Книга 3. Успех Александры

Глава 1

1 декабря 1993 г.

В комнате общежития стоял знакомый до мельчайших запахов дух. Чай в гранёных стаканах тихонько дымился, булочки наполняли обычную комнату сдобным запахом. На стекле окна выступали мелкие завитушки морозного рисунка. В комнате было тепло: Саша и Вика пару дней назад заткнули старой ватой, выданной комендантом, рассохшиеся от старости оконные рамы.

Студентки сидели за столом, пили чай, уплетали столовские булочки и обсуждали мальчиков, с которыми после пар сходили в кино. Поджав под себя стройные ноги в простых серых колготках, сидела Вика. Она накручивала золотистую прядь на палец и заразительно смеялась, запрокидывая голову, рискуя подавиться или захлебнуться.

— Нет, Сашка, ты бы видела его пальто! — звенел Викин голос. — Воротник каракулевый, а сам плечиками втянут, словно его сейчас в угол поставят. Этот Олег за весь вечер два слова связал, пока мы до кинотеатра шли. «Вика, вы любите французское кино?» Тьфу ты, тоска зеленая!

Девушка сидела рядом и смотрела вперёд невидящим взглядом. В отличие от подруги, у неё не было ни времени, ни привычки беззаботно раскидываться людьми и шансами. Ей Петя, который достался ей на этом парном свидании, приглянулся. Одежда? Это дело поправимое. Он был умён, хорошо говорил, ну и пусть чуть ниже ростом. Жаль, но не настолько. Перспективный. Вариант неплохой.

За окном темнело по-зимнему рано. Белые завитушки ползли по оконному стеклу от самого края, оставляя посередине прозрачное пятно. Саша несколько секунд смотрела на этот рисунок, прежде чем Викин смех вернул её в комнату.

— А мне Петя понравился, — негромко, но с твёрдой интонацией отозвалась девушка, поправляя воротник шерстяного свитера. — Выглядит надежно. На юридическом у него твердая четверка, а отец, говорят, в арбитраже сидит. Такой не пропадет. И рядом с ним не пропадешь.

— Да брось ты, Сашка! Тебе лишь бы все с пользой, да с расчетом, — отмахнулась Вика, легко соскочив с кровати. — Молодость же! Четвертый курс! Когда еще гулять, если не сейчас?

Они обе были гордостью юридического факультета, звёздами курса. Но если для Вики учёба была естественным и лёгким продолжением жизни — с её профессорской семьёй и открытыми возможностями, — то для Саши за каждым зачётом стояли бессонные ночи и вечный, гложущий страх оказаться на обочине.

Родители Вики относились к ее “простой” подружке хорошо, даже с уважением: та всего добивалась сама, поэтому в случае чего они вполне бы может могли помочь ей с работой. Но Саше эта возможность казалась призрачной. За вежливыми улыбками родителей Вики ей с детства чудилось едва заметное снисхождение — будто они всё-таки смотрели на неё и её родителей сверху вниз. Они — интеллигенция. Семья Саши— типовой пролетариат. Неудачники. И юная Сашенька ещё со школы знала: место, которое досталось ей от рождения, — не её место. Она сделает всё возможное и невозможное, чтобы выбраться из него и никогда больше не вернуться.

2 декабря 1993 г.

Утро для Саши началось не с привычной лекции по международному праву. Она, как староста, забежала к секретарям в деканат для выполнения своих обязательств по организационным вопросам группы. Замдекана позвала её срочно к себе, так передала секретарь. Девушка поправила одежду, выпрямилась и постучала в добротную, но уже пошарпанную дверь.

— Входите, — быстро ответил сиплый женский голос.

За массивным столом, заваленным папками, под портретом президента Бориса Ельцина, на месте которого ещё два года назад и много-много лет до этого «висел» Ленин, сидела, по всеобщему мнению, матёрый юрист, замдекана юридического факультета Смагулова Акерке Шинфысхановна. Она быстро подняла голову, не улыбнулась, кивнула, приглашая старшекурстницу сесть. Её пристальный взгляд через массивные роговые очки смотрел будто насквозь.

— Александра Евгеньевна, разговор серьёзный, — Акерке Шинфысхановна сделала паузу, чтобы девушка напряглась. Саша напряглась. — Страна меняется, сами видите. Законы переписываются на ходу, приходит новый капитал, создаются коммерческие организации на смену советским государственным предприятиям. В Москве открылось совместное предприятие — огромный финансово-промышленный холдинг с иностранным участием. Один из завтрашних локомотивов страны. На нас вышли, обратились к ректорату: им нужен стажёр на ведущее юридическое направление — молодой, толковый, способный. С перспективой не только войти в штат, но и со временем возглавить юридический сектор компании. Персональный оклад в валюте. Командировки за границу.

У Саши сердце заколотилось как бешеное: «Господи, вот оно! Неужели я дождалась?!»

Внутренне она уже ликовала.

«Валютный оклад. Заграница. Москва! Это не просто интеллигенция — это вообще другой уровень. Международный! Такая стажировка — не просто хороший старт. Это билет в совсем другую жизнь, где больше не придётся штопать единственные сапоги и дрожать перед каждой задержкой стипендии», — бешено крутились мысли в её голове.

«Да пусть подавятся родители Вики со своим снисходительным терпением простушки-подружки в жизни их дочери. Теперь они и такие, как они, сами будут становиться в очередь, чтобы попасть в её круг общения. А я уж не подведу!».

Девушка впервые почувствовала не просто радость от открывшейся возможности. Она почувствовала, что наконец-то отрывается от своей прежней жизни.

Саша повернула голову к окну справа от замдекана. На подоконнике стоял алоэ — длинный, заваливающийся набок стебель тянулся к крохотным клочкам света. Его давно пора было рассадить, но Акерке Шинфысхановна, видимо, цветочницей не была.

Вокруг уродливого стебля торчали цветные карандаши — они служили растению подпорками, но не слишком помогали. Слишком длинный ствол и тяжёлая макушка клонили его прямо к стеклу. От холода листья пожухли, по краям стали коричневыми.

«Бедняга», — подумала Саша.

За окном лежал старый район: низкие обшарпанные дома, чёрные силуэты деревьев на белом, неуместно нарядном снегу.

— Но есть одно «но», — замдекана развела руками, вырвав Сашу из задумчивости. — Место всего одно. Кафедра выдвинула вас и Исакову как лучших студентов по успеваемости. Руководство холдинга поставило условие: окончательное решение они примут строго по итогам зимней сессии и рекомендаций от деканата. Кто окажется перспективнее — та и поедет в Москву. А сессия, напоминаю, на носу: в декабре уже первые зачёты. Готовьтесь.

Саша улыбнулась, собранно, сдержанно.

— Это отличная новость и для меня, и для Исаковой. Огромная возможность для каждой из нас. Мы не подведём. А уж вы решите, кому, по-вашему, это место нужнее, кто серьёзнее настроен на результат, для кого эта стажировка действительно важнее.

Саша ответила таким образом специально. Ещё перед поступлением ей попалась статья Владимира Тарасова об управлении и социальных технологиях, написанная ещё в 1967 году. Оттуда она впервые узнала о социальных технологиях и поняла: умение убеждать — это её козырь. Возможно, именно тот, который поможет ей выбраться из нищеты и постоянного страха за будущее. Она училась, тренировалась, осваивала техники на знакомых, не без успеха.

Акерке Шинфысхановна усмехнулась. Девушка поняла, что та её раскусила. Ну, и ладно, ну, и хорошо. Уметь вести переговоры — это главное качество для юриста. А она всего лишь студентка, учится, поэтому ошибиться не страшно пока еще. Зато замдекана увидела, что та упражняется в навыках убеждения, что она серьёзно относится к своему будущему в качестве юриста. Плюс очко.

На длинной перемене, в очереди в буфет Вика обсуждала вчерашнее свидание. Рассказала, как Олег сегодня к ней подошёл, караулил перед первой парой. Поздоровался, пожелал хорошего дня. Вика в разговоре над Олегом смеялась, но не по-злому.

— Понравился, что ли? — жуя пирожное «корзинка», спросила Саша. Она знала свою подругу как облупленную: раз болтает много, значит, чем-то зацепил, значит, не всё равно. Хотя у всех так.

— Что? - удивилась Вика. Стала серьезной. — Глупости! Кто он и кто я?

— Ну, ты у нас невеста всем на зависть, — вырвалось у Саши. Ехидство едва удалось прикрыть безразличием.

Вообще она такого себе не особо позволяла. Вика хорошая, она никак не показывала за многие годы дружбы свое социальное превосходство перед Сашей, свой достаток, не кичилась этим, наоборот часто выручала подругу, то вещичкой, то косметикой, то украшением. И от этого прямо сейчас Вика сильно и разозлила. Она должна быть высокомерной и стервозной. А вместо этого Вика — хорошая! Такую ненавидеть тяжело.

Машинально жуя, быстро запихивая в себя остатки корзиночки, Саша торопливо запивала чаем. Обожглась, но допила, чтобы добро не пропадало. Параллельно она придумывала предлог уйти от Вики.

— Меня в деканат вызывают, надо там заполнить бланки для зачётов, ну, и всё такое. Я побегу, чтобы за сегодня сделать и на завтра не оставлять. Не жди меня. Увидимся.

Вика кивнула и посмотрела в окно, спокойно дожёвывая своё пирожное. Она о чем-то задумалась и улыбнулась сама себе.

Новость о стажировке зудела. Но Саша чувствовала нутром, что надо пока промолчать. Из буфета она поднималась по лестнице на восьмой этаж туда, где находилась её кафедра. Следует набирать баллы перед деканатом и кафедрой, времени не так много. С каждым пролётом становилось тише. На нижних этажах хлопали двери, кто-то смеялся, пахло табаком. Здесь, наверху, коридор уже почти вымер, потому что сюда доходили только студенты кафедры, а не все потоки всех курсов.

С каждым пролётом становилось тише. На нижних этажах хлопали двери, кто-то смеялся, пахло табаком. Здесь, наверху, коридор уже почти вымер: сюда доходили только студенты кафедры, а не студенты всех потоков и курсов, как на этажах ниже.

Саша шла быстро, прижимая к себе папку. Ей казалось, что она поднимается не просто на восьмой этаж, а куда-то, где всё уже принадлежит ей. Вдруг ей показалось, что кто-то только что прошёл за ней. Саша обернулась. Никого.

— Господи, — пробормотала она и пошла дальше.

Весь день, в свободное от пар время, студентка Александра Евгения Говорова провела на кафедре. Закрыла все свои “хвосты” по заполнению журналов. списков, бланков, любезничала с пожилым и приветливым завкафедрой, он угостил ее чаем за беседой о будущем для юристов в Новой России, помогла секретарю по мелочи, на что никогда не хватало времени.

В общежитие Саша возвращалась в приподнятом настроении, всё больше убеждая себя, что Вике вообще не нужно ничего говорить. Сомнения, правда, оставались. С одной стороны, если Саша промолчит, а выберут Вику, для той это станет всего лишь приятным неожиданным сюрпризом. С другой — если возьмут Сашу, Вика не дура, понять должна.

Саша ведь не делает ничего плохого. Она просто не помогает человеку там, где помощь ему совершенно не нужна. Вике и без этой стажировки ничего не грозит: родители помогут, связи есть, дорога в жизнь открыта. А для Саши это действительно может быть единственным шансом выбраться из той жизни, в которой она родилась.

Чем больше она об этом думала, тем убедительнее звучало собственное объяснение. Она не отнимала у Вики шанс, а всего лишь впервые решила не отдавать свой.

Идя по коридору, увидев Вику на кухне, варящей пельмени, Саша задержалась. Вика ее не видела, мешала ложной воду и пританцовывала.

“Беззаботная!”. Слово возникло само собой. Внутри что-то неприятно кольнуло. Ещё одна капля упала на чушу весов в пользу молчания, но та пока оставалась неподвижной.

Тяжесть в груди становилась всё ощутимее, мешая глубоко вздохнуть.

«Что же делать?» - не окликая подругу, Саша прошла дальше, к их комнате номер десять.

Комната не пуста. Полыхающий черными тенями плащ Морока заполнял половину пространства, теряясь в стенах. Его высокая фигура показалась здесь не уместна входящей молодой женщине, если бы она его видела. Но она не видела. Она не видела ничего. Голова и глаза ее густо залеплены пеплом.

Входя в комнату, она втаскивает на себе старуху, уцепившуюся за нее руками вокруг торса на уровне груди. Сухая и растрепанная старуха держится крепко, она сильная и легкая, ее тонкие кривоватые ножонки не достают до пола. Женщина не замечает ее, тяжело вздыхает, разувается, ставит растоптанные сапоги у двери так, чтобы входить и выходить они не мешали, снимает тонковатый для Сибири зимой дешевый пуховик, вешает на крючок тут же над обувью. Вешает сумку на край кровати. Подходит к окну, слепо смотрит в него, проводит пальцем по морозному узору.

— Когда прилипла? – низкий густой голос Морока разносится по комнате.

Старуха поворачивает на него голову вокруг своей оси неестественно, так как женщина у окна стоит в нему спиной. Один глаз посередине лба, над крючковатым носом. Ее голос как скрип, слов не разобрать, но Морок ее понимает.

— Давно за ней хожу, иногда трогала, приобнимала, всссе никак. Ссскользая рубашка. А сссегодня ссс нее пленка ссошла и ссстало легко цепляться. На лессстнице, когда она шла на кафедру. Долго она еще так поднималась, обычно на лифте, а тут пешком. Думки у нее подходящие стали. Вкусссные. Ну, я и ухватиласссь, когда пленка исссчезла, уловила момент, - старуха повернула голову на бок, смотря на Морока.

Он кивает одобрительно.

— Правды не встретила?

Старуха харкающе со свистом засмеется. Цепко проходится по Мороку взглядом.

— Рядом ссс ней — нет, - нахохотавшись отвечает старуха.

— Я чувствую ее здесь, - голос Морока задумчив, он переплетает руки на свое могучей груди — вторая женщина здесь живет, к ней приходит Правда, приходится наносить пепел заново.

— Значит она еще вернетссся, раз ходит долго, значит вторая ссстоит того. Просссто так Правда не откажетссся от своего, не отдассст.

— Да, Правда не расточительна.

Женщина у окна вдруг разворачивается, берет чайник со стола, пакет с заваркой и шаркает к выходу. Со старухой походка ее стала дефектной.

— К концу недели глаз отдассст, — свистит старуха и разворачивает лицо к облепленному пеплом затылку выходящей, — запечатаю ее.

Тонкие черные частицы облаком мечутся по комнате. Запах сухой травы наполняет ее отчетливо, люди заметят.

Морок на слова старухи кивает. Делает длинный шаг к противоположной кровати той, где висит сумка, и садится на нее. Панцирная сетка общаговской кровати не проваливается, словно тяжести сверху нет никакой.

Здесь пепел не оседает, плохо держится. Недоступная ему и такая манящая богиня Истины, которую он страстно желает и боится до самой пронзительной боли одновременно, часто здесь стоит и вяжет свои простыни. Чистое их сияние растворяет любые тени и его пепел. Но дело нужно делать. Морок взмахивает рукой, и новая порция пепла с горящими огненными всполохами заполняет комнату. Пепел падает на кровать, остается здесь, но не охотно.

Здесь Правду он не встретит, только будет чувствовать ее присутствие.

Морок хмурится. Его плащ закручивается смертельной воронкой и переносит его в свой навий Дворец. Там ждет его возлюбленная Кривда. Каждый раз соприкасаясь с ней, он словно касается ее сестры.

Опустевшая комната наполнилась запахом вареных домашних пельменей. Вскрытая банка с маринованными огурцами дополнила его кисловатым уксусным запахом.

Две студентки, Вика и Саша, уплетали еду за обе щёки, прихлёбывая сладкий чай. Вика, златокудрая хохотушка, рассказывала, как Олег сегодня наступил ей на ногу — прямо на недавно прооперированный палец. Она огрела его сумкой, а потом извинилась.

— Надо же, какой меткий! Из всех пальцев и всех ног он выбрал мою, с больным пальцем! — Вика рассмеялась и хлопнула по столу ладонью.

Невидимый людям пепел взлетает вверх от хлопка молодой женщины.

— Это судьба, — комментирует Саша, бойко засовывая очередной пельмень в забитый пеплом рот. Старуха, скрючившись, разместила голову ей на плечо, смачно причмокивает, словно она тоже ест пельмени.

За окном, куда девушки иногда бросали взгляды во время разговора, было темно. Только редкие фонари выхватывали из мрака очертания чёрных спящих деревьев. Белая Луна, похожая на большой уменьшающийся круг — словно от него кто-то методично откусывает по куску — висела прямо посередине окна.

Саша, сделав все дела, легла в одиннадцать, как обычно. Спала она плохо, а на утро проснулась совершенно разбитой.

3 декабря 1993 г.

Ранним зимним утром, когда ночь ещё держит город в своих свирепых объятиях, кто любит вставать? Вот и Саша не любила, но вставала. А в это пятничное утро было особенно тяжело. Она открыла глаза с таким чувством, будто всю ночь ворочала бетонные плиты.

В висках зарождалась тупая, тягучая боль. Саша знала, что её ждёт. Не успеет выпить «Цитрамон» — весь день коту под хвост. Она силой воли распахнула тонкое шерстяное одеяло. Тело обдало ледяным воздухом.

— Вика, — просипела Саша, голос свой она не узнавала, — вставай, пары.

Подруга заворочалась, скрипнув кроватью.

— Ммм, — застонала она, — да-да.

Она продолжала спать, а отозвалась машинально.

Обычно Саша встает первая, подбуживает Вику, пока собирается, и та нехотя, но стаскивает себя с нагретой кровати. Но сегодня сил да и энтузиазма на это не было. Саше было плохо. Подташнивало. Разгорающаяся мигрень. Как-то необычно холодно, хотя из окна не дуло. Она вяло включила свет, нашарила в шкафу аптечку, нашла таблетку, проглотила не запивая. Это её «суперспособность». Начала натягивать одежду. К горлу подступил ком. Саша замерла. Бежать в туалет? Или в ведро?

Нет, отпустило. Включила свет настольной лампы, а не потолочный, чтобы не так резко било по глазам.

Она оглянулась по привычке на подругу, чтобы разбудить. Посмотрела на её разбросанные по подушке золотые локоны. Вика была красивая. Саша сама тоже ничего, но в Вике был какой-то особый шарм. Вроде обычная, а на самом деле нет. И одевалась она лучше. И веселее была.

Снова под ложечкой кольнуло. И бросило в жар.

— Заболела, что ли? — сама себя спросила Саша. Отвернулась от Вики. Не проснётся сама — значит, её проблемы.

Саша старалась не шуметь, против обыкновения, тихонько собралась и, погасив свет лампы, выскользнула из комнаты. Ей словно полегчало. По коридорам вяло слонялись студенты. Саша, пряча в пол неожиданно слезящиеся от яркого коридорного света глаза, кивнула на ходу лишь вахтерше Марии Ивановне.

Начался важный период — «предзачётные» недели. Наработать автоматы везде, где только можно, понравиться преподавателям, посещать всё, что они проводят, — стандартная схема для Саши и Вики. Но сейчас, в свете предстоящего приглашения на стажировку, впечатление нужно было поднять с очень хорошего до превосходного.

Как удачно, что Вика — «соня» и безалаберная. Предложение завкафедрой — не для безответственных, а для таких старательных и терпеливых, как Саша.

Вот ей плохо — можно было бы отлежаться до понедельника. Но нет. Дело прежде всего.

На экзаменах не сдают зачёт по обязательности и терпению. И всё же Саша была уверена: если бы существовал экзамен «Посещаемость и дисциплина», Вика его провалила бы. Её успеваемость во многом держалась на Саше. Уже четвёртый год она будила подругу по утрам, следила, чтобы та не пропускала пары, тащила её с собой — иногда буквально через силу.

Да, если бы не Саша, Вика, наверное, переваливалась бы с тройки на четвёрку, а не шла на красный диплом.

Все знают: красный диплом — это серьёзность, ответственность. А то, что у Вики хорошая память — прочитала и запомнила, — само по себе ещё ничего не значит. Знания не спасают, когда человек постоянно опаздывает и пропускает занятия.

На третьей паре Саше стало легче. Вереница мыслей о том, достойна ли Вика знать о возможности, и всё новые доводы, почему нет, странным образом успокаивали её. А стоило совести завести свою шарманку — Вика всё-таки подруга, почти родной человек, всегда всем с ней делилась, помогала чем могла, — как сильнее начинали пульсировать виски и подкатывала к горлу мутная тошнота. Сначала Саша этой закономерности не замечала.

После пар она направилась на «секретную» консультацию только для кандидаток на стажировку, Саши и Вики, которую проводила сама же Акерке Шинфысхановна. Только Вика про нее так и не узнала. Саша уже окончательно всё себе объяснила, что ей делать с подругой.

Вике говорить не стоит. Она всё равно не смогла бы оценить этот шанс. Да и зачем он ей? С такими-то родительскими связями. А вообще, Вика сама виновата. Проснулась бы вовремя, собралась, знала бы о консультации замдекана. Почему Саша должна её нянчить? Она ей не нянька!

— Разрешите, Акерке Шинфысхановна? — Саша заглянула в кабинет замдекана, когда секретарь разрешила войти.

Смагулова подняла голову и поверх роговых очков посмотрела на вошедшую студентку.

— Александра Евгеньевна, проходите, — нахмурилась она, поняв, что Саша вошла без Вики. — А где Исакова?

Саша виновато опустила глаза, изобразив на лице глубокое смущение и неловкость.

— Акерке Шинфысхановна, а она проспала, я не смогла её добудиться... — Саша сказала почти правду, чуть приукрасив. Она вздохнула, будто испытывала «испанский стыд» за свою подругу.

Замдекана проницательно уставилась на Сашу. Той показалось, что Смагулова всё поняла про неё: что Саша просто не сказала ничего Вике, утаила, схитрила. Не очень вязались отличная успеваемость до середины четвёртого курса и демонстративный прогул индивидуально организованной консультации вне плана. А когда ещё специально уделяется время на консультацию замдеканом, которая всегда очень занята, это было, как сейчас показалось Саше, совсем неправдоподобно. Но назад дороги уже не было.

— Ну, раз так, — замдекана достала папку с документами. — Разберём сложные договоры. Чуть позже, наверное, ближе к Новому году, проведу консультацию по международным договорам, скажу, какие книжки почитать, что посмотреть за каникулы. Это важно.

Акерке Шинфысхановна была прекрасным живым преподавателем, практиком с международным опытом. Её давно звали на место в ректорате, но у неё были частные клиенты, и она не хотела терять доход — тем более что зарплаты были совсем не сопоставимы. Она сохраняла возможность занимать небольшую руководящую должность и успешно работала на себя. Смагулова дурой совсем не была.

— Спасибо вам за уделённое время. Это очень важно для меня, — искренне поблагодарила Саша Акерке Шинфысхановну, когда занятие закончилось. — Как всегда, на одном дыхании.

— Пожалуйста, — спокойно ответила Смагулова. — Главное, чтобы был прок.

— Я очень буду стараться, чтобы был прок, — заверила её Саша, улыбнувшись.

— А Исакова тоже будет? — как бы между прочим спросила замдекана.

Старуха медленно поворачивает голову слева направо, со стороны своей спины. Всклокоченные выцветшие волосы не прикрывают единственный глаз. Старуха отцепляет руку от груди жертвы, Саши, и протягивает ладонь к её лицу.

— Я жду, — скрипит она.

Жертва отделяет от тела свою цветную копию — ДУШУ. ДУША стонет от этого, становится рядом со своим сидящим телом, пишущим, сосредоточенным.

— Отдавай! — голос старухи становится громче. — От-да-вай! — стены вибрируют. На единственном окне сильнее прорастает белый узор. В нём запечатлено много боли. Способность чувствовать любовь, отдавать самое сокровенное — старуха видела это множество раз. Слышала истошный крик покалеченной ДУШИ, когда она отдаёт Это. Само пространство не вынесет, когда ДУША такое делает с собой, формируя текстуры из боли в Яви.

ДУША поднимает руку, трогает мягкую толщу пепла в том месте, где находится правый глаз.

Саша поднимает руку, потирает правый глаз, моргает, словно что-то туда попало.

ДУША проталкивает кисть в свою глазницу глубже. Плоть пепла расступается, чавкая, пропускает руку внутрь головы. Кисть задерживается на месте, начинает вращаться немного влево-вправо, словно выкручивая лампочку. Затем кисть двигается обратно наружу. Рот, залепленный пеплом, открывается, и ДУША кричит, выплёвывая хлопья пепла.

Старуха облизывается слишком длинным языком. Вязкая жёлтая слюна тянется с её нижней губы, гнилые редкие зубы обнажаются. Старуха начинает дышать глубже.

Показываются фаланги тонких пальцев. Их кончики с хрустом выходят из глазницы, таща за собой белый глаз. За ним тянется бахрома из бугристого жира и связочных нитевидных тканей, которые натужно рвутся, отделяясь от головы.

Боль ДУШИ, звеня, наполняет кабинет, где сидит женщина и напротив неё — договорная жертва. Морозный узор увеличивается.

Саша заметила, как изморозь увеличилась на стекле, нахмурилась: это было слишком быстро. Моргнула. Рисунок остановился. Она снова повернула голову к женщине, кивнула и записала то, что ей показалось важным, в конспект.

Глазница кровоточит, пока Морок, стоящий у дверей и смотрящий на то, как ДУША лишает себя глаза, видящего правду навсегда, прижигает рану. Пепел от плаща, заполнивший комнату, обильно оседает в безглазой глазнице, влетая в неё, как в колодец, пока не показывается на поверхности равномерным слоем. ДУША не двигается, замолкает, лишь изредка поскуливая, и отдаёт глаз старухе. Затем возвращается в жертву, теряясь в её плоти.

Старуха всё сильнее разевает пасть. Её язык жадно облизывает белую сферу и втягивает глаз в себя, смачно поглощая жир и связки. Единственный глаз старухи ярче светится, потом принимает свой обычный болезненный блеск.

— У неё сейчас, похоже, совсем другие приоритеты. Личная жизнь бьёт ключом… — с лёгкой улыбкой ответила Саша. — Кажется, она уже и замуж собирается. А там, глядишь, и дети… Ну, ладно, я пойду. Загляну ещё на кафедру. До свидания, Акерке Шинфысхановна.

— Вкусссно, — старуха довольна, возвращает руку на грудь жертвы, сильнее в неё вжимается, её голова снова неестественно для человека поворачивается. Она молча наблюдает за Мороком.

— Для некоторых путь к Правде должен быть запечатан навсегда.

— Она до неё никогда не доберетссся теперь, без глаза путь не найдёт. Он надежно запечатан, — уверенно кивает старуха.

— Ты справилась намного раньше обещанного срока, Лихо, и заслужила моё слово за тебя на приоритетное право владеть жертвой, от которой нужно скрыть правду навсегда, как от этой жертвы.

Лихо оскаливается кривыми редкими зубами.

Плащ Морока закручивается в спираль и поглощает в себя Морока, унося его в свой Дворец в Нави. Пепел распыляется по всему кабинету. Но голова женщины, сидящей напротив жертвы, чиста. Пепел трогает её, но ему не за что зацепиться. Ясные её глаза словно буравят насквозь слои пространства и будто видят, что студентка с собой сотворила.

Саша деловито улыбнулась, бросила взгляд на окно, у которого стоял печальный алоэ, и тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

В коридоре она перекинулась парой слов с секретарями, пожелала им хороших выходных. Два зайца одним выстрелом: и отношения с секретарями поддержать, и дать замдекану лишний раз услышать её голос, увидеть её положительную социальную активность. Всё это работало на репутацию. Голова почти прошла. Тошнота тоже отступила — будто вместе с ней из Саши вышло что-то тяжёлое

«Нужно пересадить алоэ. Договорюсь с секретарями, сделаю Смагуловой сюрприз. А то он такой печальный. И выглядит здесь совсем не солидно. Но не сейчас. После Нового года. Сейчас будет слишком навязчиво».

Саша уже мысленно составляла план — перебирала в голове преподавателей, кафедры, мелкие услуги, поводы оказаться рядом. До сессии ещё было время. К её концу ни у кого не должно остаться сомнений, кого рекомендовать.

«Вика сообразительная, тоже вполне может получить пятёрки за зачёты и сессию. А ещё она умеет легко и непринуждённо располагать к себе преподавателей. Если узнает о стажировке и всерьёз захочет, то станет настоящей конкуренткой. Нет. Этого допустить нельзя. Нельзя, чтобы она узнала слишком рано, а когда начнётся сессия, должно быть уже всё равно. Да, и вообще, Вика даже не станет бороться, эта заграничная стажировка ей не нужна.»

Выйдя с кафедры в гулкую пустоту коридора с местами облезшей штукатуркой, Саша зажмурилась от желтушного мерцания потолочных ламп, которые тоскливо то и дело мигали. Вот и холл с лифтами. Саша подошла к панорамному окну. С высоты восьмого этажа темнели маленькие коробки домов старого района. Морозный рисунок, уже привычно похожий на почерк, успокаивал и укреплял уверенность в её действиях. Саша провела пальцем по стеклу там, где проходил мёрзлый узор.

Позже вечером, когда Саша раскрыла учебник и тетрадь, приготовившись писать тезисы, в воздухе их с Викой комнаты на секунду пахнуло пылью и сухой травой, с примесью гари — словно кто-то невидимый поджёг солому. Едва уловимый запах насторожил девушку, но, быстро исчезнув, больше не отвлекал.

Вика порхала у зеркала — свежая, как морозное утро, напевала прилипчивый мотивчик «Восьмиклассницы» группы «Кино». От её лёгкого голоса у Саши внутри всё сжалось в болезненный комок ненависти. Но она подавила ярость, ещё не совсем понимая, почему та, которая ещё вчера утром была самым близким ей человеком, сейчас так раздражает и мешает своим присутствием дышать.

— Саш, ты чего такая серая? Болит что-то? — участливо спросила Вика, глядя в отражение на подругу.

— Просто не выспалась, — глухо бросила Саша, уткнувшись в учебник, словно он спрятал бы её от Вики, — готовлюсь. А ты когда?

— А, — беспечно махнула рукой Вика, накручивая на палец золотую прядь. — Чего там готовиться? Зачёты почти все мы получим автоматом, а коммерческое право со следующей недели начну учить. И вообще, чай пить хочется, прохладно!

Вика протанцевала к столу, взяла чайник.

— Я тебе новости не рассказала же! Про О-ле-га, — девушка звонко рассмеялась, — мне кажется, что он тот самый. Сейчас приду, всё расскажу.

Старуха забилась в угол комнаты возле кровати Саши. Её крючило. Она морщила своё сухое, испещрённое глубокими заломами лицо. Сидя на корточках, босая, вертела головой по кругу и стонала.

Саша слушала щебет подруги про её романтику вполуха. Каждое слово её раздражало, и она с большим трудом подавляла в себе ярость. Вика прихлёбывала чай совершенно отвратительно, чего раньше за ней не замечалось. Саша поняла, что больше не может терпеть: ещё секунда — и она швырнёт толстый учебник прямо в голову Вики и запинает её ногами. Чтобы не взорваться и не выдать своего состояния, Саша резко захлопнула учебник.

Вика вздрогнула.

Старуха повалилась на пол и закружилась на нём, как веретено.

— Слушай, ты, похоже, права, у меня болит голова с утра — может, и заболела. Давай спать. А то свет и звук усиливают боль в висках.

— Х-хорошо, — Вика, заикаясь от неожиданности, приняла предложение подруги. — Конечно. Извини.

Она встала, выключила свет в комнате и зажгла настольную лампу, направила свет в сторону своей половины комнаты и в пол, чтобы уменьшить его силу.

В воздухе повисла неприятная тишина. Саша поняла, что перегнула палку. Надо исправить положение. Вика не должна видеть к себе плохого отношения.

— Ты прости, я думала, что потерплю, не хотела создавать неудобства. И голову как прострелило, даже мутит. Ты знаешь, у меня так бывает.

— Сашка!

— Что?

— Какая же ты хорошая! Ты такая заботливая! Мне так с тобой повезло. Ты — самая лучшая подруга на свете, ты мне как сестра!

Вика улыбалась, в глазах стояли слёзы — от переполняющих чувств.

Саша же сейчас испытывала такую чистую ненависть к Вике: за её светлость, доброту, неподдельную чистоту, которой в Саше не было. Она предала подругу, она притворщица, она стерва, она — плохая! А Вика — хорошая! Если бы Вика знала. Если бы она только знала, что сделала Саша!

Старуха засмеялась своим каркающим, скрипучим смехом. Пепел, парящий здесь, обильно осел на глаза Вики и больше не слетал. Правда здесь сейчас проиграла.

И странным образом возникающая вина перед подругой и стыд за содеянное быстро превращались в ненависть и злость. Вика заставляла её быть плохой. Это всё из-за неё!

Старуха корчилась и смеялась, жмуря свой единственный глаз. Вкусная жертва, сладкая и острая. Недаром она так билась за право на неё на ледяном озере со своими сёстрами. Такое лакомство не каждый раз перепадает — совратить ДУШУ с правильного пути навсегда, чтобы та сама отдала тебе свой глаз.

19 января 1994 г. Сессия.

Вика была готова к экзамену, как обычно. Учеба для нее сложной не была. По крайней мере, ей так казалось до этой сессии. Степан Васильевич почему-то смотрел на неё сурово — так же, как смотрели с зачётной недели почти все преподаватели. Будто заранее были в ней разочарованы. Но чем — Вика не понимала.

Декабрьскую зачётную неделю она сдала плохо. Хуже, чем могла бы. «Автоматы» многие ей не проставили. Сашке ставили, а ей нет. Преподаватели, обычно лояльные, в этот раз словно намеренно цеплялись за каждую мелочь. Где раньше закрывали глаза, теперь спрашивали. Где раньше ставили «автомат», теперь отправляли отвечать. Вика делилась своими наблюдениями с Сашкой, но та только недоумевала и удивлялась.

— Наверное, мне просто не везёт, Луна не в той фазе, — сказала однажды Вика, горестно ухмыльнувшись.

Утром ей с натяжкой поставили четвёрку. Красный диплом «висел на волоске». Саша пожала плечами и снова уткнулась в конспект.

Что-то изменилось между ними. Вика чувствовала это почти физически. Не могла назвать, не могла объяснить, но чувствовала. Микроинтонации, мимика, поведение, безучастность — её подруга менялась вместе с изменениями в её студенческой жизни. Теперь у них был каждый сам за себя.

«Может, я обидела Сашку чем-то. Но что я сделала?» — нередко задавалась вопросом Вика. Она перебирала в памяти последние недели, пыталась оправдать подругу и одновременно найти изъян в себе.

Пока Вика не понимала, что, взяв ответственность за свою жизнь, человек сам становится её хозяином и может свернуть горы. А сейчас Вике было тяжело. Она привыкла полагаться на Сашку и чувствовала себя брошенным в подворотне котёнком. Наказанным и выброшенным. Саша улыбалась. Не ссорилась. Разговаривала как прежде, но сдержаннее и холоднее.

Вика стала опаздывать. Просыпала пары, зачёты. Однажды проспала почти до полудня и не пришла на зачёт. Ничего подобного с ней раньше не случалось — Сашка вытаскивала её из кровати каждое утро и тащила на пары. И за годы студенчества привычка самостоятельно вставать рано так и не выработалась.

Теперь Саша Вику не будила. Она вставала раньше, собиралась тихо, свет включала только от настольной лампы. Потом брала Викин будильник, заворачивала его в полотенце и прятала под подушку. Перед уходом вытаскивала полотенце, оставляя будильник тихо звенеть под тяжёлой Викиной подушкой. Саша знала, что спросонья Вика решит, будто сама положила его туда, и что такого тихого будильника будет недостаточно, чтобы разбудить человека, спящего крепким сном ранним утром.

Вика договорилась с соседкой: если та будет вставать раньше, пусть зайдёт к ней и безжалостно стащит с кровати, если Вика будет спать. К зачётам и экзаменам Вика готовилась с утра до вечера. Для неё оказалось сюрпризом, что сдавать придётся всё. Как в том старом анекдоте про студента, который за три дня может выучить хоть китайский, она без продыху штудировала законы и нормативные акты, просиживая до глубокой ночи.

Память у неё была хорошая, и учиться на юрфаке ей нравилось. Она действительно хотела стать юристом и собиралась делать карьеру. Ей хотелось самой добиться чего-то в жизни, показать себе, что она не «папочкина» бездарная дочка, которую просто запихнули в тёплое место. Ей хотелось быть востребованной, уехать в столицу, занять своё место под Солнцем.

Поэтому сейчас, сидя перед Степаном Васильевичем, Вика окончательно не понимала, что происходит в её жизни. Всё катилось под откос. И даже Олег, с которым всё так хорошо начиналось, перестал её встречать перед экзаменами.

Огромная аудитория не согревает сидящих в ней людей. Они ёжатся. Правда стоит рядом с преподавательским столом. Её руки в жемчужных рукавах сложены у груди ладонями вверх. Тёмные косы переливаются редкими нитями света. Из-под густых тяжёлых ресниц сверкают чёрными алмазами глаза.

Её тонкие белые пальцы переплетают светящиеся нити. Сидящий мужчина покрыт пеплом. Напротив него — молодая женщина, тоже покрытая пеплом. Быстро-быстро кружево разрастается в большую простыню. Богиня делает взмах руками, и тонкая, невесомая, невидимая человеческому глазу скатерть покрывает сидящих друг напротив друга людей. И пепел чёрными лохмотьями сгорает, наполняя комнату запахом жжёного. Женщина морщится, мужчина потирает нос.

— Виктория Вадимовна, — голос преподавателя вернул её в реальность. — Ну как же так? Мы на вас рассчитывали, а вы нас подводите. Не справились.

Вика подняла голову.

— С чем я не справилась?

Степан Васильевич задумался. Сложил кисти рук на столе и медленно начал вращать большими пальцами один вокруг другого.

— Ну как с чем?

Он понизил голос, словно собирался сообщить ей что-то, чего другим студентам слышать было не положено. Студентов оставалось всего трое в аудитории, и сидели они на галёрке.

— С прохождением конкурса на стажировку в международную компанию.

Вика замерла.

— Какой стажировки?

— Ну, Виктория Вадимовна…

— Я впервые об этом слышу.

Вика вспыхнула, лицо загорелось и пошло пятнами. Степан Васильевич посмотрел на неё уже не сердито, а с недоверием.

— Ну хватит так шутить. Вам сообщили в деканате. Вам и Говоровой.

— Мне никто ничего не сообщал…

Он помолчал, недоверчиво глядя на неё. И всё равно уже ничего не изменить.

— Ладно. Идите. Поставлю вам четыре по старым заслугам. Вижу, предмет вы знаете, но такое отношение к родной кафедре. Зря вы так…

Не торопясь сделал отметку в зачётке, вздохнул и вдруг заговорил мягче:

— Вы мне как студентка действительно симпатичны. Были. Поэтому обидно. Очень обидно, что вы так скатились, что наше учебное заведение не оправдало ваших ожиданий. Работать по специальности передумали? Замуж собрались?

— Нет. С чего вы это всё взяли? — Вика недоумевала. Ну да, стала опаздывать, просыпать. Но учить-то она учила. И это было видно. Но при чём тут «замуж»?

— Тогда тем более непонятно. Вы были бы замечательным юристом. Я бы именно вас рекомендовал. И, честно сказать, думаю, что многие преподаватели рекомендовали бы вас вместо Говоровой.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Было в вас что-то…

Фразу он не закончил.

Вика уже почти не слышала.

— Степан Васильевич, я впервые слышу про эту стажировку. И вообще… с этой сессией что-то странное происходит. Я не понимаю. С чего вы взяли, что я не хочу становиться юристом? Я по-прежнему хочу. И хочу делать карьеру. И замуж пока не собираюсь.

Вика чувствовала, что копившиеся много недель эмоции готовы взорваться.

Морок стоит неподалёку, его руки спокойны, перекрещены на груди. Синий взгляд не отрывается от рук Правды, скользит вверх по груди, по шее, губам, волосам и возвращается к глазам. Он любуется ею и не скрывает этого.

Он так многое хочет сказать и знает, что в этом нет смысла. Правда всё понимает, она знает всё. Но держать в себе бесконечно долгие дни Мороку мучительно.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

Ресницы Правды вздрагивают. Сила даже тихо произнесённого слова и сила мысли — не одно и то же. Когда Морок говорит Богине про любовь, это заставляет её трепетать. Он верный её страж. Самый преданный охранник. Она знает, что является для него самой большой ценностью. Вся его жизнь, весь его смысл существования — оберегать её, скрывать до поры до времени от людей либо навсегда. Он уступает Правде право открыть Истину сейчас, поэтому не мешает ей плести, не мешает набрасывать искусно сплетённую магическими узлами скатерть. Время пришло женщине узнать правду. И выбран для этого был именно этот мужчина.

Правда всматривается в Морока. Из её правого глаза катится слеза, кристально чистая. Отделяясь от лица, она на лету превращается в жемчужину, такую же, как её сестры на платье. Слёзы Истины — зерна правды, запечатанные божественные Знания — и есть наряд Богини.

Морок мгновенно перемещается, ловя жемчужину, не давая ей соприкоснуться с полом. Сжимает её в правый кулак. Правда закрывает глаза, чтобы причинить меньше боли, хотя и её будет достаточно. Она знает, что Морок сейчас не удержится.

Морок нежно обнимает второй рукой Богиню, притягивает к себе, вдыхает её запах — нежной сирени, лёгкий, острый, насыщенный и нежный. Его губы касаются губ Богини, и самое жаркое пламя обжигает его плоть. Но он не отнимает своего лица. Его движения настойчивы, жар сменяет ледяной холод, который также беспощаден, как самое жаркое пламя из кузни Сварога. Но Морок не убирает лица, чувствуя, как сгорает его плоть, губы, мышцы, обнажая часть черепа до костей и зубов в нижней части рта. Он терпит ради поцелуя любимой, без которого ему ещё мучительнее и больнее.

Правда толкает Морока в грудь, и тот отлетает. Комната вибрирует звенящими волнами.

И вдруг Вика всё поняла.

Сашка! Нет. Не может быть.

Вика попыталась отогнать эту мысль почти сразу. Саша не могла. Не Саша. Она же ей как сестра. Они вместе с детского сада. Самый близкий её человек. В глазах защипало.

— Спасибо вам, Степан Васильевич.

Вика собрала себя, взяла зачётку и вышла.

Морок отлетает в сторону. Его прекрасное, ясное лицо изуродовано, но ткани быстро восстанавливаются, нарастая на кости, покрывая кожей мышцы. Мгновение — и Морок снова божественно прекрасен.

Он потирает недавно изуродованную челюсть. Взгляд его бесконечно печален и счастлив одновременно.

— Ты позволяешь прикоснуться к тебе, а потом отталкиваешь, — лучше бы гнала меня прочь или позволила сгореть в твоих объятиях. Ты жестока! — Морок злиться. Ему было недостаточно, он хочет сгореть в объятиях Правды, но она не позволяет этому случится.

— Морок, я не могу сопротивляться тебе, не могу отталкивать. И не могу не отпустить. Ты мне нужен так же, как и я тебе. Без тебя Знания попадут к слабым ДУШАМ. Без тебя и моей сестры в конечном счете люди истребят сами себя. И я невыносима для тебя. Ты знаешь все сам.

Морок вспоминает сестру Правды, богиню ложного пути Кривду. Его возлюбленную. Но любимая именно Правда. И это его разрывает, каждую секунду, каждый миг, каждый год, столетие, бесконечность существования мира Рода — с тех пор, как были проявлены Правда и Кривда, когда был проявлен он сам.

Его смысл жизни и его проклятие — стремиться к любимой и не иметь возможности быть с ней. Что чувствует Правда к нему? Он только страж или нет? Эти знания были закрыты от него почему-то.

— Я для тебя кто? — Морок снова спрашивает и делает шаг. Ладонь Правды снова взметается вверх, давая понять, что подходить не стоит. Молчит.

— Опять сбежишь? — он горько усмехается. Он спрашивает об этом бесконечное множество раз. И она бесконечное множество раз не отвечает ему. Исчезает в Правь, туда, куда путь ему закрыт. Только здесь, в мире людей, в Яви, они могут встретиться.

— Тот, кого я убиваю своим касанием.

Правда вспыхивает и в небесном божественном сиянии исчезает, на миг ослепляя Морока. Впервые она дала какой-то ответ. Морок задумчив. И впервые она сделала ему подарок.

— Ты любишь меня? — вырывается у Морока. Но вопрос улетает в пустоту. Он раскрывает ладонь и на ней, крупная черная жемчужина. Но он помнит ее белой, когда ловил. И платье у Правды в белом жемчуге.

Неужели это и есть её ответ? В его руках Знания станут чёрными. Правда его не любит и не может любить, потому что, прикасаясь к ней, он оскверняет её. Он всего лишь её страж! Правде не нужно его любить, чтобы быть под защитой. Ей нужно удерживать его рядом, как на цепи. А он должен её любить, иначе не сможет защитить и пожертвовать собой, чтобы сохранить Знания, путь к которым для людей открывает она.

Мороку не хочется в это верить, но это была правда. Он чувствует её. Ответ погружает его во Мрак — мир вне миров, где нет искры, нет света, нет ничего. Его плащ соткан из первоначальной тьмы, которая безжалостно слепит людей.

Нет. Ему нельзя касаться Правды. Он её очернит. Она просто защищается от него, отпугивает, причиняя боль.

Он окидывает потухшим взглядом аудиторию. Женщина, сидевшая под скатертью, сплетённой Правдой, уже вышла. Пепла на ней не было.

Морок прикладывает ладонь с жемчугом к груди. Миг — и на нём грубо скованная короткая цепь с подвеской — подарок Правды— крупная жемчужина, почерневшая в его руках. Грубая цепь, чтобы он помнил и больше не забывал, кто он для своей любимой — цепной пёс. И чтобы не забывал, кому служит. И чтобы не переходил черту, видя, чем это чревато, знал свое место.

Он хмурится. Взгляд становится суровым, жестоким. Плащ мечется, наполняя кабинет пеплом и всполохами огня, поглощая свирепого Морока.

В деканат Вика почти бежала. Смагулова действительно всё знала. И стажировка была. И конкурс. И Вику должны были предупредить. Но не предупредили.

— Мне очень жаль, Виктория Вадимовна, Вика, что так вышло, — сказала Смагулова, перебирая бумаги, будто бы не слишком удивляясь тому, что Говорова её не предупредила. — Но вы сами понимаете… Вы действительно много пропускали. Просыпали. На несколько важных консультаций не пришли.

Возразить было нечем. Формально Смагулова была права. Это была её ответственность. Она всегда рассчитывала на других: что кто-то разбудит, предупредит, напомнит. Дома — родители. В универе — Сашка. Ей просто пришло время повзрослеть. И столкнуться с реальностью.

Она вышла из деканата с ощущением, будто получила пощёчину.

На улице бушевала метель. Снег летел неистово, мелкими колючими льдинками ранил лицо, забирался в воротник. Вика шла против ветра и вдруг поняла, что ей холодно не от мороза. А от того, что она вдруг осталась совсем одна. Сама за себя.

Саша была на кухне и доваривала суп. Прихлёбывала чай, пританцовывала. Она получила сегодня пятёрку, а по остальным предметам у неё «автоматы», на которые Вика тоже рассчитывала. Для Сашки сессия была уже закончена. Успешно сдала. И Сашка вытянула счастливый билет. Нет. Не вытянула. Она за него билась.

Из магнитофона тихо лилась «Восьмиклассница» — любимая Викина песня. Вика смиренно хмыкнула. Ругаться вдруг расхотелось. Спорить, выяснять отношения, что-то доказывать — тоже. Их дружба закончилась в тот момент, когда Сашка промолчала о стажировке. А может быть, и никогда этой дружбы не было. Так, совместный отрезок времени — для взаимной выгоды. Она использовала Сашку. Сашка — её. Честно. И больно.

— Ну что? — Сашка имела в виду, что получила Вика за экзамен.

Вика молчала. Прошла на кухню, села за стол, налила чай в чью-то пустую кружку, отхлебнула, уставилась в морозное, покрытое узорами по периметру окно. Мелкая новогодняя гирлянда и вата, имитирующая снежки, налепленная на концы дождя, немного двигались от оконного сквозняка.

— Сашка…

Девушка посмотрела на подругу.

— Ох, Сашка. Я хочу тебе сказать спасибо, — вдруг вырвалось у Вики.

— За что?

— Ты сделала мне больно. И хорошо. Правильно сделала. Если бы ты меня не предала, не опустила с небес на землю, не показала мне своё истинное лицо, я бы так и жила в грёзах, рассчитывая на других. На тебя.

Вика усмехнулась.

— Ты мне не нянька.

Она немного помолчала.

— Но твоя победа — нечестная. Ты выиграла забег с одним участником.

Саша нахмурилась.

— С собой, — закончила Вика. — Позорная победа. Поздравляю.

Вика засмеялась. Ей стало вдруг так хорошо. Всё встало на свои места. А самое главное — стало понятно, что делать теперь. Как жить.

Пауза.

Сашка вдруг изменилась в лице. Она всё время чувствовала себя на вершине мира, а сейчас вдруг увидела себя — уродливую себя, безглазую себя, навсегда изменившуюся. Если человек что-то совершил, он может измениться. Но навсегда останется тем, кто способен это сделать. Потому что уже сделал.

Сашка сделала глоток чая. Мотнула головой.

— Ты была не готова к этому. Совсем. Я тебе не сказала, да. Потому что ты и так устроишься. Для тебя учёба — баловство. Стажировка — приключение. Для меня — единственный шанс. Я нищая, понимаешь? Ни-ща-я. Я такой родилась и такой жила. А у тебя было всё и будет всё. Не вини меня. Ты сама бы так сделала на моём месте. Каждый бы так сделал. Это место моё по праву. Я очень много для этого сделала. Я его заслужила. Ты же знаешь это. Где-то в глубине души ты знаешь, что учишься ты, что доучилась до четвёртого курса, вышла на красный диплом — во многом благодаря мне.

Сашка отвернулась, домешала суп и выключила электрическую конфорку.

— Уже нет красного диплома.

— Ты себе врёшь. Не каждый так сделает. Ты же не поговорила со мной. Если бы поговорила, узнала бы, что я в последнее время тяготилась вот этим вот покровительством. Учиться у меня получалось. Меня заслуженно хвалили. Я могу стать хорошим юристом. Востребованным юристом. Уехать от родителей. Стать самостоятельной. Совсем недавно это стало моей мечтой.

Вика помолчала.

— Ты решила, что твоя жизнь важнее моей. Ты сама распорядилась этим. Сашка, ты слишком много на себя взяла. И слишком рано начала. Ты — пожалуй, страшный человек.

Вика взяла сумку.

— Я сегодня съеду. К Машке напротив. У неё соседка уехала, сессию завалила. Дальше придумаю. Больше общаться нам не стоит.

— В этом нет нужды.

Сашка произнесла это очень холодно, дежурно.

— Я уезжаю в Москву в конце января. Перевожусь в другой универ. Так что комната — твоя.

Она полагала, что победила.

У Вики в горле встал ком. Ей стало просто больно. Больно от всего этого. Больно было внезапно повзрослеть. Слёзы покатились у неё из глаз.

Ничего. Ничего. Это всё пройдёт. Она возьмёт себя в руки.

Но теперь она чётко осознала, что никогда не причинит такой боли другим. Её путь — честность. Честная победа. Если есть претензии — поговорить честно. Быть лучшей не из хитрости, а по-настоящему. Стать человеком, который живёт по правде и истине. Потому что изворотливость и хитрость могут уничтожить, ранить, погубить человека.

Она позволила этой боли пройти через себя. И запомнила. Каждой клеткой организма. Запомнила, насколько разрушительны предательство и обман.

Вика плелась по коридору. Подошла к бывшей своей комнате — номер десять. Открыла дверь.

В комнате сидел её Олег. Сидел на кровати Сашки и читал книжку.

— Привет, — виновато улыбнулся он.

Вика выронила сумку и засмеялась. Слёзы катились из глаз уже непрекращающимся потоком.

— И ты тоже?

Сквозь смех она сумела произнести эти слова, согнулась пополам, и смех превратился в плач. Она закрыла лицо ладонями, силой себя успокаивая.

Развернулась и вышла.

Июнь 2025 года

«Как жаль, что короны сейчас не носят. Мне её так не хватает!», — всерьёз в очередной раз подумала Александра.

Она сидела в президиуме круглого стола на закрытой встрече в своём комитете. Комитет был организован в одной из крупнейших некоммерческих организаций страны, давал серьёзный репутационный вес в умелых руках и шустрых мозгах. И то, и другое у Александры было.

Она смотрела на своих помощников, которые трудились на неё за «спасибо». Им не нужно было платить, а они работали на её репутацию и её бизнес — за какие-то свои личные мотивы. Найти слабого, найти его нужду — и он может на тебя пахать безропотно и верно. Простая схема, которую не все могут реализовать.

У Александры использовать людей в своих намерениях получалось очень хорошо. Это же на всеобщее благо. Она хорошее дело делает: поднимает квалификацию юристам, растит их мораль и принципы, обучает, создала для них сообщество, помогает частным юристам учиться себя продвигать. И обучение у неё хорошее, пусть и самое дорогое в стране. Но другое ей и не подходит.

Александра окинула взглядом стол.

Напротив сидела юрист Мария, занимавшая должность секретаря её комитета. Куча бумажной рутины, бланков и протоколов — она всё это делала и терпела тычки и замечания, словно была у неё в найме по Трудовому кодексу, а не в свободное от работы время, в ущерб личному, посвящала его чужому комитету на благо другого человека. Хотя Мария верила, что работает на всеобщее благо всех юристов в стране. Всё ради высшей цели.

Вот и другие юристы сидят, адвокаты. Вот Дарья — международница, успешная, толковая, молодая и красивая. Хорошо, среди её аудитории такие будут не лишними.

И Лидия. Лидия раздражала. Она не оправдала надежд. Александра сама позвала её на развитие комитета. Лидия реально давала хорошие темы как эксперт по маркетингу, предлагала идеи, спикеров, помогала развивать мероприятия. Но вот на медиацию в её академию не пошла и не собиралась, хотя в итоге у Александры учились все, даже не юристы. То, что Лидия своим временем уже полгода лично вкладывается в комитет, Александре было уже недостаточно. Это база. Прошло полгода, пора и платить. «Я тоже на вашу репутацию работаю, вы мне должны за это деньги заносить. Если не платите — вы бесполезны. Надо вас заменять. И ещё сделать так, чтобы вы пожалели об этом, что не остались со мной».

Лидия своим чуть протяжным красивым голосом внесла предложение по следующему мероприятию, по спикерам, идеи по продвижению комитета. Мысли были дельные, как всегда. Но она бесила сегодня особенно сильно. Пора её осадить, намекнуть. Хорошо, что публично. Круг свой, промолчат.

— Вы кто? — Александра не сдержалась в ответ, когда Лидия закончила говорить.

Она посмотрела прямо на Лидию и повторила еще грознее: «Вы кто?»

Правда сидит на свободном месте за круглым столом. Ее руки сплетают кружевную скатерть из бесплотной нити из чистого серебрянного света. Ее черные длинные ресницы полуопущены, она смотрит на Лидию. Взмах ресниц и у Лидии на лице начинает вырисовываться робкое озарение. Но пепел Морока все еще мешает ей смотреть и видеть. Правда приходила уже к Лидии, двумя месяцами ранее, чтобы заложить в нее Зерно. Но Морок еще не закончил свою работу, чтобы Зерно смогло прорасти нужно время. И сегодня Правда явилась, чтобы напитать Зерно, чтобы оно смогло прорасти в скором времени.

Пальцы Правды останавливаются. Рука взметается вверх и скатерть летит на голову Лидии, касаясь сидящих за столом.

Правда видит старуху подле Александры, женщины, сидящей во главе стола. Та цепко держит ее за левое плечо, скалится. Лихо не дает скатерти коснуться свое жертвы. Зерно способно проращивать правый глаз. Лихо знает об этом и оберегает свою добычу, сопровождая ту до самой смерти. Прицепившись раз, Лихо не отпускает и бьется за свое безжалостно.

И это сейчас не имеет значение. Для этой жертвы Истина закрыта, поэтому Правда не задерживает на ней свой взгляд. Она по очереди оглядывает сидящих за столом других женщин, уделяя каждой некоторое внимание. И задерживает свой взгляд на Лидии. В ней ярче всех чувствуется тепло ее ДУШИ.

Намёк был для Лидии прозрачным: комитет юридический, а Лидия не юрист и даже не медиатор. Она маркетолог. Не студентка Александры на курсах в ее академии. То, что Александра сама знала об этом с самого начала и сама позвала её в комитет полгода назад, сейчас не имело никакого значения. Пришло время давать больше.

Лидия покраснела. Она не ожидала такого выпада.

«Что значит — кто? Ну, как минимум человек. Как минимум та, кого ты сама попросила присоединиться к комитету. Та, кто выступает бесплатно на твоих обучающих мероприятиях и помогает твоей аудитории лучше себя позиционировать. На твоих мероприятиях, а не у кого-то другого. Я та, кто тратит своё время и приносит тебе пользу».

Но привычка Лидии от неожиданности замирать, а не отвечать, тянулась с детства. В непонятной ситуации лучше было промолчать на всякий случай. Хотя сформировавшиеся в голове слова уже висели на кончике языка. Но она не ответила. Остальные пять человек раскрыли рты и просто смотрели. Такого при них в комитете ещё не происходило. Публичная порка? Лидия — прекрасная мишень.

Лихо корчится и скрипуче смеется. Ее жертва упивается властью, вседозволенностью, жадно глотая свет слабых ДУШ. Пепел, налипший лепехами на ее лице за многие-многие годы, превратился в толстый слизистый панцирь. Длинные капли тягуче, медленно тянутся по ее шее, на груди, на живот. Правая глазница пуста, иногда из нее выталкивается пузырями гниль.

Лидия промолчала. Интуитивно не стала оправдываться. Уж лучше промолчать, если нечего сказать. Хотя бы себя не закопаешь. Александра властно смотрела на неё, демонстративно брезгливо отвернулась и спокойно переключилась на диалог с другим человеком. Лидия сидела ещё минут двадцать, а потом поднялась.

— Мне пора уходить, Александра Евгеньевна. Я вам говорила, что до конца заседания остаться не смогу.

Попрощалась со всеми, поспешно собрала вещи и вышла. Те проводили её сочувствующим и любопытным взглядом. Александре стало легче от своего поступка. И остальные поняли, что их может ждать, если они перейдут Александре дорогу.

Правда сияет невыносимо ярко, Каждая ее жемчужина наливается густым сиянием. Лихо щурит свой единственный блеклый глаз и верещит. Жертва стонет. Богиня Истины исчезает, когда сияние пропадает, оставляя только что занимаемое ею кресло пустым.

Лидия ничего сейчас не понимала. Полгода идиллии, даже были слёзы раскаяния, извинения и цветы, приглашения, дифирамбы — а потом внезапно: «Вы кто?!».

Лидия шла к метро и размышляла о том, что она пропустила в их отношениях. Абсолютно точно, такое ей не подходит. Она знала, что больше не вернётся. И мысли вступить в другой комитет, к которому она уже полгода присматривалась, грели душу всё сильнее.

На следующий день она связалась с председателем другого комитета, который был ей больше по профилю и для широкого круга профессий. Договорилась с председателем о вступлении, написала заявление. Всё быстро, пара дней. И вдруг звонок от нового председателя:

— Лидия, вы не можете быть в двух комитетах.

— Хорошо, я напишу заявление на переход. Мне комитет юридический непрофильный, за полгода я поняла, что учиться не буду ни на юриста, ни на медиатора. Я там не развиваюсь, а только делюсь экспертизой, у вас мне будет полезнее, — Лидия пожала плечами, не видя проблемы в переходе.

— Хорошо, — председатель прислала бланки, Лидия заполнила и отправила.

И вдруг на следующее утро снова раздался звонок:

— Лидия, а как вы ушли из комитета? — серьезно спросила новый председатель.

— А никак не уходила. — удивилась Лидия. — Написала Александре Евгеньевне, что так и так, хотела быть в двух комитетах, но оказывается, нельзя. Я приняла решение перейти в другой, в ваш, так как он мне более полезен как члену некоммерческой организации. В этом же смысл вступления как члена?

— Понимаете, она мне сегодня позвонила и начала на вас ... ну, в общем, что вы необязательная, непорядочная, не рекомендовала с вами связываться. Что у вас случилось?

— Да ничего, я в шоке. — Лидия искренне удивилась. Неприятное чувство от предательства в спину прилипло грязью, — всё было прекрасно. Я всё объяснила, Александра Евгеньевна мне написала «хорошо». И всё. Я вообще сама не поняла сейчас.

— Понятно. Хорошо, вступайте. Может, она не приняла ваш уход и так отреагировала, — предположила председатель.

— Не знаю даже.

— До свидания.

— До свидания.

Лидия села думать. Сначала «вы кто?», а потом гадости за спиной, мгновенная реакция, репутационная смерть в организации. При её-то весе.

Правда стоит за спиной Лидии. Ее ладони направлены друг к другу, пальцы доплетают большую скатерть, жемчуг в ушах и на шее вибрирует, наполняя чистым звуком комнату. Скатерть опускается плотным покрывалом на Лидию, скрывает ее, растворяется в ней. Пепел слетает с лица женщины, шипит и исчезает. Морок здесь больше не появится.

Морок. Правда расправляет руки, ладони направлены вверх.

«Мой верный защитник, для которого близость со мной самое великое стремление и смертельная угроза. Он еще в неведении, но скоро придет время и Он узнает. Когда захочет, Он все поймет.»

Правда в своем истинном божественном сиянии исчезает.

Лидия ощутила слабый запах сирени. Вдохнула, не понимая откуда он. Аромат быстро рассеялся. И она начала вспоминать все. Все обещания Александры Евгеньевны, как она поможет стать преподавателем, введёт в вип-круги, чтобы им можно было оказывать услуги «дорого», перспективы столичного масштаба. Вдруг Лидия поняла, что за полгода ничего это не исполнилось, хотя первые шаги были сделаны, а потом как-то постепенно заглохло. Да, были выступления, даже сольные, успешные, где она вложила в подготовку много времени и много сил, да, это возможность для нее самой, и в целом она отдавалась на сто процентов. А тут...

Лидия решила позвонить. Она поняла, что больше молчать не может.

— Да, — голос Александры Евгеньевны сухой, формальный.

— Добрый день, Александра Евгеньевна, —Лидия была спокойна и требовательна. —Странная ситуация получается. А что, у нас с вами конфликт? Не помню, чтобы я не выполняла своих обязательств каких-то, чтобы ваши слушатели были недовольны, чтобы вы были недовольны. Вы и ко мне приходили тоже, а тут оказалось, что я нехороший человек. Как так?

— Ну, вы не выполняете обязательства.

— Какие?

— Вы обещали создать канал в мессенджере на последней очной встрече для комитета и так и не создали.

Лидия вспомнила: да, она внесла предложение для продвижения комитета, предложила свои услуги создать канал, оформить его. Но после фразы «вы кто?» и её ухода, и перехода в другой комитет, и сборов в отпуск всей семьи с отъездом на месяц у неё действительно вылетело это из головы. Да и энтузиазма сделать сразу, чтобы не забыть, не возникло. Публичное унижение ее не мотивировало. Формально да, обещала не сделала. Но это было столь незначительное действие, без которого комитет имея другие платформы, ничего бы не потерял, что даже было смешно. Смешной аргумент. И это не имело такой вес, чтобы портить ей имя за спиной и уж точно не обнуляло все её достижения, и не обесценивало работу за полгода.

Лидии стало смешно.

«Ах, вот оно как!».

И вдруг Александра Евгеньевна раскрылась перед ней во всей красе. Типичный нарцисс и манипулятор. Двуличная особа, которая на публике творит «благо» — ведёт эфиры, поёт песни, продвигает законы, — за закрытыми дверями оказалась холодным эксплуататором. Лидия всего лишь не купила её курс и ушла в другой комитет, но этим нанесла нарциссическому эго сокрушительный удар. И «святая общественница» повела себя как скорпион — бросилась жалить и топить за спиной, пустив в ход связи и влияние. Под маской добропорядочной матери и лидера мнений скрывалось расчётливое чудовище —умное, хитрое, со связами, огромным возможностями.

— Александра Евгеньевна, да, было дело. И это всё? — Лидия неприкрыта удивилась, — Что же, я вас попрошу: прежде чем про меня гадости собирать, обнулять весь мой вклад, объективно хороший и ценный для вашей аудитории и вас, если у вас есть недовольства лично ко мне — прежде чем распространять негатив, решите со мной вопрос, переговорите со мной, хорошо?

— Хорошо, — похоже, Александра тоже может впадать в ступор от неожиданности. Видимо, давно ей такого не говорили, носом не макали в свою же лужу.

— Спасибо, до свидания.

— До свидания.

Лидию трясло. Но этот звонок был важен для нее. Она себя не дала в обиду. Защитила. Не побоялась обстоять себя перед авторитетным человеком. Она чувствовала себя очень правильно. Не позволила с собой так обращаться, как позволяли Алекандре Евгеньевне другие, и интуитивно верно ушла из комитета, даже ещё тогда не осознавая до конца, с кем связала её жизнь на полгода.

Спустя время, позже, ей периодически прилетали негативные слухи о ней, которые распространяла Александра Евгеньевна на счёт её персоны среди общих знакомых, имеющих репутационный вес в столице. И Лидия благодарила себя, судьбу, мир за то, что ей попался такой хищный человек и, в общем-то, малой кровью научил, что люди «святые» общественники бывают двуличными.

Когда Александра услышала от Лидии такую претензию, она обомлела. Да как она посмела, мерзавка! Кто ты такая вообще, ноль без палочки?! Александра психовала. Давно её так не выводили из себя. Всех, кто против неё, надо давить безжалостно.

Она прошлась по кабинету своего офиса в «Москва-Сити». Стеклянные панорамные окна открывали безупречный вид на Москву-реку. Элитный район, клиенты — исключительно крупные. На улице глухо гремел гром, собиралась тяжёлая июньская гроза.

Дорогая блузка красиво играла на солнце, деловой костюм сидел комфортно. Скоро придет клиент, надо себя в порядок привести. Она планировала задержаться на работе, нудно позвонить мужу, чтобы предупредить.

— Олежка, милый, — Александра говорила в трубку мягко, стараясь выровнять дыхание. — Да, всё хорошо. Буду сегодня поздно, ужинайте без меня. Ты в суде, а потом на встрече по итогу? А-а... Значит, давай я позвоню няне, пусть покормит и проследит за детьми. Хорошо, люблю тебя.

Она положила трубку. Выдохнула, вдохнула, сделала несколько повторов глубокого дыхания для успокоения, подошла к столу и достала из ящика зеркало и косметичку.

Села, поставила зеркало. И не узнала себя.

На неё смотрела она сама, но без правого глаза: вместо него зияла черная дыра — провал в бесконечность, абсолютная тьма. На лице густыми лепехами лежала илистая жижа, а сзади стояла одноглазая старуха, вцепившись костлявой рукой в её левое плечо, и скалилась.

Александра вскрикнула. Видение исчезло.

Уже не первый раз её посещает подобное видение. Сердце бешено колотилось. Она сходит с ума? Надо бы показаться к врачу... Но если кто-то узнает — это будет крах, конец бизнесу и репутации. Потом она себя уговаривала, что, ну видит и видит. Мало ли кто что видит от переутомления.

Многолетняя бессонница её изнуряла: таблетки не помогали, от ретритов и инфодетоксов становилось ещё хуже, она ворочается до двух часов ночи, а потом урывками спит. При этом бросает то в жар, то в холод. Во время беременности было легче. Она поэтому и решилась на троих детей. Но не рожать же всё время, да и возраст. Анализы нормальные, врачи разводят руками, кошмаров нет, но ночные беспокойства сопровождают её с молодости, ещё в институте началось, на последних курсах.

Она снова взглянула решительно в зеркало: всё в порядке, обычное лицо взрослой уверенной женщины, тронутое возрастными изменениями, придающими в ее статусе только солидности.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Секретарь Танечка влетела в кабинет белая как полотно:

— Александра Евгеньевна!.. Там...

За спиной Танечки раздались тяжёлые размеренные шаги. В приёмной погас привычный рабочий шум. Все стихло.

— Всем оставаться на местах. Телефоны на столы, компьютеры не выключать, — донёсся из коридора властный мужской голос.

Танечка отступила в сторону, и в кабинет вошли двое: крепкий оперативник в штатском и женщина в форме полковника юстиции с удостоверением в руке. Следом вошли понятые, оперативники заблокировали входы.

Правда уже наплела кружев, скатертей и сейчас разбрасывала их по всему офису, накидывала на все столы, сидящих за ними людей, и проходящих мимо.

Александра медленно поднялась из-за стола, натягивая привычную маску светского превосходства:

— Что за самоуправство? Вы понимаете, в чью организацию ворвались?

Женщина шагнула вперёд и подняла глаза.

Правда шла позади. Ее длинные черные косы двигались в такт шагам. Серебряные нити в черных локонах переливались, их появлялось все больше и больше.

— Прекрасно понимаем, Александра Евгеньевна.

Александра осеклась. Черты лица незваной гостьи показались до боли знакомыми. Детская припухлость щёк ушла, наивный взгляд сменился стальным холодом, золотистые кудри приобрели иной оттенок. Но это была она.

— Вика?.. — сорвалось с губ Александры. Подруга юности, однокурсница, которую Александра однажды технично подставила под удар, расчищая себе путь, и забрала парня. — Какими судьбами?

Александра неловко улыбалась, рефлекс, чтобы задобрить проверяющие органы. А в случае Вики еще и задобрить свершившиеся деяния.

Вика не улыбнулась. Её лицо оставалось профессионально непроницаемым:

— Руководитель Пресненского межрайонного следственного отдела СК России, Виктория Вадимовна Стрельцова. — В рамках расследования уголовного дела по факту легализации денежных средств, полученных преступным путём, на основании постановления в помещениях вашей организации проводится обыск.

Воздух в кабинете словно заледенел. В памяти Александры мгновенно вспыхнула цепочка событий: крупный консалтинговый контракт полугодовой давности, идеальные акты выполненных работ, чистые расчётные счета и периодические огромные суммы от контрагентов. Она прекрасно знала, откуда эти деньги, но тешила себя иллюзией: «Мы соблюли закон, нашли лазейки — ко мне вопросов быть не может».

Закон, которым она привыкла манипулировать, сомкнулся вокруг неё.

Старуха торжествует, ведь пришла Беда. Она отцепляется от жертвы, падает на пол и закручивается вокруг себя как пес, ломает себя и собирает заново. Смех, крик, стон — все это вырывается из ее ненавистного нутра. Лихо ликует.

— А твой-то, влюблен, — скрипела старуха, — Ты мучаешь Его. Ты знаешь, что делают однажды те, кому ссслишком долго больно, когда боль ссстановится невыносссимой. Знаешь, Правда, — Лихо внезапно затыкается на имени. Закрывает скрюченными ладонями рот. Ее единственный глаз щюрится. И сквозь ладони Лихо снова начинает хохотать.

Правда безразлично отворачивается от нее.

— Нам потребуется ваш рабочий ноутбук, серверный доступ и финансовая отчётность за последние два года, — спокойно произнесла Виктория Вадимовна.

Она не торжествовала и не мстила. Она просто делала свою работу. И это ледяное спокойствие было страшнее любых угроз: перед Александрой стоял человек, на которого не действовали ни её статус, ни её морок, ни манипуляции. И который знал, кого на самом деле представляет из себя Александра. Вику было не задурить. Плохой расклад.

Вика выдержала долгую, давящую паузу, разглядывая женщину перед собой так, словно видела её насквозь — вместе со всеми её масками, чужими слезами и нечестными победами.

— Ну, что ж, начнём следственные действия. Выводите!

Вика смотрела, как сопротивляющуюся Сашку выводят из кабинета, слышала её угрозы и возмущения. Когда Сашку вывели под конвоем, понятые расписались в протоколах, она прошлась вдоль окна, залюбовалась панорамным видом. А потом села за стол бывшей подруги, в её удобное дорогое кожаное кресло.

Оперативники ФСБ и специалист-криминалист, упаковывающий технику в фольгированные пакеты с опечатыванием, занялись своим делом.

Правда направляется к выходу. Делает шаг над порогом и завершает его в своем Дворце. Ее дело здесь закончено.

На столе стояло зеркало, лежала косметичка с люксовой косметикой. Вика посмотрелась.

На неё, в отражении, смотрела сияющая красивая женщина, с открытыми и игривым взглядом, аккуратно уложенными когда-то естественными золотистыми волосами и элегантной красной помадой на полноватых губах.

Виктория Вадимовна подмигивает себе в зеркало, слегка откидывается на спинку кресла и кладёт руки на стол ладонями вверх.