Книга 5. Без права на слово

Пролог

Люба вошла в здание, где располагались многочисленные телеканалы. Подала охраннику паспорт. Тот с важным видом взял в руки документ, придирчиво посмотрел на нее, сверяя фото с оригиналом, деловито сделал запись в журнал и безэмоционально выдал разовый пропуск.

— Проходите, — буркнул он.

Люба прошла за турникет и оказалась у лифтов. Ей сказали, что нужен третий этаж, офис три-одиннадцать. Лифт пришлось ждать долго. И поднимался он не спеша. Длинные коридоры с ответвлениями освещались холодным светом, настойчиво создавая ощущение ходов термитника. Линолеум с рисунком паркетных досок был местами прошаркан. Кое-где мерцали потолочные ламповые панели. Планировка коридоров на этаже оказалась нелогичной: сразу за офисом три-десять Любу ждал тупик. Таблички с указанием, какие офисы направо по коридору от лифта, а какие налево, — не было.

— Таак. Как всегда, — усмехнулась вслух Люба.

Подобной путаной планировкой обычно грешили поликлиники. Она развернулась и зашагала обратно, к лифтам. Навстречу изредка попадались люди: одни брели не спеша, другие куда-то торопились. Люба машинально подмечала детали: почти у каждого в руках была кружка. Причём кружка — непременно огромная и часто заляпанная коричневыми разводами.

«Телевизионщики пьют чай и кофе литрами, — подумала она. — Наверное, постоянно бегать с маленькими чашками некогда. Или боятся, что не достанется, вот и наливают с запасом?» От подруги Ольги, проработавшей на ТВ всю жизнь, Люба знала, что с деньгами у рядовых сотрудников, как правило, туго, а едят и пьют они много, с запасом.

Сотрудники сновали из кабинета в кабинет — с озабоченными, весёлыми, возмущёнными или спокойными лицами, поодиночке и парами. Люба не хотела спрашивать у них дорогу: ей нравилось искать самой. Для неё такие блуждания были лёгкой игрой, делали процесс более насыщенным. Она вернулась назад, к лифтовой площадке, свернула в другое крыло и почти сразу увидела нужную дверь. Обычная, ничем не примечательная — в точности как остальные на этаже. На ней висела табличка: «Телеканал Праздник» с аляповатым логотипом. Люба толкнула вниз ручку двери и вошла.

Её встретил продюсер — как выяснилось позже, он же выступал режиссёром и оператором передачи, куда Любу позвали в качестве гостьи.

— Михаил, — протянул он руку, представившись.

Крепкое рукопожатие, тёплая ладонь, даже горячая. Светлые вьющиеся волосы до плеч придавали облику Михаила мягкость. Приятный поставленный голос, грамотная речь — в продюсере сразу чувствовалась интеллигентность. Люба поняла это с первых же минут. Он держался непринуждённо и доброжелательно, а его спокойная, уверенная манера общения располагала к себе и снимала напряжение. Плечи сами собой опустились, мандраж стал отступать. Здесь было как в другом мире. Точно «Праздник». Там, в коридоре, — словно в отстранённом портале между мирами. А каждый офис будто своя вселенная.

В глубине комнаты сидела Надя Овчинникова — интервьюер и автор программы для женщин. Она была сосредоточена, перечитывала бумаги, беззвучно шевеля губами. Именно она пригласила Любу на передачу, посвящённую теме «Цена успеха»: раньше они не раз пересекались по Любиному проекту, поэтому Надя и позвала её стать героиней нового выпуска.

Надя, увидев Любу, отложила стопку, встала. Женщины тепло поздоровались, улыбнулись друг другу и обнялись. Надя обняла осторожно, по-телевизионному, чтобы не помять блузку. Люба это так поняла.

— Как добралась? — между делом поинтересовалась Надя, поправляя макияж и причёску. Это не выглядело невежливым — напротив, подчёркивало простую, доверительную атмосферу, в которой не нужно было казаться кем-то другим. Люба это ценила.

— Поплутала немного по территории, как же без этого, — рассмеялась Люба, — но потом быстро сориентировалась, всё оказалось достаточно просто. А то ведь я могу и в трёх соснах заблудиться, это моё фирменное.

— О да! То же самое. — Надя задорно рассмеялась и засунула в рот шпильку.

Её руки порхнули к волосам, поправляя шишку из них. Затем она захватила одной рукой пучок, а второй вытащила шпильку изо рта и закрепила волосы. Люба тоже достала косметичку.

Продюсер вскоре вышел из комнаты; за дверью послышался его негромкий голос. Он переговаривался с секретарём Анжелой Андреевной — невысокой сухощавой женщиной в возрасте, с удивительно добрыми глазами. Вскоре она внесла поднос с чаем и конфетами и аккуратно поставила его на столик у стены при входе.

— Обязательно чаю попейте. С утра, перед съёмками, надо углеводиков, — заботливо порекомендовала она и ускользнула в свою часть офиса.

— Миша, тебе две ложки положила, как всегда, — добавила она Михаилу.

— О, спасибо, моя спасительница, — Михаил искренне улыбнулся и приобнял Анжелу Андреевну.

Люба засмотрелась ей вслед. Бывают же такие женщины — миниатюрные, худенькие всю жизнь; по её наблюдениям, они всегда оставались юркими, подвижными и с живым характером. Казалось, такие женщины почти не занимают пространства вокруг. Втайне Люба порой завидовала их невесомости: миниатюрные девушки могли уверенно носить любые шпильки. Сама она при росте метр семьдесят восемь на каблуках чувствовала себя неловко: приходилось невольно сутулиться, чтобы не возвышаться над собеседниками, ноги не везде помещались, затекали колени. Ей всегда было интересно, почему высокие мужчины не всегда сутулые. Им-то вообще каблуков не снять.

«С ростом тебе повезло», — говорили знакомые среднего или невысокого роста, а Люба лишь с внутренней иронией подмечала: им не понять. Но никуда не денешься: рост есть рост, ноги от ушей — надо жить и радоваться. И со временем она действительно научилась этому.

Люба с лёгкой улыбкой проводила Анжелу Андреевну взглядом и повернулась к Наде.

— Люба, я подготовила вопросы, но, как и предупреждала, заранее их не даю, чтобы первая реакция была естественной. У нас не прямой эфир, всё в записи — смонтируем как надо, не переживай.

— Да я не переживаю, доверяю тебе.

— Предлагаю попить чаю: время у нас есть, утро раннее, а потом начнём. — Михаил стоял в дверном проёме.

— Отлично, — согласилась Надя.

Полчаса беседы пролетели незаметно. Женщины пили чай очень аккуратно, чтобы не посадить пятен и не испортить контур помады. Люба отказалась от печенья, а вот конфетку съела — обычную шоколадную, но достаточно вкусную: изредка она себе такое позволяла. А вот Надя, заметно поднабравшая за последний год, с аппетитом хрустела печеньем, приговаривая, что с этим пора что-то делать. Михаил травил байки, постоянно вызывая смех у собеседниц.

Люба подумала, что, наверное, на авторских передачах небольших телеканалов такой ритуал — расположить и успокоить гостя, чтобы он вёл себя естественно. Но утверждать наверняка не могла: для неё это было впервые.

Пора было работать. Ведущая и гостья надели петлички, Михаил сделал тестовые записи, всё перепроверил, и интервью началось.

Надя почему-то постоянно сбивалась и запиналась, свой же вопрос не могла нормально прочитать. А вот Люба отвечала сразу и с первого дубля. Михаил удивился и уточнил, правда ли гостья никогда раньше не снималась. Когда та подтвердила, он заметил, что камера её любит и держаться перед объективом — её призвание. Люба слушала с сомнением, но режиссёр не сделал ни единого замечания и не попросил пересъёмки. Возможно, помогли регулярные прямые эфиры, которые она вела в своих проектах последние пять лет. Кто знает.

Надя иногда отпивала воду из стакана, пока Люба отвечала на вопросы, и выдерживала паузы до и после реплик, чтобы облегчить монтаж.

Вопросы звучали привычно, без явного подвоха. Надя расспрашивала о прошлом: о годах в корпоративной аналитике и образовательных проектах; о первом рассказе, разделившем жизнь на «до» и «после»; о том, как Люба решилась открыто публиковать психологические драмы перед аудиторией, привыкшей к её строгой экспертности. Спрашивала о писательском ремесле, конкуренции и причинах, по которым Люба годами прятала рукописи «в стол». Отвечать было легко: каждый поворот этой дороги Люба давно осмыслила.

— Люба, за годы работы я выслушала десятки историй успеха — порой совершенно фантастических. Но мне особенно интересен переломный момент. Ты говорила, что писала всю жизнь. Была ли развилка, на которой ты едва не похоронила свой дар? Момент, когда ты усомнилась в себе, послушала чужой совет и свернула с дороги? Было ли такое?

Михаил махнул рукой и остановил запись.

— Надюш, надо будет этот вопрос перезаписать. Сделаем перерыв минут на пять?

Она встала, прошлась от стола к окну и обратно, чтобы размяться. Ноги затекли, к тому же успела подмёрзнуть — пальцы рук совсем похолодели. Ступни, наверное, и вовсе заледенели, но она этого не чувствовала. За окном давила слякотная московская осень, укутанная в свинцовые тучи. Монотонно накрапывал дождь; редкие прохожие спешили укрыться от сырости между серыми корпусами телецентра. Люба стояла у стекла, глядя на них из полумрака павильона.

— Всё готово, — позвал Михаил.

Люба очнулась от мыслей. Продюсер снова проверил аппаратуру и кивнул. Женщины вернулись на свои места, поправили микрофоны.

— Пишем! — скомандовал Михаил.

И Надя снова озвучила свой вопрос.

Глава 1. 2007 г.

Люба сидела прямо на подушке, на полу, скрестив ноги. Телевизор, заменявший ей монитор, пристроился на низкой тумбе напротив дивана и показывал огромную фотографию древнего города Петры. Компьютер для работы ей прежде не требовался — так, разогнать скуку в сети, полистать форумы или почитать новости.

Но сейчас Люба занималась делом для себя не совсем обычным: писала первую в жизни статью для публикации. Тему выбрала наугад, повинуясь смутному импульсу — мёртвый город Петра.

Идею писать статьи на заказ подал Костя, муж. Сказал, что профессия «копирайтер» становится ходовой: за связные тексты в интернете начали платить, а главное — сидишь дома, ни от кого не завися, сама себе хозяйка. С обычной работой у Любы до сих пор не клеилось: она только-только уволилась в никуда, снова маялась в поисках себя, натыкаясь на снисходительный скепсис мужа всякий раз, когда загоралась очередным новым делом.

Но разве рациональному Косте было понять этот липкий, давящий мрак монотонных будней на скучной работе? Дольше года она нигде не выдерживала: два месяца, четыре, от силы год — и накатывала удушливая, серая тоска, вытягивающая все жизненные соки.

После университета этот замкнутый круг повторялся уже в пятый раз. Прозябать по инженерной специальности она не хотела — поняла это в первый же день учёбы на первом курсе. И какой смысл цепляться за мнимую стабильность типовых контор, если от неё тошнило почти физически? Крыша над головой есть, детей пока нет, родители рядом и в случае чего подстрахуют — вся жизнь впереди. Она позволяла себе свободу поиска. Нет, Косте этого вовек не понять: он всегда знал свою колею и никогда ей не изменял. Везунчик. Люба всегда завидовала тем, кто выбрал что-то одно и всю жизнь этим занимался. Всё понятно, всё стабильно.

Люба же неприкаянно маялась. Ей было жадно интересно всё вокруг, но этот интерес сгорал дотла за считаные недели. Единственным занятием, что не отпускало её с детства, оставалось писательство — пальцы сами тянулись к блокноту, не умея без него жить.

«Но разве это профессия?» — с вечной внутренней усмешкой одёргивала она себя. А теперь выходило, что вполне себе ремесло. Люба ухватилась за эту идею-соломинку, лихорадочно выбрав тему для первой статьи. Древний город Петра. Руинами и стариной она никогда не интересовалась, но какая разница, о чём писать, — лишь бы выпускать наружу слова.

«Петра — древняя набатейская столица, вытесанная в толще розового песчаника посреди иорданских пустынь. Путь в мёртвый город лежит сквозь ущелье Сик — узкий километровый разлом скал, за которым неожиданно вырастает фасад Эль-Хазне, античной сокровищницы, озарённой солнцем. Выше, на гребне утёса, возвышается пятидесятиметровый монастырь Ад-Дейр. Когда-то здесь шумели караванные пути, а теперь царит лишь застывшая в камне вечность.»

Люба перечитала текст и улыбнулась. Ей нравилось. Пальцы потянулись к «мышке», нужно теперь найти подходящие снимки для иллюстрации на стоковом сайте. Внезапно в комнате отчётливо запахло сухой горелой травой. Люба чихнула, повернулась к окну, принюхалась.

«Может, кто-то во дворе жжёт сухие листья? Хотя какие сухие листья в июле?» — она пожала плечами и вернула взгляд на телевизор-монитор. Рука захватила кружку с несладким чаем.

— Морок, ты считаешь — не время?

На диване за спиной Любы сидят двое мужчин. Один закутан в тёмный плащ, капюшон откинут, светлые кудри обрамляют лицо. Ясные небесно-голубые глаза внимательно следят за смертной. Тот, кто спрашивает, — с обнажённым торсом. Его мощные мускулы подрагивают, очерчивая рельефные жилы. Мужчина намного шире собеседника, даже несмотря на просторный плащ того. Чёрные волосы вьются ниже плеч, в густой черной бороде ни одной седой нити, а надо лбом возвышаются толстые длинные рога. Кожаные штаны, заправленные в сапоги, плотно облегают мощные ноги.

— Велес, ты наградил её слишком тяжёлым Даром. Она не сможет сейчас распорядиться им. Слишком рано.

Морок хмурится, его плащ трепещет; всполохи тлеющих хлопьев разлетаются от него по всей комнате, не обжигая ничего вокруг.

— Даже не понимаю, зачем ты был так щедр. Душа этой девушки прошла через многое, она может оказаться вовсе не способна принять твой дар, — задумчиво произносит Морок.

Велес усмехается и хлопает Морока по плечу.

— Именно поэтому я его ей и передал. Таким, какой он есть.

Морок скептически поджимает губы. Он видел тысячи тысяч раз, как одарённые люди, не сумев найти в себе сил совладать со своим даром-исполином, сгорали от болезней.

— Делай своё дело, а о доле не тебе судить, да и не мне, — добавляет Велес, усмехаясь.

— Пришло время, — тихо произносит Морок, поворачиваясь к смеющемуся Велесу.

Зазвонил телефон. Люба бросила взгляд на экран: звонила подруга Оля.

— Привет, — ответила Люба, включив громкую связь, чтобы не отрываться от поиска стоковых фотографий Петры.

— Привет! Как дела?

— Да хорошо. — У Любы снова зачесался нос. Как будто кто-то на улице жжёт сухую траву. Субботник, что ли? Нет, сегодня только среда.

— Что делаешь?

— Пишу статью! — радостно поделилась Люба. — Костя подкинул идею: есть такая профессия — копирайтер, писать статьи. Есть платформы в интернете, где платят за дочитывания, можно неплохо зарабатывать. Вот, думаю попробовать: как раз уволилась и решаю, чем заняться.

— Слушай, Любка, ты меня уже пугаешь своими постоянными метаниями. Какое-то писательство придумала... Ты же была менеджером, поищи что-то по этому направлению.

Ладони вспотели, ком встал в горле. Люба молча слушала нравоучения подруги. Пальцы над клавиатурой деревенели, руки сами опустились на пол. Её улыбка постепенно погасла, а радостное предвкушение новых вершин рассеивалось.

— Ты просто хватаешься за всё подряд, а тебе бы карьеру строить. Зачем ушла из торговли? У тебя же всё сразу пошло, рост наметился, а ты всё бросила.

— Я же хотела учиться, а меня не отпускали, — возразила она, оправдываясь. — Слушай, ну не всем же так везёт — сразу устроиться туда, куда хочешь. Вот ты сразу знала, куда идти, и работа тебе по душе. А у меня всё иначе.

Но чем дольше она пыталась объяснить подруге свои метания и смену профессий, тем более беспомощно и по-детски звучали доводы.

Морок встаёт, и его плащ трепещет, окутывая сидящую к нему спиной смертную. Комнату заполоняет мелкая взвесь пепла, закручиваясь воронкой вокруг её головы. Когда всё стихает, пепельный туман вокруг её головы рассеивается, её веки остаются залепленными коркой пепла: глаза плотно запечатаны. Сама она продолжает водить мышью по коврику, переключает фотографии на экране, скользя по ним уже незрячим взором.

Велес вздыхает, смирившись со сделанным. Так нужно. Морок своё дело знает.

— Действуешь эффектно, — произносит Велес.

Через некоторое время добавляет:

— Когда, думаешь, придёт время?

— Не скоро для неё, — коротко отвечает Морок. — Через десять лет она снова вернётся к этой дороге.

Велес встаёт с дивана, обходит ту, чью душу наделил даром. Морок только что запечатал ей взор, чтобы она не пошла по предначертанному пути. Велес видит своё творение. Оно плотное, тяжёлое, густое, переливается в её груди. Клубится мерцающим жемчужным сиянием.

— Ты знаешь: если она не раскроет его, начнёт болеть. Затягивать нельзя.

Морок смотрит на Велеса. Он серьёзен. Горький долг — закрывать путь к призванию, пусть даже временно. Но так надо: Душа должна созреть. Её срок ещё не настал. А может, и в следующий раз не настанет.

— Это зависит только от неё, Велес. Она сама сейчас начала сомневаться, потому что время не пришло.

Любе стало тяжело разговаривать с подругой. Она будто бы была согласна с ней: Оля уверенно прошла по всем её страхам, затронула все сомнения. Она сухо попрощалась с подругой. Нажала кнопку сброса звонка. Долго смотрела на экран телефона. Потом взглянула на недописанную статью, быстрым движением закрыла все вкладки редактора и браузера, повинуясь невидимому порыву. Глаза вдруг увлажнились, словно в них попала пыль. Она проморгалась, протёрла веки пальцами.

«Да уж, действительно, что за метания из стороны в сторону? Вчера — замдиректора супермаркета, сегодня — менеджер, завтра — писательница, послезавтра — бухгалтер... Что за бред? Правильно Оля говорит. Надо выбрать профессию и перестать скакать. А иначе никакого толку не будет».

Она поднялась. Ноги сильно затекли; потрясла ими, простучала кулаком. Мышцы неприятно защекотало, стопы онемели. На душе как-то вдруг стало не просто грустно, а горестно. И эта горечь отчётливо ощущалась во рту.

Она подошла к окну. Солнечный день стал каким-то неуютным. Словно воздух сделался таким густым, что его сложно вдохнуть. А свет из приятного дневного стал холодным, как будто на улице пасмурно.

Идея стать копирайтером, заявить о себе в интернете, сейчас ей казалась неудачной. Да и вообще, выполнимо ли это для неё? Она инженер, а не филолог, не журналист и не учитель русского языка. Не так уж она и грамотно писала. Подумаешь, нравится. Желание и талант — разные вещи. А в том, что у неё есть писательский дар, Люба сомневалась. Эта идея ей теперь казалась какой-то ерундовой, утопической. И тоска с разочарованием в самой себе захлестнули ее с головой. Ладони закрыли лицо, навернулись слезы. Она резко вернулась к компьютеру, ткнула расплывающийся от слёз крестик вкладок. Статья о Петре и яркие фотографии схлопнулись в пустоту забвения.

«Надо искать новую работу, устраиваться нормально, а не заниматься ерундой», — твёрдо решила она.

В носу снова защекотал запах сухой пыльной травы.

Велес возвышается над Любой. Мощные жилы его обнажённого торса перекатываются. Могучая грудь, живот, руки покрыты блестящими чёрными волосами. Рога Бога упираются в потолок. Велес наклоняется к ней. Он знает о её смятении. Неощутимо для Любы кладёт широкую ладонь на солнечное сплетение — туда, где мерцающим облаком пульсирует его Дар облекать образы в слова. Велес вдруг поворачивает голову к Мороку.

Морок видит, что взгляд Велеса направлен сквозь него. Будто Велес видит не комнату, а несколько комнат сразу — ту, в которой они находились сейчас, ту, в которой могли бы оказаться, и ещё одну, которой пока не существовало.

Морок узнаёт этот всевидящий взгляд Велеса. Бог смотрит сейчас на все пути Души в его руках одновременно.

Под корками пепла на глазницах появляются влажные дорожки. Душа Любы начинает плакать.

— У тебя начался тяжёлый путь, — обращается он к ней.

Велес на миг хмурится, потом морщина между бровями расправляется. Бог убирает руку от Души, выпрямляется, смотрит в глаза Мороку.

— Я вернусь к ней через десять лет, — гулко произносит Велес.

— Редко кто бывает готов к собственной дороге, — добавляет Морок.

— Смотри на неё, Морок, — Велес снова смотрит на Душу. — Эта Душа ищет не работу. Она ищет место, где сможет быть собой. Пока она не примет себя, место ей не найти. И Дар мой не достать. Но всякая запечатанная дверь остаётся дверью.

Велес сцепляет опущенные руки, разворачивается к Мороку лицом и медленно растворяется. Комната становится просторнее, Морок ощущает исчезновение своего владыки.

Вслед за Велесом, завернувшись в вихрь собственного плаща, растворяется и он, Морок, верный страж Истины. В глазах его блестят слёзы.

Душа Любы еще долго то всхлипывает, то кладёт ладони на залепленные глазницы, скрывая под ними слепоту, то крутит головой, пытаясь разглядеть что-то. Она не понимает, почему ясный путь, который она только что видела, вдруг исчез. И как ни старается вглядываться вдаль, смотреть по сторонам, дороги, которой следовать, ей больше не видно. Всё вокруг снова стало одинаковым, и куда теперь идти, совершенно не ясно. Душа растеряна.

Глава 2. 2017 г.

Люба ползала по прохладному, вытертому линолеуму своей квартиры, выкраивая базовую основу платья на дешёвом хлопке. Отрезала с хрустом последнюю деталь. Раскрой готов. Она достала коробочку с раритетными булавками, которые подарил ей отец, когда она училась в девятом классе. Коробочка — словно якорь из того далёкого времени, когда мир казался понятным. Сейчас ей уже тридцать четыре года, у неё двое детей. Она взяла в руки потёртую картонную коробочку, провела пальцем по жестяному краю, вспомнила отца, и в груди тепло отозвалось. Отогнав нахлынувшую грусть, сгорбилась в позе эмбриона, подобрав под себя ноги, осталась на полу: здесь, у самого линолеума, казалось безопаснее — на диване иголка может незаметно упасть и затеряться в складках. Лучше на полу.

Пальцы машинально скалывали детали, ткань мягко шуршала. Мелкая моторика действовала как спасительное заземление, умиротворяюще, почти гипнотически: пока заняты руки, мозг держался за край. Но именно в эти минуты тягучей тишины в голову лезли мысли и бесконечные внутренние монологи, изматывающие до последней капли сил — истязающие, безжалостные. Сегодняшний день не стал исключением. Любу снова настигла хорошо знакомая «ментальная жвачка». Она невольно поджала губы, впуская мысли в надежде, что, может быть, именно сейчас найдётся ответ. Ответ на вопрос, который мучил её почти два десятка лет.

Булавка замерла в руке, не дойдя до ткани.

Всё снова пошло по кругу. Вспомнилось студенчество, когда она на улице работала интервьюером, а позже ходила по квартирам с пачками опросников про сигареты. Старые районы, обшарпанные подъезды, случайные и порой сомнительные прохожие. Молодая, бесстрашная — тогда казалось, что это лишь забавный старт.

Потом загорелась сетевым маркетингом: поверила в глянцевые брошюры о «финансовой свободе», пока не упёрлась в липкий стыд от навязывания баночек знакомым, чуть не лишившись всех подруг.

Затем была череда бесконечных должностей: менеджер по рекламе, специалист по госзакупкам — ради этой должности она ночами зубрила законы и переучивалась, — бухгалтер в газовой компании, помощник юриста... В супермаркете Люба стремительно доросла до замдиректора, и уже через полгода руководство доверило ей новый филиал — вчетверо больше прежнего. Даже когда дело уже начинало вызывать у неё отвращение, первые месяцы она всё ещё трудилась на подъёме — и именно поэтому успевала быстро расти. Вдобавок к первому высшему образованию получила ещё несколько дипломов и сертификатов.

Но её настигал один и тот же безжалостный финал.

Мысли привычно потекли дальше, вскрывая всё новые воспоминания. Всё начиналось со вспышки азарта, быстрого понимания сути — Люба действительно схватывала всё на лету и легко ориентировалась в хаосе задач. Но почему-то через пару-тройку месяцев накатывало доходившее до тошноты отвращение к каждому рабочему дню, вытягивающее последние силы. Тело будто бунтовало против происходящего. Она без оглядки на пройденный путь в компании писала заявление по собственному желанию и сбегала с опостылевшей должности. Боясь признаться мужу, что ей снова невыносимо, боясь увидеть в его глазах усталое разочарование, она терпела и тянула лямку, порой вдвое дольше, чем могла вынести. Но потом не выдерживала, дожидалась какого-то рядового рабочего конфликта, становившегося спасительным поводом уволиться с чистой совестью. И уходила.

Люба замерла, дыхание сбилось, стало трудно дышать. Колени онемели от долгого сидения в позе эмбриона. Образы прошлого было уже не остановить, и они окружили женщину, подхватили ее и унесли в свой водоворот. Во рту возник горький вкус гари.

Она пыталась искать себя даже в бьюти-сфере: отучилась на мастера, открыла свой отдельный кабинет. А потом с ужасом поняла, что это не то, чем она хотела бы заниматься всю свою жизнь. Да, получалось, да, неплохо. Но уйти с головой в это совсем не хотелось.

Кем она только не пыталась стать, лишь бы заглушить эту сосущую пустоту. Ей казалось, что внутри неё есть ошибка, поломка, которой у нормальных людей нет. А у таких, как она, вечно неприкаянных, есть. Другие вон шли прямой и надёжной дорогой: муж Костя знал своё дело с юности, подруги годами методично строили понятную карьеру. А она за эти годы прожила словно двадцать чужих жизней, сменила с десяток направлений, получила разные образования — и осталась с пачкой дипломов и пустой комнатой.

Сейчас она на полу кромсала несчастный хлопок просто ради того, чтобы занять руки и как-то зафиксировать себя в текущем дне. В детстве она мечтала стать модельером, а теперь раскладывала выкройки на полу, чтобы не сойти с ума от фоновых мыслей, где она сама себя изо дня в день судила, выносила приговор и приводила его в исполнение. Снова и снова. От шитья хотя бы не тошнило.

— Это потому, что ты можешь не работать, — как-то заявил ей Костя. — Ты бросаешь, потому что не нравится. В любой работе что-то не нравится. Если бы ты была на моём месте, ты бы вообще не парилась на этот счёт: просто работала, и всё. С жиру бесишься.

Слушая эти доводы, она в целом была с ним согласна. Да, с жиру бесится, нетерпеливая, всё мечется, ищет лучшей доли. И теряет время. Но, с другой стороны, не всякая работа была сахаром, терпеть она умела, и дело не нравилось не из-за трудностей, а по самой сути.

Она остановилась, отложила шитьё. Привычное самобичевание захлестнуло её с головой, доведя почти до отчаяния. Но внутренний предохранитель щёлкнул вовремя: на дно падать нельзя. Навернулись слёзы, но Люба быстро смахнула их ладонью. Какой смысл плакать? Слёзы ничего не решат, а раскисать она не имеет права. И поделиться не с кем: уже жгуче стыдно перед друзьями, подругами, родственниками. Стыдно начинать новое дело, стыдно признаться, что снова пробует что-то ещё.

Как им объяснить, что она не ветреная? Что эта неопределённость мучит её физически, подтачивает изнутри, хотя она вовсе этого не хочет? Она не пасовала перед трудностями, решала сложные задачи и всегда доводила начатое до конца. Словно причина крылась в чём-то другом. В чём? И может быть, сегодня она догадается.

Она решительно поднялась и пошла на кухню, чтобы поставить чайник. В горле пересохло. На улице накрапывал дождь, серость московского неба сейчас совсем не радовала. Хотя она любила и дождь, и пасмурную погоду.

Чайник щёлкнул. Насыпав заварки в кружку, она залила её кипятком. Вода шумно падала на сухие чаинки, отчего те шипели и кружились в кружке. Пока чай заваривался, она подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Бескрайний серый частный сектор спального района был хорошо виден с её пятого этажа: сырые разные и при этом какие-то одинаковые крыши, разноцветные разнофактурные заборы, ржавые от сырого климата остовы построек на участках. Монотонная хмарь. Молодая листва тревожно шелестела от ветра. Тёмный, лоснящийся от дождя асфальт. Бездомная собака лениво трусила вдоль обочины. За стеной постукивали клавиши — муж работал в соседней комнате, старший сын в школе, младший в саду. Живы, здоровы, накормлены. Есть за что держаться. Весь день был в её распоряжении.

«Что же мне всё время не нравится?!»

Она всё же тихо всхлипнула, смахнув предательскую слезу. В памяти всплыло: когда-то давно, лет десять назад, было ещё одно дело — копирайтинг. Мечта с детства — писать, складывать слова в миры. Но один холодный звонок подруги Оли и собственный страх всё перечеркнули. Люба сама тогда захлопнула эту дверь. Подруга ни при чём: она лишь хотела помочь. Наверное, она тогда всё правильно сделала. Зато это занятие хотя бы не пополнило список её профессиональных неудач. Наверное, так правильно.

Почему-то тот случай вспоминался особенно часто. Десять лет назад… Тот давний июльский день, первая статья про мёртвый город Петру на экране телевизора. Тогда она была неутомимой, счастливой, с горящими глазами. Люба на миг представила: а что, если бы она не послушала подругу и продолжила писать? Ведь прошло уже целых десять лет. Кем бы она стала, сколько бы нашла читателей, как раскрылась бы в ремесле? От этой мысли на сердце снова разлилось тепло — точно такое же, как полчаса назад при взгляде на отцовскую коробочку с булавками. Тепло. Хорошо.

Она судорожно вздохнула. Горло сдавил горький спазм. Она повернулась к столу. Чай заварился, чаинки разбухли. Крепковато вышло. Над кружкой уже не поднимался пар. Не желая разбавлять напиток холодной водой, она взялась за ручку кружки, пальцами левой руки придерживая горячий край. Сделала глоток. Терпкая горечь обожгла язык и словно вернула в осязаемую реальность: мучительные мысли притупились, отчаяние отступило. Взгляд снова начал скользить по мокрым крышам, заборам, дачным постройкам, по свежей зелени деревьев и кустарников. Майские грозы только начинались, всё лето было впереди — это должно радовать. Из приоткрытого окна пахло весной, дождём и свежестью. Стало чуть легче.

Ответ не нашёлся. И всё же в подреберье тупо, привычно заныло. Но это пройдёт, всегда проходит. Психика привычно выстроила оборону: не такая уж она и бесполезная, да и жизнь вроде не проходит зря. Есть муж, здоровые дети, чистый дом, налаженный быт. Она не сгинула, не пропала. Нет, ее жизнь не напрасна. Хотя бы так.

И вдруг сквозь влажный воздух в носу отчётливо, настойчиво защекотал запах сухой горелой травы — едкий, пепельный. Люба пристально оглядела территорию частного сектора за окном: дыма нет, никто ничего не жёг. Откуда в мае, посреди ливня, взяться запаху жжёной соломы? Она недоумённо пожала плечами и вернулась в зал, где на полу её ждали раскроенные детали и потертая коробочка с булавками.

Пальцы соскользнули, остриё булавки больно укололо подушечку пальца. Выступила алая капля крови.

— Ох!

Сдавать кровь из пальца куда больнее, чем из вены. Люба повернула палец, и капля крови, густо и обильно наполнившись, вдруг упала на белую ткань хлопка. Моментально расплылась в звездочку.

Люба смотрела на кровавую звезду, и ей вдруг вспомнилось, как в детстве она мечтала стать модельером. А теперь просто кромсала кусок хлопка на полу, пытаясь разобраться в выкройках. Или в мыслях? Она хмыкнула, подавив горький смешок.

А может быть, весь путь вёл к этому, к шитью? У неё как раз год без работы: старший ребёнок пошёл в первый класс, младший — в сад, и пока можно было никуда не торопиться. Никуда бежать не надо. Спокойно изучит крой, начнёт шить. А там и блогером станет, начнет зарабатывать на рекламе. Что ж, это звучит хорошо.

Она снова почувствовала знакомый азарт. Но тяжесть неудач тут же словно придавила своей ладонью к полу.

— Нет, это точно плохая идея, — пробормотала себе под нос.

Она с ужасом представила, как объявит всем, что теперь будет шить. Поломку внутри не зашьёшь никакими нитками. Ей уже ничего не поможет. Она наклонилась ниже, почти к полу.

Послышались шаги мужа. Он вошёл в зал. Она подняла голову. Растянутые удобные треники, взъерошенные волосы, недельная щетина. Его обычный рабочий вид.

— Привет, — почесал муж щетину.

— Привет, — сухо отозвалась она.

— Как освободишься, приходи, кое-что покажу, — сказал Костя.

— Срочное?

— Нет.

— Ладно, минут через тридцать приду. — Она снова опустила голову и продолжила скалывать иголками детали платья, сглатывая горькую грусть. — Там чайник горячий, если что.

— Ага.

Костя, глухо шлёпая босыми ступнями, прошёл по коридору на кухню. Люба снова опустила глаза на булавки и ткань.

Интерлюдия о Правде и Мороке

Вокруг ничего нет: ни неба, ни земли, ни света, ни тени, ни времени, ни порядка, ни хаоса. И при этом здесь всё.

Правда оглядывается по сторонам, но в её глаза свет не проникает. Она разводит руками, пытаясь найти опору, но её окружает пустота. Она падает и не движется, она делает шаги и стоит на месте.

— Морок? — зовёт Богиня своего похитителя.

Она не слышит свой голос. Ей не страшно. Правде любопытно, куда увёл её Бог иллюзий. Она блуждает с закрытыми глазами, парит, как птица. Замирает, как хищник перед прыжком. Здесь не течёт время — и стремительно летит, здесь сиг равен вечности.

— Род Всевышний, отец? — через бесчисленное количество мгновений громко, но беззвучно зовёт родителя Правда.

А в ответ — оглушительная, безмолвная тишина.

Правда протягивает в полной тьме руку к груди, к тому месту, где многими ярусами сияют Зёрна Истины. Резко рвёт нити ожерелья, бросая крупные жемчужины вверх и вокруг. Разлетаясь, они вдруг загораются белым чистым сиянием, слегка освещают пространство. А потом замирают подобно звездам в космосе.

Правда видит тени и очертания. Она стоит на берегу бескрайнего чёрного моря, без волн и ряби на поверхности. Богиня понимает, что перед ней Великое Праморе. Оно уходит влево, вправо и вдаль. Направления здесь существуют, и их здесь нет. Поверхность воды как стекло. Воздух без движения стерилен и пахнет вечным спокойствием.

Правда начинает догадываться, куда увёл её Морок из Яви.

Тьма извечная и изначальная. Место, куда нет дороги даже создателю миров, Первобогу Роду. А Мороку — есть. Его плащ соткан из Великой тьмы, из Первоначального хаоса, и подарен отцом — Чернобогом. Плащ нужен был, чтобы исполнять предназначение: охранять Истину и Правду от слабых, незрелых душ, уберегать их от безумия и гибели, засыпая видимое пеплом. Так в Яви проявляются отголоски Тьмы извечной и изначальной.

Сбоку Правда замечает движение. Поворачивает голову. Там стоит Он, её верный защитник и её же похититель — Морок. Его плащ растворился в такой же материи пространства вокруг. Светлые волосы едва различимы во тьме, белая рубашка плотно застёгнута у горла, надёжно скрывает её Дар. Руки Бога спрятаны в карманах брюк, Морок бос, стоит в Праморе, чуть зайдя в воду у кромки берега.

Правда разворачивается к нему и смотрит внимательно. Он улыбается ей. Ждёт. И она ждёт. Они пристально изучают друг друга. У них на это бесконечное количество времени. Раньше Правде незачем было вглядываться в его черты, чтобы понять его суть: ей и так было известно всё о Мороке. Но теперь всё изменилось. Морок сделал что-то неожиданное. Он похитил её. Отвел туда, куда другим Богам нет дороги.

— Пора вернуть мой Дар, Морок, — голос Правды обретает звучание — не такое густое, колеблющее воздух, как в Яви, мире людей, а похожее на обычную речь.

Морок задумывается. И, кажется, о чём-то догадывается. Он стремительно движется к ней и в следующий миг оказывается совсем рядом. Его рука касается лица Богини, пальцы нежно скользят по коже. И его плоть не дымится: прикосновение к любимой больше не причиняет Мороку боли. Бог переводит взгляд на пальцы, отнимает руку и внимательно разглядывает кончики пальцев.

— Прикосновение к тебе не причиняет мне вреда, Правда, — удивлённо говорит он, — здесь никакие законы не действуют и правила тоже.

Он подходит ближе. Правда стоит на месте, смотрит на него прямо и не отводит глаз — и это будоражит Морока. Он сдерживает порыв с силой прижать к себе любимую, сорвать с неё платье, наконец увидеть нагой, как тогда. Когда-то, бесконечные мгновения назад, он уже видел её обнажённой. С того момента Правда пленила его сердце и душу, лишив покоя и мучая.

— Морок, — шепчет Богиня.

— Правда, — шепчет он в ответ на её шёпот.

Морок снова протягивает руку к её лицу, медленно ведёт пальцами по щеке, а дойдя до ее верхней губы, сглатывает. Сердце бешено стучит, дрожь пробирает тело, в груди все горит огнем, и дыхание перехватывает. Морок тянет вторую руку к талии Богини.

— Нет! — Правда отстраняется от Него и резко разворачивается. Уходит быстро вдоль берега, оставляя Морока позади.

Хоть бы Он за ней не следовал!

Она идёт. Впервые у её сердца что-то шевелится: там, где всегда царит покой, больше его нет. Там, где живет невозмутимость, зарождается волнение. Морок влияет на неё. В этом месте с ней что-то происходит. Щёки вспыхивают, дыхание становится частым, прерывистым. Правда ускоряет шаг. Он похитил её, спрятал во Тьме извечной и изначальной. И это место меняет её суть.

Так идти можно бесконечно долго и никуда не прийти. Она останавливается, смотрит в морскую даль, затем вдоль береговой линии. Редкие Звёзды-Зёрна, рассыпанные ею, становятся ярче, а очертания вокруг — всё чётче и яснее. Правда закрывает ладонями лицо. Успокаивается. Дыхание становится ровнее. Нет, от Него не уйти. Она отдала свой Дар Мороку, пришло время принять Дар обратно. Она знает, что будет дальше, знает всё. Почти.

Не знает только, как выбраться из этого пространства без времени. Если Морок её сюда спрятал, только он может её отсюда вызволить. Но если здесь нет времени, то в мире людей, в Яви, ее бессрочное заточение не будет явно. И мир не останется без Истины. Он не разрушится. Морок хитер.

Это значит, что Он здесь, в Тьме извечной и изначальной, может держать её бесконечно, если захочет. Даже Роду сюда дороги нет. Никто её не вызволит, никто за ней не придёт. Либо Морок выпустит, либо должно что-то измениться. Но что может измениться там, где ничего не происходит и законы Богов не действуют? Правда знает ответ.

Вдруг Правду охватывает беспокойство. Богиня смотрит назад, откуда пришла, и видит: далеко-далеко и одновременно близко стоит Он. Смотрит на неё, уходящую, отвергающую. Его взгляд печален. Ей становится горько от Его печали. Она не хочет видеть Его тоску. Хочет, чтобы Он смеялся, чтобы был радостен. Чтобы был с ней рядом.

Хоть бы он её догнал!

Это желание, тоска, впервые поселившиеся в Богине, переворачивают для нее всё вокруг. Палитра чувств дробится на множество оттенков, ранее не знакомых ей.

Пальцы Правды касаются кончика одной косы и начинают расплетать её. Прядь за прядью. Она напевает мелодию без слов — только чистый звук, нежный, звонкий, как весенняя капель. Богиня медленно вытягивает длинные локоны, и коса распускается, а чёрные волосы, как сама тьма, рассыпаются мягкими волнами до колен. Руки тянутся ко второй косе и так же неспешно, аккуратно и ловко расплетают её. Это длится бесконечно долго и не занимает нисколько времени. Правда никогда не расплетает косы вне своих Чертогов, никогда не распускает волос при ком-то — ни при Богах, ни при людях. Только отец, Род Всевышний, видел её такой в момент создания.

Мелодия из сладких уст Правды звенит хрустальными колокольчиками и набирает силу, и вдруг Праморе — Изначальная Сырость — покрывается рябью: мелкой, едва заметной, но всё же уловимой. Правда смотрит за его горизонт, снимает туфли и делает шаг в воду. Распахивает руки в стороны, поднимает лицо к звездам, которые сотворила сама. Вода прохладная ласкающая, пальцы ног нащупывают мягкий нежный песок.

«Морок, где же Морок?» — задумывается Богиня, выдыхая чувство ожидания и тоски. Время пришло принять свой Дар обратно. Дар, измененный Мороком, должен вернуться.

— Вот смотри, — Костя сел за свой рабочий стол, открыл одну из вкладок браузера, — появилась такая платформа для авторов, пишешь статьи, если они интересные, то тебе платят за дочитывания. Тут все просто.

Костя открыл страницу сервиса, прошёлся по иконкам мышкой. Люба встала рядом и облокотилась на спинку кресла мужа. Было неудобно, но терпимо.

— Вот смотри, регистрируешься, заводишь канал, вот здесь описание, — он открыл первый попавшийся канал, — вот статьи, можно видео размещать еще, тоже платят за досмотры.

Она стояла рядом и чувствовала, будто в груди распускается цветок. Настроение поднялось, а мрачные мысли, терзавшие её с самого утра, начали испаряться.

— Да, достаточно все просто, супер! — Люба обрадовалась, оживилась. — А когда ты меня пустишь за комп, чтобы я могла зарегистрироваться, оформить страницу?

— Давай вечером.

— Хорошо, давай. Интересно. Спасибо. — Задумавшись о блоге, она словно выпала из реальности, выходя из комнаты-кабинета мужа.

Её мысли устремились далеко вперёд. И словно яркий факел надежды разгонял подступивший мрак отчаяния человека, который до сих пор не нашел своего места в жизни. Она знала: для кого-то это не имело значения. Но только не для неё.

Она сразу решила, что тема блога будет про саморазвитие. Почему выбрала именно её — сама не поняла, ведь она не психолог, не коуч и не философ. Точно так же когда-то пришла тема про древние города. Картинки-иллюстрации о Петре живо встали перед глазами. Сейчас внутри поднималась та же чистая радость. Люба уже забыла, каково это — радоваться так искренне и всепоглощающе, как в детстве. И теперь, смётывая детали платья, она была по-настоящему счастлива.

«Интересно, если бы я не послушала тогда Олю и стала бы писать, прошло бы уже десять лет! Десять лет писательской деятельности! И это же во что-то бы точно вылилось. А сейчас начинать всё с нуля. С чистого листа. Опять».

Мысли закрутились в новую воронку.

«Да, начинать невпервой. Ну и что? Костя сам предложил, значит, стыдить не будет, если она за это новое дело возьмётся. Хотя, как новое? Он когда-то ей это предлагал уже, десять лет назад, она просто не взяла».

— Дура, — прошептала себе под нос.

Чуть позже она уже сидела у стола. Пальцы летали по клавишам. Она подбирала картинку для аватарки.

«Мозг. Это должен быть мозг».

Название блога, короткое описание, аватарка — оформление было быстрым, на скорую руку, чтобы скорее писать. На одном дыхании написала четыре статьи за день. Не очень большие: информацию брала из открытых источников, анализировала и перерабатывала в текст. Но для старта этого хватало.

Опубликовала последнюю, четвёртую статью. Закрыла вкладку и уступила место Косте. Предвкушая успех, признание, быстрый рост и первые деньги за дочитывания, Люба весь вечер провела на подъёме. В груди разгонялся моторчик, отзываясь в каждой клеточке тела. У неё было столько сил, сколько она давно уже в себе не чувствовала. И на следующий день, когда Костя освободил ей компьютер в обед на час, она, полная уверенности в том, что у неё появились подписчики, читатели, комментарии и лайки за сутки с момента публикации последней статьи, щёлкнула вкладку и открыла статьи. А там была всего пара просмотров. Ни подписчиков, ни реакций, ни дочитываний. Ничего.

Её словно хлестанули по щеке. Сначала по одной, потом по второй. Шлепков не было, а щёки вспыхнули. В затылке потяжелело.

“Не может быть?!”

Она перезагрузила страницу.

“Ну, как же так? Хорошие статьи. Уж точно не хуже многих других, которые читают.”

Люба просматривала сервис, изучала, что «залетает». Её статьи точно не хуже. Но чтобы вообще по нулям всё?

Для Любы словно выключился дневной свет. Воздух стал серым, прежняя, так хорошо знакомая безысходность навалилась на неё, и стало даже тяжело дышать. Морозный холодок прошелся по коже. Свет стал темнее, плотнее. Пахнуло кислой бражкой.

Интерлюдия Кривда и Велес

— С чего ты решила, что ты писательница? — тонкие белые пальцы Богини Кривды едва касаются виска Любы, из-под них сияет голубоватое свечение, тонкими жгутиками вкручивается в голову женщины, вызывает сладкую апатию. Глаза смертной залеплены пеплом, старыми черно-серыми корками.

— Видишь, никто не отреагировал, потому что не интересно. Ты как все. Пишут все, а талантливо пишут единицы. Ты не училась красиво писать. Ты не из писательской среды. Твои родители — рабочие люди, которые не читали книг. У тебя нет искры, нет призвания. Смирись уже с этим. Это всё от скуки: год сидишь дома и бездельничаешь.

Голос Кривды тихий, ласковый, словно погребальная колыбельная. Её белые волосы трепечут от невидимого ветра. А кроваво-красные губы двигаются, рождая слова, бьющие наотмашь, но произносимые с благословением.

— Жестоко, — звучит из полумрака тени. Сбоку вырастает исполинская фигура Велеса. Он заполняет собой все пространство, заставляя тени прогибаться, а воздух — звенеть. Исполинский, мощный. Рога, венчающие его чело, упираются в потолок, не оставляя следа, и теряются в вышине, легко проходя сквозь белёсую плоскость. На рельефных плечах Велеса накинута меховая шкура, голый торс она не прикрывает, как и руки. Он скрещивает их на груди. Взгляд Велеса серьёзен.

— Она почти готова, не уводи её, — басом роняет Велес.

— Она не готова, — бесцветно отвечает ему Богиня, без тени страха — рано. Ты дал ей слишком тяжёлый Дар. Когда она пишет “это”, — Кривда указывает взглядом на экран, — она не использует твой Дар, а берет чужие мысли.

— Чтобы принять свою силу, ей нужно видеть изнанку мира, говорить о сокровенном и страшном, — Кривда убирает ладони от головы женщины, поворачивается к Велесу и сурово смотрит на него, заслоняя собой Душу, как щит.

— Эта женщина ясновидящая, но ее глаза слепы, — продолжает Богиня, - она еще не видит сокрытое. Её время не пришло. Позволить ей сейчас идти - значит позволить ей захлебнуться в разочаровании и навсегда отречься от Дара. Я не дам тебе ее погубить.

Велес молчит, не отвечает. В нем отзывается правота ее слов. Он согласен с ней, поэтому не прерывает ни её действий, ни слов. Его взгляд уходит в пустоту, устремляется сквозь стены комнаты, разглядывая в ней то, что Кривде неведомо. Затем возвращается. Кривда чувствует Бога физически, его внимание ощущается как что-то плотное, горячее.

Его взгляд скользит по сутулой фигуре смертной, сидящей в кресле, по экрану со статьёй, по Душе, вывернутой из тела женщины и смотрящей на богов слепым взглядом. Пепел на ее веках ссохся черепицей за десятилетие. Взгляд проходит по Богине и замирает.

Хрупкая, тонкая, почти эфемерная, сотканная из человеческих страхов, слабостей и манипуляций. Тончайшее черное кружево платья облегает её стан, дразняще скрывает и обнажает кожу одновременно. Тонкие пальцы украшены перстнями с чёрными опалами в серебре. Запястья увиты опаловыми браслетами, внутри которых тлеют багровые искры. Взгляд задерживается на ней, скользит по полной груди и тонкой ключице. В ложбинке крупный чёрный опал причудливо играет светом, благодаря своей абсолютно черной основе. Останавливается на кроваво-алых губах, сочных и горьких. Их вкус он уже знает. Кривда приоткрывает рот, неспешно роняя слова. Велес не может оторваться, ему невыносимо на неё не смотреть.

Богиня одна, без Морока. Может, потому, что он не нужен теперь. Об их союзе всякое говорят. Все знают, что Морок стремится к Правде с помощью Кривды. В этом есть высокий замысел отца, Всевышнего Рода. Её взгляд печален, хоть она и скрывает это. Кто-то забрал лукавство из её глаз, которые будоражат его кровь. Не Морок ли? Сейчас Кривда вызывает у него не чувство охотника, как обычно. При ее виде у него возникает что-то иное.

Бог делает к ней шаг. Мягкие сапоги из бычьей кожи ступают по полу бесшумно. Прежде её присутствие будило в нём лишь мимолётный азарт хищника. Кривда встречается с пронзительными чёрными глазами Велеса. Не прячется, не отводит в сторону взгляд. И в этой интимной тишине морок спадает с его собственных глаз.

Он начинает видеть Кривду такой, какой она была создана. Он видит его истинный замысел, всю великую трагедию тени Правды. Всю её боль, лишь толикой выплаканную в своих чертогах. То, как она гордо держит спину под насмешливыми взглядами богов и отвращением смертных. Он видит её чистую тоску по любви, в которой ей было отказано с рождения и в которой она так отчаянно нуждалась. Нелюбимая всеми, отвергаемая каждым, Кривда являлась Богиней-защитницей людей и их незрелых Душ от Правды, которая для них губительна.

Бог делает ещё шаг. Наклоняется. Размыкает скрещённые на груди руки и широкой ладонью касается подбородка Богини, немного приподнимая его к себе. Кожа горячая и мозолистая, пахнет корой дуба, весенней землей. Кривда вздрагивает от такого прикосновения, но не отступает. Велес смотрит внимательно в ее лицо. Фарфоровая бледность ее кожи завораживает.

Сначала внутри Кривды вспыхивает привычный стыд за слабость, за уязвимость, ведь ей не положено быть такой. Но под тяжелым всевидящим взглядом Велеса ее броня осыпается прахом. Спрятаться от Велеса невозможно, если он следит за тобой. В её бездонных глазах вскипают и застывают слёзы — серебряные, чистые, не знающие мольбы о пощаде. Пусть смотрит. Пусть видит её растерзанное сердце. Ей больше нечего стыдиться перед тем, кто держит в руках тайны мироздания и ключи от переходов между мирами.

Большой палец Велеса медленно, с неизъяснимой нежностью касается нижней губы Кривды, проводит по ней, будто стирает затаившуюся горечь. В его глазах больше нет насмешки и похотливого огня, в них разгорается благоговейное пламя.

О чем думает Велес? Что он теперь видит, глядя на нее, чего она сама про себя не видит?

— Твоё сердце разбито, — шепчет он, и его рокот отдаётся вибрацией в ней. — Мне очень жаль, Богиня-защитница. Ты знаешь: Правда не виновата. Она не желает тебе зла. Она видит, какую цену ты платишь за её непорочный свет, заслоняя её от мира, принимая на себя всю людскую ненависть и неприязнь богов. Для неё, не выносящей лжи, самая страшная мука — бессильно смотреть на обман и не иметь сил его исправить, зная, что ты — её неотъемлемый щит. Она живёт с этой ношей каждый день своей бесконечной жизни со времён сотворения. В этом её плата: знать и бессильно страдать. Вы — две стороны одной монеты.

— А между нами всегда стоял Он? — срывается с кроваво-алых губ Кривды.

«Морок», — Кривда хочет добавить имя любимого. Да, она всё ещё его любит. А то, что он ушёл и причинил ей боль, ничего не меняет.

— Между вами нет никого, — твёрдо отвечает Велес. Вы нераздельны. А те, кто пытаются между вами встать, лишь кружат вокруг, ослепленные вашим величием.

Что хочет от неё Велес? Разбередить то, что и так невыносимо болит?

— Я поведу эту женщину, — Кривда пробует натянуть броню, переходя к долгу, — буду долго водить. Когда она дойдёт до края, посмотрю, что она сделает. Либо она сломается. Либо я уступлю. Не мне решать.

Кривда знает своё дело, она не ошибается. Путь смертной, находящейся за ее спиной, сейчас должен уйти влево, чтобы она стала сильнее и смогла прозреть. И если её Душа пройдет все дороги, найдет в себе силы выйти на правильный путь, Кривда не станет её держать.

Она произносит слова, не отрывая взгляда от Велеса, слезы по-прежнему текут из ее глаз. Но она не отстраняется. Странным образом ей помогает эта откровенная близость Велеса. Он понимает ее и безусловно принимает.

— Ей решать, — кивает Велес, по-прежнему не отводя горящих глаз.

— Ей решать. Как и всегда все решают сами люди, — шепчет в продолжение Кривда.

— Она могла начать писать в десять лет, с первой сказки.

— Могла, но она не слушает своё сердце, она слушает других, чужие мысли. Незрелая Душа. Нужно ее готовить.

— Это больно.

— Человеческая жизнь так коротка. У людей нет веков, чтобы осмыслить. За скорость есть счет.

— Яркие вспышки божественной искры, люди сильнее, чем Боги, — Велес задумчив.

— То, на что у нас уходят тысячелетия, они проходят за месяцы, считаные годы. А иногда и дни.

Велес смотрит на неё, как на самое великое сокровище в своих руках, и дыхание перехватывает в его могучей груди. Как он мог быть так слеп?!

— В следующий раз, если он все же наступит, и эта женщина найдет путь к твоему Дару, меня уже с ней не будет. Ты явишься к ней один, Велес.

Без ядовитой пелены Велес видит жертвенную суть Кривды сквозь ее бледную фарфоровую кожу. Правду славят и защищают все. А кто защитит защитницу? Непризнанная, порицаемая, отвергнутая. Она всё равно до последнего бьётся за людей и Дары Богов. За тех, кто ее же и оскверняет. Её благородство и скрытая любовь к миру ошеломляют его, поднимая со дна души бурю неистовой нежности.

— Отныне мой Чертог навсегда открыт тебе, Богиня-защитница, — словно клятву произносит Велес, — моя сила — твой щит. Моё плечо — твоя опора. В моих Чертогах ты не узнаешь предательства и одиночества. Я буду ждать тебя всегда.

— Почему? Зачем я тебе? — Кривда удивлена.

Ее лицо по-прежнему в его руках. Её ледяная кожа обжигает сильнее самого горячего пламени.

— Никто из Богов не бьётся как ты так яростно и преданно за людей, которых я очень люблю, за мои Дары им. Сейчас я это ясно вижу. Я был ослеплен.

Теперь замирает Кривда. Ее губы приоткрываются в беззвучном вздохе, обнажая ровный ряд зубов. Глаза распахиваются шире, вбирая в себя его первозданную силу. Велес не сдерживает рвущейся наружу страсти — яростной, замешанной на уважении и восхищении. Он приникает жёсткими губами к её губам цвета запекшейся крови. Сгребая к себе, поднимая хрупкую Кривду в воздух, бережно держит её, как хрупкий цветок, и целует с сокрушительной нежностью. От её аромата, от её мягкости Велес делает шаг назад. Кривду захлестывает этой же волной. Никакого холода, отстранённости, недосказанности — лишь первозданный огонь Нави. Ее тонкие ладони сами взлетают к его могучим плечам, пальцы слегка сжимают ворс наброшенной на них шкуры. И Боги растворяются, падая в бездонные Велесовы Чертоги.

Вмиг ставшая одинокой Душа смертной осталась сидеть в кресле, в своём теле. Она сидела, тяжело уронив голову с незрячими глазами, и тихо скулила, закрывая лицо бесплотными руками. Душа уже знала, что ей предстоит долгий путь сквозь собственный лабиринт. И что выход она может найти сама, если только захочет.

Люба поморщилась. Кислый ягодный запах вперемешку с запахом мокрой псины наполнил её ноздри, она чихнула. Затем закрыла вкладку с порталом для писателей в браузере. Встала с кресла, развернулась и вышла, на ходу вытирая слёзы.

Глава 3. 29 февраля. Спустя 9 лет

Поздний вечер был наполнен суетой. Все вернулись из аквапарка, нужно приготовиться к отъезду и пораньше лечь спать. И ещё всех накормить. Это была забота Любы. Семья, навеселившись за весь день и устав физически, пошла отдыхать, но к ней это не относилось. Все ждали ужин.

Люба привычно подхватила ярмо и потащила телегу забот и хлопот. Да, это доля женщины с мужем и детьми. Муж зарабатывает главные деньги, защищает семью, обеспечивает ей благополучие. Жена обихаживает всех, следит за детьми и занимается всеми их вопросами. Справедливо. Быть рабой — такая работа женщины, выбравшей путь семьи и детей. Так рассуждала Люба, потому что не понимала, как может быть по-другому. Она не знала иной жизни. Наверное, это было для неё идеалом. В этом добровольном служении крылась её единственная понятная опора: пока она полезна, всё держится.

Бегая из комнаты в комнату, суетясь на кухне, она собирала ужин почти индивидуально. На съёмной квартире, где они остановились, было мало места, приходилось кормить партиями. Сначала дети, потом муж и она сама. Стол был крохотный, заставленный разномастной казённой посудой.

На столе стояла розочка, подаренная утром мужем. В честь её дня рождения. Букет в дорогу не возьмёшь. Розочку она упросила: муж не любил тратить деньги в мусорку. Он считал цветы именно выкидыванием денег. Он и в этот раз подарил ей розу со словами «деньги на ветер» — буднично, с лёгким раздражением сунув стебель в руки. Люба вспомнила это обидное чувство, засунула ложку гречки, жевала и не чувствовала вкуса. Ну что она поделать может. Ну, такой. Зато другое хорошо. А то ценнее. Идеальных нет. Она привычно заглушила зарождающийся протест здравым смыслом. Она проглотила гречку и невыплаканные слёзы. Запила горячим чаем, обожглась.

Поморщилась. Муж сидел в телефоне, смотрел мультики и на неё внимания не обращал. Яркий экран смартфона освещал его безучастное лицо.

Закончив есть, он ушёл. А она стала собирать грязную посуду, мыть, чтобы с утра этим не заниматься. Рано выезжать, ей будет слишком тяжело. Жирная плёнка с трудом сходила под прохладной струёй, пальцы ломило от усталости.

Сегодня был её день рождения. Он подходил к концу. Её поздравило несколько человек, хотя было очень много знакомых. Обычно раз в пять больше. Да и день такой: високосный год подарил ей день рождения в её настоящую дату. И Люба сейчас не понимала, счастлива ли она. Радостна ли она. У неё всё хорошо и стабильно. Безопасно. Дети здоровые. Есть где жить, есть что есть. Она рада, что у неё всё так сложилось. В идею о рае в шалаше с милым она не верила. А за всё надо платить. У всего есть цена. Она за своё спокойствие и безопасность платила собой. Сначала другие, потом сама. Но до себя часто и не доходило. Это нормально. Она приучила себя не ждать очереди.

Поставив последнюю кружку сушиться, Люба заторопилась прополоснуть мокрые после аквапарка вещи и повесить на сушилку в ванной, чтобы хоть как-то просохло и совсем мокрое не везти домой. Сделала. Потом пробежалась по квартире, пособирала то, что точно не пригодится. По пути спросила у детей, приготовили ли они вещи, в чём поедут завтра: носки, штаны — чтобы было под рукой: проснулся, сходил в туалет, оделся и вышел. Мальчишки сонно кивнули.

Коридор был заставлен в ряд чемоданом, двумя сумками и пакетами. Отдельно стояла сумка с едой. В холодильнике сварены яйца, дожарилась курица, а перекусы она купила вчера. Так, вроде всё готово.

Она вернулась в комнату, потом заторопилась на кухню и, не рассчитав траектории, со всей силы долбанулась безымянным пальцем левой ноги. Удар о деревянный косяк отозвался глухим треском.

— М-м-м-м-м, — вырвалось у неё.

Как же больно. Сломала? Опять?

Она уже знала похожую простреливающую острую боль, ломала два раза этот палец. Надо же, как неудачно. Села прямо на пол. Болит ужасно. Растирать она не решилась: вдруг перелом. Она знала по предыдущим двум, что гипс накладывают только на большие пальцы ног, остальное «и так зарастёт». Поэтому на втором переломе она уже только делала снимок. А на этом, третьем, даже никуда не пойдёт. Обувь пошире, никаких каблуков, три недели — и всё. Как не вовремя, завтра в дорогу. Хорошо, что левая нога: за рулём перелом её никак не обеспокоит.

Люба села на стул. Облокотилась на руки, зная, что всё не так. Всё не так для неё. Всем хорошо вокруг. Она умела делать всем хорошо — и дома, и на работе, и с друзьями. Всем хорошо. А почему ей не хорошо? Эгоистка? У неё навернулись слёзы. Руки потянулись к телефону. Она в браузере набрала: «психосоматика перелома безымянного пальца на левой ноге». Браузер выдал ответ: травма безымянного пальца — всегда потеря опоры, когда долг перед другими намертво сковывает твоё «хочу», а прошлое держит так крепко, что каждый шаг в будущее отдаётся болью.

Она читала, и её заполняла волна горечи, грусти, беспомощности на грани отчаяния. Это так она свою жизнь построила? Что примерно раз в пять лет она ломает один и тот же палец и намёков не понимает? Тело словно кричало, когда молчал разум. Люба, Люба, что же ты делаешь? Ты явно что-то делаешь не так. Слёзы брызнули из глаз, но рыдать она не решилась, чтобы не привлекать внимания.

Её взгляд скользнул по тёмно-бордовой сочной розе с крупными редкими шипами. «На, держи. Трата денег». Эта фраза отчётливо прозвучала в её голове снова, словно Костя только что это сказал вслух. Но здесь никого не было.

Дети уже лежали в кроватях. Костя прошёл в туалет, потом зашёл на кухню. Увидел жену, сидящую на стуле в странной позе.

— Что случилось?

Люба посмотрела на него заплаканными глазами: — Я, похоже, сломала палец на ноге, снова тот же, безымянный. Уже в третий раз.

— Покажи.

Палец начал припухать и менять цвет на красновато-синий.

— Может, трещина. В первые разы болело сильнее.

Люба встала, попробовала пройти. Больно, но терпимо. Будет хромать, конечно.

— Ладно, что теперь, хорошо, что на левой ноге.

Она имела в виду, что не выпадет из процесса: Костя не очень любил водить, и они менялись каждые три часа. Ему было тяжело. А ехать тринадцать часов.

Люба проковыляла в туалет, оставив Костю, тем более что он вроде бы ничего не хотел ей сказать. Зашла в туалет, совмещённый с ванной. Щёлкнула щеколда. Сняла штаны, аккуратно продевая стопу через штанину, футболку, осталась в плавках.

На неё смотрела красивая молодая женщина, будто грубо сшитая из двух разных тел. Сверху — тонкая, точёная, с девичьей осанкой и звонкими ключицами. А ниже пупка начиналась набрякшая, отчуждённая плоть. Тяжёлые бёдра налились стоячей холодной водой, начисто спрятав прежние плавные линии. Внизу застыли ноги измождённые непосильным бытом. Люба сжала челюсти и опустила взгляд в раковину, не в силах смотреть на своё отражение.

Она подняла ногу, поставила на край ванны и рассмотрела палец. Опух, синел в зоне ногтя. Но острой костной боли не было. Значит, повезло.

«Вы чувствуете, что связаны обязательствами, потеряли свободу, и это тяготит вас, мешает двигаться вперёд. Какой-то неразрешённый конфликт буквально причиняет боль при шаге в будущее. Вы боитесь признать, что хотите выйти из существующего союза, страх и внутренний конфликт мешают вам это сделать».

Прочитанные ранее фразы одна за одной пролетали в её голове. И раздражали её, они не хотели уходить. Раньше бывали такие мысли, но долго они не задерживались, а сейчас не хотят уходить. Они долбят, долбят, долбят. Слёзы снова выступили, и Люба не стала их сдерживать. Она включила воду в кране, села на край раковины и начала плакать, рыдая и сдерживая себя, чтобы не было так больно. Плечи содрогались в беззвучном спазме.

Вот так заканчивается её день рождения. День, где ей подарили цветок и сказали, что даже этого жалко; где сделал это муж, с которым она прожила много лет, родила ему двоих детей и была хорошей женой и матерью, всегда следила за собой, занималась спортом, делала уходы, маникюр, волосы, лицо. Она знала, что выглядит лучше, чем многие, выглядит моложе, чем ровесницы. Правда, только выше талии. Сегодня был день, где её захотели поздравить всего семь самых близких людей, а остальные — в том числе те, для кого она многое сделала, много разных знакомых, — не захотели набирать буквы, чтобы поздравить.

— Вот, Люба, получила, что заслуживаешь. Не ценишь себя, не любишь — почему другие-то должны? Получай, что заслужила, получай по заслугам. Так тебе и надо… — Люба произнесла это сквозь вой.

Ванная комната наполнилась паром, стало душно. Она умылась холодной водой, выключила кран. Встала, вытерла лицо. Посмотрела в запотевшее зеркало. Провела рукой по его поверхности, чтобы смахнуть испарину.

На неё сквозь очищенную полоску смотрела заплаканная Люба. Щёки раскалились, глаза опухли, нервно блестели. Губы были приоткрыты — налившиеся кровью, они стали бордовыми. У неё от природы яркие губы. Люба не видела позади себя высокую чёрную фигуру, не видела всполохов его плаща, словно сотканного из самой тьмы. Она не видела, как сухие корки нанесённого когда-то на веки пепла Морока потрескались и отваливались кусочками, падая и сгорая на лету. Она не видела, что её Душа смеялась, трогала чистые глаза своими прозрачными сияющими ладонями. Она не видела, что прозрела, но чувствовала это.

Морок смотрит на женщину, стоящую перед ним. Душа её прекрасна. Светлая, чистая, пронзительно яркая, она заполняет всю комнату вокруг своим безупречным сиянием. Его пепел даёт трещину и начинает разваливаться. А новый пепел сразу растворяется от света, исходящего от Души, даже не успевая коснуться её. Морок видит в отражении зеркала в смертной Дар Велеса. Этот цветок с шевелящимися листьями бутона — он переливается и пульсирует, как живой.

Морок ждёт, пока последний кусок пепла не отвалится от век Души. Проводит ещё раз рукой — его пепел испаряется с шипением сразу же. Значит, его работа здесь закончена. Работа Кривды проделана безупречно. Он улыбается, тепло вспоминая о ней.

Люба сходила в туалет. Переоделась в пижаму. И вышла. Как робот. Зная, что сейчас что-то в ней надломилось. Что-то в ней сломалось. Что-то треснуло. Что сейчас всё изменилось. Но что именно, она не понимала, хотя почти физически это чувствовала.

Морок вместе с водяным паром растворился в прохладном воздухе квартиры.

Она прошла в комнату, по пути выключая свет. Легла рядом с мужем, повернулась на бок и стала ждать сна. Странно, что мысли никакие не шли в голову. Словно упало забрало. Немного поворочавшись, она всё-таки заснула.

Неделю спустя в очередное утро Люба, сделав привычные дела по дому, села за ноутбук. Рука сама потянулась к его крышке, машинально пальцы набрали пароль, и мышка отыскала набросок рассказа, который она сделала полгода назад. Она открыла текст. Глаза быстро перемещались по строчкам, Люба вспомнила, что хотела сказать этой историей. Да, ей всё ещё хочется это сказать.

Она встала, по телу словно пробегал ток, и прямо сейчас начать она не могла. Нужно было продышаться. Пройдя на кухню, Люба вскипятила чайник и налила чай в маленькую фарфоровую кружку из сервиза. Ей нравилось пить горячие напитки из маленьких чашечек. Так было вкусно.

На улице моросило, в окне небесная хмарь давила на землю. И это было так противоречиво. С одной стороны ее словно затягивало в анабиоз, с другой липкая морось и свинцовые тучи являлись плотным тяжёлым одеялом, из которого не хочется выбираться, как птенцу из гнезда.

Люба вспомнила тот день, давным-давно, когда она стояла на кухне много лет назад: они только заехали, она сидела дома с детьми, как сейчас, и шила пробник платья. Тогда Костя предложил ей идею вести платформу со статьями и зарабатывать на этом. Но у неё ничего не вышло сразу, а разбираться, почему и как это изменить, она тогда не захотела. А если бы захотела, то уже бы точно блог был большой и популярный. Закон времени. За десять лет эффект бы точно был. И она бы начинала в числе первых, а не тогда, когда ниша переполнена и без платной рекламы не раскрутиться.

В окне — те же крыши домов, мокрый шифер, облезлые вперемешку с новыми заборы участков. Только придомовая парковка появилась вместо неокультуренных зарослей. Некоторые места были заняты соседскими авто. А другие — тоже не пустовали. В них некоторые соседи поставили пятилитровки с водой или заканчивающейся омывайкой, застолбив за собой своё парковочное место. Хотя места были ничьи и никому не принадлежали, в их доме было негласное правило: «Кто первый встал — того и тапки». А если ты встал в чужие тапки, то минус шина или стекло в машине. Им повезло, их соседи пощадили, списали на незнание правил, потом указали, на какое место им разрешено парковаться, чтобы не было проблем. И концов не найти, и начала. Камер на доме нет, а портить машину жалко. Пришлось подчиниться уставу этого монастыря.

Вывернула из проулка одинокая собака, обходя мутные лужи. На стекле появилась мелкая роса начинающегося дождя.

Люба вздохнула, смахнув ощущение вязкого дежавю. И почувствовала, притаившееся под ним, знакомое чувство нового начала. Но сейчас это было всё по-другому, сейчас она знала, что не остановится. Она уже убедилась в том, что ей ничего не подходит, хотя успех был почти во всём. Но это всё было не то. И это “все не то” стоило ей здоровья.

Чай в чашке закончился, она подлила кипяток, плеснула крепкой заварки. Снова развернулась к окну. На голову стало давить, появилось лёгкое головокружение, какой-то новый симптом, связанный с нарушением в вегетатике. Мигрени, головные боли, тахикардия, повышенный ферритин, панические атаки, неважная ЭКГ, обильное ночное потение. Её нервная система подводила, отказывалась работать как раньше. Люба чувствовала, как тело её страдает, на нервной почве накачивая ткани отёками. Ни спорт, ни диеты не помогали. Она знала, что её тело с ней говорит, но что оно хочет сказать, она не понимала.

Труд всю жизнь, старание, всё для людей, коллег и клиентов, нередко в своих результатах она совершала прорывы, даже невозможное, на удивление многим, при этом тащила дом, быт и детей на себе, не забывала тренировки и уходы косметические, но ей становилось всё хуже и хуже.

Дошло до того, что после новогодних праздников она так и не вышла в социум: завершила все проекты, а новые начинать не стала, хотя поступали интересные предложения, к которым она шла несколько лет. Люба просто ушла из всех проектов, вышла из всех организаций, легла на диван с пультом и накрылась пледом под бесконечные сериалы. Лежала она так существуя и делала домашние дела на автопилоте, как пустой аватар мамы и жены, подруги, знакомой, дочери и снохи восемь месяцев.

А сегодня, в это утро, она что-то почувствовала, давно утраченное, давно забытое. Это стремление и подтолкнуло её открыть свой старый незаконченный рассказ. И дописать его. Закончить, дать кому-то прочитать.

Вторая чашка чая на исходе, она подлила сверху кипятка и пошла за ноутбук. Спина выпрямилась, на губах появилась лёгкая улыбка. В глазах стало тепло. Люба покрутила шеей и опустила пальцы на клавиатуру. Она почувствовала приятную упругость кнопок. Буквы замелькали на экране, курсор перемещался как сумасшедший, дополняя рассказ новыми словами, расширяя его, растягивая в разные стороны и по диагонали.

Люба писала машинально: без ожидания, без чувства долга, без тоски по предстоящему успеху. Руки сами порхали по клавишам. Комната наполнилась мускусным запахом кожи. Приятным и возбуждающим. Запахом чего-то важного, первичного и нужного.

Рассказ был про семейную пару, которая воспитывает дочь и через четыре года после её рождения узнаёт, что в роддоме произошла путаница и малышку случайно поменяли с другой девочкой. И дочь им не родная. И точно так же в другой семье растёт четырёхлетняя девочка, их биологическая дочь, которую считали родной другие родители.

Эта история под кнопками ноутбука обрастала эмоциями, образами, поступками, виденными в жизни Любы. И вдруг, в какой-то момент, погрузившись в историю, слёзы брызнули из глаз. Хотя уже очень много лет ей трудно было заплакать. Как бы ей не было плохо, обидно, грустно, глаза почти всегда оставались сухими, а все невыплаканные слёзы растягивали тело, как резиновый мячик.

А сейчас слёзы словно из бездонного моря бескрайнего горя нашли выход в её глазах. И женщина не могла, да и не хотела их остановить. И продолжала писать. В голове постоянно проносились мысли удивления, откуда она понимает, как и что происходит в жизни людей, почему люди ведут себя так или иначе, откуда у неё подбираются нужные слова? Откуда она вообще знает, как и что устроено в жизни? Мудрой она себя никогда не считала. Даже наоборот.

Раньше, когда она садилась за текст, ей словно не хватало информации, как все это описать. Как читателю объяснить то, что незримо проносится у нее пред глазами. Поэтому она разочарованно бросала, не умея сказать, что хочет. И желание отпадало возвращаться к писательству на пару лет. Зато сейчас Люба словно открыла всемирную библиотеку и оттуда брала всё, что ей было нужно. Слова сами складывались в образы. Без труда и с удовольствием.

Люба больше не чувствовала себя в невидимой клетке, в которой ей уже иногда становилось тяжело дышать, словно что-то в груди давило камнем на ребра, на сердце и диафрагму.

Запах мокрой собачьей шерсти дополнил мускусный запах в комнате. Откуда? У них нет животных.

Смертная рыдает, иногда крутит шеей, разминая залитые болью мышцы. Утирает бегущие слёзы. Вдруг останавливается. Замирает.

Рядом с ней, продавливая само пространство, сгущается тьма. Велес сидит у края стола — исполин с короной древних рогов.

Женщина печатает буквы, облекая мыслеобразы в слова, а кончики её пальцев светятся бело-розовым сиянием.

Душа смертной, встает из тела и становится напротив Бога. С ее век срывается последняя застарелая глубоко въевшаяся чешуя пепла, которым Морок когда-то запечатал ей глаза.

Велес улыбается, видя, как его Дар, пульсирующий в груди Души, с яростной силой разрастается, расправляется и вьётся, заполняя большую часть пространства комнаты. Чистый сияющий розово-золотистый свет длинных стеблей, листьев и лепестков Дара нежно благоухает сиренью и мускусом. Так пахнет Дар Велеса.

Бог кладёт ладонь на голову Души, и последний кусок пепла с шипением испаряется на лету. Глаза Души чисты и сияют. Она улыбается Богу, а затем задорно смеётся — и Он смеётся вместе с ней. Глаза Велеса наполняются слезами благоговения: его Дар обретает плоть в мире людей. Его переполняют священный восторг и благодарность отцу, Роду Всевышнему, позволившему наделять смертных этой магией.

— Ты знаешь, что тебе делать, — обращается он к Душе, добавляя: — Неси же мой Дар людям и будь счастлива.

Душа берёт своими бесплотными ладонями вторую ладонь Бога, нежно и благодарно прижимает к щеке.

— Я понесу, с благодарностью, — голосом, нежным, как колокольчик, Душа даёт обещание.

Велес нежно гладит Душу по макушке, его тёплая улыбка обволакивает её, даря любовь и нежность.

— Мы с тобой будем часто видеться, Душа.

— Мне нравится смотреть на то, как творит человек. Ведь творчество — это магия высшей степени. Люди все думают, что они не несут в себе искр магии, но в каждом это есть.

Велес смотрит на тело смертной: оно мерцает тем же розовато-золотым светом. Измученная плоть наконец затихает. Годами тело спасало её душу и разум водной бронёй, кутая в погребальный саван отёков, изводя воспалённые нервы и перегружая сердце. Сквозь время Бог видит иной, несостоявшийся исход — медленное угасание с мёртвым грузом в груди. Нераскрытый, окаменевший дар отравил бы её дух и плоть, обрекая саму женщину и её близких на удушье от безмолвного крика. Люба уже занесла ногу над пропастью, готовая сорваться вниз, но удержала равновесие и ступила на твёрдую землю. Она разворачивается и уходит прочь от обрыва. Робкий шаг сменяется уверенной походкой, а затем переходит в стремительный бег — полный силы, страсти и свободы.

Через три дня Люба закончила рассказ. В зеркале она замечала все эти дни, что отёки с бёдер сходят, а живот, висящий мешком, исчезает. Она увидела, что её старания, тренировки и питание делают своё дело: она спортивная, подтянутая и стройная. Лёгкая. Тяжесть ей больше была не нужна. Вместе со слезами, с буквами из неё словно выходило что-то тяжёлое, плотное, слишком насыщенное. И Любе нужно было лишь успевать это распаковывать, разбирать, распределять словами. Сплетать в историю.

Ей наконец-то пригодился опыт всех прежних профессий и занятий. То, за что её заботливо корили или высмеивали близкие, пошло в дело при описании персонажей. Ничего не оказалось лишним. Метания в деятельности и дипломы сложились в единый узор. Люба поняла: начни она раньше — не вышло бы ничего. Ей просто нечем было писать. Не хватало прожитой боли, зрелости, понимания чужих сломов и скрытых пружин человеческой души. Ни один год не был прожит зря.

Судьба водила ее окольными тропами с одной целью — чтобы она “зрела”. Из-под пальцев рождались драмы о выборе, тайных мотивах и расплате за них. Выдумывать особо и не требовалось. Пальцы лишь переводили внутреннее кино в текст, строка за строкой разворачивая готовые в голове сцены. И её задачей было не мешать этому потоку и находить верные слова, чтобы явить истории миру.

— Теперь эта Душа готова, и её не остановить, — нежно шепчет с благоговением Кривда в объятиях Велеса, когда Бог поведал ей о раскрытом Даре, о том, что Душа смогла выдержать все кривые пути, заботливо сплетённые ею.

Искрящиеся чёрные опалы, ледяная кожа, кружево цвета сажи, кроваво-алые губы притягивали Бога, не позволяя отвернуться от блёклых глаз Кривды. В них он видел истинную чистоту, а не бесцветность.

— Все благодаря тебе, трагическая Царица ложных дорог, — Велес касается губами ключицы Кривды через кружево, чуть сдвигая опаловое ожерелье пальцами, опасно крупными на таком хрупком теле. Крепко и нежно прижимает к себе, не желая ни на миг отпускать, как самое дорогое сокровище. Для него это так и есть. Этот неожиданный союз с Кривдой стал гипнотическим, замешанным на познании Яви с новой для него стороны. Множество тысячелетий он одаривал людей Даром, и не всегда он был использован ими. Но с Кривдой, доверяя ей и позволяя делать свое дело, его Дары стали раскрываться все чаще.

Хрупкая Богиня обхватывает ладонями его лицо. Твёрдая щетина на нём приятно покалывает кожу. Чёрные, как омут, глаза затягивают её, и она не хочет сопротивляться. Только не Ему.

— Ты мой Зверь, — тихо шепчет она Ему.

— Я твой Зверь, — отвечает он и накрывает своими губами губы Кривды. Его пальцы слишком массивны для мелких пуговиц на вороте её платья, и Кривда, чувствуя нетерпение Бога, сама медленно расстёгивает их одну за другой.

Эпилог

— Люба, всё нормально?

Люба вздрогнула и глубоко вздохнула, словно вынырнула из глубокой воды.

Наваждение растаяло. Перед глазами снова возник залитый тёплым светом съёмочный павильон: мягко гудящие приборы, Михаил, замерший у штатива камеры, и Надя, которая участливо коснулась её руки. В воздухе ещё чудился едва уловимый, тающий запах сухой полыни и далёкого дыма, но студийный уют быстро вытеснил его ароматом свежего кофе и шоколада.

— Что?.. — Люба моргнула и смахнула ресницами лёгкую тень задумчивости.

— Ещё раз повторить вопрос?

— Да, пишем с перебивки, — кивнул из-за камеры Михаил и ободряюще улыбнулся. — Всё отлично идёт, звук чистый.

— Люба, готова? Вопрос про переломный момент.

— А, да-да, извините, на миг ушла в себя, — Люба расправила плечи, улыбнулась и окончательно вернулась в настоящее. Внутри разлилось удивительное, тихое спокойствие — то самое чувство, когда долгий шторм позади, а впереди только ясный горизонт.

Надя повернулась к объективу, поймала взгляд камеры и заговорила своим мягким, поставленным голосом:

— Люба, ты говорила, что потребность писать была с тобой с самого детства. Но в твоей биографии — множество профессий, дипломов, проектов и долгих поисков себя. Был ли момент, та самая поворотная развилка, когда ты едва окончательно не отказалась от своего дара? Когда засомневалась и почти поверила, что это не твоё?

Люба посмотрела прямо в объектив. Страха или горечи больше не было — осталась только чистая, выстраданная благодарность каждому пройденному шагу, каждой ошибке и каждому тупику.

Она открыто, тепло улыбнулась.

— Знаешь, Надя, развилка была не одна, — с лёгкой, спокойной усмешкой ответила Люба. — Я не просто плутала. Двадцать лет пыталась стать кем угодно, только не собой: аналитиком, юристом, сетевиком, менеджером, руководителем. Каждый раз думала: вот теперь я наконец стану нормальной и правильной, найду профессию на всю жизнь. Но становилось только хуже. Я так долго заставляла себя жить чужой жизнью, что однажды закончились силы жить вообще. Свою первую повесть я дописала, когда от меня почти ничего не осталось. Не ради денег или признания — просто больше не могла молчать. И, наверное, это самое страшное открытие: человеку не нужно искать своё призвание. Он с детства прекрасно знает, что любит. Ему просто страшно признаться, что он хочет именно этого. Страшно не оправдать чужих ожиданий, перестать быть тем, кем тебя привыкли видеть, разочаровать близких и признать, сколько лет ты отдал не своей жизни. Я потеряла двадцать лет. Но сегодня честно говорю вслух: я не опоздала к себе, просто слишком долго боялась прийти.

Когда Люба замолчала, в павильоне повисла звенящая тишина. Надя замерла, не в силах отвести взгляд от собеседницы и похоже забыв про оставшиеся заготовленные вопросы. Михаил замер у объектива, боясь выдохнуть и спугнуть этот дубль. Даже Анжела Андреевна остановилась в проходе с кружкой в руке на полпути ко рту. И в этой внезапной тишине, в неподвижном воздухе вдруг отчётливо, ярко и нежно запахло свежей цветущей сиренью.