Ключи и мосты

Глава 1

— Так, пишем, первый закон Бора...

Своё прозвище Хамка физичка Альбина получила за фамилию Хамаям, хотя деликатностью она тоже не отличалась. Было ей чуть за тридцать, она носила цыганистые блузки и яркие обтягивающие юбки, красила губы красным, а стриженые маслянисто-чёрные волосы подкручивала кончиками внутрь. В школе некоторые говорили, что Хамка — ничего такая милфа.

Лампы дневного света и мелкий дождик за окном усыпляли, кто-то зевнул, и Хамка отреагировала мгновенно:

— Так, не спим там! Все записали? Ключин, записал?

Вадим не писал — он рисовал. Бородка из двух выступов, стержень, головка в форме фасолины. На бумаге в клеточку рождался новый ключ. Вадим вздрогнул, когда рука Хамки с пронзительно-розовыми ногтями сгребла лист.

— Да-а, Ключин, — протянула она. — У других хоть телефон забрать можно, а у тебя только бумажки.

Класс захихикал. Вадим смотрел в парту, по опыту зная, что что ни скажи, будет только хуже. Хотя телефон у него был — в рюкзаке, но Хамке он этого объяснять не собирался.

— Может, слесарем будешь, — продолжала Хамка, рассматривая рисунок. — Модная рабочая профессия!

Класс опять заржал. Вадим упорно смотрел в парту. Он не просил листок обратно, всё равно потом он нарисует лучше — в блокноте. А блокнот он прятал во внутреннем отделении рюкзака и на уроках не вынимал.

Когда прозвенел звонок, и ученики с гоготом и шумом потянулись из класса, Вадим опустил руку в карман. Там лежал ключ — настоящий, медный, с простой круглой головкой. Вадим нашёл его позавчера у «Дикси», куда мать послала его за продуктами, и потом с час отчищал его, пока тот не заблестел. Ключ был старинный, наверное, начала прошлого века, и Вадим понятия не имел, как он попал ко входу в сетевой магазин. Но теперь ключ был его, и Вадим украдкой вынимал его и любовался.

— Ну что, помоечник? — Его с силой ударили по руке, ключ вылетел и заскользил по плиткам пола.

В течение всей его школьной жизни Вадима тюкали все понемногу, потом теряли к нему интерес. Шульц и компания в этом плане отличались завидным постоянством, потому что доставали его класса с восьмого. Виталий Шульц походил на молодого блондинистого Тома Круза, если бы Круз был повыше, занимался многоборьем и даже выступал на президентских соревнованиях. Еще был Сенька Кротов, он же Крот, приземистый, бреющийся наголо, дружащий с железом в качалке, но не с мозгами. Ну и конечно, Колька Репин, он же Рыжий, остролистый и очень похожий на чуть облезлого, но нахального лиса. Рыжий всегда был вроде как с Шульцем, а вроде как и сам по себе. Вот и сейчас он стоял чуть в стороне и ухмылялся широким ртом. Готовый выслужиться Крот пнул ключ Рыжему, Вадим бросился его подбирать, но Рыжий отфутболил его Шульцу.

Вадим никогда не стал бы отнимать, например, рюкзак, который, случалось, летал точно так же, но позволить, чтобы изуродовали ключ, не мог. Раздалось дружно-радостное «У-у-у!» и ключ опять пнули, когда он был в сантиметре от руки Вадима.

— Так, что тут такое? — раздался трубный глас, когда ключ врезался в коричневую замшевую туфлю на низком каблуке. Над туфлей возвышалась столбообразная нога.

Рыжий сделал полшага к стене и перестал ухмыляться. Шульц же, напротив, изобразил на лице совершенно ангельскую улыбку и сказал:

— Ключин уронил ключ!

— Потише тут... — завуч при виде улыбки слегка смягчилась.

***

Сколько Вадим себя помнил, он всегда любил ключи и собирал их. Чем старше был ключ, тем лучше, и плевать, что уже неизвестно, что он открывает, и существует ли это что-то. Первый же ключ он вырезал из бронзовой полоски, когда ему было двенадцать, и с тех самых пор это стало его любимым времяпровождением. И опять же, не имело значения, для чего эти ключи нужны. Вадим выпиливал их, придавая самые причудливые формы, украшал гравировкой и стекляшками от разбитых бутылок (ребята из школы пару раз видели, как он доставал их из мусорок, и это испортило ему репутацию навсегда), а однажды даже сделал ключ со светодиодом и маленькой плоской батарейкой. Мать, растившая его одна, работала врачом в Мариинской больнице, сильно уставала и не то чтобы поощряла, но и не препятствовала этому странному хобби. Тем более что Вадим всегда без напоминаний чинил дома всё, что требовало ремонта.

Жили они в большой темноватой квартире на Жуковского, сначала вчетвером: он, мать, отец и дед. Отец ушёл, когда Вадиму исполнилось пять, а когда он пошёл в школу, не стало деда. Ремонта здесь не было с начала девяностых — матери не хватало сил и времени, так что работа находилась всегда.

Мать была на смене, и Вадим поел разогретый в микроволновке суп, почти не чувствуя вкуса и думая о ключе, который сейчас будет делать. Он не торопился — предвкушал работу, которая станет на пару часов самым главным в его жизни, а остальное просто исчезнет.

Единственным правилом матери, касавшимся его хобби, было не мусорить, да и Вадим сам не любил, когда грязно, поэтому стол в своей мрачноватой комнате с обоями с вензелями и окном, выходящим на ржавую крышу дома напротив, застилал чёрными мусорными пакетами. Сейчас он увидел, что полиэтилен совсем продрался и неплохо было бы его заменить. Он сгреб старые пакеты, скомкал, чтобы потом вынести вместе с остальным мусором в бак, и полез за новыми.

Исторически сложилось, что пакеты лежали вместе со скотчем, клеем и прочей мелочёвкой в обувной коробке в массивном, с резными листьями, еще позапрошлого века, шкафу в прихожей. Вадим знал этот шкаф наощупь, поэтому свет зажигать не стал. Он пошарил понизу, но коробки не было. Иногда мать по рассеянности задвигала ее вглубь, и Вадим, вступив в шкаф коленом на полку, полез внутрь, отодвигая пальто, куртки и материну шубу. Внутри пахло нафталином, сухой геранью и прохладным запахом старого дерева. Ладонью Вадим упёрся в заднюю стенку, и сразу нащупал что-то, чего здесь раньше не было. Планка, гладкое стекло, снова планка. Он замер, затем вдвинулся в шкаф целиком. В задней стенке было окошко.

Вадим знал этот шкаф наощупь. Совсем мелким он играл здесь сам собой в прятки, представляя, что его ищет страшное чудовище, и замирая от почти настоящего ужаса. Потом постоянно лазил сюда за всем, что могло пригодиться для домашнего ремонта или изготовления ключей. И никакого окна здесь никогда не было. Да и что через него можно было бы увидеть? Стену или кусок лестничной площадки, наполовину покрашенной в болотно-зеленый цвет? Но из окошка шёл тусклый свет, и Вадим заглянул в него.

Он увидел комнату с серыми, наверное, бетонными, стенами, увешанными разнокалиберными зеркалами: круглыми, квадратными, в пластиковых или деревянных рамках, или вообще без них. В центре же было бетонный круг, похожий на чашу фонтана, только вместо фонтана там была...

Девочка. Или девушка. Она сидела спиной к Вадиму, и белоснежные, очень густые длинные волосы почти целиком закрывали её. Тонкие руки она держала, чуть расставив. Не очень соображая, что делает, Вадим постучал пальцем в стекло. Девочка вздрогнула, слегка повернув голову, и её лицо мелькнуло в зеркалах. Тонкое, с большими тёмными глазами. А ещё Вадим увидел, что она прикована к чаше за руки цепями. Он смотрел на неё какое-то время, затем, пятясь, вылез из шкафа. По пути он задел и уронил ту самую коробку, и рулоны пакетов раскатились по коридору.

В этот раз, делая ключ, он думал о девушке. Про себя Вадим назвал её принцессой, и, когда ключ был готов, уже твёрдо знал, что обязан её спасти. Головку нового ключа он украсил зеркальцем в форме фасолины.

***

Дверь он нашёл после того, как на выходе из школы Шульц с воплем «Привет, бомжара!» толкнул его в лужу и штаны вымокли до колен. Чтобы не топать в таком, уже действительно бомжацком виде, по улицам, Вадим решил срезать дворами и, проходя через подворотню между Ковенским и Жуковского, увидел её, зелёную, железную и порядком обшарпанную, странно расположенную: в полуметре над землёй. Вадим притормозил. Он был уверен, что двери здесь не было. Или всё же была, а он не замечал? Наверное, там кладовка или щитовая.

Мокрые штаны холодили ноги, а Вадим всё медлил. Он огляделся и, убедившись, что никого рядом нет, потянул ручку-скобу. Разумеется, было заперто, и тогда Вадим достал ключ с зеркальной фасолиной. Он подошёл идеально.

Здесь везде были мосты. Широкие и узкие, с перилами коваными и каменными, но все заросшие кустами, вьюнком и небольшими деревцами, они бесчисленными этажами поднимались вверх, пересекались, образуя переходы, закрывавшие небо, отчего здесь царил сырой сумрак. Когда же Вадим глянул вниз, то увидел всё те же пересечения мостов. Он посмотрел на зелёную дверь в гранитной опоре моста и решил, что пройдёт совсем немного. Если идти всё время вперёд, то не заблудишься. Всё здесь было немного неправильно и прекрасно.

Перила моста, по которому он шёл, украшали кованые квадраты, сам мост покрывал по-осеннему пышный клевер и пружинистый мох, тут и там торчали роняющие жёлтые листья-монеты берёзки. Если отвлечься от того, что это мост, то казалось, будто идёшь по сельской тропинке. Метров через триста Вадим обнаружил железную лестницу, ведущую вниз, и, поколебавшись, спустился на нижний мост, пошире первого и заросший ивняком. Здесь был даже маленький пруд с камышами, а вдали виднелось что-то вроде серого деревянного сарая. Он дойдёт до него и потом вернётся к лестнице.

Рядом точно загудел трансформатор. Нет, несколько трансформаторов. Вадим обернулся и увидел, что к нему приближаются четыре крупные собаки. Тела их выглядели вполне нормально — коренастые, покрытые коричневой шерстью, но головы! Животные явно были больны, потому что бугристые серые наросты покрывали их так, что глаза, уши и пасти совершенно заросли, и казалось, что собаки носят на шеях бесформенные камни. Вадиму стало жаль собак. Как они едят и дышат в таком состоянии?

А потом у двух из четырёх псов головы отделились от тел и, как пушечные ядра, полетели к Вадиму. Он успел уклониться от одной, а вторая врезалась ему в плечо. Было ещё больнее, чем когда его бил Шульц, Вадим упал, а головы пошли на второй заход. Краем глаза он увидел, что в воздух поднялась третья. Вадим пополз под лестницу, и одна из голов со звоном врезалась в ступеньку — та погнулась. Головы не только выглядели каменными, они ими и были.

Теперь вокруг убежища Вадима, примериваясь, кружили три собачьи башки, и он был уверен, что рано или поздно они его оттуда выкурят. Головы разгонялись, затем приостанавливались, поворачивались вокруг своей оси. А между тем их тела приближались ленивой трусцой.

«Они не могут быстро поворачивать!» — подумал Вадим, чувствуя, как потеют ладони. В горле пересохло. Только бы выбрать момент...

Момент настал, когда все три каменные головы оказались на максимальном от лестницы расстояние. Вадим выскочил из укрытия и рванул по ступенькам вверх. На площадке содрал с себя рюкзак и огрел подлетевшую голову, заставив ее сбиться с курса. Потом побежал дальше. Собачьи туловища между тем уже встали лапами на ступеньки, в обрубках их шеи извивались толстые щупальца с мелкими белыми наростами. Ему сказочно повезло, что связь голов и тел, видимо, не очень хорошо работала по вертикали, во всяком случае, головы замедлились, кружа над лестницей и поджидая тела.

Он никогда так не бегал, ни в детстве, когда, по словам матери, «носился», ни на уроках физры, где над ним постоянно ржали. Он ни разу не споткнулся, один раз бросился в сторону, повинуясь то ли шестому, то сто шестому чувству, и живая каменюка просвистела мимо, в другой раз метнулся за березу, и уже другая каменюка выбила кусок белой коры. Он видел зелёную дверь, но она, казалось, не приближалась совсем, дыхания уже не было.

Он открыл её одновременно руками и лбом, вылетел на асфальт и тут же навалился на неё спиной. С другой стороны раздался удар, и чуть-чуть, но железо немного прогнулось. Трясущимися руками, чуть не сломав, Вадим достал ключ-фасолину и запер дверь. Затем опёрся руками о колени и его вырвало.

— Эй, что, наркоман? Наркоман ты? Пьяный?

Перед Вадимом стоял чернявый мужичок в оранжевой жилетке.

— Наркоман? — снова спросил он с сильным акцентом.

— Извините, — выдавил из себя Вадим, вытерев рот.

После чего почти бегом пошёл прочь. Он не стал оборачиваться и проверять, на месте ли дверь.

***

Мать ругалась не сильно — куртка была старая. Но она почти собралась уже устроить в школе разборки, и Вадим еле-еле её отговорил, заверив, что сам со всем разберётся, и вообще завучиха пригрозила Шульцу не допустить его до президентских соревнований. Потом же, едва дождавшись, когда мать пойдёт в душ, полез в шкаф. Окошко никуда не делось, девочка-принцесса тоже. Но на этот раз у неё появилась компания: высокий плечистый человек с головой петуха. Стоял он к девочке спиной, на поводке держал собаку, и её каменная голова с помощью сетки, переходящей в шлейку из кожаных ремней, удерживалась на месте. Перед девочкой белела миска. На глазах Вадима она наклонилась, повиснув на цепях, и попила из неё, после чего человек спиной приблизился и забрал миску. Собака же вела себя беспокойно, дёргала поволок и пыталась убежать, как подумал Вадим, в дверь, которую ему было из окошка не видно.

***

На этот раз он подготовился. Положил в рюкзак термос, пару бутербродов и несколько шоколадных батончиков, нашёл в инструментах деда короткий, но увесистый ломик. Выбрал день, когда мать будет на работе, и отправился к той подворотне. Дверь ждала его.

Сначала Вадим вдрагивал от каждого шороха и до боли сжимал в руках ломик, боясь далеко отходить от двери. Но собаки не показывались, и постепенно он осмелел и заходил всё дальше, рассматривая мосты, лестницы, непонятного назначения башенки с шарами на крышах. Обнаружил статую петуха с собачьей головой из черного металла высотой с двухэтажный дом. Иногда задумывался о том, что можно было бы, когда мать будет работать в ночь и не сможет отследить его отсутствие, прийти сюда ночью и просто постоять рядом с дверью — было интересно, как мир мостов выглядит ночью.

И всё же опасения его не были совсем уж беспочвенными: однажды, зайдя достаточно далеко, Вадим почувствовал запах, гнилостный и одновременно какой-то металлический, а через десяток шагов увидел то, что так воняло, вернее, кого. В хвоще лежал человек — Вадим заметил ногу в грубом сапоге. Второй ноги не было, вместо неё торчала кость и торчали ошмётки мяса очень тёмного красного цвета. От верхней части головы остались только белые осколки черепа, вызвавшие у Вадима ассоциацию с разбитой чашкой, рядом куски кожи с короткими седоватыми волосами. Живот представлял собой месиво из почерневших кишок и вытекшего из них коричневого дерьма, выше торчали прутья рёбер, на них висели губчатые серо-розовые лохмотья лёгких. На этот раз Вадима не стошнило. Он просто смотрел на то, во что сам мог превратиться, если бы хоть одна каменная башка его настигла.

Он плохо спал после этого пару ночей, но через зелёную дверь ходить не перестал и нашёл то, что хотел: каменную лестницу, идущую с середины нижнего моста и упиравшуюся в брюхо верхнего. Смысла в этом сооружении не было никакого — на верхний мост было не попасть, зато толстые балясины образовывали подобие стен будки и давали прекрасный обзор на все четыре стороны. Здесь Вадим и прописался.

Были дни, когда ничего не происходило, и он рисовал карту мостов в блокноте, пил чай из термоса и ел шоколадки. Но собак он тоже видел часто, они пробегали внизу по двое и по трое, а один раз он видел шестерых. И заметил, что собаки никогда не ходят в направлении серого сарайчика.

***

От сарайчика сладко пахло дешёвыми карамельками, и Вадим осторожно поддел ломиком дверь. Та отворилась и даже без ключа, запах стал сильнее, что-то блестящее мелькнуло у лица. Когда глаза привыкли к полумраку, Вадим увидел у дальней стенки массивный резной комод. По нему ползали золотые жуки, взлетали, прятались через щели в закрытых ящиках, а когда Вадим выдвинул один, то обнаружил там кривоватые соты, заполненные зеленоватым и слегка светящимся веществом. Стараясь не измазаться, с помощью сделанной из фольги от шоколадки пародии на ложку, он набрал, сколько получилось, зеленого мёда в бутылку из-под воды. Жуки не возражали.

Пахучую жижу он разлил по тропинке, где обычно ходили собаки, и первый подопытный не заставил себя ждать. Собака трусила по едва заметной дорожке, голова её плотно сидела на шее. Вдруг псина остановилась, точно налетев на стену, а голова самым натуральным образом скатилась с плеч. Выглядело это так гротескно и нелепо, что Вадим на своём насесте зажал рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Тело без головы стояло, покачиваясь.

Минут через пять каменная голова нерешительно взлетела и заняла положенное ей место, а собака медленно ушла.

***

Теперь Вадим первым делом направлялся к серому сараю, пополнял запасы зеленого мёда и шёл, куда хотел. Пару раз мёд спасал его собак, но они не были единственной опасностью.

Черную многоножку длиной с автобус и толщиной в два охвата было сложно не заметить, тем более что вместо морды у неё был прожектор, которым она светила по сторонам. Вадим предусмотрительно спрятался в развалинах здания, от которого остались только стены, да и те частично, и оттуда наблюдал за непонятным существом. У него мелькнула мысль, что многоножка может быть машиной. Зверюга остановилась напротив развалин, приподнялась так, что часть лапок повисла в воздухе, и направила свет в сторону Вадима.

Каменные стены стали прозрачными, и под растрескавшейся штукатуркой проступили кирпичи, но и они казались точно сделанными из красноватого стекла. Вадим посмотрел на руки и увидел синеватые вены в красных мышцах и матово-белые кости. А потом ему пришлось бежать.

Зеленая жижа не помогла, и Вадим только потерял время, поливая из бутылки землю. Спасло его только то, что многоножка не могла протиснуться в пусть дверные проёмы и ей приходилось идти поверху, цепляясь черными блестящими лапами за стены. Он рванул к ближайшей лестнице, сбежал на мост ниже, многоножка же не стала заморачиваться: она свалилась с моста, на секунду свернулась в кольцо, распрямилась и бросилась за Вадимом, петлявшим в луче её прожектора, как заяц в свете фар. В отчаянии, чувствуя, как колет в боку, он свернул в зеркальный садик.

Вадим назвал это место зеркальным садиком и так же обозначил его на карте, хотя на самом деле это был никакой не садик, а просто несколько близко посаженных яблонь и пять поставленных в круг каменных скамеек. Кто-то не поленился и прикрепил к спинкам боком большие зеркала в деревянных рамах. Сейчас Вадим надеялся, что массивные скамьи и стволы яблонь задержат многоножку. Уже замедляясь, он пересёк садик. Дыхания катастрофически не хватало, он остановился и обернулся. Многоножка его не преследовала.

Она тыкалась в проём между стволов яблонь, тут же сдавала назад, пытаясь сунуться снова. Вадим посмотрел на неё и быстро пошёл прочь, пока многоножка не сообразила, что садик можно просто обогнуть.

Уже дома, увидев, как мать в ванной стирает с глаз тушь ватным диском, его осенило: многоножка боялась зеркал.

***

Он бродил по миру мостов, вооруженный ломиком, бутылкой с мёдом и круглым настольным зеркалом, откопанном в том же шкафу. Старая квартира — всегда кладезь ненужных вещей, которые внезапно могут оказаться нужными. Вадим уже знал, что в этом мире есть и другие люди, потому что одного, мёртвого человека, он здесь уже видел. И он не горел желанием встречаться с ними: если они приковали ту девочку цепями, то не факт, что с ним обойдутся лучше. И ещё он знал, что девочка где-то здесь.

Однажды он зашёл в покосившийся дощатый домик. Внутри был старый шкаф с оторванными дверцами, круглый стол, застеленный клеёнкой, в углу валялись остатки стульев. А с потолка на цепочке свисал медный ключ с головкой из синего стекла. Вадим забрал его с собой и с тех пор внимательнее осматривал подобные места.

А ещё здесь жили единороги. Самые настоящие, белоснежные, с перламутрово-радужными гривами и хвостами и сверкающими рогами. Вадим увидел их, когда проходил по мосту с башнями-обелисками, а единороги паслись на уровень ниже. Ну, то есть Вадим решил сначала, что они паслись, и остановился посмотреть. Их было пятеро, красивых, грациозных, скрутившись головами и изредка стукаясь рогами, они что-то ели. Под ногой Вадима хрустнула ветка, и единороги разом вскинулись.

Рты у них были прорезаны чуть глубже лошадиных, из-под верхних губ торчали небольшие клыки. С морд капало красное, и Вадим увидел, что они ели — человека. На пока не тронутом лице была короткая чёрная борода, глаза неподвижно смотрели вверх. Ниже груди всё было красным, бесформенным, и Вадим почувствовал знакомый железистый запах. Единороги оценивающе посмотрели на Вадима — глаза у них были лиловые — и вернулись к трапезе.

И ещё был кузнечик. При первой встрече Вадим принял его за часть моста, выкрашенную в белый. Но это белое зашевелилось, и из тумана выступила точно вырезанная из слоновой кости голова размером с грузовик с выпуклыми глазами, тоже белыми и усиками метров по пять каждый. Коленчатая белесая нога в щетинках ухватилась за опорную стойку. Перед Вадимом был гигантский кузнечик. Смутно припомнилось, что биологичка как-то сказала, что кузнечики хищники. Между шеей и туловищем у него был мощный щиток, исцарапанный и бугристый, как ногти старика. Сложенные крылья представляли пересечение белых и ещё более белых полос, и конец их терялся в тумане. Кузнечик сделал всего один шаг в сторону Вадима, сломав по пути молодую сосенку, и сразу стал ближе. Жвала сомкнулись и разомкнулись, щупики, похожие на деформированные человеческие руки, непрерывно двигались, и выглядело всё так, точно кузнечик принимал какое-то решение о Вадиме.

Вадим понял две вещи. Первое : кузнечик для такой громадины двигается очень быстро. Вторая: чтобы спастись, надо сделать что-то очень нестандартное.

Кузнечик смотрел на него, а Вадим на кузнечика. И когда он переступил коленчатыми шипастыми ногами, придвигаясь к Вадиму, Вадим рванул вперёд. Он пронёся в опасной близости от жвал (те со скрежетом сомкнулись в метре от него), пробежал вдоль похожих на неровную стену крыльев, мимо длинного, как газовая труба, яйцеклада. Его чуть не сшибла задняя нога — кузнечик разворачивался. Что-то затрещало — наверное, очередное дерево. Когда Вадим сбегал вниз с моста по железной ржавой лестнице, ступени под ним содрогнулись и его ударило потоком воздуха в спину — кузнечик прыгнул. Вадим чуть не полетел с высоты десяти метров, но успел уцепиться за остатки перил, и тут же побежал вниз.

Он не очень любил этот мост с перилами, украшенными морскими коньками, потому что в полутора метрах над ним нависал другой, с металлическими фермами. Внизу всё заросло ивняком, и пробираться приходилось вполумраке и в наклонку. Но сейчас это было спасением. Кузнечик боком повис на соседнем мосте, повернулся, ища белесыми глазами Вадима. Вадим глянул на него и нырнул под мост. Снова всё содрогнулось, свет померк и в щели между двумя мостами показались белые жвала с шевелящими шупиками. Через секунду, сметая кусты, под мостом прошла шипастая нога — кузнечик пытался выковыривать Вадима. Вадим пополз к опоре моста и спрятался за ней. Кузнечик пошарил под мостом, залез выше. И снова ощущение, что мир рушится — он прыгнул с верхнего моста. Вадим посидел за опорой ещё с полчаса, затем осторожно выглянул, ожидая, что его схватят похожие на ковши экскаватора жвала. Но кузнечика не было, да и вообще никого. Ни многоножки, ни единорогов, ни собак — белесое чудовище разогнало всех. Часть пути он всё же проделал по мосту с коньками, согнувшись в три погибели, и был вознаграждён: в очередной опоре обнаружилась чёрная с вделанным в неё то ли камнем, то ли куском стекла, дверь. Найденный в брошенном доме ключ подошёл к ней.

Перед Вадимом был усыпанный листьями газон, на нём бабулька выгуливала белого бульдога. Город шумел машинами, сыпал дождик. Когда Вадим вышел из щели между жёлтой кирпичной будкой и стеной дома, бабулька и бульдог посмотрели на него одинаково неодобрительно. Табличка на будке сообщала, что он находится на Боровой улице.

***

В школе всё было по-прежнему. Шульц с компанией докапывались до него при любом удобном случае, рюкзак Вадима периодически выполнял роль мяча, Вадим же просто ждал, когда они наиграются. Это равнодушие, казалось, бесило Шульца ещё больше.

А Вадиму было не до него. Он поливал землю мёдом, встречая собак, и их головы смешно падали. Светил её же собственным светом многоножке в морду, используя зеркало, как щит, и многоножка замирала на месте, а потом с шорохом уползала. Наблюдал издали за кузнечиком, висящим на опорах моста. Находил новые двери и, если к ним не находилось ключа, он делал его сам, откуда-то зная, какой должна быть бородка. Ключи он всегда украшал, интуитивно понимая, что это тоже важно.

Все двери Вадим наносил на двойную карту в блокноте, изобретя собственную систему обозначений для «тут и там». Он искал взаимосвязи между расположением дверей и находил. Когда Вадим понял, как подобраться к девочке, то сделал двойной ключ, с бородками на двух концах, а чуть утолщённую середину украсил выгравированной розой.

***

— Виталь, слышь, холодно, — жалобно сказал Крот. — Может, в ТЦ?

Шульц задумался. Он и сам был не прочь погреться и пожрать, но не хотел быстро соглашаться, чтобы не терять репутацию лидера. Рыжий молчал, поглядывая то на одного, то на другого.

— Ладно, — лениво протянул Шульц. — Пошли, раз ты такой нежный.

Крот насупился.

Холодный ветер гнал листья по Маяковского, под ногами похрустывали жёлуди с дубов у роддома. Солнце то показывалось, то скрывалось за высокими облаками. Приятели свернули к полукруглому «Новотелю» в стеклянных козырьках, миновали памятник человеку и природе в виде валуна с дыркой.

— Это что, наш омежка? — спросил Рыжий.

Шульц притормозил, увидев знакомую долговязую фигуру, сворачивающую в подворотню. Кажется, наклёвывалось развлечение покруче ТЦ.

— Тихо, народ! — скомандовал он.

Вадим шагнул на узкий газон с единственным тополем, вытащил из кармана ключ и стал ковыряться в низкой двери, расписанной красными графити.

— Он, чего, типа закладчиком заделался? — ухмыльнулся Шульц.

— А здесь дверь разве была? — спросил Крот, но на него никто не обратил внимания.

— Ща спалим его! — сказал Шульц. — Только пусть откроет сначала.

***

Каждый раз Вадим боялся, что ни один из его ключей не подойдёт, но каждый раз он угадывал правильно. Вот и в этот раз дверь со щелчком открывалась, но Вадим не успел шагнуть внутрь — под радостное «оп-па» его втолкнули внутрь пинком пониже спины.

— И что у нас тут такое? — Шульц с радостной улыбкой смотрел на него. — Тайничок?

А потом он увидел, где оказался. Где они все оказались, потому что Крот и Рыжий пролезли вслед за Шульцем. Они стояли, а Вадим лежал на мощёной крупными мшистыми плитами площади, по краям которой шли кованые, с рисунком в виде овалов, перила и росли кусты шиповника. На площади стояла круглая кирпичная башня, а в неё на разных уровнях врезались мосты, и им не было конца, они поднимались и поднимались, закрывая небо, а снизу, из-за перил, наползал сырой туман. Это было неправильно и ужасно.

— Блин, что за хрень?! — голос Крота стал тоненьким и жалобным. — Что за хрень?...

Самой лучшей оценкой по любому предмету у Крота была тройка, но даже он понимал, что это всё никак не могло поместиться в том доме между стоянкой и Невским. Рыжий же мелко задрожал. Шульц же потрясенно рассматривал мосты и башню. Ему казалось, что его мозг выворачивается наизнанку от невозможности происходящего, и от этого его охватил ужас.

— Да, что за хрень?! — он пнул лежащего Вадима по рёбрам. — Ты что наделал, придурок?! Это вообще что?!

Голос его, как у Крота недавно, сорвался на фальцет. Шульц не сознавал этого, да и не хотел ни сознавать, ни признавать, что у него началась истерика. Всю свою недолгую жизнь он был полностью уверен в окружающем мире. Родители давали ему всё, что он хотел, решая его проблемы так часто, что ему казалось, что это он сам с ними ловко расправляется. В школе тоже всё было просто и понятно: он нормально учился и выступал на соревнованиях, за что ему многое прощали. И этот понятный мир дал сбой.

— Вас... Вам нельзя сюда... — прохрипел Вадим, переворачиваясь на четвереньки и пытаясь встать.

— Чего-о-о?! — заорал Шульц и ударил его ещё раз. — Ты мне указывать будешь, урод?!

Он бил и бил его, а Вадим пытался отползти.

— Ты его убьёшь... — прошептал Крот.

Но Шульц не слышал. Не услышал он и белого, с радужной гривой, единорога, подошедшего к нему по мягкому мху сзади.

— Виталя... — попробовал предупредить Рыжий.

Сверкающий рог вышел у Шульца из груди, пропоров модную бежевую куртку чуть левее молнии. Единорог поднял голову, внутри Шульца что-то с треском рвалось, а сам он раскинул руки, как распятый, ноги в кроссовках тянулись и не могли дотянуться до земли. Он попытался закричать, но только захрипел и пустил красную пену изо рта. Глаза вылезли из орбит, на шее проступили вены. По белой морде единорога потекла кровь.

Рыжий очнулся быстрее всех и рванул к башне.

— Стой! — заорал Крот и бросился следом. — Подожди!...

Рыжий ждать не собирался.

Единорог опустил голову, и обмякший Шульц соскользнул с рога. Вадим отполз ещё на полметра. Единорог посмотрел на него, как ему показалось, насмешливо, и укусил Шульца за щёку, оторвав шмат кожи и мышц. Показались зубы и кость челюсти, переливчатая грива макнулась в красное. Единорог задумчиво пожевал, потом наступил раздвоенным копытом на голову Шульца. Череп хрустнул, на мох выплеснулось серое и розоватое. Единорог стал слизывать мозг. Вадим медленно встал, стараясь не кричать от боли в рёбрах. Единорог больше не обращал на него внимания, и Вадим, хромая, пошёл к башне.

Он поднялся по железной лестнице на один пролёт, достал ключи, которые теперь носил в специальном мягком футляре с кармашками, подумал и выбрал стальной, головкой в форме листа дуба. Отпер рассохшуюся деревянную дверь и вошёл в башню. Перед Вадимом тянулся коридор, слишком длинный, чтобы поместиться на одном этаже, выкрашенный до половины в болотно-зеленый, пустой, если не считать обломка кованой решётки, торчавшего из потолка и служившего опорой для голой лампочки на проводе. Лампочка тускло светила — это был первый электрический прибор, который Вадим здесь обнаружил. На всякий случай он достал из рюкзака ломик. Жаль, что не вытащил его раньше, может, тогда Шульц не отходил бы его по рёбрам.

По обе стороны коридора тянулись одинаковые серые железные двери, и Вадим растерялся. Пробовать все по очереди? Он подёргал ручку одной — заперто. Или камера девочки вообще не в этом коридоре? А если это вообще помещение охраны? Может, девочку сторожат?

Руки, державшие ломик, вспотели. Вадим пошёл по коридору. Он начертил карту, нашёл башню, а сейчас облажается. Или уже облажался. Может, прав был Шульц и он дебил?

Мысли его прервал скрежет за одной из дверей. Вадим уже дошёл до середины коридора и добежать до двери наружу бы не успел. Поэтому он сделал единственное, что мог: прижался к стене со стороны петель скрежещущей двери. Изнутри звякнуло и дверь стала открываться.

Из неё вышел человек с головой петуха. Был он повыше Вадима и пошире в плечах, клюв его смотрел вниз — он старательно запирал дверь, но делал это неуклюже, потому что в руках держал белую миску. Наконец, чтобы освободить руки, он наклонился и поставил миску на пол. И тогда Вадим опустил ему на голову ломик. Петушиный человек упал сразу, без звука, если не считать глухого шороха осевшего тела. Но Вадим ударил ещё раз и ещё, не обращая внимания на боль в рёбрах. Покрытая перьями голова странно проминалась. Тяжело дыша, он пнул лежащего. Затем нагнулся и тронул петушиный гребень. Пальцы коснулись чего-то, на ощупь похожего на материн замшевый пиджак, и Вадим дёрнул гребешок.

В его руках была тонкая, мягкая и превосходно сделанная маска из кожи и перьев. Даже филигранно вырезанный из кости клюв неведомый мастер зачернил сверху, как бывает у настоящих кур, глаза же и вовсе выглядели живыми. А на полу лежал мужчина, немолодой, с коротким ежиком седых волос, кривоватым носом и усами щёточкой. Встретишь такого на улице и не запомнишь.

Вадим бросил маску на пол, переступил через тело и отпер замок. Ключ оказался точь в точь такой, как половинка его ключа с розой, и Вадим сунул его в карман.

***

— Рыжий, падла! — заорал Крот. — Где ты?!

Он сунул руки в карманы и буркнул:

— Урою...

Крот был самым сильным из их троицы, как-то на спор поднял и пронёс по коридору парту с сидевшей на ней и вопящей от восторга и страха фигуристой Светкой Сомовой, но угнаться за легконогим Рыжим не мог. И Рыжий его кинул. А Шульца убил единорог. Крот был не настолько тупым, чтобы не узнать этого зверя — младшая сестра любила смотреть мультики про них. Теперь Крот остался один, и надо решить, что делать дальше.

Он стал вспоминать. Он потерял Рыжего сразу после башни, потом спустился на мост с перилами, украшенными людьми с рыбьими хвостами. Не только русалками, мужики нам были тоже, а как их зовут, Крот не знал. Потом поднялся сюда.

Темнело, туман становился гуще, и из-за мостов наверху рассчитывать на луну не приходилось. Впереди что-то светлело, наверное, очередная лестница, выкрашенная в белый. Видно её было далеко, и Крот решил использовать её как ориентир. Он обрадовался — как здорово он это придумал — и пошёл к ней. Лестница пошевелилась и вдруг одним движением легла на бок. Перед Кротом возникла треугольная голова со жвалами.

— Мама! — сказал Крот.

По ноге потекло тёплое. Кузнечик подался вперёд и обхватил жвалами голову и грудь Крота. Крот что-то крикнул, дёрнулся, замер. Кузнечик, помогая себе передней лапой, принялся есть.

***

Она была там, его девочка, его принцесса, прикованная за руки цепями к краям бетонного круга. Когда Вадим вошёл, она подняла голову, и он увидел её лицо. Глаза её действительно оказались темными.

— Сейчас, — сказал Вадим, доставая ключ с розой. — Я освобожу тебя.

Принцесса посмотрела на него. Лицо её выглядело так, точно кто-то лепил кошку или рысь, а потом передумал, и слепил человека. Нос был широким и плоским, губы узкими, скулы резкими и острыми. Белое рваное платье приоткрывало небольшую грудь, которая действительно могла бы принадлежать молодой девушке. Ступни оканчивались тремя когтистыми пальцами, когти росли и на руках. Глаза же походили на живые драгоценные камни цвета морской волны ночью. Они переливались тьмой, внутри них вспыхивали и гасли звёзды и, глядя в это переливчатое, живое, таинственное и прекрасное, Вадим понимал, что он сделал всё правильно. Конечно, он видел, что его принцесса немного отличается от всех девушек, которых он раньше видел, но отличалась она в лучшую сторону. Сейчас он не мог понять, как вообще обращал внимание на тех глупых мясистых хрюшек в школе. Принцесса внимательно смотрела на ключ с розой, пока он отпирал замок кандалов. Когда цепи упали, она улыбнулась, показав мелкие острые зубы.

— Мы должны тебя накормить, — сказал Вадим и подал принцессе руку.

Вместе они вышли из комнаты с зеркалами.

***

Если верить телефону, то Рыжий уже час сидел в круглой будке посреди моста. Из обстановки здесь были гнилые доски у стены и куча сухих листьев на полу. Из преимуществ — железная дверь, открывавшаяся наружу. Рыжий как можно дальше от двери и сжимал в руках доску, которая показалась ему наименее гнилой. Стены, да и он сам то и дело становились прозрачными, когда громадная сороконожка светила на них своим фонарём. Рыжий молился, чтобы она не додумалась потянуть дверь на себя. Сороконожка же, не знала усталости, знай кружила себе вокруг будки. Это ж ей удобно, по кругу бегать. Иногда, впрочем, она пыталась штурмовать крышу, но быстро оттуда слезала. Рыжий беззвучно заплакал. Сейчас он бы обрадовался любой помощи, любому человеку, а здесь даже сеть не ловила...

— Коля!

Рыжий встрепенулся. Ключин? Вадька Ключин? Его, получается, не убил единорог? Он хотел закричать, что он здесь, в будке, но что-то его остановило. Что-то было не так. Неправильно. Сороконожка остановилась и вдруг с крейсерской скоростью, если судить по звуку, рванула прочь. И Рыжий понял, что было не так. Голос-то был Ключина, только Ключин отродясь так не говорил. Он мямлил, блеял, бормотал. А этот голос был уверенным и даже немного весёлым.

— Колян, ты где? — голос Ключина приблизился. — Пошли уже домой. Крот у двери ждёт.

Рыжий поудобнее взял доску и встал на ноги. Он понятия не имел, кто снаружи, но от этого кого-то убежала сороконожка. И ещё, наверное, ему придётся драться в полной темноте.