чего? Из каких-то предметов, которые он долго и яростно разбивал в своей тесной каморке. Но откуда у него столько глиняных… чего именно?

- Что делают из необожженной глины, кроме посуды? Не печь же он расколотил и не простенок – это было бы заметно. Да и была там исправная печь, а стены из дерева, а не глинобитные. Что весьма логично, коли ее мало в этих краях…

Он даже не заметил, что произносит это вслух, однако Йози открыл рот и весь посунулся вперед в неистовом стремлении помочь ясновельможному пану. И, может, даже помог бы, но тут от леса раздались крики и показались фигуры всадников. Через седло одного из них, в котором альбионец признал вигилия по имени Марек Тобольский, было перекинуто что-то, подозрительно напоминавшее человеческое тело. Лошадь Марека нервно переступала и прядала ушами, явно не в восторге от такого груза.

- Какого?.. – начал Йоль, но тут Йози бен Шмона издал горестный крик, вцепился ногтями себе в физиономию и рухнул на колени прямиком в грязь.

Лишь после этого катартир опознал в перевозимом трупе давешнего высокого и тощего священника, рава Элиэзера бен Леви.

***

Дождь, как назло, снова начал моросить – мелкий и унылый, словно физиономия бен Шмона, которого отправили сопровождать тело в деревню. Хадиш удалился, чавкая по грязи, печально горбясь и ведя в поводу коня с перекинутым через седло покойником. Марек же Тобольский взгромоздился на лошадь позади своего товарища, Раду из Любяны. Сулима, отвесив шутовской поклон Йолю, предложил ему своего Суслика. По словам полонского катартира, времени рассиживаться не было, потому что они нашли яму, где прятался голем. Рядом с ямой обнаружили и тело рава Элиэзера, мирно покачивающееся на ветке граба. Марек срезал самоубийцу с дерева, в доказательство чего предъявил размочаленный обрывок веревки, так и болтавшийся на тощей шее покойника.

Йоль осмотрел бы труп тщательней, однако Сулима настаивал, что им надо поспешить. По его уверениям, уничтожить голема он мог и сам, однако тварь следовало бы отловить и попробовать допросить.

- Без приказа хозяина он никуда не денется, - уверял полонец. – Так и будет сидеть в яме, пока глина не размокнет или не растрескается окончательно. Я бы его допросил, но не искушен в лимбике, как мой любезный альбионский собрат.

Подобное изменение тона понравилось Йолю еще меньше, чем вчерашнее откровенное хамство. Что-то было у них на уме, что-то нехорошее, и действительно ли священник покончил с собой? Вроде у хадишей это считалось тягчайшим грехом… Тем не менее, медлить было нельзя. Дело вовсе не в лимбике, которой Йоль владел довольно слабо, а в том, что сосуд в любой момент мог разрушиться, а обитавшая в нем тварь вырваться в лес… вот тогда бы не поздоровилось уже всем. Полонский катартир, кажется, еще не догадался, кто прятался в глиняном остове.

Сидеть за спиной Сулимы и нюхать немытые подмышки полонца и грязный затылок ему совсем не улыбалось, так что Йоль двинулся пешком. Обогнув болотистый ольшаник, вступили под тень дубов, кленов и грабов. Под ногами хлюпало, за шиворот сыпались капли. Подлесок тут был редкий из-за сплошной тени листьев, лишь кое-где пробивались лещина да бересклет, да заросли сныти. Коням ступать было легко, а вот ноги Йоля то и дело вязли в раскисшей почве. Дожди шли которую неделю, так что не спасала даже густая листва.

- Как думаешь, - спросил он вполголоса, - почему рав повесился?

На него надвинулся влажный конский бок. Сулима хмыкнул сверху:

- Как же ему не повеситься? Назвал духов и призраков, разворошил все кладбище, да еще и голем… небось, заложил душу какому-нибудь из местных божков Подмирья, чтобы оживить это чучело.

«Заложил душу». Слова собрата по ордену неожиданно сдвинули что-то в мыслях Йоля. Он осознал, что со вчерашнего дня его мучила одна неувязка. А все дело в том, что хадиши, живущие в крупных городах, были ростовщиками. Это остейский банк мог довольствоваться одной долговой запиской, по крайней мере, если вел дела с надежным торговым домом или богатым вельможей. Хадиши всегда брали что-то в залог. Их народ был гоним, поэтому ростовщики предпочитали золото и изделия из драгоценных камней, чтобы быстро похватать имущество во время очередного погрома и дать дёру. Скорей всего, не дали бы они денег и Остророгу, не получив ничего взамен. Так что же такого мог предложить им прецептор Остицы в заклад? Дворцовое серебро? Гобелены с вытканными на них сценами ловитвы, до которых был очень охоч? Громоздкую мебель из дерева благородных пород, родовой замок? Ой вряд ли. Йоль сделал мысленную пометку, что надо лучше расследовать это обстоятельство, когда вернется в город.

- Ты, братец, как я погляжу, решил облегчить нам работу?

Йоль резко остановился и понял, что чуть не скатился в овраг. Они стояли на склоне, изрытом толстыми, выступающими из земли корнями. Корни держали почву ненадежно, и склон осыпался. Овраг был не особенно глубок, меньше десяти локтей. По дну его лениво пробирался черный торфяной ручей, исток которого, похоже, терялся в оставшемся позади болоте. Несло трясиной и гарью. Над краем оврага простер ветви раскидистый старый граб с темно-зеленой листвой. Судя по болтающемуся на толстой ветке обрывку веревки, именно здесь рав Элиэзер обрел вечный покой – хотя, учитывая обстоятельства, последнее было спорно.

Альбионец, вытянув шею, заглянул за земляную кромку. Внизу, ровно у него под ногами, темнела большая яма, на дне которой ворочалось что-то тускло-серое, в рыжих подпалинах искр. Вот было бы прекрасно, если бы, сделав еще шаг или два, Йоль сверзился прямо на тупую квадратную башку голема… и только тут до него дошло, что сказал Сулима. Он обернулся. Прямо в грудь ему смотрели два острия пик. Полонец спешился, упер руки в бока и широко ухмыльнулся, демонстрируя отсутствие двух верхних зубов.

- Ну, чего же ты остановился? Давай, вперед.

Йоль вздохнул. Дурака видно издалека, а ему следовало бы хоть немного поспать, прежде чем приниматься за поиски глины – тогда бы Сулиме не удалось так легко застать его врасплох.

- Мой учитель, всадник Тертулл Вакарий, - медленно проговорил альбионец, опуская руку на рукоять меча, - был совершенно прав. Апейрос не из тех богов, что наделяет молящихся ему, он лишь отнимает то, чего быть не должно.

- Это ты к чему? – нахмурил рыжие брови Сулима. – Или от страха совсем в башке помутилось?

- Это я к тому, - терпеливо пояснил Йоль, - что, если ты не был изначально наделен умом, то от Апейроса точно его не получишь. А теперь объясни, брат, почему ты хочешь моей смерти?

Сулима хмыкнул и сплюнул, растерев плевок ногой.

- Никогда ты мне не нравился, рожа альбионская. А особенно не нравится мне, что ты лезешь в наши внутренние дела, всюду своим длинным носом водишь, как ищейка, все вынюхиваешь. Считаешь себя тут самым умным? Ну давай, пожалуй в яму, и посмотрим, как ты своим трепливым языком заболтаешь глиняного болвана.

Йоль прищурился и оценил расклад. От пикинеров увернуться особенного труда не стоило, но трое на одного – не самый удачный расклад, а Сулима вдобавок был неплохим мечником.

- Скажи мне, брат, - тихо продолжил Йоль, заставляя прислушаться к себе в мокрой тишине леса, - что твой господин отдал в залог хадишским ростовщикам, чтобы получить их золото?

Кажется, он попал точно в цель, потому что бледно-голубые глаза полонца широко распахнулись. Забыв о вигилях, Сулима вырвал саблю из ножен и с ревом прыгнул на альбионца. Тот отступил в сторону и кончиком своего клинка ловко подцепил схизматикон, вывалившийся из-под плаща полонского собрата и болтавшийся на цепочке. Сорвал его с шеи полонца, перехватил, сжал в левой руке, а после сиганул прямиком в яму с големом.