Клинки и карабины-2

Вайнах (Мир после Беды)-1

Морхольд не любил многих вещей. Некоторые ему не нравились очень сильно. Например, речная рыба и грибы. Учитывая творящиеся вокруг бардак и разложение, порой ему приходилось очень сложно. Вот как сейчас:

- Еще раз, милая, что у вас нынче поесть можно?

- Грибное рагу с овощами, жареные вешенки с рубленым карасем, судак в грибном соусе, жаркое в горшочках, шашлык из сома и уха плотогонов.

- Жаркое из…

- Голавль и жерех с рублеными лисичками, шампиньонами и…

- Я понял. М-да… уху принеси, пожалуйста. Сколько?

- Пятерка.

- Давай.

- Чай будете?

- Травяной?

- На чайном грибе.

Морхольд поиграл желваками, шмыгнул и тоскливо посмотрел на Утиного Носа. Тот улыбнулся форменной щукой. Морхольд сдался.

- Пожалуй, просто воды.

- Три пятерки.

- Вода дороже ухи?

«Милая» пожала плечами, достойными модели для статуй метательниц молота или диска. Учитывая не сходящуюся на тяжелой большой груди клетчатую рубаху, смотрелось странно. Стать девчонки так и тянуло назвать гренадерской, расстегнутое манило взгляд, но плечи, крепкие предплечья, не уступавшие морхольдовским и где-то сорок четвертый размер обуви не сулили дальнейшего развития отношений.

- А вешенок у них и нет, - проворчал переговорщик, - да и жерех с голавлем…

И сделал интересный жест пальцами, мол, вранье на вранье. Морхольд хмыкнул, и без того нисколько не сомневаясь в человеческой природе.

Кабак-дебаркадер «Скрябин» стоял почти у самого берега, в окружении речного форта-пристани. Волны лениво подкидывали его на своих спинах, заставляя придерживать кружки. В кружки, как комплимент от заведения, здоровущий одноглазый хрен, типа бармен, плескал грамм сто мутной браги. Свою Морхольд вылил на доски, совершенно не желая отравиться еще каким-либо продуктом рыбопереработки. То ли на него навалилась паранойя, то ли бормотуха и впрямь отдавала чешуей, жабами и невозможно повсеместной то ли воблой, то ли еще какой синтявкой.

С кормы, за стоящим на бетонных быках мостом через Сок, виднелся через туман с сумерками Царев курган. Крест на нем, выстояв Войну, сейчас упрямо бодался с Бедой, двадцать лет душившей остатки людей и самой планеты. Не блестел, но торчал темным силуэтом, порой даря свои широко раскинутые плечи для ночевки крылатым.

- В чем суть дела?

Утиный Нос, представившийся Алексеем, выдерживал театральную паузу. Затянутость пока не нервировала, и Морхольд оглядывался, рассматривая новую локацию, куда занесла судьба-злодейка. Настроение с обеда накатило философски-наблюдательное и сентиментальное. Желалось интересной ночи, не менее интересного заказа и, пожалуй, набить кому-нибудь морду. Обстановка благоприятствовала.

Кабак, по нынешним-то временам после Беды, оказался вполне ничего. От почти ровных досок на полу до столов, практически одинаковых по размеру и даже с не сильно ухайдаканными клеенками. За спиной кривого индивидуума, стоявшего за стойкой, красовалась самая настоящая… эта… как ее… инсталляция, точно. Большое зеркало с какого-то шкафа, убранное решеткой и с прикрученными полками. Стеклянными, само собой, подсвеченными разнокалиберными лампочками и с выставленными бутылями пойла, бытовавшего до войны. От вискаря до зеленеющего, аки травка в мае, типа-абсента.

Сразу за баром находилась сцена, крепко сколоченная из дерева. На ней, под расстроенную низкую гитару и стук барабана, дергались две девки. Девки казались не совсем нормальными, с чересчур застывшими лицами и какими-то наростами на коже. Кожу Морхольд спокойно мог разглядеть почти полностью, одеждой красотки не отличались. Несмотря на холодок, крутились они в чем-то вроде купальников. И ошейниках.

- Это мутанты, рабыни, - сказал Утиный Нос, - река же рядом, много уродов рождается.

- Эвон как, - Морхольд понимающе кивнул. В чужой монастырь лезть точно не с руки. – А вот это весь ассортимент рыбного, мать его, четверга, чего такой богатый?

- Река рядом, - повторился заказчик, - но я предпочитаю тут есть грибы, пусть и не вешенки ни шиша. Сомятина-то настоящая, а вот линь в последнее время все больше ядовитый.

- Везде сплошной обман, - посетовал Морхольд, - никаких моральных устоев и человеческих ценностей.

- Да и человеческого в людях маловато. – Утиный Нос покивал. – Вот, к примеру, и…

- Немного тепла и радости, мальчики? – проворковало сбоку.

Морхольд повернулся, искренне начиная злиться, и промолчал. Даже удивился.

На него, весело покачиваясь в ладонях хозяйки, смотрели сиськи. Красивые, соразмерные, полные, не меньше третьего размера. В количестве трех штук. С длинной блестящей цепочкой, продетой через три кольца.

Утиный Нос начал наливаться нехорошей краснотой, а Морхольд поднял глаза к хозяйке богатства.

- Ушла бы ты от греха подальше, дщерь сатанинская.

Лицо вполне себе красивой мадам вдруг заметно побелело и дернулось. Продолжить Морхольду не довелось, очередное доказательство нарушений генов с митохондриальными связями из-за соседства с Рекой резво драпануло куда-то в темный угол.

- Эк как ее диавол Сатана-то крючит со слова, от души идущего. – все же закончил Морхольд, удивляясь про себя такой реакции.

- Кгхм… - кашлянул его сосед.

- Что?

- В общем, ты точно подходишь для нашего общего дела.

- Я-то точно подхожу, - Морхольд выудил из кармана трубку и начал набивать недавно появившимся в Кинеле чудом – настоящим табаком. – не подходил бы, хрена тут сидел. Но констатация факта мне нравится. Теперь хотелось бы конкретики, особенно по пункту «точно подхожу».

Утиный Нос чуть нагнулся, явно собираясь скрытничать. Удивляться не приходилось, не всегда услугами Морхольда пользовались честные и добропорядочные граждане с гражданками.

- Наш заказ находится в том месте, где вот так говорят постоянно.

- Да ну?! – поразился Морхольд. – В женской обители на заповедном острове, где свое прошлое, проведенное во грехе, замаливают красивые падшие блудницы?

- Слушай, Морхольд, я же не шутить сюда пришел.

Морхольд хмыкнул.

- Да я тоже. Я вообще не понял, какого черта ты меня сюда притащил, вместо того, чтобы просто переговорить где-то у вас, например, летунов.

- Тихо!

Заказчик оглянулся. Лицо его странновато дернулось.

- Нет никаких нас сегодня. И…

Вайнах (Мир после Беды)-2

Морхольд поднял руку и оттопырил указательный палец. С глубоким кривым шрамом, с чуть грязным ногтем и торчащим из обрезанной перчатки-митёнки с металлом накладок. Утиный Нос замолк, зачарованно следя за ним. Только сейчас, неожиданно, почуял странноватую штуку: явную опасность, идущую от бородатого типа, что решил нанять для опасно-подлого дела. Говорили-говорили, не особо верил. А сейчас, вернув взгляд в глаза, не отражающие ничего и кажущиеся спокойно-пустыми, понял – опасно.

- Предлагаю договориться.

- Да?

- Хамить – здоровью вредить. Согласен?

- Да.

- Умница мальчик. Это я тебе нужен, а не ты мне. Сказать, почему?

- Да.

- Хрен ль ты дакаешь и дакаешь, а? Знаешь, что бывает с теми, кто слишком много дакает?

- Нет.

- Тому в рот птичка серит. В смысле, что какает.

- Э-э…

- Ладно. Ты мне скажи, мил человек, а кто вон тот бородатый, что сидит и на меня зыркает. Только аккуратнее гляди.

Утиный Нос, вроде как что-то там уронив, наклонился, оказавшись под столом. Вылез, аж покраснев и сделал рожу.

- Хрен знает, в первый раз вижу.

Морхольд хмыкнул, прикурил и зачмокал, окутавшись сизым облачком. Не нравилось ему, когда вот так нагло и явно нарываясь, его рассматривали. И еще кто? Как есть натуральный вайнах, чеченец с бородищей лопатой, смотрящий из-под нахмуренных густых бровей. Плащ-то у него экий кожаный и настоящий, где с кого снял, интересно. Оружия не заметно, только в такой расклад Морхольд не верил. Вот ни на капелюшку не верил. Этим-то, нохчо, в таких вопросах доверять нельзя, у них всегда где-то да как-то припрятана остро наточенная ковырялка-резалка.

- Ты сам-то чего на него смотришь так нагло?

Утиный нос явно занервничал еще больше. И от севшей неподалеку компании смельчаков-рыбаков, и от неизвестного громилы в дальнем углу и от самой ситуации.

- Я? Мне положено. Сидит тут, рожа басурманская, пялится.

- Слушай, нам с тобой о деле бы надо…

- Вот не православный ты человек, дружище. – Морхольд ухмыльнулся, откинувшись в темноту. Только трубка подсвечивала красноватым усы, нос и немного бороду. – У вас тут вон, какой орел сидит как у себя дома, а ты мне за дело. Хрен с тобой, вещай.

Утиный Нос, суетливо повертевшись, устроился ближе к стенке, наклонился вперед, открыл рот.

- Уха. – Клетчато-крепкогрудая поставила плошку с размаху, как гвоздь в сваю вколтила.

Морхольд выплыл из темноты с дымом. Наклонился, присмотрелся, принюхался. Расплылся в улыбке и довольно кивнул. И вернулся к себе, все же наклонившись к переговорщику.

- Есть не будешь?

- Помои. Потом поем, своего.

Не нравился он Утиному Носу. Отказываться от еды, сейчас? Ерунда какая-то, никак больше и не скажешь. Но рекомендовали, говорили, сделает все, как надо, стоит любых запросов.

- Надо попасть в монастырь. Забрать оттуда девчонку, пятнадцати лет, рыжую, легко отыскать. И привезти ее к нам… ко мне, куда – позже расскажу.

- Угу, понял. Сейчас проясним пару моментов и хоть прямо отсюда, копать-колотить, рвану спасать трепетную юную красоту.

- Почему спасать и почему красоту?

- Монастырь такой в округе один, бабы там прав никаких не имеют, держат за скот и рабочую силу, значит, спасать. Пятнадцатилетние мадамы, как не крути, молоды и хороши, вкусно пахнут даже в нашем дерьме и налитые, как яблоки летом. Конечно, красивая, раз такая молодая.

- Монастырь у нас не один, - Утиный Нос подал плечами. – Но то ладно.

- Всяких верующих, живущих вместе и славящих Господа по-своему в округе хватает. – Морхольд усмехнулся. – Три монастыря тут точно есть, еще две общины недавно появились, глядишь, скоро тоже станут монастырями. Тут работать надо, жизнь восстанавливать, вот они как грибы после дождя растут. Но то ладно, не ладно другое, чудак ты человек. С двумя, на этой стороне реки, даже если скрытно и тайно отправить группу наемников из ваших же, вы справитесь. А вот с Богатыревским вряд ли. Да и не нужна вам войсковая операция, потому ты меня и хочешь нанять.

- Еще чего скажешь умного?

- Несомненно, - Морхольд вытряхнул пепел в тарелку, - девчонка вам нужна для шантажа кого-то, дочка, видно, чья-то. Из ваших же. Но это не важно.

- Почему? – Утиный Нос побарабанил пальцами по столу.

Морхольд, прячась в темноте, усмехнулся. Полезла правда наружу, надоело из себя пуганого беднягу корчить. Так и хочется ему свистнуть, чтобы раз и – двое из ларца, одинаковы с лица тут как тут.

- А ты не бзди, дорогой. Я свое слово держу, если нанимаюсь. На кой хрен она вам нужна и кто такая на самом деле – накласть. Заплатишь просто больше, и все.

- Это с чего?

- С того самого. Вам с друзьями, или кто они там тебе, девчушка куда больше принесет. Я ж у тебя не прошу процент с дела, какое замутить решили. Сверху пятьдесят от двух бочек керосина, то есть, сам понимаешь, всего бочки будут в количестве трех. И, считай, девица у тебя в кармане.

- Да ты просто охренел, - Утиный Нос начал вставать, - в жопу пошел, паскуда.

И сел, чуть покраснев и сцепив зубы.

Морхольд, пошевелив ногой, только что пнувшей переговорщика в колено, ухмыльнулся.

- Знаешь, почему получил? Не знаешь, вижу. Ты шестерка, желающая занять какое-то там место в вашем летном пироге. Да так, чтобы сразу сверху, аки сраная вишенка. И голова у тебя работает как помпы у этой дерьмовой посудины. А помпы тут работают через жопу, потому тут так и воняет, что в трюме постоянно гниет что-то. Сядь, родной, угомонись и послушай меня.

Утиный Нос сел, ненавидяще косясь на Морхольда.

- Твой босс давно бы сообразил о простой вещи. Слушай и мотай на… куда хочешь мотай. Раз так резко потребовалось нанимать неизвестного никому человека, значит девчонка пропала давненько. Разве что все думают о чем угодно, включая простую вещь: ее схарчила какая-то дрянь рядом с вашим аэропортом. А вам точно известно, что ее украли и толкнули монахам на Богатыре. А быстрее ее нужно доставать по одной простой причине – девку там легко могут затрахать до смерти, они ж там ни разу не христианских взглядов. А затрахают ее по простой причине – девка точно дочь кого-то из шишек Курумоча, избалованная, гладкая, белая и красивая, вряд ли что делать умеет. Нужна она там только для одного, а детишек там не приветствуют, как слышал. Постоянно же находят по берегу неудачно выпотрошенных баб, правильно? И то верно, откуда там взяться хирургу или акушеру с гинекологом. Чистят девок чем под руку подвернется и с помощью тамошних коновалов. Значит, надо ее быстрее вытаскивать, пока не обрюхатили, глядишь живая будет. А уж папка с мамкой за-ради дочки точно на все пойдут. Верно угадал?

Утиный Нос кивнул.

- Экий я молодец. Теперь, дружок, давай мне вон тот магазин с пятеркой, что у тебя в левом кармашке. Давай, не ведись. Мне пора делами заняться. И потом расскажи – где девку передать. Только учти, забирать ее нужно будет вместе с бочками и чтобы в лодке был ровно один человек. Понял? Да ты просто молодец. Ну, давай, не жмоться, выдавай мне патрики в виде аванса. Невозвратного, сам потом со своих слупишь компенсацию.

Морхольд, довольно скалясь, шел к выходу. Утиный Нос коротал время за столом, тоскливо глядя в плошку с ухой, украшенной пеплом. Что-то, видно, было в хозяине «Скрябина», может, обижался, если гости не кушали до последней ложки. С чего бы он вдруг взялся хлебать остывшее и воняющее черт-те чем варево? Может, извращенец?

Мимо прошла невысокая девчушка с пышными волосами до самой… самого… в общем, до самого, обтянутого чудом сохранившимися джинсами, задорно подпрыгивающего в такт шагам. Девчуха, собрав волосищи в хвост, решила подправить рисованное мелом меню, красовавшееся на доске у стойки. Морхольд одобрительно кивнул и белым почти комиксам и обтянутому джинсами и вообще. Девоньку звали Такой, как он успел услышать, следя за бородатым чеченцем, следившим за ним самим и за этой любительницей рисовать.

Три прекрасные сиськи прощально кивнули у самой двери. Или не ему? Точно, не ему, бородатому вайнаху. Морхольд, не скрывая, положил руку на рукоятку мочета. Вайнах, совершенно не парясь, наполовину выпустил наружу широкое лезвие с желобком, как и думалось – спавшее где-то до поры до времени.

Вайнах (Мир после Беды)-3

- На улице, - пророкотал одноглазый, стукнув по стойке обрезанным неведомым, весьма серьезным, калибром, - ругаться, резаться и драться не здесь.

- А мы и не собирались ругаться, дружище, верно? – Морхольд улыбнулся чеченцу. – Нахальные монологи с самолюбованием это для других, серьезным мужчинам языком трепать не к лицу. А для резаться нужен весомый повод.

Тот пожал плечами и рукой показал – проходи.

- Баркалла. – Морхольд не удержался и ущипнул центральную сиську у замершей красотки. – Баркалла, милая моя, по-ихнему, басурманскому, это спасибо. До свидания, абрек Заур.

Нохчо еще раз кивнул и ухмыльнулся. Крайне знакомой и паскудной улыбкой, обещающей немного боли, чуть больше крови и травмы, как минимум, средней степени тяжести. Очень знакомой ухмылкой, Морхольд ее видел каждый раз, как брился, глядя в зеркало.

Утиного Носа Морхольд обманул. На ту сторону Волги он отправился только следующей ночью.

Прекрасна Волга при хорошей погоде… Ночью, в ветер, когда нет тумана. Вот тогда неплохо, это точно. Морхольд, стоя на носу лодчонки, косился на никак не желающий растворяться туман, еще час назад висевший густой белесой полосой. В два роста человека, плотный и непроглядный, туман захватил все: берег, реку, камыш, их с перевозчиком небольшую бухточку.

- Не ссы, - хмыкнул лодочник Ерш, юркий тощий юнец с кожано-темными крапинами у скул, - ща разойдется. Я те грю, так и будет.

Морхольд, покосившись на него, не ответил. Поправил патронташ с жаканом и картечью и поудобнее устроил дробовик на локте, почти баюкая оружие.

Ерша, нагловатого почти пацана ему подсказали найти еще в Управе, том огрызке пригородного поселка, что торчала у Рубежа. Мол, отыскать его просто так не выйдет, придется заплатить, но парнишка стоит потраченного. Даром, что мутант, речник от Бога, как говорится. Ну, или от лукавого, кто ж его знает.

Нашел, потратив половину магазина с пятеркой, экспроприированной у Утиного Носа. Увидел и понял – на ловца и зверь. Хорошо, раз мутант, а эти самые блямбы на роже ни о чем другом не говорили. Мутант сейчас – лучше некуда.

Про чертов монастырь чертовых сумасшедших, оккупировавших тот самый берег, Морхольд знал немного. Но в одном никто из рассказчиков ни разу не ошибся: там не терпели мутантов. Чуть что не так – ошейник, цепь, лопату, кирку, метлу в руки и вперед-вперед, от еще темно до темна, изо дня в день. Сподобился косячнуть - на правеж, к стене вязали и секли хлыстами. Хлысты тут, на реке, делали лютые, из соминых усов, длинные, гибкие, усеянные мелкими шипами-наростами. Видел Морхольд следы от тех, у кого на плечах, где на спине, а пару раз и на мордах. Не лицо, бревно, болгаркой обтесанное пьяными руками, рытвина на рытвине.

Паренек, выслушав, усмехнулся. Хорошо так, зло и мечтательно.

- Чо скалишься, шелупонь? – поинтересовался Морхольд.

- Радуешь ты меня, дядя, вот и улыбаюсь, смекаешь?

- А ты не дурачок часом, родной, радоваться незнакомому мужику? Или ты того, из этих, женских прелестей не любящих.

- А в хлебало?

- Да запросто. - сказал Морхольд и выдал запрошенное. Любимой левой рукой, с обычным неожидаемым результатом – ноги Ерша мелькнули над пристанью и тот ляснулся в воду.

- Вопросы есть? – поинтересовался он у фыркающего и лезущего не на берег, а за ножом, Ерша. – Или желаете и дальше упражняться в красноречии и неуважении к возрасту с сединами?

- Ну… - Ерш выбрался на берег, ловко и не подумав оскользнуться. – Так-то можно, но что-то от замечания в ухе даже стреляет. Тоже так хочу.

- Бонусом научу, как все сделаем. Так чего ты, шелопут непутевый, лыбился мне как девке, что только с бани и сразу голышом?

Ерш потер лицо справа, сплюнул на ладонь, всмотревшись в цвет слюны и прищурился, явно пытаясь понять – как ухо работает. Потом кивнул на баул Морхольда.

- Вон там, в чемоданчике, судя по звяканью с шелестом, скобяной товар, небось торгуешь?

- Типа того.

- А от твоих гвоздей с напильниками люди обычно себя как ощущают?

Морхольд сплюнул, понимая, что даже он сам устал трепаться.

- Обычно от моего товара люди заводят новую привычку. Помирать. Частенько больно и некрасиво, раскидываясь мозгами, кишками и всем прочим по сторонам. Звучит пафосно, но уж как есть. Правду, юноша, говорить легко и приятно. Жестоко, мать ее, и справедливо.

- Ничего против не имею. – Ерш хмыкнул. – Особенно, если таких, как братья.

- Не любишь?

Ерш хмыкнул и усмехнулся. Так жестко, что все встало на свои места окончательно.

- Они всех моих оставшихся на корм рыбе пустили. Своей паскуде, представляешь? На моих собственных глазах.

О как, значит, Морхольд понимающе кивнул.

- А ты с монахами теми, выходит, работаешь? Не противно?

- Полезно, - Ерш нехорошо оскалился, - пусть их, месть штука холодная.

-Да ты прямо гурман, как посмотрю. Кому они там кланяются?

- Говорю же – рыбе. Вернее, ей они жертвы приносят, регулярно. А вот кто у них за главного идет, не знаю. Тайн у ублюдков до жопы.

- Хорошо, - Морхольд покосился на качающуюся у пирса лодку, - посудина-то твоя вообще как?

- Разбираешься в судах, дядя?

- Нет, племянничек, разбираюсь в антиквариате. Вот твоя мне такой и кажется. Она у тебя деревянная, что ли?

Ерш кивнул.

Имевшаяся в наличии хрень, явно по недомыслию названная лодкой, больше всего напоминала ботик Петра Великого из военно-морского музея в Питере. Видел его как-то, в давно растаявшей молодости, на экскурсии. Напоминала в том смысле, что на этой фиговине явно переправляли через Волгу еще пламенных революционеров во времена царя Гороха.

- Пи…ц! – прокомментировал Морхольд. – Ты уважаешь и любишь антиквариат?

- Слышь, дядя, ты на мою подружку бочку не кати. Главное не форма, а содержание. «Ласточка» моя бегает так, мало какие из алюминия с пластиком угоняться. Смекаешь?

- Движок, как посмотрю, у тебя из электрочайника, вентилятора и приемника на транзисторах?

Ерш улыбался все шире.

- Советский движок, главно тут душевно шнур намотать и знаючи дернуть, так идет, залюбуешься. Я от островных уходил? Уходил. Контрабанду гонял? Гонял. И везде имел почет и уважение.

- Ну-ну. Значит, по рукам. – Морхольд усмехнулся. Пацан ему нравился, как и его ласточка, давно должная гнить на дне. Осталось решить главный вопрос. – Значит, племянничек, ты этих утырков не особо любишь?

- Ненавижу.

- Хорошо. Раз так, то дело это для тебя как бальзам на душу?

- Чо такое бальзам?

- Твою мать! – Морхольд вздохнул. – Как кусок сала с самогоном с мороза, да?

- Типа того… - Ерш задумался и почесал редкую бородку. – Стоп. Ты меня сейчас разводишь за просто так с тобой туда гнать, что ли?

- Вы тут, как посмотрю, до хрена рыбы жрете. И грибов поганых, вот они вам мозги и разжижают, - поделился выводами Морхольд, - я туда не с пулеметом же пойду. Ты знаешь, почему на тебя сам вышел? Ты, говорят, парень честный, без обмана и слово держишь. Очень мне, понимаешь ли, неохота потом искать тебя с моим барахлом и ломать пальцы, не говоря об остальном.

- Я не крыса! – Ерш нехорошо прищурился. – Смекаешь?

- Да смекаю, не пыхти. Ладно, когда двинемся?

- Как туман опустится.

Ну…

Ну вот он и опустился. Да так, что сидели в по-осеннему сухих камышах и ждали, как развеется.

- Не ссы, - повторил Ерш, - хорошо идем. Тихо.

Шли они почти беззвучно, это-то и немного пугало. Что там этот водяной рукоблуд сотворил с движком Морхольду было непонятно. Но никакого кашлянья с рычаньем, не считая запуска, пока не слышал. Так… поперхивание.

- Водомет у меня там, сам собирал, - поделился Ерш, - потому тихо и идем.

Шли на самом деле тихо. В смысле звука и скорости, то-то и заставляло нервничать. Реку Морхольд любил не особо, справедливо полагая о не самой дружелюбном части ее населения. От чертовых огромных сомов с раками, до щук. При мысли о щуках Морхольду становилось совершенно не по себе.

Лекарство от ненавязчивого, пусть и постоянного, страха, он держал в руках. От картечи, как подсказывал опыт, никакое существо здоровее не становилось. Хотелось верить, что длинные хищные бревна, два-три метра сильного тела под осклизкой чешуей, с поистине крокодильими мясорубками пастей, не пожелают сегодня покормиться рядом с ними.

Река дышала, окружая своей жизнью со всех сторон. Река, еще в сизо-блеклых клочьях расползающегося осеннего тумана, подкидывала лодку на неверной гладкости спины. Вода разлеталась перед острым, окованным сталью, носом Ершачьего корыта, попердывающего с кормы выбрасываемой водой и крадущегося к тому берегу.

Река пахла чем-то странным, совершенно чужим и незнакомым. Широкой бесконечной водой, бегущей по делам предательски незаметно. Сырыми камышами, вымахавшими кое-где у берега и у островков выше роста самого Морхольда. Тяжелой густотой заилившихся плесов, набегавшей с ветром, тихим и влажным. Невысыхающим песком косы, горбом выпирающей посреди черного мутного зеркала. Гниющими мелкими водорослями и травой-рогозой на подтапливаемых берегах.

Звуки тут разбегались в стороны странно громко и обманчиво неуловимо. Раскатившееся несколько раз утробное клокотание шло, казалось, чуть ли не из-под лодки. Но прислушайся, так поймешь – кралось оно, перекатываясь погремушкой из сухого гороха, с почти невидимых лесистых берегов позади. Плеск постоянно двигавшейся воды не настораживал, убаюкивал, пряча в себе опасность. Такую явственную, таящуюся под холодной непроницаемой толщей, прячущуюся за плотными остатками тумана, льнувшего к воде.

Жах!

- Твою… - Морхольд развернулся к звуку, щурясь от неверного лунного света. Успел разглядеть взвихрившийся бурун, оставшийся от сильного движения.

- Хвостом вдарила, - Ерш опасливо покосился вокруг, как-то странно наклонив голову, - охотится щас само то… смекаешь?

Лодка не пошла заметнее ходко, нет. Ерш остановил корытце, вслушиваясь и всматриваясь еще внимательнее. Плеск сразу стал сильнее, о борт ударило набежавшей водой, еще раз, рассыпалось обжигающе-холодными брызгами.

- Не стреляй. – шепнул Ерш. – Слышно.

И кивнул на берег вдалеке, едва подсвеченный луной, выползшей полностью.

Ерш нагнулся, выпрямился, взяв со дна две длинных жердины. Одну кинул Морхольду. Уже поймав, понял, что такое – самая настоящая острога, рыбацкая охотничья снасть. С такой тут, тут, на реке, давным-давно охотились, били добычу покрупнее кованым острым пером с крюком-загибом в сторону, типа багра. На хрена оно сейчас? А, понятно, останавливать больших рыбин.

Не стреляй, твою мать. А… Морхольд проследил за качнувшейся острогой Ерша, указавшей куда-то вправо. Вгляделся.

Вода разбегалась треугольником, следуя за чем-то, прячущимся под водой. Разбегалась быстро, как будто в атаку на них шла подводная лодка. Быстрая и живая, мать ее, подводная лодка.

Ерш пальцами показал – бить будет первым, Морхольд вторым. Бурун разгонялся все больше, то ли идя на таран, то ли собираясь выпрыгивать из воды. Лодочник, отведя руку с острогой назад, ждал.

Метнул оружие он неуловимо быстро, умело, беззвучно. Темный металл не бликанул лунным светом, глухо ударил о вязкой, войдя в воду стремительно и неотвратимо. Бурун сбился, начал пропадать… Морхольд добавил, выпустив древко уже почти падая в воду и вцепившись в накренившийся борт. Ударил, сумев разглядеть темное и блесткое, покрытое наростами, ракушками и нитями водорослей. Вытянутое рыло, сужающееся к концу, уходило в глубь, ко дну. Морхольд не дал. Как и всегда, впрочем, если кто покушался на его жизнь.

Острога не подвела, вошла всем металлом, до крюка, сразу за покатой скользкой головой. Огромный хвост, не имеющий ничего общего с обычным рыбьим, жахнул напоследок, пропадая в пене водоворота, оставшегося после хищника.

- Сука, может, хоть отвлечет. – Ерш сплюнул, шмыгнул перебитым кривоватым носом.

- Чего?

- Грю, уйдет на глубину, кровью приманит еще кого из крупных. Вернее, настоящих крупных.

- А это малек, что ли был, племянничек? И он живой, что ли?

Ерш пожал плечами.

- Щуренок, не дорос еще до щуки-то. Да и чего ему помирать, если ты позвоночник не задел, смекаешь?

Морхольд даже не нашел, что ответить.

- Ща… - Ерш полез колдовать в движок, тут же заработавший сильнее. Дрожь передалась лодке, толкнула ту вперед.

- И часто ты вот так туда-сюда и чтобы отбиваться? – поинтересовался Морхольд, недоверчиво косясь в сторону ушедшей рыбины.

И замолчал.

Бурунов было несколько. И все преследовали незадачливые «челюсти», почему-то уходившие по верху, еле виднеясь торчащим древком остроги.

- Постоянно. Мне-то привычно… - Ерш хмыкнул и поднял еще одну стальную тыкалку. – И Дед-Водяной со мной дружит, я ему подкидываю постоянно что-то.

- Что? Кому?!

Ерш пожал плечами и, покопавшись, достал из кармана бушлата пачку карт. Взял, да бросил за борт.

- Грят, дед азартный.

- Я хренею, - Морхольд вздохнул, - вы тут, смотрю, веселитесь как можете.

- Мы-то? - Ерш как-то нехорошо фыркнул, тряхнув длинным хвостом черных волос. – Мы тут пытаемся не просто выжить, а воду себе назад забрать, смекаешь?

- А то.

- Хорошо. – Ерш заметно мотнул головой. – Ты что про монастырь-то вообще знаешь?

Морхольд хмыкнул. Знал-то не очень и много, не его вотчина, крути-не крути. Слухи странные, правду сложно найти. Одно знал точно - в Христа с Богородицей-заступницей монахи точно не верили, держали если кресты на виду, так для вида. Раньше. Сейчас так в открытую, говорил же лодочник, жертвы рыбе приносят. Люди, после Войны и Беды, совсем трёхнулись мозгами. Нет бы брать жизнь и самих себя за глотку и пытаться снова жить, выруливая в просранную цивилизацию. Ан шиш, оно, видно, совсем не по человечески. От того и происходят всякие перекосы в человеческих головах, что умных, что наоборот. Религия, конечно, опиум для народа, но...

Но все же Морхольд вполне учитывал факт пастыря доброго, честного и ведущего паству куда-то в верную сторону. Ему даже пару раз такие встречались. Не особо часто, но что поделаешь, хорошего же помаленьку. От того сильно в сторону воцерковленных и монашествующих ему плевать ядом не желалось. В отличие от идиотов, живущих там, где прятали его цель. Таких-то Морхольд не желал ни понимать, ни принимать. Кормите людьми какую-то тварь, творя жертвы - закончите еще хуже.

- Не знаешь ни фига, - Ерш немного прибавил, видно выжимая все силы из движка водомета, заставляя стальную коробку трястись и вибрировать всем телом «Ласточки», – они же, выблядки, не просто так свою тварь кормят в запруде, за монастырем. Прорыли ей ход до реки, но держат там, а у бережка мостки. Большие, чтобы ненароком не достала. И, слыш, кран там, самый натуральный.

- И?

- Чо и? Берут человека, трос у крана на конце распущен на хлысты, на них крючья наварены. Вгоняют их в бедолагу и над водой подвешивают. Рыба-то прикормленная, все их повадки знает. И начинает глодать того, выпрыгивая. А те приспускают и приспускают ниже. Настоятель, слыш, смотрит, как та жрет и с того толкует, что им Глас изрек.

Морхольд кашлянул. Всякое ему встречалось, так-то, на родной и исхоженной земле. От людоедов между Тургеневкой, захваченной огромной проплешиной болота, и Георгиевкой, селом-призраком до разросшегося Бора рядом с Бузулуком, где правил огромный медведь, ждущий жертв. Видел разрушенный дачный поселок Раздолье, где гулял стылый ветер, невесомые призраки и вполне ощутимые огромные пауки. И даже смог недолго пройти по смертельно опасной и красиво-золотой Оборотной тропе у Отрадного. Про гадание на жрущей рыбе и останках жертв слышать пока не доводилось.

Вайнах (Мир после Беды)-4

- Ты-то откуда видел?

Ерш фыркнул.

- Ты сбежал?

- Да. Один из трех удравших с монастыря. Потому и торгую, работаю с ними, чтобы стать ближе. А потом…

- Ну?

- Чо ну? Промыслю шаланду побольше, найду контракт с ними на воду в бочках, своя-то у них дерьмовая, железом отдает и песка больше самой воды. Найду такой контракт, куплю у летунов четыре бочки дизеля и одну керосина, рулон обоев туда накрошу и гвоздей накидаю. Заплыву в приемник с реки и взорву все к херам. Ясно?

Куда уж яснее.

- А другие мечты у тебя есть, мститель? – поинтересовался Морхольд, из вежливости.

- Да. Хочу нормальную яхту и уйти вниз по Волге, до выхода в море, смекаешь?

Надо ж, какой Джек Воробей. Пардон, капитан Джек Воробей. Но мечта казалась основательной. Парняга, поделившейся из-за пулемета в бауле и намерений Морхольда, прошлым, теперь казался куда серьезнее. Учитывая острогу и остальное – куда еще-то?

- Почти приплыли. – Ерш кивнул на совсем рассеявшийся туман.

Берег, пологий и топкий, спускался к реке огромным косым языком, темнеющим косматой спиной-горбом. Откуда-то из-за него, тускло и моргая, виднелся свет.

- Там основные здания, стены с башнями, - Ерш сплюнул, поморщился всем своим худым смуглом лицом, - а вон там пройдешь и дальше двух ив, слева, отнорок, весь в камыше. Там камыша немного, они его подрубают каждый день, аккурат лодке на тихом ходу зайти. А ты вдоль бережка, держись на светлые бустыли с двумя головешками камыша. Это вешки, гать показывают, типа на старых мостках держится. Загребая только ногами тише, слыш?

- Спасибо, родной.

Морхольд опустил ногу вниз, наступил, вминая песок под сапогом в чулке ОЗК. Земля… Уверенность, сила и вообще. Он ухмыльнулся.

- Пулемет умеешь снаряжать?

- Я много чего умею, смекаешь?

- Приготовь его. Пригодится.

- Здесь?

- Да хоть там, - Морхольд кивнул на черноту, откуда приплыли, - уверен прямо. Тебе сувенир захватить?

- Какой? – удивился Ерш.

- Ну, - Морхольд повесил на плечо дополнительный патронташ к дробовику, - голову чью-то? Руку, скальп, еще что-то. Принимаю заказ, пока не ушел. Заметь, безвозмездно, лишь следуя позывам моей доброй души, звучащей сейчас унисоном с твоей ненавистью.

Ерш клацнул зубами, точно расплываясь в ухмылке. Нравился пацаненок Морхольду, чего уж греха таить, лихой был и человечный, сразу видно. Даром, что мутант.

- Есть там один редкостный говнюк, слыш? Здоровенно-жирная такая хреновина, как свиноматка, но бородатая и очень… очень хреновая хрень. Братом Иннокентием кличут, гладкий, ухоженный, весь такой из себя, носит хламиду из красно-черного бархата с вышивкой. Убивать его не надо, - Ерш вздохнул, - а то план мой сорвется, я ж его подкармливаю левым товаром всяким, вроде доверять начал. Меня ж никто не помнит из них, пацаном был, лет девяти. Он и не запомнил, сколько пацанов через него прошло… падла. Убьешь… план сорвется. А так – ничего не имею против членовредительства, смекаешь?

Морхольд усмехнулся в ответ и ушел в синюю осеннюю темноту.

- Поменяться бы… Достало тут торчать. – Детина с двустволкой прохаживался под козырьком, накрывающим низкий пирс. – Илюх, сменится бы, а?

Илюха не отвечал, прикорнув и дымя у черной дыры, ведущей внутрь. Ворот ту не случилось, стенки, ничем не закрепленные, светлели торчащими каменюками, переплетенными корнями ив, разбросанных по берегу тут и там. Знавал Морхольд такие вот пещеры, в Жигулях, на чьей стороне он сейчас топтался уже минут пятнадцать, такого хватало. Тут, конечно, не известняк, но к гадалке не ходи, пещерка-то не вся рукотворная.

- Илюх?

- Да угомонись ты, Вась. Только вышли, меняться, сам знаешь, через три часа, не раньше. Если не позже.

- Чо?!

- Ни чо, а ночное бдение у дуроломов, их же охранять нужно.

- Твою мать!

- Давай это, покемарим по очереди, что ли?

Морхольд ухмыльнулся. Ну, а чего, парни работают расслабленно, само то. Интересно, куда ушлый Илья пойдет…

- Я отлить и на боковую.

- А чо ты опять первый?! – возмутился Вася.

- Мне в самую жопу тут стоять, перед рассветом. Тебя берегу.

- Ну да, точно.

Морхольд потянул нож, небольшой, специально для такого скрытного дела. Ты, Илюшенька, сюда писать пойдешь?.. Не, Илюша решил сходить пи-пи в другую сторону. Да и ладно.

Прячась в тени, вжимаясь в мохнатый бок кургана, приютившего ход к странным сектантам-монахам, Морхольд добрался к темноте входа. Металл на ремне дробовика, обмотанный изолентой, ни разу не звякнул, в черноту, незамеченный и неуслышанный, он канул быстро, как и задумывалось.

Внутри думал застать сырое тепло обжитого подземелья. И ошибся. Плошки с жиром, чадившие горящими тонкими языками, отражались на изморози стен. Настоящей изморози, без дураков. Что за?!

Тепло Морхольд любил, холод не особо, так что выходил на сегодняшнее дело одетый вполне основательно. Старая подружка куртка, черная вязаная шапка-маска, рабочие перчатки с прорезиненными пальцами, перчатки-митенки с вставками, свитер под горло, даже портянки намотал теплые. Как в воду глядел, если такое можно сказать про это проклятое место. Почему проклятое?

Воздух, чуть отдающий теплом и шедший изнутри широкой подземной кишки, нес мерзость. Годами накопившийся гной пролитой крови, перемешанной с мучившейся плотью, такой ощутимый, что Морхольд даже замер на несколько мгновений. Потряс головой, понимая – просто реакция организма на толщу земли над головой, рефлекс обычного человечка, живущего внутри каждого на темноту и ожидание обязательного страха. От Ерша услышал немного, до того на берегу с людьми переговорил, вот и прет адреналин наружу, заставляет ждать неизбежно плохого.

Светильники тут служили маяками, не иначе, чтобы не потеряться куда наступать. Пол за сколько-то лет существования чертова места выгладили ногами, куда там асфальту. Шлось спокойно, не спотыкаясь и шумя. От выхода, уже не светлевшего пятном позади и не тянувшего рекой, Морхольд ушел споро. Дробовик стволом вниз, на ремне через грудь, нож в руке, готовый к броску, тихо и спокойно, вперед да вперед, чоп-чоп.

Непонятное попалось после второго поворота, убегавшего вглубь кургана и раздваивающего ход. Непонятное, торча на стене, подсвечивалось понизу самой натуральной кованой жаровней, трещавшей полешками, политыми чем-то густым и смолистым. Пахло непонятное неприглядно, а выглядело еще хуже. Что это – Морхольд понял почти сразу.

Снятая кожа. Человеческая. Набитая изнутри чем-то вроде сена и со странно изуродованной и пришитой головой, по пояс выросшее из стены. На нормальное лицо рожа, удивительно живо смотрящая прямо на проход, не походила вообще. И не была мордой от мэрга, рыбочудов, появившихся после Войны. Да и не было у мэргов рогов, бараньих. У висящего на стене создания-химеры были, поблескивая полированными выступами от пламени жаровни. Черные непроглядные глаза, отлитые из стекла, мерцали красным внутри, отсвечивая. Кривой длинный рот, приоткрыв лягушачье длинные губы, показывал самые кончики костяной пилы за ними. Раскинутые в стороны руки, с чересчур длинными пальцами, украшенными острыми вшитыми когтями, как бы предлагали сделать выбор, развернутые пригласительным жестом в обе стороны.

И темнел знак, намалеванный на груди. Явно угадывающаяся волна и торчащая из нее пятерня с обрезанным мизинцем.

- Вы тут совсем больные на голову. – поделился Морхольд, рассматривая хренову достопримечательность. – Это ж как в трэшаке каком-то, фильм категории Б, мать его.

Из левого отнорка, докатившись эхом, достало уши нестройным и низким гулом. Из правого просто тянуло морозцем. И даже сильнее, чем раньше. Ход, верно, убегал еще ниже. Но почему так холодно?

Раз справа температура еще ниже, то делать там нечего. Пленников и рабов никто на леднике держать не станет. Припасы, может, еще что-то, что там можно хранить в странной мерзлоте. Не должно тут такой быть, и…

Звук пришел оттуда. Из непроглядного зева, на самом входе расцвеченного настоящими ледяными цветами-узорами, тянущимися из коридора наружу. Звук, низкий и басовитый, странно тянущий двинуться туда, Морхольд едва уловил. Дрожь, странная, взявшись изнутри, прокатилась по всему телу, пробирая морозными иголками от ушей до пяток. Звук повторился, такой же манящий и тянущий к себе.

Морхольд сглотнул, косясь на собственную ногу, ответившую призыву почти неуловимым напряжением мускулов. Он вдруг как отделился от самого себя, безвольно наблюдая со стороны за творившимся.

Звук дотянулся еще раз, настойчиво и неотвратимо, охватывая отовсюду и проникая в каждую клеточку тела. Странный, страшный и одновременно притягательный. Дарящий надежду на что-то очень нужное там, внизу, под тяжестью кургана прячущееся от непонимающих и глупых взглядов обычных людишек, что не оценят всю глубину дара, прячущегося здесь.

Многое было в нем, все перекатывающемся в памяти Морхольда и внутри его неожиданно заледеневшего тела. Настолько сильное и стоящее чего угодно, что хотелось бежать на его зов. Там, невидимое пока, ждало давно отведенного времени для него, неприкаянного бродяги и убийцы, что-то настоящее и нужное. Что-то настолько верное, что это стоило хотя бы попытаться увидеть и понять, принять и растворить себя в нем. В обжигающе ледяном и одновременно живом, способном подсказать что-то очень нужное и по-настоящему верное.

Цель. Его, Морхольда, цель.

Морхольд сделал шаг, чем-то скрежетнув о что-то. Какая разница?

Темнота, смотревшая на человека, стоящего у распутья, не пугала. Просто звала присоединиться к тем, кто уже прошел этой тропой, узнал правду и стал другим, получив цель, служение и правду. О всех и всем. Война? Беда? Наказание Господне за грехи? Все верно, так и есть. Наказание, несправедливое и жестокое, посланное вместо прощения и добра, так долго обещаемых Его служками, водившими людей за нос. Война показала настоящее лицо Света и очистила дорогу для открывших настоящий путь. Беда только помогла понять всю глубину обмана и честность того, кто так долго занимал свой ледяной престол на непроглядно-черном озере, озере, вцепившимся в него льдом своих пут, озере, переливающемся антрацитово-мертвым зеркалом под острыми бриллиантами нависших со своды бескрайней пещеры сталагмитов, после путей-кругов, ведущих к нему и…

Рука вспыхнула пламенем, не ледяным, прячущим в себе странную и неживую жизнь, нет. Вспыхнула горячим и обжигающим огнем, вцепившимся в мясо с кожей даже через перчатку, накалившимся в жаровне ножом, опущенным одурманенным Морхольдом.

Морхольд привалился к стене, выпустив почти малиновый от жара клинок. Вцепился почти обожженной рукой в ледяную землю и камни, раскинул пальцы пауком, остужая и бормоча про себя что-то давненько забытое и когда-то слышимое. К кому и за чем он обращался – спустя несколько мгновений даже не вспомнил. Но липкая черная паутина, раскинувшаяся перед глазами и в голове, треснула льдинкой первых заморозков, звонко лопнула и рассыпалась.

- Не, мне точно налево, - Морхольд поднял почему-то полностью почерневший нож, еще не остывший и прячущий внутри почти неуловимо вспыхивающие багрово-алые искорки. – Прости, дружок, но тебя я с собой больше не возьму. Что не то с тобой.

В левый проход, рокотавший эхом, возможно от того самого бдения, Морхольд почти забежал. Совсем неладное творилось тут, почти в присказке о двух шагах от нормальных людей. Что-то чересчур темное и странное. Он шел вперед, почти не скрываясь, вдруг поняв простенькую вещь: ему очень хочется взять и накрошить местных в капусту. За что?

Ответ пришел сам по себе.

За их собственное, очень ощутимое, Зло.

За службу ему.

За жертвы для него.

Если есть на свете что-то выше человеческого материализма, Господь Бог Саваоф, Аллах или Будда, то они не станут просить жертв. Зачем они им, если и так могут взять все необходимое? Жертвы приносят не Богу. А другому.

Шаги он услышал загодя. И вжался в густую тень между двумя светильниками. Дальше, вроде бы, начинались те самые жаровни. Но пока…

Те, на причале, были с виду обычными наемниками. Младшими братьями-дружинниками, не иначе. Этот… это существо, служившее зову из ледяной бездны, выглядело как из кино. Черное и просторное, с капюшоном, подобие чего угодно, смахиваюшего на самую настоящую рясу с клобуком. Именно подобия, даже с чем-то светлым, узором бегущем по рукавам и краю капюшона. Зачем существо шло куда-то в сторону Морхольда – его не волновало. Заказ заказом, но кипящая внутри чистая ярость просила выхода.

Шею свернул тихо и спокойно, как куренку. От тех вреда порой больше, когда зубками хватаются за руки. Куры пошли последнее время так себе, яиц маловато, мясо жесткое, а вот жрать любят все больше мясцо. А тут – цоп, хвать, хрусть, ох-х-х, хлюп и все.

Хламида подошла, спрятав под собой все снаряжение Морхольда. А вот о таком необходимом допросе он вспомнил немного позже. Но, ни беда, разберется. Тело отволок к распутью и закинул туда, откуда выло холодом и зовом. Только сейчас, если и пробирало, до не до мозга костей и желания бежать к нему. Хрена лысого, обойдешься.

Назад он шел торопливо, но осторожно. До жаровен оставалось немного, скоро весь он, как есть, окажется на свету. А заподозрить в нем чужака легко, вон, что у этого с рожей-то… Надо же до такого додуматься?!

Борода, длинная, по грудь, разделялась напополам выбритым посередке подбородком и подстриженными волосищами, висевшими вниз как соминые усы. Чушь какая, а? Вместе с узором, той еще мешаниной из мотивов рыб, черепов и черепов с рогами, заставляла сомневаться в нормальности чертовых сектантов. Монахи, твою за ногу, ведь придет в голову кому такое сказать о них.

Бдение перекатывалось читаемыми вслух странно звучащими словами, шиворот-навыворот повторяющим и без того сложный церковно-славянский. Морхольд и понял-то все это лишь по едва угадываемым отрывкам слов. А кому служили, читая Писание задом наперед он знал еще с детства. Из статей в желтой прессе, где еще упоминались обязательные пентаграммы, козлиные черепа и принесенные в жертву девственницы. И оргии.

Оргий тут не наблюдалось, насчет девственности уверенности не было, только вот чернявую девчонку, приколоченную к той самой пентаграмме, уже с ног до головы покрывали мелкие и обильно текущие даже в холоде порезы. Заканчивался псалом и служивший проводил ножом. Чернявая уже даже не кричала, чуть вздрагивала вслед разрезу и все. Морхольд, старательно обойдя вход в большую пещеру, сцепил зубы. Воздух тут, чуть прогревшийся от жаровен и дыхания, пах свежей кровью густо, как на скотобойне или в разделочном мясном цеху.

У дальней стенки, притянутые веревками к кольцам в камне, дергались блестящие от пота тела. Еще живые, с русыми, темными и светлыми головами, мужики и бабы. Рыжих не наблюдалось. Совсем. Стоило идти и искать.

- Брат, ты куда-то торопишься? – донеслось из-за спины.

Вайнах (Мир после Беды)-5

- Брат Иннокентий просил меня, слабосильного, зайти к нему с девкой грешной из Курумоча.

- А оружие зачем тебе, брат?

- Вы же, братья оружные, все здесь, бдение охраняете.

Морхольд обернулся, из-под капюшона глядя на темнеющего в проходе охранника. Утиный Нос говорил – тут общаются между собой как полоумные, ровно из сказок. Прокатило?

- Верно. – силуэт шевельнулся. – Помогу тебе, братие, не против?

- Истинно благодарю тебя. Не возьмешь ли оружье мое, непривычно с ним.

- Конечно. Давай-ка сюда, брат.

Морхольд передал дробовик. И чуть отодвинулся. Удар у него есть один, больше шансов судьба не подкинет. С собой три гранаты, мачете, два ПМ-а и по четыре магазина для них. Как-то недооценил он сраных ублюдков, что ли?

- Пойдем. – кивнул брат-дружинник. – Покажу где она и провожу к брату Иннокентию.

Брат Иннокентий, брат еще как-нибудь… Морхольд, стараясь не задеть металлом о металл под балахоном, шел сбоку и чуть впереди. Вслушивался, как мог, пытаясь различить момент выстрела его собственного дробовика по нему же. Пока почему-то такого не наблюдалось даже в помине. То ли судьба все же благоволит, то ли все еще проще: не верят упыри в опасность от одного человека и в проникновение сюда. Выходит, что пока прокатило оказаться в виде одного из сектантов-начетников, прячущих рожи в тени капюшонов. Бывает польза и от такого идиотского маскарада, вот ведь.

А вот интересно – как же они себя могут называть такими именами, не воротит ли с души от имени, носимого многими папами? Пусть те и католики, так и что?

Охранник не разговаривал, пылил себе чуть сзади, иногда утыкаясь в спину Морхольда стволом. Специально ли, либо случайно, роли уже не играло. Если приведет к Иннокентию, даже заподозрив что-то, дело свое сделает. А на месте разберутся. И никакого фатализма, если разбираться. Так и так пришлось бы Морхольду брать «языка», ломать пальцы, ножом тыкать, заставляя вести к кому-то, кто точно знает судьбу девчонки. А с фанатиков мало порой возьмешь, те лучше сдохнут, чем расскажут нужное. Знаем, проходили.

Под ногами застучал бетон пола, поднимавшегося все выше, засветили редкие лампы, сменившие жаровни. Подземелье заканчивалось, превращаясь в нижние этажи чертовой обители. Именно чертовой, тут Морхольд не сомневался, никто и не думал прятать свою веру. Стены, уже не земляные-каменные, а нормальные, покрывала художественная, мать ее, роспись. Такая, что хотелось, не меньше чем Ершу, выжечь тут все к едрени матери.

Красный семиглавый дракон, поднимающийся из темных вод.

Блудница с карминовыми кончиками грудей, пьющая красное из черепа.

Петр, висящий вниз головой на перевернутом кресте и накрытый собственной кожей.

Мария Магдалина и римские солдаты, блудящие на отваленном от пещеры камне.

Война и Беда впрямь сделали людей честнее и свободнее. Выпустили наружу таившееся до поры, до времени, дерьмо и даже свели таких вместе. Тут несколькими бочками солярки и керосина проблему не решишь. Тут нужен хороший наемный взвод и, обязательно, с огнеметчиками. Самое честное решение для честных людей, честно приносящих жертвы живыми людьми томящемуся на ледяном озере Коцит.

- Направо, брат, запамятовал? – медово поинтересовался провожатый. И, как невзначай, ткнул стволом под ребро. Ударился о твердое, отозвавшееся металлическим стуком, замер…

Спокойная сытая жизнь вообще вредна. Притупляет навыки с рефлексами. Морхольд ударил левым локтем, снизу и вверх, ломая челюсть. И добавил металлом накладок митенок, вбил костяшки в кадык, ломая горло к хренам собачьим. Хватит включать стелс-режим, надоело.

Да и вон, аж красная дорожка бежит вдалеке. Интересно, к кому она его приведет, а? Щас посмотрим. Пока еще не совсем труп? А впихнем его вот сюда, дверь-то не заперта, засов щеколда, открываем и…

- В рот тебя конем. – Морхольд вздрогнул от пробежавшей по спине дрожи. – Уроды.

Дыба. Очаг на полу, выложенный камнями прямо под ней. Хрень похожая на вертел, установленная на колеса от тачек. Клещи, хлысты с крючьями, киянки, острый металл всего подряд, от садовых ножниц до никелированной стали хирургических инструментов. И пятна, старые с новыми, бурые, коричневые и красноватые, до конца не стертые с пола.

Он спихнул умирающего и хрипящего охранника в угол, взял кувалду и размозжил ему колени. Мало ли, стоило перестраховаться. Ну и, заодно, раскрошил обе челюсти. Поправил балахон, перекинул дробовик за спину и вооружился АКСУ охранника, забрав подсумок с магазинами. Нормально, повоюет. Бдение еще идет и идет.

Неладное Морхольд заподозрил только войдя по дорожке в развилку основного хода. К стене, размазав красное, привалился охранник, все заливший кровью из вскрытого горла.

- Интересно… - поделился Морхольд и дальше шел осторожнее. Мало ли, вдруг там впереди его ждет неведомый мститель, что легко примет Морхольда за одного из местных.

Так… Кровь с клинка вошедший не вытирал, а если и вытирал, то не очень тщательно. Капля тут, капелька там, и еще одна, видать последняя, у очень уж добротной двери.

Перед Морхольдом, рыская по сторонам, первым оказался АКСУ. И ничего страшного не углядел, как не старался сам Морхольд, зыркая в прицельную рамку. Приклад к плечу и пошел внутрь. Через алые портьеры, закрывающие вход, чуть колышащиеся под сквозняком, идущим сквозь вентиляцию. Бархат тяжело и сыро качнулся, чуть не прижавшись к лицу, пахнущий дымом, табаком, жареным и сырым мясом, недавней кровью. Бархат чуть разошелся, выпуская наружу еле уловимый вздох, как стон, как выходящий из разрубленной трахеи воздух.

Внутрь возможной берлоги брата Кеши Морхольд почти втек, не шумя и ничем себя не выдавая. Прямо, по сторонам, шаг в сторону, пригнуться, стволом перед собой… Что у нас тут?

Самый настоящий кабинет, как с фотографии резиденции губернаторов или с более легкого варианта – офиса нотариуса. Бывал в таких Морхольд до Войны, еще тогда поражаясь человеческой гордыни, глупости и чванству. Полированный огромный стол, деревянные узорные панели по стенам, ковер в палец толщиной по полу, кресла с золотом, таким только в дворце стоять. По стенам полки с огромными папками, какими-то мещански-блестящими безделушками, от графина с пробкой-рюмкой до малахитового письменного прибора вдобавок к стоящему на столе. Роспись по стенам шла куда тоньше и художественнее, чем в коридорах, да и тематика оказалась странной. Все бесы да бесы, искушающие плоть… тонких и очень женственных юношей. И даже искусивших до состояния, когда хотелось сплюнуть и пройтись по стене очередью, наблюдая содомский грех между поистине ангельским отроком и двумя свиноподобными демонами, на лицах которых явственно угадывались раздвоенные бороды братьев-сектантов.

А в самом большом бесе, сидевшем в высоченном кресле на стене за полированным столом и придерживающем за золотые кудри истинно херувимчика, устроившего лицо между бесячьих ляжек, легко узнавался хозяин кабинета. Точно, он, сейчас хрипевший через кляп, примотанный по рукам-ногам к настоящему почти-трону из красной кожи и дико косящий на Морхольда розовыми глазами. Розовое? Капилляры лопнули, воздуха не хватает, вон, мокрое от пота лицо аж побагровело. Потерпи, милок, дядя Морхольд еще не закончил.

Дверь не подпирать изнутри, просто устроить небольшую сигналку из того самого графина, кое-как пристроенного на ручку. Вот теперь можно и назад.

Так, двое крепких ребят по бокам от стола мертвые? Точно, аж заколодели от выпущенной крови. Жестко и красиво кто-то отработал, право слово, Морхольд с удовольствием и завистью покачал головой. Сел на край стола, отодвинув самую настоящую бейсбольную биту с красовавшейся на ней надписью «Стимул» и кивнул брату Иннокентию:

- Пообщаемся?

Тот кивнул в ответ, прямо-таки, вместе с синеватой краснотой, наливаясь пониманием. Морхольд оправил свой балахон и взял в руки «Стимул»:

- Начнешь орать, вот им и по башке. Понял?

Иннокентий кивнул. Надо было поощрить желание поговорить и Морхольд вытянул кляп.

- Здравствуй, Кеша.

- Здравствуй, брат, э-э-э…

- Не брат ты мне, гнида заднеприводная, - хмыкнул Морхольд, - понял?

- Да.

- То есть собственную заднеприводимость признаешь, аки грех, нутро твое пакостное терзающий?

- Да.

- Ясно. – Морхольд понимающе кивнул. – Это кто тут так пошалил?

- Кавказец какой-то. От островных пришел, пригрозил, что если жадничать впредь буду, вернется и кишки мне выпустит. Так и сказал – не фигурально, а фактически.

Морхольд даже удивился. И огорчился. Ну, явно не топтались в округе сразу несколько боевых кавказцев, да еще пришедших с того берега. Вот ведь как интересно оборачивается встреча в кабаке.

- Бородатый такой, с кинжалом?

- Он самый.

- По-русски говорит чисто и литературно?

- Э?

- Еп… не «эй ты, ышак, суда иды, мат тваю», а чисто и понятно, с красивыми оборотами вроде сравнения фигурального и фактического?

- Да.

- Ясно.

- А ты кто?

- Боишься меня, голубок?

Иннокентий шмыгнул носом, блеснул глазами. Со всеми его габаритами, хреновым красно-черным бархатом и пакостью, нарисованной на стене за спиной, смотрелось уродливо. И отвратно.

- Боюсь.

- Правильно делаешь. Девочка рыженькая, у летунов уворованная, здесь, жива-здорова?

- А чо ей сделается? Она ж не траханная, отец Настоятель ее к жертве готовит.

- Так бдение у вас там вовсю идет, чего не пожертвовали?

- Там просто баб пластают, - дернул губой Иннокентий, - их драли тут всем кагалом. Жертва она же…

- Какими разговорчивыми становятся садисты, если привязаны и уже знают, что все может быть плохо, да? – поделился Морхольд. – Щас пойдем рыжую выручать. Ты ж мне поможешь?

- Помогу, помогу, ты только не убивай.

- Не буду, - совершенно честно пообещал Морхольд, - пули на тебя жалко.

Иннокентий шмыгнул и не ответил.

- Тебе не страшно так-то вот верить? – Морхольд пальцем ткнул в роспись. – А, человече? Смола же ждет, муки адские, не иначе.

- Меня не ждут. – Иннокентий ухмыльнулся, на миг став самим собой, настоящим, уверенным в правоте, никого и ничего не боящимся. – Я служу.

- Ну-ну. Сколько еще бдение ваше будет людям кровь выпускать?

- Час.

- Отлично, нам хватит. Там же все ваши братья, снаружи только посты остались? Приятно иметь дело с убежденными идиотами, верящими во всякую хрень и выдумывающими обязательные ритуалы. Ладно, нам с тобой вниз же идти придется? Ну и хорошо, готовься.

Готовился в основном Морхольд. Отыскал в хозяйстве прочный шнурок и драгоценнейший моток скота, снял из-под балахона эргэдэшку, примотал к брату Иннокентию… между лопаток. Шнурок к кольцу, усики ослабил, конец импровизированной растяжке, разрезав бархат на спине, продел и взял в собственную руку. В другую, решив на всякий случай захватить, случай же всякий бывает, взял «Стимул». Что дробовик, что АКСУ палят с грохотом, а ему еще девчонку выводить. Так и отправились по делам

Назад спускались быстро, хотя и осторожно. Брат Иннокентий очень уж неуютно ощущал себя с гранатой на спине. Морхольд не удивлялся, на месте сектанта оказаться ему совершенно не желалось, всякое же бывает, запал старый, раз и сработал. Мало того, что все в труху, а вдруг потом есть еще что-то? Убежденности-то в собственной судьбе на Суде в голосе Иннокентия не слышалось, как тот не старался.

Они свернули перед проходом на самые нижние ярусы. Тут-то пришлось поработать битой, заставив хрустнуть голову сторожа из братьев, сонно вскинувшегося при виде старшего. Иннокентия неожиданно вывернуло, удивив Морхольда просто до неприличия.

- Экий ты морально слабый, - он пнул сектанта, - значит, как кого рыбе скармливать, так нормально. Как вашему мозги выпустили, то блюешь.

- Пощусь за три дня до толкования Гласа, - шмыгнул носом Иннокентий, - Настоятель все заставляет ходить на допросы, на тренировки, а я…

- Ты ж мой бедный, - посочувствовал Морхольд, - могу помочь потренироваться. Хочешь, пару пальцев отрублю?

- За что?!

Морхольда дернуло взяться за мачете и просто срубить ему башку. Так дернуло, что еле удержался.

Дверь к искомой рыжухе он открыл со странным ощущением недоверия всему, так хорошо идущему. Толкнул перед собой Иннокентия… Треснуло, гулко и заставив того сдавленно охнуть и завалиться вперед. Морхольд едва успел отпустить шнурок и отодвинуться.

- Ша, Маша! Я Дубровский, мать твою!

- Кто?!

- Говорю, послали меня за тобой, с Курумоча!

- Врешь!

- Да еп… - Морхольд начал злиться. – Вот мне больше делать не хрен, кроме как сюда по собственному желанию приходить. Знаешь Лёху с утиным носом?

- Селезня?

Видать, знала.

- Заходи.

Морхольд скользнул внутрь, пробежался по ней глазами. Ну, да, рыжая, вся в веснушках, от шеи и вниз, по крепким грудкам, животу и…

- Слышишь, пялиться хорош, Дубровский!

- Кто?

- Твою мать! – девчонка стукнула ногой по полу. – Я Маша, ты, сам сказал, Дубровский и…

- Морхольд я. – Морхольд вздохнул. – А о Дубровском было неверное цитирование в качестве идиомы.

- Ты ж из старых… - протянула рыжая Мария. – Ясно.

- И чего сразу из старых?! – Морхольд осклабился. – Давай, одевайся.

Стащил с себя балахон и отдал ничуть не смущающемуся и весьма храброму созданию. Однако, особа так особа.

- Как выбираться будем? – поинтересовалась пленница.

- Ногами. – Морхольд, распоров рясу Иннокентия, все еще лежавшего без сознания после столкновения с толстостенной миской, отцеплял гранату. – Ты откуда оружие в виде посуды взяла, дите?

- Сторож дал. Принес поесть за возможность порукоблудить.

Морхольд кашлянул.

- Что? – Маша покосилась на него, старательно обматывая ноги срезанными у Иннокентия рукавами. – Приперся и говорит – я тебе еду, а ты вон туда сходи. По-маленькому. Ну и оставил мне кашу.

И мотнула на дырку в полу.

- Не зря Господь в свое время спалил Содом с Гоморрой, - Морхольд сплюнул, - только от того меньше больных на голову не стало. Слушай, кстати, ты его ж раньше видела?

И пнул Иннокентия.

- Да. – Маша вдруг закостенела лицом. – В соседней камере мальчишка сидел, он к нему ходил. Тот кричал постоянно, все пять дней, что я тут. А сегодня того на бдение увели.

Морхольд не ответил, поиграв желваками. Убрал гранату и повертел в руках шнурок. Хмыкнул и поднял «Стимул».

Вайнах (Мир после Беды)-6

Иннокентий пришел в себя точно в момент, когда ему снова запихали в рот кляп. И явно не порадовался холодному воздуху, льдисто кусавшему его заголенное ниже пояса тело. И, возможно, что-то заподозрил, начав ерзать и громко мычать.

- Переживает, - Морхольд прижал голову сектанта к полу, ногой, - люблю такие моменты. Просто воплощенная справедливость. Ты не хочешь отвернуться?

- Неа. – Маша оскалилась. – А почему тут стимул написано?

- Давняя история с палками сержантов в римских легионах, - проворчал Морхольд, примериваясь битой, - не рычи, Иннокентий. Можешь воспринимать собственный «стимул» в собственном ректуме как стимулирование простаты. Тебе по возрасту положено, а убивать тебя, как и говорил, не собираюсь. Пуль жалко. Ну, вот тебе и воздаяние. И не благодари.

Хрустнуло, страшно и влажно. Иннокентий высоко взвыл и затих, завалившись на бок. Деревянно стукнула об пол ручка его биты, торчавшей из… В общем, торчавшей.

Грохотать в нужной стороне начало, когда они добрались до первых жаровен, подсвечивающих спуск вниз. Били в пяток стволов, все автоматические, патронов не жалели.

- Интересно, - Морхольд прицелился в темноту, - и кто же у нас такой наглый? Знаешь, что, Марья?

- А?

- Подозревается, почему-то, что это за тобой.

Та только пожала плечами.

- Это, наверное, даже хорошо. Для тебя.

- А для тебя почему нет?

- Ну вот так вот.

- А-а-а, поняла. Тебя же не отец сюда отправил.

- Именно.

Маша еще раз пожала плечами.

- Ты же все равно меня спас.

- Тоже верно. Ладно, пошли потихоньку вперед. Боюсь, если попробуем выбираться наверх, ждет нас смерть лютая. А тут, мало ли, вдруг повезет.

Впереди грохотало, даже сильнее. Разорвались гранаты, несло паленым и горелым. Морхольд постоянно оглядывался. Оттуда, со спины, слышался бег. Дерьмовая ситуация, мать ее…

- Стоять!

Дым заволок вперед все и стрелять на голос не стоило. Тем более, не разобравшись.

- Маркин! – завопила Маша. – Маркин, это ты?

- Сюда быстрее дуй!

- Я не одна, но он свой!

- Быстрее!

Морхольд вздохнул и дунул. Почему-то вдруг стало ясно, что оплаты за заказ ему не видать.

Но он ошибся.

- Селезнев раскололся быстро. – Машин отец, сидя в большой и даже бронированной лодке посреди Волги, тяжело смотрел на Морхольда. – Идиоты решили взять власть в свои руки через шантаж. Но прокололись на месте встречи.

- Дырки в полу? – поинтересовался Морхольд.

- Уши в стенах. Донесли поздновато, это да. Так что, вроде бы, мне тебе надо отплатить как и твоим нанимателям, вздернуть или утопить. Но ты, вроде бы, даже спас Машу.

- Он такой, - кивнула рыжая, - он молодец, мне понравилось. Давай не станем его топить, пап?

Лось, главный инженер Курумоча, кивнул. Дочка, видно, пошла в маму, папка у нее оказался высоченным блондином с проседью, серебрящейся в голове.

- Ты удачливый сукин сын, Морхольд. Тратишь только себя на ерунду, мотаешься взад-вперед, людей убиваешь.

- Уж как есть.

- Хорошо. Я предлагаю тебе одно очень интересное дело.

- Внимательно.

- Дочка, прогуляйся, посмотри, чтобы тот шкет, как его, Ерш, снова не пытался удрать. А то если ребята заметят, могут ему что-то сломать. Он сейчас потребуется целым.

Морхольд набил трубку и задымил.

- Вверх или вниз?

- Вверх. До Димитровграда.

- И чего там?

Лось поджал широченными плечами.

- Там явно переизбыток хороших мозгов. И одного очень умного человека в ближайшее время выкрадет и повезет сюда, к островным, тип вроде тебя. Человечка нам бы нужно перехватить, отобрать и доставить в Курумоч.

- Оно мне зачем?

Лось усмехнулся.

- Ты же хочешь не стать врагом в нашей летной коммуне? Плюс – все, запрошенное через Селезня у наших подонков – пойдет тебе в оплату. Да и сверху накину, не переживай.

Морхольд погонял дым по носоглотке, выпустил и задумался. Топливо ему было сильно необходимо для одного дела. А рискнуть еще раз? Хм… есть резон.

- Мне нужны данные.

- Вот так и думал, - кивнул инженер и усмехнулся еще шире. – они попадут к тебе перед отправкой. Пока могу только сказать, что тебе явно будет интересно пободаться из-за необходимого человека с таким же, как ты негодяем. Тем более, судя по всему, пока тот ведет в счете.

- Да ну? – даже удивился Морхольд.

- Точно. Может и ошибаюсь, конечно.

- То есть за тем самым парнем, нужным тебе, уже отправился бородатый вайнах-чеченец, таскающий кинжал чуть короче, чем у меня… короче, чуть короче?

- Именно. Мне очень понравилось, как его зовут.

Морхольд посмотрел на вдруг потухшую трубку. В душе как кошки нагадили.

- Не тяни.

Лось хмыкнул.

- Басмач.

Травница (цикл "Охотник за головами")-1

Серо-зеленая, с льдисто поблескивающей кромкой волна набегала и ударяла по утесу. Разлеталась в шипящие злые клочья, разбивалась и уходила. И вновь, упрямая, несгибаемая, пыталась разнести по камешку острый выступ скалы. Ее упорство и желание победить внушали уважение стоявшему на краю утеса человеку. Пахло солью, свежей и ядреной, море шумело, а ветер шел вместе с волной, стараясь сбить его с ног.

Куртка-штормовка, пошитая из плотной и толстой парусины, помогала. По случаю приобретенная на рынке у молчаливого калеки-моряка, сейчас она оказалась как раз вовремя. Торчать здесь, что в городе, что на утесе, ему пришлось долго. Городок был небольшой, весь пропахший рыбой, сырой, вяленой, соленой и копченой, табаком, водорослями и моряками. Устраивало все, кроме последнего.

Последнее часто давало повод сломать пару-тройку ребер, свернуть нос или выбить челюсть особо назойливо задиристому морскому волку. Прогулки по берегу помогали отдыхать. Но вроде бы ожидание закончилось, сегодня наконец либо будет разговор и все разъяснится, либо предстоит уехать. Ветер дунул сильнее, пробившись через ткань и заставив привычное ко многому тело вздрогнуть.

Освальд запахнул куртку плотнее, натянув капюшон и затянув тесемки. Оглянулся в сторону серой полосы городской стены. На дороге, ведущий сюда, к морю, никого не было. Становилось неинтересно. Скоро неделю здесь, среди рыбных запахов и сладкого вереска у утеса. Хотя в полученном письме время встречи оговаривалось точно по сегодняшний день. Ну, ждать осталось недолго и ничего не помешает затянуть подпруги отдохнувшего Серого и убраться отсюда. Будет, несомненно, обидно за семь впустую потраченных дней и десяток серебряных монет. Но и такое бывает, хотя и не часто. Конь, смирно стоявший неподалеку, поднял голову. Втянул ноздрями воздух и тихонько заржал. Со стороны холмов, идущих по-над обрывом берега, ехали четверо. Это настораживало. В письме и в последующих устных комментариях не было ничего, привлекшего внимание. Но кто знает, все возможно в этой жизни. Что-что, а должников у Освальда, охотника за головами, хватало. Даже с избытком, если вспомнить хорошенько.

Охотник за головами покачал головой собственным мыслям и спокойно двинулся в сторону своего коня. Откинул чепрак, закрывающий длинный кожаный чехол ольстры[1]. В кобуре, виднеясь темным ореховым ложем с плечевым упором, находился арбалет. Извлеченный, он показался немного странным на вид любому опытному стрелку. Плечи стального лука, соединенные сложным шарниром посередине, были плотно прижаты к ложу. Сплетенная из кожи и волос тетива прикрыта сверху покатой пластиной, и под ней же, в половину длины оружия, находился металлический цилиндр. В круглых, видимо сквозных отверстиях, виднелись шесть толстых стрел-бельтов.

Освальд отжал на себя небольшой стержень, сильно дернув за закругленное ушко. Щелкнуло, плечи лука разошлись в стороны, натягивая тетиву. Второй щелчок сказал о надежном стопоре, связавшем две металлических полосы в дугу. Ладонь мягко легла на фигурно вырезанный низ ложа, крепко и надежно. Вторая потянула на себя изогнутый рычаг, уходивший основанием в паз у изгиба плечевого упора. Цилиндр мягко провернулся, выталкивая стрелу вверх, и проушина одного из болтов легла прямо на тетиву.

- Так-то оно надежнее, да, Серый? - охотник погладил коня по шелковой шерсти на морде. - Посмотрим, кто это у нас там, и домой поедем. А то дождь скоро...

Конь, по понятным причинам, не ответил, но Освальду этого и не было нужно. Причмокнул губами, подзывая его поближе. Встал боком к приближающимся всадникам, держа оружие наготове.

Те подъезжали, спокойно и неторопливо. Хотя нет, один, в щегольском красном плаще, старался выбраться вперед, горячил коня, все бросая того в резкую рысь. Но ехавшие по бокам двое, все из себя уверенные и с ног до головы в сером цвете, оттирали, не давали рвануть с места. Впереди троицы, повернув голову назад и что-то говоря, ехал главный. Это было видно сразу. По манере сидеть в седле, по движению головы, по поднятой руке, которыми остановил спутников. Ясно… вот он и разговор, как думается. Охотник чуть опустил арбалет вниз и откинул капюшон, открывая лицо. Всмотрелся в подъезжающего всадника.

Мужчина был явно немолод, но до старости ему еще очень далеко. Седина пробивалась в аккуратно подстриженных усах и бородке, морщины виднелись издалека даже в непогоду. Он остановил коня, легко спрыгнул и пошел в сторону охотника, разведя в сторону полы длинного теплого плаща, показав, что не прячет никакого оружия, кроме широкого «кабаньего» меча на левом боку. Освальд кивнул, не убирая арбалет, лишь положив его на сгиб локтя.

- Доброго вечера. – голос у подъехавшего был гулкий, чуть рокочущий. – Долго пришлось ждать?

- Мне хватило. – Освальд с интересом смотрел на него. – Письмо?.. - Да, его отправил я. – мужчина остановился рядом, чуть нервно похлопывая по голенищу сапога хлыстом-стеком. Положил руку на отделанное серебром навершие меча. – Рад, что встретились.

- Возможно. – Освальд пожал плечами. – Пока никак не могу разделить вашей радости. Вы знаете, кто такой я, я же ничего не знаю про вас. Кроме того, что некоторые ваши друзья могут быть очень настойчивыми и упорными в своих поисках. Остальное мне пока не сообщали... Даже имени.

- Меня зовут… ну, скажем, Гайер. – мужчина говорил ровно и спокойно. – Этого достаточно?

- Смотря на то, о чем пойдет речь. – Охотник также спокойно посмотрел прямо ему в глаза. Тот моргнул, видимо растерявшись. К этому Освальд привык давно. Лет десять назад за разноцветные глаза могли потащить на костер, сейчас время смягчилось. – Зачем вы меня искали, причем так заинтересованно и с такими, на удивление убедительными методами заманивания?

- Я хочу, охотник, чтобы вы нашли для меня одного человека… вернее, одну женщину.

- Преступница? Убийца? Воровка? Должница? Ваша пропавшая родственница? – Освальд смотрел на его лицо, терпеливо ожидая малейшей зацепки, если тому вздумается лгать.

- Нет, не первое и не второе. – Собеседник отрицательно покачал головой.

- Вы не ошиблись? – Охотник внимательнее посмотрел на «Гайера». Взгляд был колкий, неприязненный. Разговор шел негромко, но двое «серых» все же двинулись вперед. Мужчина оглянулся, те остановились.

- В чем именно я ошибся? - Он выдержал взгляд Освальда.

- Вы не просите меня найти ни одну из указанных мною особ. То есть какая-то женщина не является воровкой, укравшей у вас фамильную ценность или родственницей, задолжавшей вам и попутно убившей несколько щенков вашей любимой борзой. То есть она не сделала ничего, за что я мог бы привезти ее к вам. А поисками наложниц либо невест не занимаюсь, людьми не торгую, к сводничеству склонности не имею. Увольте, не мой профиль, знаете ли, герре Гайер. Так что, либо вы ошиблись, ища меня и моих услуг, либо нет. В первом случае - я незамедлительно уеду, не требуя компенсации за потраченное впустую время. Во втором, если таковой и есть, вы мне все и полностью расскажете. Иначе я покину ваше общество еще быстрее, и предварительно потребую всеж таки денег. Выбор за вами.

- А ты, однако, нахал... - протянул собеседник. - Дерзкий, зарывающийся нахал и хам. Правду мне про тебя говорили, не врали ни капли. Не боишься так разговаривать со мной?

- Разве должен бояться? - Освальд усмехнулся. Так как умел усмехаться в нужных случаях, благо таких было в достатке, да и тренировался в совершенствовании своей усмешки он постоянно.

Очень часто от нее у спорщика или угрожающего всеми карами, земными и небесными, пропадало всякое желание продолжать свое занятие. Глаза охотника, что зеленый что голубой, в такие моменты становились прозрачными, как горный полированный хрусталь. И через них, казалось, можно было заглянуть в его мысли. Неожиданно собеседнику, решившему угрозами, либо криком доказать собственную правоту, открывалось многое. В первую очередь то, что перед ним стоял человек, отличающийся от него самого. И если бы на полученное умение убивать выдавали бы дипломы на гладком пергаменте и с печатью на шелковом шнурке, то у этого парня она явно была бы красной, из лучшего сургуча. Как у отличника обучения.

Герре «Гайер», или кто там был на самом деле мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, был не из таких. Следовало ожидать, глядя на уверенные движения и голос, привыкший приказывать. Но намек, сделанный охотником, был им понят правильно.

- Хорошо. - он тоже усмехнулся. Хищно, растянув жесткие губы в тонкой, закрывающей зубы улыбке. - Ты не ошибся и приехал вовремя, куда и к кому нужно. Хочешь знать, кого тебе предстоит найти? Узнаешь.

- Великолепно. - Освальду не приходилось выбирать среди способов заработка на жизнь. Умел охотник очень немногое, в отличие от большинства обычных людей. Пока, кроме явственно показываемого ему чувства превосходства, ничего сверхъестественного в беседе не было. И такое с ним тоже уже случалось, и не один раз.

- Это травница. Очень талантливая знахарка, которая нужна мне.

- В чем сложность найти ее самому?

- Она не хочет, чтобы ее нашли мои люди. Они и не могут этого сделать, сколько не пытались. Отводит глаза, путает следы... какая разница? Не могут справиться и все тут. Что прикажешь мне делать, Освальд, как не нанять такого отъявленного сукина сына, как ты? Поговаривают, что ты и твои друзья можете найти человека хоть на краю света.

- Многое и многие говорят не о том, что есть на самом деле. - охотник нахмурился. Дело принимало не совсем тот оборот, что ему хотелось. - Она колдунья?

- А кто может сказать это точно, охотник? - «Гайер» еще раз усмехнулся. На этот раз криво. Запахнул меховой воротник плаща, зябко повел плечами. - У нас, в Доккенгарме, не принято громко трепаться об этом. Позови морского черта или помяни тролля, так они и придут. У нас здесь, знаешь ли, ведьм и колдунов все еще сжигают время от времени.

Травница (цикл "Охотник за головами")-2

Освальд пожал плечами. Ветер поднимался все сильнее, заметно холодало.

- Что поделать, жестокие провинциальные нравы... этим никого не удивишь. Я должен привезти ее живой, правильно понимаю?

- Абсолютно, и обязательно целой.

- Мне будут нужны все известные сведения, слухи. И знать - как она выглядит.

- А где она находится, тебе знать не надо?

- У вас есть какие-либо ее вещи? - охотник вопросительно посмотрел на нанимателя, не обратив внимания на сарказм. - Лучше всего волосы или обрезки ногтей.

- Есть что-то в ее бывшей комнате. - «Гайер» кхекнул в кулак, сгорбился, глубоко и надолго закашлялся. Сплюнул на ладонь, посмотрел. Морщинки у краев губ дернулись, брезгливо и негодующе. Больше Освальду не нужно было ничего знать про его мотивы. Все стало ясно с одного взгляда.

Да, травница точно ему необходима, этому местному вельможе, которому оставалось жить не так уж и много. Если не поможет чудо... или талант неизвестной пока охотнику женщины. Осталось решить лишь два вопроса:

- Есть еще кое-что.

- Слушаю тебя. - Куда только делась самоуверенность и гордость? Достаточно увидеть кровь, выхаркиваемую легкими, чтобы сбить с себя самого гонор и спесь.

- Тво... Ваше настоящее имя и сумма. А она...

Охотник назвал цифру. «Гайер» удивился. Освальд не знал из-за чего, но тот удивился. Чему? Он понимал, к кому обратился, искал охотника упорно и долго. Стоило ожидать хорошего запроса. А что?

Моральные принципы Освальда до сих пор не мучили. Его воспитали таким, какой есть сейчас. Травница, сбежавший преступник, грабитель, обманувший муж... все едино. Хорошо, что наниматель понимал разницу между охотником за головами и наемным убийцей. Свои услуги Освальд давно научился оценивать пропорционально затрачиваемым усилиям и результату. А тот редко оказывался плохим.

Сегодняшний наниматель мог оплатить ровно столько, сколько было необходимо. Это казалось очевидным, а при желании мог бы заплатить и больше. Что касается имени, то удивляться не стоило. Охотнику часто было наплевать на саму цель, но не на того, кто ее заказывает. Хотя ответ на этот вопрос охотник уже знал. Неделя, проведенная в еле видневшемся в сумерках городе, не прошла даром. Освальд узнал многое про любую значимую персону в округе. И кто стоял перед ним, понял сразу. Но хотел услышать подтверждение от самого заказчика. Это было его правом.

- Меня действительно зовут Гайером. - мужчина кашлянул. Нервно дернулась щека. Но кашель не перешел в страшный грудной. - Гайер фон Эксеншиерна-Блеэдхольм. Я барон малой марки Ротгайлс, маршал и кавалер ордена золотого Льва. Хозяин этих мест... который не может найти одну единственную женщину. Я согласен на твои условия, охотник. Когда ты примешься за дело?

Освальд повернулся в сторону рокочущего под утесом моря. Поднял вверх арбалет, который ни разу не опустил вниз во время разговора. Снял с зацепа болт, спустил тетиву, загудевшую об металл. Рычагом развел плечи, сложив их по бокам ложа. Вставил болт в свободную ячейку и повернулся к маршалу марки, львиному кавалеру, барону и так далее:

- Сегодня. После того, как поужинаю. Мои вещи всегда со мной, как и овес для коня в саквах[1]. У вас хороший повар, герре Эксеншиерна?

2.

Огонь жарко потрескивал в камине. Отблески бегали по тяжелым, шитым потемневшими от времени золотыми и серебряными нитями гербовым знаменам. Полотнища висели по стенам, рядом с паноплиями[2], составленными со вкусом и умением. Освальд, отхлебнув густого, сладко пахнущего ячменем и хмелем, свежего пива откинулся на резную спинку массивного стула. Окинул взглядом интерьер зала, прикидывая, что здесь откуда.

Что-что, а жизнь у предков маршала была насыщенной и интересной. Вот, например, тот шлем, висящий на стене. Странноватой формы, с полной металлической маской искуснейшей работы, точно привезен с востока. Острый шпиль на верху, легкая полосатая ткань, скрученная в тугой толстый жгут и идущая по всей окружности шлема. Маска злобно смотрела на охотника провалами узких щелей-глазниц, скалилась металлом решетки на месте рта. И ведь верно, точно с востока. За ним, плотно сидевшем на незаметном крюке, пересекались очень старая цагра еще без стремени и выщербленный бастард, времен первых Походов на освобождение родины Мученика от язычников. И так по всему куску стены, освещенному несколькими факелами и свечами, торчавшими в массивных серебряных шандалах, висело оружие. Путь семьи Эксеншиерна по реке времени и территориям сопредельных, и не только, государств, прослеживался четко.

Хозяин сидел напротив, задумчиво поглаживая голову большой серой кошки, бывшую в величину никак не меньше средней уличной шавки. Кошка, весьма смахивающая на рысь, нежилась и громко тарахтела, ласкаясь к теплой руке. Герре Эксеншиерна поглаживал шелковистые брыла, щекотал ее под вытянутым подбородком. Темные, почти черные губы иногда растягивались в подобии улыбки, показывая длинные белые зубы. Вооружена кошка была основательно.

Животное щурило от удовольствия желтые глаза с длинными узкими зрачками, не отводя взгляда от охотника. Подрагивающие усы вибриссы, чуткий нос и стоящие торчком уши с кисточками сами собой говорили про недоверие к неизвестному человеку. Хороший ход, который Освальд не мог не оценить по достоинству. Это оружие, всегда находящееся под рукой хозяина замка, было куда лучше любого из острых предметов на стене.

- Как вам кухня? - Гайер отпил из стеклянного, оправленного в потемневшее серебро бокала на длинной ножке. В отличие от гостя и давешнего торопыги в красном плаще, молчавшего весь ужин, хозяин предпочитал вино пиву.

- У вас замечательные повара, герре Гайер. - Освальд одобрительно кивнул, приканчивая толстую, с поджаренной до идеального состояния корочкой, отбивную с прожаренным яйцом сверху. Привозной овощ батат, запеченный с чесночно-сливочным соусом, оказался как раз кстати. Мясной сок, мастерски спрятанный внутри казалось бы сухого куска, был великолепен, не говоря про ровно отделяющиеся друг от друга нежнейшие волокна. - Благодарю за приглашение и удовольствие от прекрасной кухни.

- Было бы за что. - Эксеншиерна кашлянул. - Повара у меня действительно знатные, знаете ли. Привез их из Лиможана, когда был там в последнем походе. Не очень сильно хотели ехать, представляете ли себе?

Представить себе такое Освальд мог... но с трудом. Во время последнего конфликта между Лиможаном и Абиссой Доккенгармская марка приняла сторону вторых. Абисса всегда платила больше и, главное, в срок, в отличие от любых своих противников. Что делали наемная доккенгармская пехота и рейтары в захваченных землях, Освальду довелось видеть. Города и деревни северяне грабили и уничтожали неспешно, вдумчиво и обстоятельно, так же как и все, за что брались. Участь тонких гурманов поваров, как думалось охотнику, была куда более завидной. Умирать в серебряных рудниках Абиссы, или носить на себе землю со склонов вулканов на поля Айсбергена было намного хуже. Оттуда не возвращались. Так что действительно странным казалось нежелание оказаться в прислуге доккенгармского аристократа.

- Да, Освальд, я вас не познакомил... возраст, знаете ли. - хозяин кивком показал на нервно жующего юношу на противоположном конце стола. - Мой воспитанник, сын боевого товарища, Юргест. Мальчик мне как родной, растет у меня с десяти лет. Он считал, что встреча с вами может оказаться опасной для меня, перенервничал. Вот и ведет себя так невоспитанно. Не так ли, Юргест?

- Именно так, отец. - юноша не оторвался от непрожаренного куска говядины, лишь кивнул. Мясо с кровью охотник не любил, а уж то, как ел Юргест, чавкая и жадно, делало эту прихоть еще более непривлекательной. - Но, думаю, герре Освальду это не так и интересно.

Охотник даже и не подумал отвечать. Что-что, а отношение к нему юнца точно не его дело. Может считать и полагать все, что душе угодно, да и ладно. Пора и приниматься за работу, не все же сидеть за столом. Терпение Эксеншиерне не занимать, но играть с ним было бы глупым решением.

- Вы говорили про комнату женщины, я хотел бы осмотреть ее. И услышать все про сам побег, возможные причины, а также поиски, которые вы предпринимали.

- Пойдемте. Эй, кто-нибудь! - герре Гайер стукнул кулаком по столу. В дверях тут же возник лакей, в синей с золотым ливрее, цветов дома. - Приготовь несколько подсвечников в комнате ведь..., э-э-э, травницы, зажги их и возвращайся с фонарем, посветишь. Дождь идет? Хорошо, принесиплащи мне и гостю.

- Она жила отдельно, как и полагается уважающей себя ведьме? - Освальд посмотрел на хозяина.

- Она жила в башне, на самом верху. - Эксеншиерна потрепал кошку за мощный загривок. Кошка щелкнула клыками и довольно мурлыкнула. По мнению Освальда далеко не каждая пастушья овчарка могла так громко рыкнуть. - Башня примыкает... примыкала к основному зданию. Это же бывшая крепость, охотник, мой фамильный замок, дом моих предков... Он же и родовая крепость. В башню вела галерея, еще две недели назад. Накануне той ночи была целой, без шатающихся опорных столбов или гнилых балок. Королевский инженер осматривал ее полгода назад, кое-что подкрепили, замазали, где тот сказал. И разом вдруг рухнула целая половина галереи, просто обвалилась той ночью .

- Интересно... - протянул охотник. - Вы видели это?

- Нет, меня не было. Необходимость в моем присутствии оказалась важнее болезни, поехал в столицу. Здесь был Юргест, но он спал. Грохот, пыль, вот и все что видели ночные дежурные. Все разом божатся, что галерея развалилась в один миг. Им оставалось только достучаться до травницы, только та не открывала. Вынесли дверь, поднялись, а той и след простыл.

- Кровь, следы драки или убийства?

- Немного крови было, только в самой галерее, на этой стороне. Еле заметила девка поломойка, когда очищала паркет от пыли. У меня там положен паркет... был положен, вернее. Дорогой, наборный, с рисунком из палисандра и дуба, тьфу ты.

- Интересно... - еще раз протянул охотник. - Хочется посмотреть

- Ишь ты, хочется ему... - Эксеншиерна встал, заметив возвращающегося слугу. - А вот и плащи с фонарем. Пойдемте, мастер Освальд, раз это так необходимо. Юргест, будь добр, поднимись к себе, я зайду к тебе перед сном.

- Но, отец... - Тот порывисто встал, покрывшись пятнами.

- Мне повторить, юноша? - Хозяин замка не поднял голоса. Наверное, подумалось Освальду, поднимал он его очень редко. Да и то, во время боя, чтобы докричаться до подчиненных, не чаще. Хватало и того, что слышалось при спокойном тоне. Голос отдавал хорошей боевой сталью, не придворной, украшенной насечками и усыпанной камнями, нет. Той самой убийственной сталью, которая украшается лишь узором переплетенных полос металла при ковке да замысловатым плетением гарды, или гравировкой девиза владельца по клинку или эфесу. Сын, или все-таки воспитанник, покорно опустил голову, метнув в сторону охотника злобный взгляд. Причин такой нелюбви юнца к нему Освальд так и не понял, как не старался.

Снаружи вовсю разгулялась осенняя погода. Дуло, ветер старался сбить с ног, пробирался через одежду, заставляя зябко ежиться. Оступившись с мокрого камня дорожки, ведущей к темной громадине впереди, лакей запрыгал на одной ноге. Быстро счистил с подошвы добротных башмаков липкую грязь и пошел дальше, опасливо покосившись на невозмутимо ждущего хозяина. Освальд только покачал головой, плотнее запахнув полы плаща из рыбьей кожи. Двинулся за качающимся фонарем и бешено мечущимся кругом света от него.

Башня приближалась, становясь не такой уж и высокой, как показалось сперва в темноте. Сложенное из светлых больших камней, плотно подогнанных друг к другу, сооружение стояло внутри большой стены, явно относясь к старому замку. Его следы, практически стертые временем, проглядывались, стоило внимательнее присмотреться. Площадка, к примеру, через которую они сейчас прошли, явно была обеденной залой, и полы в ней были каменными, вытертыми сотнями, если не тысячами подошв. Рядом с темной башней светлели пятна строительных лесов. Галерею уже ремонтировали, не откладывая дела в долгий ящик. Судя по разнице светлых и темных полос, сразу же и штукатурили, приводя в годный вид и состояние

- Вот здесь она и жила... - Эксеншиерна остановился, дожидаясь слугу, открывавшего замок. Тот, с большой дужкой, навесной, соединяющий обмотанную вокруг дверной ручки и щеколды цепь, скрипел, но не хотел пускать никого внутрь. - Это старая башня, последняя оставшаяся от замка моего прапрадеда. А почему наверху нет света?

Освальд посмотрел наверх. В темных проемах небольших окон не было заметно бликов на стеклах, если они были, или напрямую падающих в темноту отсветов. Согласно кивнул, посмотрел на слугу и спросил:

- Зачем такой серьезный замок на двери?

- Да черт с ним, с замком. - Эксеншиерна посмотрел в спину лакея. - Почему не зажег свет?!

Спина лакея, закрытая не менее добротной, чем башмаки накидкой, дрогнула.

Стало сразу ясно, что охотник был прав сразу в еще нескольких предположениях. Во-первых в том, что Эксеншиерна был действительно богатым человеком, раз его слуги одевались и носили настолько добротные и недешевые вещи. Во-вторых, что было что-то еще кроме непонятного побега, и чего в замке явно боялись. И это «что-то» наверняка оказалось связано с пропавшей то ли травницей, то ли все-таки ведьмой. И третье предположение, сразу бывшее ясным и простым, слуга трусил. А еще он подслушивал, старался не хрустеть замком особенно сильно. И возможно подслушивал из-за какого-то личного интереса. И наверх точно не поднимался, раз ключ до сих пор не хотел проворачиваться.

Замок совсем душераздирающе заскрежетал и обвис на дужке, не желая выходить из петли.

- Герре Гайер, я забыл... Плащи захватил, а про свечи совсем забыл... - голос дрожал. - Простите...

- Открывай дверь, недотепа! - рявкнул хозяин. - Ну!!!

Слуга дернул замок, чуть не выдрав с мясом гвозди щеколды, на которых та держалась. Ругнулся, положил его в карман и медленно взялся за ручку. Герре Эксеншиерна прикрикнул на него и между делом убрал руку под плащ. Освальд мысленно хмыкнул и похвалил самого себя, умницу и молодца, решившего не снимать с пояса дагу. Мало ли, вдруг и пригодится.

Пожалел о том, что так и не заехал в Ниросту, к Броккенгаузу и его компаньону, дварагу Эпрону. Два этих умельца давно обещали сделать для него что-то вроде уменьшенной копии арбалета. И такой же самозарядной, которая наверняка бы пригодилась сейчас. Что, интересно, находится под плащом хозяина? Тот явно не чурался прогресса, на одной из паноплий Освальд заметил аркебузьер. Так что громоздкий и ненадежный колесцовый пистолет точно мог оказаться у Гайера за поясом. Слуга, наконец, потянул за массивную ручку дверь, сколоченную из толстенных, окованных полосами железа досок, на себя. Открылась она легко, ничуть не скрипя на недавно замененных и хорошо смазанных петлях.

Травница (цикл "Охотник за головами")-3

Мягкий желтый свет фонаря осветил темный проем, ступени лестницы, винтом уходящей наверх, лавку, уже покрытую пылью.

- Чего встал? - Эксеншиерна выругался, глядя на медлящего слугу. - Дай сюда фонарь, трус, встань сзади. Будешь наказан!

- Да, герре Гайер. - Голос лакея дрожал и казался радостным. Что же здесь такого происходило? Освальд шагнул вперед, не дав хозяину забрать фонарь. Сам взялся за толстое кольцо, не обратив никакого внимания на благодарный взгляд слуги. Шагнул вперед, не думая вытянул дагу, надежной тяжестью потянувшей вниз левую руку. Охотник мог одинаково хорошо работать обеими руками, учителя, в свое время, попались хорошими. Эксеншиерна нахмурился, но времени на возмущения Освальд ему не дал, начав подниматься по лестнице. Остановился, оглянулся, подозвал слугу:

- Знаешь где мои вещи? Хорошо, слушай внимательно. Принеси ту сумку, у которой латунные застежки, понял? Не ту, у которой медные замки, обязательно с латунными. Давай живее. И свечи не забудь на этот раз.

Проследил взглядом торопливо удаляющуюся спину. Темное пятно бежало по дорожке, оскальзываясь и двигаясь в сторону двери из которой они только что вышли. Двигался слуга на удивление быстро, ни разу не исполнив те забавные пируэты, что были во время ходьбы к башне. Освальду становилось все интереснее и интереснее. Он повернулся к Эксеншиерне, молча ждущему от него объяснений.

- В сумке есть кое-что нужное. Да и зачем он нам здесь, герре Гайер? Шумит, трусит, один вред. Конечно, мы могли осмотреть комнату и днем, но ночью все-таки есть шанс увидеть и найти то, что при солнечном свете даже и не заметим. А чего может так бояться ваш слуга?

- Дикие необразованные люди они у меня, что с такого взять? - хозяин замка пожал плечами. - Суеверия и прочее. Мэрай считали сильной колдуньей.

- Мэрай? - Имя легло на язык мягко, перекатилось неожиданной остротой своей третьей буквы и снова замерло на окончании.

- Да, так ее зовут. Или звали... кто его знает. Хочется надеяться, что она все-таки не цацкалась с врагом рода человеческого, и что сбежала из какой-то своей бабской дурной прихоти.

- Вы держали ее здесь насильно? - Охотник приподнял бровь, вопросительно посмотрев на хозяина.

- Ее не удержишь, Освальд. Поверь мне на слово, что сделай я такую глупость, так все равно не вышло бы ничего хорошего. - Эксеншиерна вновь перешел на простое обращение, как и тогда, на берегу, разозлившись. Кавалер Золотого льва явно нервничал, а причины так и остались неясными. - Если Мэрай решила быть здесь и у меня, то я ее не неволил. Она могла уйти в любой момент, и не встретила бы никаких препятствий.

Охотник не ответил. Говорит барон и прочее, что не держал, так посмотрим, время все покажет. Шагнул вперед, подняв и отведя в сторону руку с фонарем.

Ступени, сделанные из обрезанных и крашеных досок чуть поскрипывали. В башне ощущалась пыль, и самый чуток плесень с землей. И еще откуда-то пахло странным букетом из травяных и цветочных ароматов, а острыми нотами чего-то аптечного напоминало лавку тех самых компаньонов из Ниростаа. Только те любили побаловаться химическими опытами, к примеру, сочиняя состав чего-то чересчур горючего и взрывающегося. А вот что такой запах мог делать в башне, чьей жиличкой была сельская знахарка? Ступени тем временем чуть скрипели под их ногами, изредка постреливая рассохшимися местами и выстреливая легкими облачками пыли. Паутины было еще не так уж и много, лишь пару раз пришлось убирать с лица липкие нити, невесомые и тонкие. Времени с пропажи травницы действительно прошло совсем ничего.

Площадка перед дверью, распахнутой настежь, оказалось небольшой, еле-еле двоим развернуться. Слева она переходила в ту самую галерею, сейчас закрытую снаружи лесами. Освальд посветил фонарем, уткнулся в ощерившиеся разломами и трещинами доски уже через пару-тройку шагов. Идти туда не решился, да и незачем, как оказалось. Галерея обвалилась чуть ли не перед самым входом в жилой этаж под крышей. Сама башня роли в замке уже никакой не играла, да и ранее явно была лишь дозорной, пусть и с просторным помещением на самом верху. Присел, провел пальцами по шершавым, полных заноз, толстым пластинам пола. Тем самым, что остались от хваленого паркета из палисандра и чего-то там еще. Посветил фонарем, стараясь разглядеть что-то, что сможет помочь, но так ничего и не разглядел. Снизу раздались торопливые шаги и пыхтение. Лакей все-таки вернулся быстрее, чем предположил Освальд. Страх страхом, но строгий хозяин вот он, здесь.

- Увидел что? - голос Гайера дрогнул. Чего он ожидал от него, охотника, вот что интересно? Что, оказавшись в башне, Освальд ткнет пальцем в любую из сторон света и скажет про нахождение неведомой пока Мэрай? Ну-ну, а то как же.

- Нет. Пойдемте в ее комнату, мне надо посмотреть, что там творится. Если есть что смотреть. Эй, как тебя там... Как?!! Кутас? Эм-м, м-да уж. Давай сумку сюда... Кутас.

Дверь в комнату была солидной, никак не тоньшенижней, ведущей в саму башню. Освальд поднес фонарь к дверным петлям, присмотрелся и довольно похвалил самого себя. Молча, не показывая и виду. Петли, как и дверь, были новыми, недавно установленными. А еще дверь открывалась не внутрь, а наружу. Потянув ее за ручку, отворяя, и заметил еще и угол для засова, толстый, из железа. Про себя отметил это и вошел.

Комната и верно оказалась просторной, хотя тяжело было ожидать такой роскоши от башни, выстроенной более ста лет назад. И в ней никого не оказалось, совершенно никого. Кого бы там не опасался слуга, сейчас трясущийся в дверном проеме, никого в ней не было и в помине. Освальд зашел, двинулся к окну, у которого заметил стол, накрытый темной тканью. Поставил фонарь и махнул рукой слуге, бочком протиснувшимся мимо стоявшего у самого входа Эксеншиерны. Пока тот стучал тяжелыми шандалами и огнивом, стараясь быстрее зажечь свечи, сел на стоящий стул с высокой резной спинкой и оглянулся.

Ничего необычного в глаза не бросалось. В том смысле, что не было на полу таинственных идеограмм или прочих непонятных, написанных кровью или мелом рисунков с надписями. Не виднелись на гладких досках темных кровавых потеков или следов от свечного воска, как после ритуала Вызова. Аккуратная небольшая комната, больше всего напоминала один из тех редких кабинетов ученых, что порою попадались Освальду на дороге. Ну да, так и есть.

Вон там, на длинной, идущей вдоль всей стены низкой полке стоит тигель. Небольшой, как две капли воды схожий со многими встреченными ранее в лабораториях алхимиков и аптекарей. Большие фарфоровые банки с плотно притертыми крышками для веществ, используемых в опытах. Соли, щелочи, металлы, взвешиваемые до малейших частиц драхмы на тех вон весах. Пятна от последствий самих экспериментов, выделяющиеся на темной поверхности подоконника, видны даже отсюда, несмотря на темноту. Все верно, неизвестная пока девушка, а может и женщина Мэрай, лучше смешивать несмешиваемое рядом с окном, пусть даже и вытяжка есть.

Вон, прямо над тиглем пристроена жадно раскрытая жестяная воронка, уходящая трубой в крышу. То-то, подъезжая к замку не заметил, несмотря на сумерки, ни одной птицы на крыше именно этой самой башни. Да и прочнейшую красноватую черепицу из обожженной глины, положенную умельцем мастером на века, наверняка уже начало разъедать. Тяжело оставаться целой рядом с изысканиями настойчивых натур, желающих познать неизведанное и сотворить чудо прямо в колбе. Что еще необычного и одновременно знакомого тут есть?

Густой запах лекарственных трав, тяжелый и приторный, шел со стороны рундука, плетенного из лозы, стоявшего в углу. Все верно, сбор и просушка всего, так необходимого и растущего прямо здесь, на побережье и в горах, давно закончен. Там же, над рундуком, стоял небольшой открытый шкафчик с высокими полками. На них, отблескивая от все более увеличивающихся язычков зажигаемых свечей, стояли стеклянные бутыли и бутыльки с бутылечками. Насколько охотник был знаком с фармациусами, сейчас в них, плавая в ядреном спирте, настаивались лечебные корешки и прочая спасительная дрянь. Мэрай и впрямь, была травницей, да еще и талантливой. И аккуратной, это Освальд тоже заметил сразу. Частенько случалось ему общаться с всякими медиками и знахарями, у которых все было завалено черт-те чем. Не говоря про грязь и пыль на полу. Как выходило такое у тех, кто просто должен соблюдать чистоту из-за ремесла, он не понимал, но ведь выходило же. В жилище то ли лекарки, то ли ведьмы Мэрай все было по-другому. Только от этого ему легче не становилось. Если женщина настолько аккуратна, то шансы найти волосы или ногти становились мизерными. Как искать ее без помощи компаса ведьм он не знал.

Кутас наконец-таки справился со всеми тремя принесенными шандалами, и в комнате стало достаточно светло. Освальд встал, прошелся по комнате, присматриваясь и думая: откуда начинать поиски? В комнате, неравномерном пятиугольнике, кроме полок и стола с двумя стульями, была только кровать, явно из старых хозяйских и сундук. Вот он-то впечатлял размерами, массивный и высокий, занимающий половину дальней стены.

- Платье, где она его хранила? - охотник повернулся к лакею. - В нем?

- Ну, так то оно да... - слуга почесал в затылке. - Только, герре, я же ни знаю. И никто не знает, никто же здесь у нее больно и не был. Прибиралась сама, воду разве что поднимали, дрова...

- Она всегда в одном и том же ходила?

- Чего?

Освальд вздохнул и откинул крышку сундука. Присвистнул, глядя на абсолютно голые доски, обклеенные изнутри вытертой материей в синюю и красную полоски. Не то северная, горская шерсть, не то еще из того, что подешевле. Добротный такой крестьянский сундук, сделанный на века, с металлическими углами и небольшими поперечинами по дну, чтобы ставить удобнее. И совершенно, абсолютно до невозможности самой подобной возможности, чистый и вылизанный.

Дела... Охотник покачал головой, поразившись увиденному в комнатке башни. Понял, что никуда не деться от ползания на коленках и решил начать как можно быстрее. Без чего-то от девушки, того, что хотя бы пахло ею, поиски начинать не стоило. Результата можно достигнуть, конечно, даже просто расспрашивая слуг и местных жителей, но это долго и слишком жестоко. Вряд ли Эксеншиерна одобрил бы подобные методы. Так что придется искать и находить хотя бы что-то, что вложится в металлическое переплетение яйца «искателя». Стоп... А это что такое?!!

Не веря глазам, осторожно, как будто замеченное «что-то» смогло бы сбежать, охотник наклонился к кровати. Опустил фонарь, тихо звякнувший при касании досок пола. Освальд улыбнулся, невольно обрадовавшись решению всех проблем. Загадок меньше не стало, но кое-что прояснилось. Мэрай, то ли травница, то ли ведьма, убегала в спешке. Иначе не бросила бы так резной костяной гребень с затейливо украшенной спинкой. Протянул к нему руку, взял в пальцы, бережно и аккуратно, поднес к глазам. Есть... Длинные темные волосы, запутавшиеся вокруг частых длинных зубцов, то, что надо. Охотник повернулся к Эксеншиерне, молча смотревшему на него, и спросил, уже зная ответ:

- Брюнетка?

Гайер кивнул. Освальд улыбнулся еще шире, прикоснулся гребнем к кончику носа. Втянул в себя запах, еле-еле сохранившийся, но достаточный для него, вдохнул глубже. Пряный, острый и сладкий одновременно, запах той, что теперь никуда не денется. Прикрыл глаза, пытаясь представить, увидеть хотя бы какой-то образ...

Высокая? Да, скорее всего, крючки для одежды висят высоко. Волосы не красит, нет, цвет свой. Запах... сложная смесь дорогих духов и простых народных средств, применяемых любой умной женщиной вместо непонятных составов из аптек, чуть менее дорогих, чем лавки парфюмеров. Ухоженная, раз уж позволяет себе бывать у вторых. И нить, ярко-красная, почти алая нить на одном из зубчиков. Длинная, прочная, не расходящаяся на тонкие паутинки волокон. Бархат? Шелк? Атлас? Да, такой тяжеловато спрятаться в глуши, значит, что и поиск упрощается, хотя... Травниками не становятся в городах, а значит все не так просто.

Освальд встал с колена, отряхнул штанину. Повернулся к хозяину замка, так и молчавшему:

- Я нашел все, что необходимо. Завтра утром выезжаю.

Эксеншиерна кивнул и пошел в сторону лестницы.

3.

Дорога, ведущая на север, оказалась надежной и проторенной. Здесь, у берегов холодного серого моря, не было расквашенной после дождей грязи под копытами. Ветер высушивал здешнюю землю чуть ли не сразу после прошедшего шторма с ливнем. Подковы Серого выбивали искры из самой природой выложенной камнями полосы тракта, ведущего в нужную Освальду сторону. Искры летели в стороны скоро уже как неделю.

Еще в замке, той же ночью, оказавшись в выделенной ему комнате в большом крыле замка, достал из сумки все необходимое. Хотя, необходимого инвентаря было хрен да маленько. Полая изнутри сфера «искателя», размером в большое куриное яйцо, срезанная поверху. Тонкостенная, отлитая из серебра и с крышкой, сплетенной из кусочков филиграни. И не совсем обычная стеклянная фляжка, со старой и потертой по бокам кожаной оплеткой. Внутри плескалась, где-то на половину, синеватая прозрачная жидкость. Реагент, созданный по рецепту талантливого и уже погибшего студента одного из факультетов Абраксаса. Освальд не знал его, сожженного лет пятнадцать назад Огненной Палатой на далеком юге. Но благодарил парня всякий раз, используя синий раствор, чьи запасы неумолимо приближались к концу.

Короткий плеск жидкости из фляжки, текущей в небольшое углубление серебряного яйца. Последний штрих, тонкая стальная иголка с утолщением-стрелкой и темно-красной бусиной на противоположном кончике. Волосы, пропитав их остро и тонко пахнущей смолкой, охотник скрутил в одну плотную нить. Сделав петельку, накинул ее на острый кончик иглы, протянул нить по всей ее длине, накручивая спиралью. Самое важное проделал с крохотной бусиной, обмотав ее крест-накрест и еле-еле сумел затянуть едва виднеющийся кончик волос. И только потом, аккуратно опустив в компас, прикрыл металлическим и невесомым кружевом крышки. Осталось ждать, недолго и внимательно наблюдая.

Игла дрогнула, поплыла в одну сторону, в другую, но метаться не стала. Замерла, четко и однозначно указывая на север. Бусина заметно посветлела, оживая алым пятном изнутри. Странно и не так ожидаемо, как будто больше бежать ей и некуда, однако же... Теперь, зная направление, охотник проделал последнее из тонких занятий, связанных с поиском. Достал из сумки плотный деревянный футляр с выемкой, поместил яйцо «искателя», прикрутив винтами по бокам. Вворачивать каждый из четырех держателей следовало строго по очереди, последовательно доходя до необходимого натяжения и занявшись другим. Перетянешь — неверное направление, расслабишь — неверное направление, тонкая механика, ничего не скажешь. Но пальцы все делали без охулки, опытные и привычные. Раз, два, подтянуть, перейти, зафиксировать, так... Готово? Готово, все сделано как нужно. Яйцо, упершись в толстый шпенек снизу и удерживаемое по бокам, повисло над бархатом футляра. Игла покачалась, не сместившись, указывая на твердый «норд». Вот и все, приготовления закончены. Можно было отправляться и в путь.

Травница (цикл "Охотник за головами")-4

Эксеншиерна проводил его до ворот, дальше не отправился. Во взгляде опытного и бесстрашного вояки густо плавала надежда. Он ждал его назад, ждал не одного.

- Удачи тебе, охотник. - Гайер посмотрел снизу, настоятельно и практически моля.

- Удача нужна ленивым, герре Эксеншиерна... - Освальд посмотрел на дорогу. - Только ленивым.

Легко толкнул Серого ногой в бок, отправляя в путь.Конь пошел вперед охотно, как будто застоялся и хотел нагнать потраченное впустую время. Охотник не оглядывался, не с чего. Впереди лежал путь, про который ему пока не было ничего известно. Сколько лиг и дней пройдет по нему, доберется ли до конца... Покажет лишь время.

С того момента прошло уже пять дней и шесть ночей, а результата Освальд пока так и не достиг. Это ему совсем не нравилось.

Мерно двигался отдохнувший за ночь Серый, мощно неся седока, его вещи и собственный вес. Конь уставал не меньше Освальда, хотя им обоим пришлось проскакать за прошедшие дни немалое расстояние. Заночевать на постоялом дворе вышло всего один раз, и еще ночь прошла на ферме, посреди густых зеленых лугов. Хотя Освальд предпочел бы ей повтор отдыха в гостинице. Слишком колючей оказалась солома, блохи и клопы кусались нещадно, а пыль на сеновале забивалась повсюду. Но что поделать, раз такая доля?

Дорога, снова дорога. Сколько ему довелось проехать вот так, покачиваясь в седле, изредка подремывая, чаще всего постоянно будучи настороже? Последние лет пять Освальд постоянно куда-то ехал. Перекати-поле, колоброд, гонимый ветром пучок сухой травы, как еще? Но он и не думал жаловаться, это же его жизнь. Пусть когда-то выбранная не им, и не для себя самого. Но ему, что врать себе, она нравилась.

Серый мерно и привычно шел легкой рысью вперед, охотник думал, не теряя внимательности. Про эти места он узнал все, что можно, даже немного того, что и нельзя. Чего-то хорошего здесь, в последнее время происходило мало. Слухи слухами, но кое-что Освальд слышал и раньше. И это «кое-что» ему не нравилось. Особенно постоянные и неизменные слухи про варгеров. То ли племена, то ли кланы озверевших безумцев, наводящих страх на поселенцев, добиравшихся даже до побережья и первых из больших и серьезных городов. Нельзя сказать, что верилось в подобное с трудом. Вовсе нет, как раз таки наоборот.

Мэрай побежала на север, который заселялся с трудом, долго и иногда без почти результата. Причина у «почти» чаще всего оказывалась банальной и страшной. Холод и заваленные снегом зимние горные перевалы, не пропускавшие, в случае чего, переселенцев назад. Неурожай, голод и болезни, чаще всего незнакомые. Зверье, которому на севере человек был совершенно не указ. Да и медведи сволками, как ни странно, здесь совсем не чета тем, оставленным переселенцами на родине. Не просто другого цвета, бывшего чаще всего белого или серого с темными подпалинами. Зверье тут оказалось крупнее, злее, умнее и хитрее. И еще - все те же племена местных жителей, дикие и неуправляемые. Варгеры... черно-белый ужас севера.

Про этих Освальд только что и слышал, сталкиваться, хотя бы с одним варгером, не приходилось. Но чего узнал, ему хватило, чтобы кое-что понять. Если Мэрай оказалась там, где их набеги происходили постоянно, то проблема у него серьезная. Вряд ли получится легко и гладко пройти через края, в которых лютуют люди-волки, не признающие мира и переговоров.

К вечеру Серый и его всадник добрались до довольно большого поселка. Он остановился на холме, всматриваясь в него. Высокий частокол, сторожевые башни по углам, все привычно и знакомо, как всегда на таких задворках цивилизации. Наблюдатели на вышках и воротах одновременно взял его на прицел, следя за каждым движением наконечниками стрел. А вот это странно, все-таки он всего лишь один, да и день вокруг, видно, что никого больше нет. На воротах, приоткрытых ровно на ту ширину, чтобы коню проехать, двое хмурых бородачей несколько минут допытывались: кто да откуда? Пропустили без взятки, зато заставив показать все, что было в седельных сумках. Но не профессионалы, это точно. Кроме арбалета, шпаги и даги, да топорика у седла, больше ничего и не увидели. Освальд про себя усмехнулся, заезжая в ворота с каменным лицом.

Проезжая по не больно-то широкой главной улочке, насчитал двадцать-тридцать домов, именно домов. Огородов здесь не водилось, тепла не хватало напрочь. Хотя Освальд знал про то, что еще дальше к северному побережью, на островах, жители выращивали все что хотели. Было бы желание, как обычно, а остальное приложится. Здесь предпочитали кормиться с проезжающих путников и, если судить по большим низким сараям, собранным тяп-ляп, за счет скота. Скорее всего, разводя овец, дающих и мясо и шерсть. Луга вокруг позволяли, зеленея даже в наступающей темноте и несмотря на осень. Освальд незаметно для пары местных зевак откинул крышку футляра с компасом, хмыкнул. Бусина на конце иглы разгорелась не на шутку, светясь алым светляком в сумеречном свете. Неужели вот так и сразу? Охотник остановился у широкого приземистого строения, в котором легко угадывалась придорожная гостиница с трактиром. Или трактир с гостиницей? Привязал Серого у коновязи, снял с конской спины переметные сумы и пошел к крыльцу.

Скрипнула дверь, тяжелая и крепкая, сшитая из толстых дубовых досок. Ставни на окнах, как мимоходом отметил Освальд, тоже сделаны не для украшения. Ничего удивительного в этом, памятуя о тех же варгерах, не нашлось. Обороняться в гостинице, при достаточном количестве людей и стрел, можно было запросто. Тем более что поджечь ее, построенную из песчаника и мореного дуба, с бухты-барахты точно не выйдет. Пригибаться, входя, оказалось не нужным. Проем по высоте соответствовал толщине и ширине двери, до притолоки голова Освальда не доставала весьма солидно.

Внутри обнаружилось большая светлая зала, заставившая охотника удивиться. Обычно в таких небогатых местах, а это ощущалось сразу, на свечах или масле для светильников старались экономить. Здесь же, тонкими язычками гари коптя потолок, на цепях висели под ним два колеса, каждое густо заставленное по ободу свечами. Он двинулся прямо к широкой и длинной стойке, за которой стоял хмурый и седой детина. В зале сидело с полтора десятка человек, замолчавших при появлении охотника. Хватило одного взгляда, чтобы понять, кто они и почему в деревне почти нет никаких огородов. Трапперы, медвежатники, охотники на хищников... И не обязательно только четвероногих. Про это Освальд не подумал, возможно, что и зря. С такими людьми сталкиваться ему приходилось постоянно, самому того не желая. То ли в нем самом что-то не нравилось большинству умельцев обращаться с оружием, то ли существовала какая другая причина, о которой он и не подозревал. Впрочем, Освальду чаще всего было на это совершенно наплевать.

Провожаемый поворачивающимися бородатыми лицами, он спокойно дошел до хозяина, аккуратно положил на пол сумки. Снял с плеча ремень чехла арбалета, прислонил его к стойке. Оружия, даже видимого, с избытком хватило бы на всех присутствующих в зале гостиницы. Седой усач, с украшенным шрамами лицом молча приподнял вверх бровь. Освальд опять удивился, нечасто доводилось попадать в те места, где сдается ночлег и хозяева которых не рады возможному постояльцу.

- Мне бы комнату, переночевать.

- Монета... - Хозяин кивнул головой. На не заданный вопрос чуть ухмыльнулся. - Серебряная, в пол-талера.

- Не слишком дорого? - Освальд ухмыльнулся в ответ.

- В самый раз. Ужин и завтрак, баня... - усач ухмыльнулся чуть больше. - Ну и овес коню.

- Хорошо. - серебряный кружок лег на стойку. - Нальешь выпить?

- Выпивка отдельно, в проживание не включена. - трактирщик и владелец гостиницы в одном лице посмотрел на охотника, не увидел возражений и продолжил. - Сидр наш собственный, этого года урожай, светлый и темный эль с Оловянных островов, пиво с Доккенгарма и местное, водка, анисовая и можжевеловая.... Есть вино, смородиновое. Тоже местное, мое. Но хорошее.

- Вино подойдет. - Освальд покрутил головой, высматривая свободный стол. Показал на один в свободном углу, у одного из двух еще не закрытых ставнями окон. - Я пойду туда. Принесут вино?

- Принесут. - Трактирщик чуть прищурился, глядя на него, и снова кивнул.

Охотник сел на крепкий, с низкой спинкой, массивный стул. Вещи убрал под стол, откинулся на стену. Ноги гудели, ничего не скажешь, чуть ныли спина и все-таки отбитый об седло зад. Хотелось добраться до той самой бани и лечь спать... Но надо посидеть и послушать местных, разговоры, сплетни. Понятное дело, что пока будут сидеть и молчать, либо разговаривать вполголоса. Незнакомый приезжий, мало ли? Ничего, разойдутся, привыкнут, это Освальд знал точно.

Профессию его с первого глаза не угадать, а наемников, шастающих по неспокойному свету в поисках заработка сейчас навалом. То одна, то другая мелкая война, мало ли. Арбалет? Ну и что такого в арбалете? Хитрое магазинное устройство, гордость Эпрона, в чехле вовсе незаметно. Дешевым кнехтом оборванцем, только и умевшим что работать еще дедовским топором, он не выглядел. Так... спокойный и профессиональный пес войны, каких сейчас хоть пруд пруди. Да и выпивка опять же, глядишь, скоро местные трапперы разойдутся и вновь начнут молоть языками. А в горячую воду и чистую постель можно и чуток позже. Переживет, не в первый и уж точно не в последний раз.

Служанка, женщина лет тридцати пяти, поставила на стол глиняную бутылку, кружку. Терпко запахло действительно домашним и хорошим ягодным вином, забулькавшим в кружке. Чуть позже появился ужин, рассыпчатая гречневая каша из привозной крупы, с тонкими, в палец толщиной, колбасками, поджаренными на сале. Охотник благодарно кивнул, опуская в карман фартука небольшую монетку в благодарность за ее расторопность. Женщина неожиданно дернулась, когда его рука задела низ живота, прикусила губу. Охотник сделал вид, что не обратил внимания, тихо втягивая воздух и принюхиваясь. Так-так, вот уже куда как интересно... Аромат девятисила, крови и чего-то неизвестного, острого и резкого, отдающего неуловимым запахом специй и жасмина. Тот самый запах, так недавно ощущаемый им под крышей ремонтируемой башни. Очень интересно.

Три сухощавых траппера, сидевших за ближайшим к нему столом, пересели. Пусть их, пересаживаются, что поделать. Освальд с удовольствием бы ухмыльнулся над подобной мерой предосторожности, но это сейчас явно лишнее. А вот достать из кошеля на поясе маленький серебристый шарик с мягким конусом на конце — вовсе нет. Охотник поднял руку почесать грязные волосы, незаметно воткнул слухача и снова откинулся назад спиной. Хорошая штука, помогает во многих делах и снимает некоторые проблемы. А вот теперь можно и послушать.

- Загнали на неделе троих, отделали... Где? У Черных камней.

- Не у Белой скалы?

- Не слушаешь, что ли?

- … а я ее, значит, за шею-то взял и говорю: заорешь, так сверну, как куренку, поняла? А раз поняла, так раздвигай ляжки...

- Не, не та охота пошла, не та. Белорожие все зверье распугали, белку и ту не возьмешь за просто так....

- Сама сопит, вырываться поначалу вздумала, а потом-то, слышь, в раж вошла.

- ...сняли, честно тебе говорю, пять голов, отнесли старосте тамошнему, так он вздумал не платить, а, каково?!

- Тут я и говорю, что зверя то нет!

- А чего это Шельма боком ходит как-то? Эй, красотка, а ну иди сюда, дай потискать, месяц в лесу сидел. Чево?!!

- А сама так и охает, стервь, так и подмахивает, ага...

- … ах ты зараза!!! Ребенка ждешь, к лекарке ходила?!!

- Не платит, грит, что он сейчас с беломордыми не воюет, дескать опасно, а?! С варгерами, выродками, не воюет!!!

- Лекарка, да в поселке?!! Куда ушла, когда?

- … а муженек ейный встал в дверях, рожа красная, сопит. А чево он против траппера-то смогет, хех... Накостылял бабе своей за охи-вздохи, потом. Как я уходил, тогда и костылял. Той рукой, что не сломал ему, ага.

- Да иди отсюда, баба глупая. А мне бы сходить к травнице, а то чиряк вскочил, эхма.

Освальд отхлебнул из стакана, дивясь собственному счастью. Мало ли, конечно, какая знахарка оказалась в поселке, но... Что-то внутри подсказывало, что та самая. Не зря «искатель» так уверенно дернулся в полдень, поведя его в эту сторону. Вот оно, чутье, не подвело ни капли, вывело куда надо. Охотник покатал на языке глоток сладкого, чуть вяжущего язык и небо вина. Покрутил оловянную кружку, совсем не из дешевых, привезенную из-за моря. Маленькие и выпуклые круглые медальончики по бокам, вычурные и сложные, рассказывали про кого-то из тамошних островных подвижников Мученика. То ли про Кухлина, то ли про Махпелу, у них там черт ногу в святых сломит. Мысли вернулись к прислужнице, которую, оказывается, звали Шельмой. Не имя, но и то хлеб. Стоило поговорить с ней попозже, когда все разойдутся и успокоятся. Лишь бы не спугнуть.

Охотник встал, стараясь покачнуться и прикинуться пьяненьким. Не пьяным, ни в коем случае. Так, с устатку вино, мол, легло, вот ноги и заплетаются. Поискал глазами рыженькую прислужницу, помотал пальцами в сторону лестницы. Вроде как попросил проводить в комнату, отведенную на ночлег. Черт с ней, с баней, утром помыться можно будет. Трапперы на его уход уже не реагировали, привыкли все же таки, да ничем и не выделился Освальд. Шельма ждала на ступеньках незаметной из его угла лестнички, ведущей на второй этаж.

Женщина подняла за ручку жестяной подсвечник, в котором мерно теплился свет от огарка толстой свечи. Прошла вперед, отперев ключом одну из невысоких дверей. Второй этаж был заметно ниже первого, голова чуть не чиркала по потолку, с потемневшими от времени белеными панелями.Освальд зашел следом, не забыв пьяно покачнуться. Комната, как комната. Стул, стол, низкая неширокая и надежная кровать, уже застеленная чистым бельем. Он бросил вещи рядом с ней, сел, вытянул ногу и охнул, массируя бедро. Шельма не повела глазом, собираясь уходить и ожидая только возможных пожеланий. Понятно, значит, все-таки разговор стоило начинать ему:

- Слушай... - женщина посмотрела на него. - У меня тут рана, старая. Болит мочи нет, как зима близко становится. Нет у вас, случайно, в поселке лекаря, а?

- Лекаря? - Шельма пожала плечами. - Да есть один дед, живет на отшибе. Завтра покажу.

- Вот спасибо. - Освальд удовлетворенно кивнул. - Спасибо тебе, добрая женщина. На-ка вот, за помощь. Небольшая серебряная монетка скользнула в карман передника. Да, не получилось легко, ну и не страшно. Раз не выдала ту, к которой ходила, значит здесь его цель. Осталось дождаться времени, когда внизу прекратят шуметь и пойти за женщиной. Наверняка пойдет предупредить про то, что один из приезжих интересовался знахарем. Раз уж соврала, то причина есть. А окно в комнате имелось, круглое и большое, как раз вылезти одному, не самому толстому охотнику. Лишь бы не упустить момент и не вспугнуть, да, лишь бы не вспугнуть.

Травница (цикл "Охотник за головами")-5

Освальд подвинул стул к подоконнику, в надежной раме и с толстым чистым стеклом, потушил оставленную Шельмой свечу и начал смотреть вниз. Благо, выходило окно удобно, обзор из него захватывал и задний двор и дорогу перед гостиницей. Охотник давно привык к частому ожиданию, оно не раздражало, давая возможность поразмыслить.

Освальд поправил шпагу на левом бедре, чуть подтянул ремешки, плотнее, чтобы совсем не болталась. Проверил, как выходит из ножен, остроту рубящей кромки и грани для колки. Свет от месяца, ярко светившего на очистившемся от туч небе, мягко отсвечивал на изгибах гарды, сделанной умельцем из затейливо переплетающейся вязи металла вокруг широкой чашки и крестовины. Усмехнулся, вспомнив то, как долго привыкал к ней после надежной, но не такой хорошей, бывшей у него в самом начале длинного пути.

Как и всех других, Освальда многому научили в Школе, и владеть оружием — в первую очередь. Разным оружием, от длинных протазанов, пусть и редко встречавшихся, до двуручного меча, всех имеющихся вариантов. От простейшего палаческого куска стали с незатейливым перекрестьем между лезвием и рукоятью до сложнейших эспадонов, цвайхандеров и блайдеров мастеров-забойщиков из полков ландскнехтов. Мастер Жак, седогривый, с аккуратными усами и бородкой, со шрамом над правым глазом и скверным характером, ругающийся и плюющийся от «успехов» учеников, как-то раз оставил его после двух с лишним часов мучений с топорами.

Будущий охотник поймал брошенный мастером толстый, проложенный изнутри ватой и рваной кольчужной сеткой, кожаный жилет-нагрудник. Непонимающе уставился на него и чуть не упустил момент, когда перед носом просвистело оружие, также отправленное Жаком в полет. Только тогда понял, что впереди ждет какое-то новое истязание. Жилет ему помог затянуть сам учитель. Проверив все крепления ремней, всучилперчатки с длинными толстыми крагами. После чего вытянул из ножен длинный и широкий клинок, отличающийся от железной конструкции в руках Освальда также, как и сам, аккуратный, пластичный и опасный отличался от мокрого, грязного и уставшего подростка. Хищно дернул подбородком, показывая место для начала поединка и пружинисто оказался напротив, со свистом разрезав воздух приветственным жестом. Больше красоты и показной лихости в этих занятиях не было.

Танец ног, сложная пляска, в которой именно шагииграли главную роль, а вовсе недлина или сила рук, не размер и заточка клинка. Всего этого ученику Школы пришлось хлебнуть с лихвой, если не сказать больше. Почему мастер фехтования так полюбил в свое время это, не такое с виду страшное и опасное оружие? Этого Освальд не знал. Учитель Жак одинаково легко и свободно обращался с любым образцом оружейной Школы, начиная с боевого цепа и заканчивая любым копьем.

Даже вооруженный простой железной палкой и выходя против троих, вооруженных круглыми щитами и мечами учеников, неизменно оставлял их проигравшими, лежащими на песке арены и тихо сопящих и стонущих сквозь зубы. Освальду вкус мелкого речного песка был знаком куда как больше. В какой-то момент он совсем перестал считать количество своих падений, уколов, достающих даже через защиту, синяков и отбитых обидными ударами плоскостью оружия филейных частей. Время шло, уроки становились все виртуознее. Учитель настойчиво и упорно делал из него бойца-универсала, но постоянно возвращался к такой любимой им тяжелой шпаге[1].

То оружие, что сейчас так мягко облегал лунный свет, пришло к нему не так уж и давно. Родилась шпага в тех же местах, что и чудо-арбалет, то есть в мастерской оружейников и изобретателей Броккенгауза и Эпрона. Угрюмый и вечно ворчащий бородач дварф Эпрон, любитель пива и механизмов со сложным устройством, играючи выковал основу за то время, что Освальд валялся у них с пропоротым бедром, о котором он практически и не наврал Шельме. Окончательную балансировку, лоск, заточку и саму гарду обеспечил веселый и тощий Бродгауз, его компаньон человек, никогда не расстающийся сразу с тремя парами дорогущих очков. И оружие ни разу его не подводило.

Внизу все гомонили, хотя заметно тише. Скорее всего, загулявшие трапперы скоро разойдутся по домам и по комнатам, снимаемым здесь же. Он открыл окно, проверив на скрип петель, и наличие на карнизе возможных препятствий для спуска. Открылась тяжелая рама легко, не издав ни звука. Стена под ним казалась удобной, на первый взгляд. Вдобавок внизу, под окном, лежали на просушке охапки сена, скорее всего для ремонта крыши конюшни, темнеющей сбоку. Оставалось только дождаться и не просмотреть фигурку рыжей, спрыгнуть и пройти следом за ней. Сделать что надо, вернуться и вывести Серого из конюшни. Ему бы еще вторую лошадь, чтобы уйти из поселка, спокойно, без проблем и как можно быстрее. Мало ли, как относятся к Мэрай местные, погони ему не очень хотелось.

Потянуло ночным холодком из открытого окна. Освальд глубоко втянул воздух, принюхиваясь к запахам, выделяя те, что могли заставить насторожиться. Все возможно в таком месте, мало ли? На обоняние ему жаловаться не приходилось, и оно не раз выручало, подсказывая появление противника раньше, чем тот появлялся на виду. Сейчас в воздухе, кроме обычных запахов деревни и собственно гостиницы, ничего не было. Что-что, а запах большого количества лошадей, людей с оружием, обязательных металла и выделанной кожи, смазки и гари, шедших бок о бок, в воздухе не ощущалось.

Окончательно все успокоилось и утихомирилось еще не скоро, но ждать Освальд умел. Уверенность в том, что рыженькая служанка пойдет к Мэрай, не ослабевала. Ожидание вознаградилось спустя небольшое время после ухода последних выпивох, пошатывающихся и горланящих песню про развеселую и разбитную девчушку в красном плаще, уделавшую нахального волка-людоеда, пытавшегося ей полакомиться. Троица, видневшаяся на улице еще долго, горланила и выводила незамысловатые соленые куплеты громко и с душой. Охотник усмехнулся, песня оказалась веселой и по нраву.

Дверь пристройки, выходящая на задний двор, хлопнула совсем тихо. Если бы он не ждал ее так внимательно, наверняка проглядел бы появление. Но нет, вон она, закутавшись в теплую накидку, торопливо побежала в сторону удаляющейся троицы. Освальд хмыкнул и скользнул в окно, повис на руках, спрыгнул.

Красться за Шельмой оказалось просто. Женщина, пару раз оглянувшись и не заметив тень, скрывающуюся в темноте у домов, быстро пошла дальше. Охотник незаметно отлепился от стены, в которую втек живой каплей, поправил арбалет, не взведенный и висящий на плечевом ремне. Еще одно удобное изобретение неугомонного дуэта из Ниросты, за которое ему пришлось доплачивать. Вряд ли он понадобится, но лучше взять, чем оказаться без него.

Поселок был большим, как верно заметил охотник, подъезжая, и покружить все же пришлось. Освальд всегда удивлялся тому, как за не таким уж и длинным частоколом можно нагородить такую паутину улиц, ходов, проулков и переходов. Шельма шла не напрямую, спокойно ныряя через незаметные промежутки между домами, иногда пропадая в черноте теней от овинов и пристроек. Но, даже не зная поселения, стало ясно, что идет куда-то к околице. Возможно к тому самому деду-знахарю, про которого рассказала ему. Освальд тихо крался следом, стараясь не отставать, пока выходило очень хорошо. Когда впереди показался дом, стоящий на особицу, с одним, едва светящимся оконцем, понял что добрался. Притаился за двумя сросшимися и опавшими яблонями, украдкой открыл «искателя». Игла ярко алела, а ее кончик повернулся в сторону хлопнувшей двери. Ну, вот и нашел.

4.

Она действительно оказалась высокой и черноволосой. Одетая в красное платье из привозной тонкой шерстяной ткани, сидела за столом, перебирая травы, нарезая ножом головки болиголова и корни аира. И запах, сладкий и пряный одновременно, шел от Мэрай густыми тяжелыми волнами, неожиданно волнуя охотника. Спокойная, с ровными прямыми линиями бровей над карими внимательными глазами, смотрящими на него без тени испуга. А еще он не видел ее левую руку, которую травница опустила под вышитую узором скатерть. Именно после этого движения арбалет оказался в правой руке охотника, смотря острой граненой стрелой в стену напротив. Никакого желания заработать удар какого-то артефакта или просто колдовского пасса у Освальда не оказалось.

- Положи руку на стол. - голос у него был совершенно спокойным. - Будь так добра.

Ладонь, белая, крепкая и крупная, с аккуратными ногтями, легла на ткань. Рядом лег нож, медленно опущенный второй рукой. Рыжая Шельма застыла статуей, разинув рот и смотря на охотника с нескрываемыми злостью и страхом.

- Я его не увидела...

- Странно было бы, если бы увидела. - Голос у травницы оказался под стать ей самой, грудной и бархатный. Высокая грудь, с туго натянувшейся тканью на ней, чуть дрогнула. Освальд понял, что надо быть внимательнее, и что-то здесь не так. Ведьма или нет, но отвлечь внимание от самого важного, от полного контроля над ней, Мэрай явно умела. И немудрено. Женщина оказалась красивой, вовсе не такой, как ожидал охотник. Никакого кривого носа, жирных и засаленных патл с бородавками, должных быть у ведьм из всех известных ему случаев, когда те оказывались настоящими.

- Странно было бы... - повторила она. - Ни разу не встречалась с теми, кто выходит из ворот Школы, но ты явно оттуда. Да?

- Возможно. - Освальд дернул щекой. Происходящее не нравилось ему все больше. Слишком спокойной и независимой для беглянки оказалась удравшая от Эксеншиерны женщина, смотрящая на профессионального умельца по нахождению и приволакиванию к клиенту нужного человека. - Наверное, стоит объясниться?

- Наверняка. - бархатный голос обволакивал. - Раз уж ты здесь. Меня зовут Мэрай... Хотя ты это и так знаешь, как мне кажется. А тебя?

- Освальд. - свое имя он говорить не хотел, но получилось это само по себе. - Мне надо привезти тебя к...

- К Гайеру Эксеншиерне, знаю. - женщина вздохнула, ткань на груди снова сильно натянулась. - Этого я не хочу.

- Почему? - Охотник внимательно посмотрел на нее.

- Там слишком много зла. - она подперла щеку рукой. - Чересчур много. И я совсем не уверена что мы с тобой сможем доехать. Он будет нас ждать.

Освальд чуть было не сплюнул на чистый пол от досады. Все-таки что-то у нее не так с головой, как и у всех особ подобного рода, встречавшихся ему раньше. Хотел ответить, но не успел. За окном хрустнуло, предательски хрустнуло под ногой незаметно подкравшегося человека. Стекло вылетело чуть позже, выбитое вместе с рамой одним сильным ударом. Свистнуло в воздухе и рыжая Шельма осела набок, схватившись за шею, задетую ударом брошенного дротика. Захрипела, пуская между пальцев мгновенно вздувшиеся алые пузыри, лопающиеся и разбрызгивающие вокруг кровь. Мэрай метнулась к ней, заваливая на спину, прикрывая собой и что-то быстро шепча скороговоркой.

Щелкнул механизм арбалета, стрела ушла в проем окна. Звук, сочный и чмокающий, доказал попадание. Освальд не стал выбегать через дверь, наоборот. Привалил стоявшую у стены лавку, вбил в ручку чурку из поленницы, лежавшей у печи, плавно двинулся к окну. Двинул рычагом, перезаряжая оружие, и сразу же выстрелил, заметив мелькнувшее за окном странно белое лицо. Болт вошел прямо между глаз, с хрустом и чавканьем, лицо беззвучно пропало из вида. Освальд пригнулся, отпрыгнул вбок, уходя с линии броска чего-либо метательного. Больно уж умелым показался предыдущий бросок. В дверь гулко ударили, крикнули что-то неразборчиво, хрипло и зло. Факел влетел в окно сразу после крика. Охотник опрокинул на него ковш с водой, стоявший на столе, рядом с нарезанными травами Мэрай. Посмотрел на нее.

Женщина вжалась в угол, подтянув к себе Шельму, продолжая сжимать руками шею. Чтобы она не шептала перед этим — не помогло. Рыжая умирала, в чем в чем, а в этом Освальд разбирался. Жизнь вытекала из нее также быстро, как хлестала кажущаяся темной кровь из разодранных острием артерий и вен. Губы Мэрай шевельнулись:

- Варгеры...

Освальд выругался, понимая, что все плохо. Ждать следующего факела явно стоит скоро. Что делать? Со звоном вылетело стекло в соседней комнате, гулко ударило об пол. По запаху, едкому и густому, сразу стало ясно, что там. Охотник быстро выглянул в проем, посмотрел в сторону шума и запаха. Факел, просмоленный, с тугой шишкой пакли на самом конце, чадил. Доски начали потрескивать, чуть позже вспыхнула ткань покрывала кровати, свисавшего с нее. Ждать не стоило, оставалось только прорываться из дома, оказавшегося ловушкой.

Арбалет оказался снова поднят к плечу, мягко спружинил рычаг, вжикнула тетива, за окном раздался короткий вскрик. Освальд прыжком оказался у двери, вытащил деревяшку из ручки, пинком выбивая дверь. Щелкнуло подряд тремя последними стрелами, одна мягко вошла в человеческую плоть. Охотник перебросил опустевшее оружие за спину, поднял круглый и тяжелый стол, невольно охнув. Рыжая к этому времени все-таки умерла, наговор травницы не помог. Он окликнул Мэрай, взглядом показав ей занять место у дверного косяка. Выбежал сам, прикрываясь, как мог импровизированным щитом. Им повезло, у небольшого домика в живых осталось лишь двое нападавших. Первый, жадно хакнув, рубанул с плеча топором, вырубив кусок стола, и тут же упал на землю, придавленный им же. От удара копья с широким наконечником второго варгера Освальд ушел вбок, юзом откатившись и выхватывая клинок. Но левой рукой успел перед тем метнуть нож, воткнувшийся под подбородок человеку с вымазанным белым и черным лицом, прервав яростный вопль.

Первый из нападавших, отбросивший стол в сторону уже бежал к нему, замахиваясь топором и прикрывшись небольшим круглым щитом. Но не добежал. Громко и мерзко хрустнуло, нападающий неожиданно дико заорал и упал на землю, разом, как подрубленное дерево. Освальд замер, не понимая. Но ответ оказался простым. Большой и тяжелый,размолотивший в крошку крестец варгера колун, упал рядом. Мэрай появилась чуть позже, темной тенью встав в проеме двери горящего дома. Мягко, по-кошачьи, оказалась рядом с воющим и роющим пальцами землю варгером. Наклонилась, нисколько не опасаясь, взялась за длинные волосы, потянула на себя и абсолютно спокойно перерезала ему горло тем самым ножом, которым строгала травы с кореньями. Человек с черно-белым лицом захрипел, дернулся несколько раз и затих, лишь булькая горлом. Освальд одобрительно кивнул.

- Может, спрячешься пока? - он посмотрел на нее, стараясь не упускать из виду основную часть деревни. Там орали, били друг друга железом и умирали. - Мне все равно надо туда, конь, вещи. Вещей-то не жалко, но конь...

- Это твое дело. - травница подняла копье убитого варгера. - Я не хочу оставлять этих тварей безнаказанными. Не хочешь убивать, пережди здесь. Дойти до людей сможешь и без коня.

- Дело совсем не мое, это точно. - Освальд следил глазами за наконечником копья, которое неожиданно уставилось ему в грудь. - Тебе оно точно надо? Это же не твоя деревня.

Травница (цикл "Охотник за головами")-6

- Это моя земля. - Мэрай мотнула головой, отбрасывая с глаз прядь волос. - Их сюда никто не звал. Не стой у меня на дороге, охотник.

Пальцы женщины засветились неярким голубоватым светом, перекинувшимся на наконечник. Вот это было плохо, даже весьма. Расстояние между ней и Освальдом было немаленьким, и вряд ли он успеет сделать что-либо. А вот что у нее оказалось припасено про запас... гадать можно долго. В лучшем случае откажет тело или накинется неудержимый чих с соплями. За спиной, в деревне, орали и колотили железом еще сильнее. Что-то с треском развалилось, женщина вздрогнула.

- Горит? - Поинтересовался охотник.

- Да... - Мэрай метнула на него злой взгляд. - Слушай...

- Это ты слушай. - Освальд вложил шпагу в ножны. Снял арбалет, переломил, открывая барабан с ячейками для стрел. Вытащил из-за пояса пук запасных, начал вкладывать по одной. - Я помогу, как смогу. И ты поедешь со мной, идет?

- Да. - Она кивнула и побежала в сторону горящей деревни. Свет на пальцах погас.

Освальд хмыкнул, и двинул следом, успев взвести тетиву. Следовало поспешать, деревня полыхала уже в нескольких местах. Черные тени мелькали между огней, сплетались в боевом танце, наскакивали, атаковали, катались по земле, разрывая друг другу глотки. И над всем этим винтом врывался в уши воющий безумный вопль из нескольких десятков глоток. Варгеры, те самые, про которых Освальд знал очень мало, пришли в поселок сами. Не из-за тех ли своих собратьев, за головы которых не заплатил староста соседней деревни? Кто знает...

Оставалось только суметь схватиться с ними в бою и остаться в живых. Но это охотник умел хорошо. Хотя самым главным оставалось следить за травницей, лихо бегущей в сторону самой сумятицы. Не дать ей погибнуть и, возможно, все-таки воспользоваться оказией, оглушить, вывести из конюшни Серого и увести глупую бабу. Охотник еле успел заметить несущуюся к ним яростно орущую беломордую фигуру и выстрелить, пришпилив ее к так кстати оказавшейся за спиной дощатой стене нужника.

В два прыжка Освальд догнал Мэрай, не заметившую трех нападавших. Варгеры метнулись к ним через улицу, до которой они наконец-то добрались. Пихнул ее бедром, заставив упасть, опустился рядом на колено, вскинул арбалет. Нажал пальцами на тугую скобу под пальцем и тут же быстро потянул на себя короткий рычаг, провернув барабан. Тетива вернулась назад по смазанным салазкам за мгновение до того, как пятка болта показалась в зацепе. И снова пальцы нажали на гибкий металл, отправляя вперед толстую и длинную смерть. Три выстрела он успел сделать до того, как вслед первым появилось еще двое. Один варгер упал тут же, крича и схватившись за грудь, по которой извивались голубые и шипящие змеи, заставляя дымиться не только толстый нагрудник из кожи, но тело под ним. Второго Освальд принял мелькнувшим хищным языком клинка, клюнувшим в бедро и потом под левую подмышку. Варгер упал, брызнув кровью между черных губ. А они с Мэрай пошли дальше.

Впереди были несколько деревенских улиц, залитых кровью и огнем пожаров. Крики, стоны и яростные вопли сошедшихся насмерть врагов. Варгеры вошли в деревню неожиданно, сумев подкрасться к часовым и перебравшись через частокол сразу в нескольких местах. Трапперы, лишившись своего главного преимущества — дистанции выстрела из лука, не сдавались. На одной из караульных вышек продолжал полыхать сигнальный огонь, перекинувшийся на крышу, ибило[1], висевшее там же, давно молчало. Сколько было нападающих, несколько десятков, сотня? Понять этого в безумии боя и пляске огня Освальд не смог. Он просто шел следом за травницей, прикрывая ее, кружась вокруг черной тенью с двумя клинками, длинным и коротким, в руках. Успевал практически везде, не подпуская к ней ни одного из противников-берсеркеров.

Шаг, смена ног, удар шпагой, отход, нырок в сторону, блок дагой падающего сверху длинного узкого меча, широкий размах и прямо на лицо летят капли крови от развалившегося пополам черепа, хрустнувшего от удара. И тут же успеть оттолкнуть Мэрай, прижать к стене, коротко ударить отвесно и с оттяжкой, перерубая оскепище копья, которым метил в нее дико верещавший монстр в человеческом теле. Спасибо, двараг-дварф, за крепкое и острое оружие!

И снова вперед, куда идет женщина, ставшая из обычной лекарки воплощением богини войны Моррг, бьющей варгеров забранным у убитого оружием. Конский хвост за наконечником хлещет из стороны в сторону, и самое главное не упустить ее из виду, рвущуюся вперед, желавшую убивать вот этих, с черно-белыми рожами. Не упустить, не дать ударить или коснуться ее острой сталью. В какой-то момент тело, налившееся было дурной усталостью от горячки боя, стало легким и невесомым, обойдясь без приема нескольких шариков снадобья, которое осталось в сумке в гостинице.

Откуда-то с того самого холма, с которого так недавно Освальд смотрел на поселок внизу, раздался звук рожка. Взлетел вверх и рухнул вниз, упав на защитников и их врагов, давая первым радость, вторых выводя из бешенства и обратив наконец-то в бегство. Со стороны ворот, распахнутых настежь, с топотом летел конный отряд, в кирасах, наплечниках и латных юбках,ушастых шлемах с забралами и конскими хвостами поверху. Красные отблески огня замельтешили на клинках длинных кавалерийских мечей, рубящих направо и налево с высоты конского седла. Варгеры неслись к частоколу, падали, превращаясь в игольную подушечку, нашинкованные стрелами трапперов, тех, кто мог натягивать тетиву.

Освальд сел у стены, привалился к ней. Грудь ходила ходуном, чуть подрагивали руки. Такого боя на его памяти еще не было. Никогда прежде не приходилось драться вот так, среди горящих домов, оскальзываясь в грязи, смешанной с кровью, когда вокруг десятки людей... или нелюдей, желающих добраться друг до друга, убить, выпустить кишки, разорвать в клочья. И особенно когда ему еще и пришлось следить вот за этой взбаламошной бабой, тяжело опустившейся рядом. Копье с конским хвостом упало на землю обычной жердью, слегка звякнув о валявшийся тут же топор, втоптанный в черную жижу, перемешанную людскими и конскими ногами. Мэрай, плевать хотевшая на свое красивое платье, прожженное в нескольких местах и порванное на плече, дунула на волосы, закрывающие глаза. Посмотрела вокруг, покачав головой.

У поваленного высокого забора в полный голос выла какая-то тетка, прижимающая к окровавленному подолу разможженную голову бородача, виденного охотником вечером в трактире. Руки тетки скользили по колтуну темного цвета, в который превратились волосы и весь верх головы. Чуть дальше, разбросав руки, все еще сжимающие шипастый боевой молот, лежал варгер. У этого в спине торчали вилы, скорее всего вбитые сзади этой самойголосящей женщиной ему под лопатку. У стены наполовину сгоревшего дома сидел, свесив голову вниз еще один из трапперов, проткнутый таким же, как и у Мэрай, копьем. Со стороны дома, где Освальд нашел женщину, слышались крики, злые и радостные. Несколько молодых парней бежали, таща за вожжи, закрученные вокруг лодыжек, одного из выживших и не сумевших сбежать противников

- Не смотри. - посоветовал травнице Освальд. - Тут зла не меньше, чем в замке Эксеншиерны. Не надо...

Она не послушала, глядя на происходящее. Местная молодежь не стала церемониться. Дотащили орущего пленника до ближайших ворот, перекинули вожжи через их перекладину и подтянули его вверх. Варгер вопил не переставая, заходясь высоким резким криком, явно понимая, что сейчас будет. Освальд вздохнул, глядя на побелевшее лицо Мэрай. В ход пошли ножи, предварительно срезав всю одежду, располосовав кожу узкими длинными шрамами. Но это оказалось только началом.

Трапперы умели свежевать добычу с детства, ловко и аккуратно, и варгер не оказался исключением. Травницы хватило до того, как один из пьяных от злобы и победы юнцов добрался до паха пленного. Потом ее вырвало. Тогда охотник все-таки поднял ее за локоть и двинулся в сторону гостиницы, казавшейся не так уж и сильно пострадавшей.

Хозяин сидел на крыльце, баюкая сломанную руку. Мэрай, наплевав на запах от платья и тела, всклокоченные волосы и следы на лице, подсела к нему, заговорила, отвлекая. Ощупала руку, начала крутить головой по сторонам. Выскочившей сюда же немолодой женщине шепнула что-то на ухо и та убежала. Вернулась с водой, тряпками и несколькими плоскими и тонкими дощечками. Дальше Освальд уже не наблюдал за происходящим, направившись к конюшне. Собственный конь сейчас интересовал его намного больше.

Серый оказался жив, лишь сорвался с привязи. Остальные лошади, два дохловатых мерина и нервная молоденькая кобылка ржали и испуганно рвали кожаные ремни, но силенок не хватало. Под ногами Серого валялось тело в кожаном доспехе, усыпанном металлическими шипами и пластинками. Головы у трупа не было, вместо нее охотник увидел что-то, похожее на толстый красный блин, с торчащими из него белыми осколками и длинными волосами. Копыта Серого пришлось долго отмывать, кровь удалось удалить только широким скребком и жесткой щеткой. Успокоив все еще вздрагивающего друга, налив воды в колоду, охотник пошел назад. Травница ждала его у крыльца, на котором, правда, уже не было хозяина.

- Мне есть, кому помогать, пойду в поселок. Раненых очень много. - голос был уставшим, но решительным. - Меня проводит к дому сын хозяина, посмотрю, что осталось от трав и вещей. Можно попросить кое о чем?

- Да. - Освальд пожал плечами. Гоняться за ней, или следить, не хотелось. Хочет куда-то идти, так пусть идет.

- Тут есть мыльня. Наколи дров, затопи сразу, как рассветет. Если не сложно, конечно. Не хочу ехать в замок грязной. - карие глаза впились в его. - Хорошо?

Он лишь кивнул в ответ. Посмотрел вслед двум удаляющимся фигурам, развернулся и пошел в гостиницу. Ключи от помывочной хозяйка дала сразу, ничего не сказав и не заворчав. Колун и поленница обнаружились рядом с невысокой дверкой, ведущей в темную и пахнущую деревом, дымом, сыростью и шалфеем мыльню. Воду пришлось таскать с колодца, что оказался в соседнем дворе. В колодце гостиницы плавал утопленник варгер. Так что дел до самого рассвета у Освальда хватило с избытком.

5.

Пар поднимался над краями большущей деревянной бадьи, стоящей в мыльне. Странно, Освальд почему-то подумал про парилки с камнями, какие встречались чуть восточнее, но ошибся. В одном котле, вделанном в стену прямо над печью, грелась вода, во втором была холодная. И вот это самое глубокое корыто, где места хватило бы на троих или четверых. А после недели в седле и ночной бойни помыться хотелось безумно. Хозяйка гостиницы, которой охотник помог затащить мужа наверх, не возражала. Даже предложила его накормить, но есть пока не хотелось. Освальд только прихватил с собой кувшин с давешним смородиновым вином, и попросил мыло с мочалой.

Усталость потихоньку растворялась в горячей воде, пощипывающей кожу. Отмывшись и слив грязную воду, наполнил бадью снова и плюхнулся отмокать, наслаждаясь теплом и спокойствием. После рассказа хозяйки беспокоиться было не о чем. Подоспевший отряд с одной из горных застав вычистил поселок от остатков безумцев с раскрашенными лицами. Солдаты ушли дальше в леса предгорий, загоняя последних из убегавших врагов. За Мэрай охотник также не переживал. Никто ее точно не тронет, да и не станет женщина убегать. В этом Освальд был почему-то очень сильно уверен. Оставалось дождаться ее прихода, освободить мыльню и готовиться к выезду. Хочется, несомненно, выспаться, но время не ждет.

Пар заволок помещение почти полностью, оседая мелкими каплями на дереве стен и лавок. Грязные вещи охотник бросил в углу, не желая тащить с собой и уж тем более не горя желанием стирать. Оружие лежало под рукой, чтобы схватить если что. Арбалет, прикрытый чистой рубахой и дага, не спрятанная в ножны. Когда тихо скрипнула дверь, рука уже легла на ложе самострела. Но он не пригодился. Пригнувшись, Мэрай зашла и села на лавку. Вздохнула, положив руки на колени.

- Плещешься? - голос у травницы казался очень уставшим.

- Да... - охотник покрутил головой, понимая, что полотенце далеко и придется вылезать голышом, как есть. - Э-э-э...

- Брось. - женщина улыбнулась. - Откуда такая щепетильность? И не вставай, не надо. Ты же не будешь против, если я к тебе залезу?

Против? Освальд проглотил слюну, протолкнув ее в неожиданно пересохшее горло. Против то он точно не будет, даже наоборот. «Наоборот» настойчиво доказывало свое согласие, низ живота говорил про это явственно и незамысловато. На повторение вопроса, немое и понятное из-за излома одной брови, он только и смог, что кивнуть.

- Вот и хорошо. - Мэрай присмотрелась к чему-то справа от Освальда, потом дернула тонким, чуть длинным носом. - А в бутылке у тебя не то же самое, что у меня? Смородиновое?

- Оно самое. - глотнуть вина захотелось очень и очень сильно. В бутылке булькнуло, когда охотник серьезно приложился к ней. - Неплохое, да...

- Хватит напиться... - травница хохотнула, смех показался ему грустным. - Столько раненых, боли, крови. Не говорю уже про убитых. Ненавижу варгеров, ненавижу. А, ладно... Это все потом.

Зашуршали шнуры платья, давно ставшего из красного грязным и серым. Пара было много, но скрывал он всего ничего. Освальд не был ханжой, любил женщин и ту радость, что они дарили. В чем сейчас оказалось дело? Он не понимал. Не смущение, нет, откуда ему было взяться. Скорее странное ощущение, возникающее от близости этой женщины, даже сейчас, после безумия ночного боя пахнувшей той самой острой сладостью, заставляющей кровь бежать быстрее. Шнуры развязались полностью, шелест шел от снимаемого через голову платья.

- Освальд... - она смотрела вниз. - Не подумай ничего, просто бой этот, кровь, столько смертей...

- Не надо. - охотник чуть помедлил. - Не говори ничего.

Зачем нужно объяснять что-то, когда все так просто и понятно. Даже он, после Школы, после всего, что было в ней, и после своей первой настоящей схватки просто поехал в квартал с горящими всю ночь красными фонарями. Благо, что тогда охотник оказался в одном из Вольных городов. Бедная девушка, доставшаяся ему за королевскую плату... лежавшая потом рядом и молча гладившая по голове совсем еще мальчишку, в первый раз убившего человека. Освальд понимал все, что не сказала травница. Зачем нужны слова тем, кому все ясно без них? А черные чулки, держащиеся на сильных бедрах Мэрай подвязками и разорванные за ночь, полетели в печь.

Пар все же скрадывал то, что постепенно появлялось перед глазами охотника. Сердце бухало сильнее с каждой новой деталью. Она действительно оказалась не только высокой, но и крепкой, с сильной спиной и широкими бедрами. Наметанный глаз и память, такие ненужные в эту минуту, все-таки отметили дорогое белье, в кружевах и декоративных рюшах, такое странное здесь и сейчас. Наметанный глаз и память, такие ненужные в эту минуту, все-таки отметили дорогое белье, в кружевах и декоративных рюшах, такое странное здесь и сейчас. Такое делали в Лиможане, как подсказала услужливая память, и стоило оно немало. Либо услуги ведьмы-травницы оплачивались очень высоко, либо подарок. Хотя, какая ему разница? То, что вот-вот перестало скрывать белье, оказалось намного важнее. Тонкий батист полетел на лавку, без какой-то жалости к дорогим вещам. И низкие, практически лежащие на широких крестьянских бедрах панталончики, и легкий корсет, поддерживающий большую грудь с коричневыми кончиками

Травница (цикл "Охотник за головами")-7

Когда травница подняла руки, собирая волосы в узел, грудь мягко качнулась, задорно уставившись ими чуть вверх, мгновенно ставшими острыми. Вогнутый живот, женственный, с небольшой складкой внизу, заставил вздрогнуть. Освальд приложился к бутылке еще раз, завороженно смотря на нее.

Мэрай улыбнулась, глядя в ответ. Подняла свою, действительно такую же, как и у Освальда бутылку, отпила. Мягкие полные губы практически не касались горлышка, держась от него на расстоянии. Запахло смородиной, густо и сладко, будоража обоняние. Темная в свете двух фонарей струйка побежала по подбородку, выступам ключиц, по ямкам над ними, по узкой ложбинке между грудями, вниз по животу, через овал пупка, еще ниже. Охотник смотрел на нее, шагнувшую по потемневшим мокрым доскам, живую, настоящую, манящую к себе. Не из-за этого ли, а вовсе не из-за болезни так старался найти Мэрай герре Гайер?

Но эти мысли сами собой утекли в сторону, отогнанные дразнящим ароматом женщины, вставшей на приступку, осторожно и немного смешно потрогавшей воду кончиками пальцев ноги. Спустя несколько ударов сердца она оказалась совсем близко. Пар вновь сгустился, и в нем пропало, на какое-то время, все вокруг, такое глупое и ненужное на крохотный и громадный кусок времени.

Пар разошелся в стороны чуть позже, пропуская свет, мягкий, чуть желтоватый, давая возможность увидеть хотя бы немного. Карие глаза Мэрай столкнулись взглядом с голубым и зеленым Освальда, отразили их в своей глубине перед тем, как снова оказаться чуть прикрытыми тяжелыми ресницами, блестящие, будоражащие. Воды остывала, но холода не было, прогоняемого бешеным током крови, страстью, яростной и неудержимой. Капли стекали по гладкой смуглой коже женщины, нет-нет, настоящей ведьмы, околдовавшей его, взявшей в плен прекрасным и живым танцем своего тела. Вода билась о края несчастной, пусть и добротно сколоченной, бадьи, выплескиваясь, заливая полы. Мэрай вцепилась в плечи охотника, откинула голову и коротко, хрипло простонала-прокричала. Пальцы впились еще крепче, до алых полос от ногтей, бадья угрожающе накренилась. Но охотнику именно в этот момент стало наплевать на все бадьи мира. Пусть и ненадолго, но ослепительно белый взрыв прошелся по всему телу, прогоняя любые мысли. Бадья медленно успокоилась, прекратив крениться набок, оставив лишь потеки по ее бокам.

Женщина прижалась к нему, обхватила мягкими руками за шею, притянула к себе голову, проведя ладонью по короткому ежику волос. Чмокнула в макушку, замурлыкала, закинув ногу на его живот.

- Хорошо... - Освальд молчал, улыбаясь и прижимаясь к ней вместо ответа. - Да, хорошо ведь? Чего молчишь, а?!!

- Прекрасно... - он с трудом заставил себя поднять голову, отрывая лицо от полной и нежной груди. - Залили тут все...

- Д-у-у-у-р-а-а-к... - протянула травница. - Эт же мыльня, ты чего?

- Точно. - охотник встал. Совсем остывшая вода потекла вниз. - Сейчас горячей налью, не замерзнешь, сейчас.

- Да ты особо и не торопись, ходи себе, туда-сюда, м-м-м... - протянула Мэрай, поворачиваясь за ним и положив подбородок на сложенные по краю корыта руки. – Ох, ты ж, однако. Освальд, вот скажи, ты же не специально за фигурой следишь?

- Смеешься? - охотник набрал в ковш с длинной ручкой кипятка, аккуратно вылил в бадью. - А чего?

- О-х-о-х-о-х, и хороша ж у тебя задница, охотник, м-м-м. - Травница окунулась в воду с головой, вынырнула, отжимая волосы. - Даже завидно. То ли дело у меня, э-э-х.

Освальд сел на лавку и захохотал. Открыто и честно засмеялся над так неуместно прозвучавшим сожалением, когда вот только за стенами гостиницы бушевал бой. Хотя, только что они вдвоем успокаивались самым лучшим способом из известных ему. Так чего тогда удивляться?

Наверх, в комнату Освальда, они поднялись лишь час спустя. Чистые, чуть уставшие, выпившие все вино и зверски голодные. Хозяйка гостиницы, прибиравшая с работниками двор, накормила обоих и отправилась дальше по своим делам. Бой закончился уже давно, жизнь продолжалась, и беспорядок в ней точно был не нужен. Заодно, забрав часть вещей охотника, пообещала что постирает, высушит, да и за конем присмотрят. Дверь за собой Освальд закрыл с легкой душой. Обернувшись, увидел травницу у окна, задумчиво смотрящей на кусок улицы. Подошел, встав за спиной и приобнял за узкую, но сильную талию. Одним движением, мягким и ласковым, Мэрай отвела руку назад, обхватив его за шею.

- Что такое? – Освальд уткнулся лицом в густые черные волосы на затылке. - Ты не хочешь ехать назад?

- Нет, не хочу. - Мэрай тихо вздохнула. - Я боюсь ехать туда. Знаю, что надо спасать жизнь Эксеншиерны, ведь без меня он умрет, быстро и страшно. Но страх... Он сильнее меня.

- Чего ты боишься? - охотник почувствовал еле уловимую дрожь, пробежавшую по ее спине. - Или кого?

- Кого или чего, неважно. Тебя это не коснется, никак не затронет. - женщина повернулась к нему, смотря прямо в глаза. - Зачем тебе знать то, что знать не нужно?

- Но...

- Нет, Освальд. - Мэрай улыбнулась. - Не проси меня рассказывать про мои страхи. Они останутся со мной, а ты сделаешь свое дело и уедешь дальше. А я буду помнить про тебя, охотник. И знать, что даже такие как ты, способны на простые человеческие чувства. Без какой-то для себя выгоды или из-за дела. Я права?

- Наверное. - охотник пожал плечами. - Мне сразу все было ясно и понятно. Кого и за что рубить, в кого стрелять, кого защищать, да? Ведь защищал тебя, не этих, что живут в поселке.

- Конечно, так и было. - Мэрай кивнула, соглашаясь. - Пусть так и будет дальше.

Выехать они решили следующим утром, присоединившись к основному отряду латников, возвращавшихся на заставу. Впереди у обоих было не так много времени, которым можно было распорядиться с умом. Это они и сделали, три раза. А потом Мэрай тихо заснула, устроившись у него на плече.

6.

Ветер подул неожиданно сильно, резко, забил наотмашь острой бритвой прозрачного воздуха. Мэрай зябко повела плечами, плотнее запахнув суконную епанчу, купленную Освальдом у военных. Большая часть вещей женщины сгорели в пожаре. Чудом уцелел сундучок с самым необходимым вещами, ценными травами и отварами, хранившимися в нем. Хорошо, что сами поселяне оказались людьми отзывчивыми к чужой беде, не поскупились на одежду. И пусть платье, одетое Мэрай, было не красным и дорогим, а вовсе даже скромного серого цвета, домотканое и сшитое не по фигуре. Лишь бы было тепло, как и в толстых высоких чулках из козьей шерсти, за которые охотник отсыпал меди старой вязальщице, не обратив внимания не отказ. Каждая работа стоит оплаты за нее, а в теплых вещах ему волей неволей, но пришлось научиться разбираться. Чулки стоили потраченных денег.

Кобылка, приобретенная для нее у хозяина гостиницы, оклемавшегося к их уезду, оказалась смирной и послушной. Хотя в седле женщина передвигаться не любила. До дороги на поселок, на которую вышел Освальд в самом начале пути, травница добралась на почтовом дилижансе, недавно начавшим ходить по этому краю. Бежала неграмотно, как могла, дав ему возможность проверить только кучера... И все. А он, смешно сказать, сделал все сложнее, протянул время, попал вместе с нею в драку.

Хотя свои следы она запутала сразу, как выбралась из замка. И запутала не просто бегством, это тоже стало понятно. Травница умела многое, тайное и доступное не всем. Но на вопросы, связанные с той ночью, когда женщина бежала из замка, Мэрай не отвечала. Оставалось только наблюдать и размышлять за невольными движениями и выражением лица, когда Освальд в очередной раз пытался задать их по-другому. Что там, в замке Эксеншиерны, ни произошло, но оно не оказалось чем-то обычным. Слишком сильны были переживания, отражающиеся на вроде бы спокойном лице женщины. И еще кое-что не нравилось охотнику. Не его дело, конечно, но что-то заставляло насторожиться и беспокоиться.

Да, там, в поселке, на несколько бесконечно длинных часов ему стало хорошо, как не случалось, пожалуй, со времен смутно всплывающего в памяти детства. Но... Освальд понимал, что все это произошло только из-за выплеснувшихся на них волн ярости, боли, страха и страдания. Лишь они смогли дать им возможность вот так просто забыться друг с другом, наплевав на все вокруг. Тогда, ощущая рассасывающиеся холодные нити напряжения, и физического и морального, только так и могло быть. Сейчас же, спустя почти неделю, все вернулось на свои места. Хотя... Освальд мог бы поспорить на любую сумму и не проиграть. О чем спор? Все просто.

Ему все также нравилось касаться ее мягкой кожи, даже просто помогая подтягивать подпругу, или удила. Она улыбалась ему, трогательно, ласково и чуть грустно. Смотрела искоса, бросая в рот горькие алые бусины уже созревшей рябины, густо росшей по-над узкой лесной дорогой, ставшая близкой и своей, родной, пусть и на крохотный отрезок времени. И еще Мэрай сразу, четко и обстоятельно дала понять про твердо принятое решение о возвращении, и своего и его. После того, как они доберутся до места. Лишь, когда он отвернулся, вновь вздохнула, обреченно и безнадежно. Охотник не показал, что заметил, и поступил правильно. Как думалось ему самому.

Они проехали рядом достаточно долго, молча, лишь изредка перебрасываясь несколькими, ничего не значащими фразами. Дорога, по которой Освальд добрался до поселка, давно осталась в стороне. Та, по которой сейчас стучали копыта лошадей, оказалась куда как короче. Знали про нее немногие, Мэрай знала. До замка оставалось около половины дня пути, если верить тому, что она сказала. Чем ближе становился дом герре Эксеншиерны, тем больше мрачнела травница. Освальд не выдержал где-то ближе к вечеру. Остановил кобылку, крепко взяв ее под уздцы. Мэрай повернула к нему совершенно отрешенное лицо.

- Что? - ее спокойствие было слишком.... Спокойным? - Разве что-то не так?

- Расскажи мне про то, чего так боишься. - охотник протянул руку, взял в нее широкую и горячую ладонь. Перчаток она не носила, кожа успела огрубеть за несколько дней пути, но все еще оставалась мягкой и гладкой. - Знаешь... Мне не хочется просто уходить, оставив тебя там, куда ты не хочешь возвращаться.

- Мы же говорили с тобой про это. - убирать ладонь травница не стала. Даже повернула голову, посмотрев ему в глаза. - Тебе не надо ничего из этого, охотник. Спасибо тебе, но не стоит лезть дальше, чем тебя попросил Эксеншиерна. Правда не стоит.

- Это только мне решать, что стоит, а что нет. - проворчал Освальд. - Я прошу только рассказать про твой страх, больше ничего.

- Почему ты считаешь, что мне есть о чем рассказать? - Мэрай провела рукой по лицу, снимая летучую осеннюю паутинку. - И хочу ли я этого?

- Пожалуйста. - Освальд продолжал держать теплую ладонь, мягко и ненавязчиво поглаживая ее и смотря в карие глаза, не отводя взгляда. - Расскажи мне, просто расскажи. Ну?..

Глаза Мэрай становились все более блестящими, не отрывающимися от лица охотника. Его ладонь продолжала нежно и мягко, совершенно одинаковыми движениями гладить ее руку. Все произошло с точностью до наоборот, чем могло случиться в доме, где жила травница. Там возможность «оплести» взглядом и словами была у нее, теперь у Освальда. Редко, когда ему приходилось применять это сложное мастерство, но сейчас умение пользоваться им пришлось кстати. Блажь или нет, но прежде чем передать ее маршалу, охотник хотел узнать, в чем дело?

Мэрай заговорила сразу, без заминки, не своим обычным, спокойным и ровным голосом. Пришлось второй рукой притянуть удила, намотать на луку собственного седла, чтобы кобылка, устав ждать команды, сама не двинулась вперед, выводя травницу из транса. И внимательно слушать грудной голос, неожиданно ставший злым и каркающим, ничего уже не скрывающим от него:

- Зло бывает разным, охотник, ты ведь знаешь это? Сколько зла сделал ты сам, когда выполнял все полученные задания от тех, кто мог заплатить? Сколько людей ты приволок за шкирку к тем, кто хотел причинить им только страдания и боль? Переживаешь ли из-за этого, хоть самую малость? Молчи, не отвечай, мне неинтересно знать это. То, что случилось в поселке, ничего не меняет. Будь ты другим, захотев измениться, все могло бы и стало другим. Для меня, для тебя, для тех, кого ты еще и не знаешь, но обязательно встретишь на своем пути... Встретишь, встретишь. Как знать, какими будут эти встречи, что дадут, кто после них останется хотя бы живым. Молчи. И даже не пытайся спрашивать, не желай заглянуть вперед. Это не для тебя, не для таких, как ты. Иди вперед, не сворачивай и не будь мягкосердечным, даже когда захочешь этого...

Освальд старался дышать как можно тише, не шевелиться, не вспугнуть ее, обращавшуюся к нему от... От самой ли себя говорила сейчас травница, умевшая многое из того, за что в Вольных городах отправили бы на костер. Ведьма? Возможно, но что с того? А голос, бывший недавно таким добрым и ласковым теплом слов и вздохов гладящий его не так давно, в комнате с низким потолком, каркая продолжал говорить вовсе не то, что было необходимо узнать:

- Зло бывает разным, кому, как не тебе знать это. Но тебе надо было расспрашивать лучше, тогда бы мог понять раньше. Сын или нет, родной, приемный, найденный, кто и когда спросил бы про это Гайера? Кто осмелится спросить в лоб маршала, ведшего в бой корволант тяжелой пехоты и не оставляющего за собой ничего? Нет-нет-нет, дураков нет, как и храбрецов, желающих правды, а дуры?

Дуры есть всегда, честные, способные полюбить почти старика, полюбить как отца, которого не помнишь, как мужчину, которого не было. И спросить, и не получить ответа, потому он и сам не знает, не видит, не слышит такое очевидное. А ты знал про дочку? Нет, не знал, не знал, глупыш охотник, так много думающий про себя и свои силы. А ведь она была, живая, теплая, молодая и красивая, желающая быть счастливой и любить. Где она, ох, и где она... А я знаю, знаю!

Видела, своими руками и глазами нашла то место, отыскала, что осталось, смогла узнать многое, но не смогла рассказать, не успела. Ты не понимаешь, охотник? Ничего, сейчас поймешь, подожди, совсем немножко подожди. Будь внимательнее и слушай, слушай лес вокруг, птиц в небе, слушай ветки и траву. Будь внимательнее, Освальд, ученик Старой Школы, убийца многих и спаситель нескольких, осторожнее, внимательнее. Слушай, слушай не только меня.

Дочь, была дочь. Это он отправил ее сюда, на север, заманил обещанием легко и весело провести время вдвоем. Лишь поэтому она оказалась тут и погибла, когда ей перерезали горло, глупой, доброй и наивной дурочке. А Гайер поверил, что сбежала, искал, отправлял людей. Не туда… и мне захотелось рассказать, сделать так, чтобы понял, но... Как всегда но, как всегда, как всегда... Ты слушаешь тишину, охотник? Ведь мы уже близко, и он наверняка ждет нас с тобой. Ждет, рыщет вокруг, ведь для него что день, что ночь... Здесь, скоро будет здесь... Она оказалась совсем рядом и вдруг прижала ладони к голове. Освальд моргнул, и...

...Ноги сами несут тебя вперед. Быстрее, быстрее, беги, беги пока можешь. Не можешь, так иди, ползи на коленках и животе, катись колесом под горку. Двигайся, если хочешь остаться в живых. Что... Что?!! Треск за спиной, недалеко, ближе, чем думалось!!! Вороний грай, черные точки вверх, взмахивая крыльями, тонкие ветки подлеска ходуном, из стороны в сторону. Быстрее, сколько есть сил, ну же, ну!!! Юбка давно распорота одним ударом ножа посередине, и все равно мешается. Хлещет по ногам...

Травница (цикл "Охотник за головами")-8

...Ноги сами несут тебя вперед. Быстрее, быстрее, беги, беги пока можешь. Не можешь, так иди, ползи на коленках и животе, катись колесом под горку. Двигайся, если хочешь остаться в живых. Что... Что?!! Треск за спиной, недалеко, ближе, чем думалось!!! Вороний грай, черные точки вверх, взмахивая крыльями, тонкие ветки подлеска ходуном, из стороны в сторону. Быстрее, сколько есть сил, ну же, ну!!! Юбка давно распорота одним ударом ножа посередине, и все равно мешается. Хлещет по ногам, норовит загнуться внутрь, запутаться за коленями как не держи ее руками. Красные башмаки, из искусно выделанной козлиной кожи скользят, ведь недавно здесь нещадно хлестали тугие струи дождя. Колотится в груди, остро колет в боку, но не остановиться… вперед, вперед!

А сзади нарастает треск, разлетаются под ногами сухие ветви и сучья. Они не скрываются, бегут за именно тобой. Неудержимые в своей жажде и этой погони, и ее финала. Треск идет по пятам, ломится через сухостой и молодой ельник, как сильный и быстрый зверь хищник, что ни за что не отпустит жертву. Он рвется вперед, поводя чутким носом, ловит страх, пот, желание жить... и идет по следам. Неотвратимый и догоняющий.

Корень вяза, такой незаметный, подло и предательски торчит над землей. Носок башмака, длинный, модный, входит как раз под него. Тело само делает рывок вперед, не успевая остановиться. Стопу и чуть выше нее рвет короткий огненный укус боли, земля сильно бьет в колено и выставленные руки. Острый скол небольшого сучка пропарывает правую ладонь, но это не важно, вовсе не так важно! Важнее мокрая после недавнего дождя глина, листья и трава, устилающие пологий склон оврага внизу. Таких здесь не так уж и много, но именно этот оказывается прямо на пути. Тщетно пальцы пытаются ухватиться за что-то, тело сопротивляется, но не может сделать ничего.

Скольжение по шуршащим листьям, вниз и вниз, перерастает в полет. Отрывает от склона, бросает вверх и вперед. Внутри все сжимается, рвется, разлетается в стороны и поджимает к самому горлу. Краткий-краткий миг без веса, без ощущения себя, пока спина с хрустом не встречается с землей. Воздух разом вылетает наружу вместе с то ли криком, то ли хрипом. Темнота.

…Папа, папочка, что я наделала?.. не верь ему… папа?..

Тук-тук-тук... что это? А, это собственное сердце стучит и отдается в голове ударами молотка по гвоздям, клювом дятла по коре, падающими по крыше редкими тяжелыми дождевыми каплями. Голова кружится, даже если не встаешь, лежишь на отбитом боку. И яснее ясного, что надо сесть, попробовать сесть! И тут же возвращается боль, подло, неожиданно. И острой своей пастью, гниющими и загнутыми клыкам — цоп за ногу! Господи, как же больно, до слез на глазах больно. Всхлип сам собой выходит промеж губ, тонкий, как скулеж у слепого щенка, оставшегося без мамки. А встать бы, надо бы встать... что это?!! Быстрее, вон туда, в кусты, там темно, там шипы, не увидят, не заметят, жить, господи, жить-то как хочется. Шорох, шелест, скатываются по склону комья земли, мешаясь с кучками уже сухих листьев, ветками, камнями. Все? Неужели все? Липкими дорожками пот катится по спине, бокам, по животу, груди. Волосы лезут в глаза и слезы горохом, злые, от отчаяния и слабости. Не хочу, не хочу-нехочунехочунехоч.... МАМА...

Шаги практически неслышны. Мягкие сапоги на толстой кожаной подошве без каблука, останавливаются перед глазами. Даже не сапоги, так, что-то похожее на высокие и очень толстые чулки, с завязками крест-накрест по голени и икре. Выпушка на отворотах сверху, шерсть густая, серая с темными крапинками. Сапоги все в грязи, жирной, черной и липкой. И еще одни подходят чуть сбоку, останавливаются, лениво переминаются, перекатываясь с пятки на носок и обратно. Их хозяева молчат, дышат спокойно, практически не сбиваясь. Первый садится, оказываясь прямо перед глазами. Протягивает руку, обтянутую кожаным наручем с торчащими по предплечью до самого локтя острыми шипами. Боль в ноге отступает перед тем, как рука вытягивает вверх голову. Резко, до крика, до жгуче настоящего ощущения срывания кожи с волосами.

Взгляд сталкивается с взглядом. Страх, боль и дрожь против ледяной уверенности, злобы и насмешки. Совсем молоденькая, испуганная, одинокая девушка и дикарь-варгер, один из тех, что приходит незваным. Вымазанное вытопленным жиром с белой глиной и сажей лицо, стянутые в пучок длинные волосы, запах въевшейся крови и страдания. Безумие в выкаченных белках, криво дергающиеся в постоянной ярости темные губы. Человек-зверь, страх предгорий, смерть на двух ногах. Он смотрит в ее глаза, скалится, показывая черненые и подпиленные зубы, тянет голову к себе. Дрожь, миг до осязания друг друга, крик. Зубы впиваются в губы, прокусывают, рвут. Стоящие рядом двое других варгеров довольно смеются. Но все это недолго. Конец близок.

Жизнь цепляется за все что возможно. Жизнь не хочет уходить за просто так. Пальцы с обломанными ногтями вцепляются в мокрую грязь, стараются оттащить тело от страшной черной фигуры, но тщетно. Бег, спешка, все осталось бесполезным.

Сапог вминает в черную жижу тканые серебром полы бархатного казакина. Обтянутая грубой кожей перчатки ладонь оттягивает, медленно, чуть ли не сладострастно, волосы вниз. Лицо поднимается, тянется острым подбородком вверх, открывает белую чуть прозрачную кожу на шее. Бьется тоненькая синяя жилка, скулит, плачет девчонка, хотевшая жить. Варгер вытягивает из-за голенища сапога, с шипением и тихим свистом, чуть изогнутое темное лезвие. Длинный боевой нож с роговой рукоятью, выглянувшее в разрыв темных туч солнце играет на металле. Ниже, ниже... первое, покачивающееся движение вбок, назад. Всхлипывание, булькание, хрип выходящего воздуха. И, наконец-то, тишина. Чуть позже, неслышно и мягко, в овраг выходит маленький грязный лисенок. Втягивает черной горошиной носа воздух, долго, настороженно.

Запах, такой легко ощутимый. Сладковатый до одурения, мерзкий до тошноты. Не должно быть такого, нет, ни за что... но есть. Почему? Потому что люди не могут по-другому. И люди могут становиться зверями тогда, когда им это необходимо. Потому и такой тяжелый, приторный, сбивающий с ног запах. Кровь, лисенок, это кровь. Не бойся, она такая же, как у птиц или маленьких зайчат. Ешь, лисенок, ешь. Нечего бояться. Людей здесь нет. А нелюди уже ушли...

Мэрай убрала ладони от головы Освальда. Он смог дышать, смог видеть своими глазами. - Понимаешь, насколько велико может быть Зло? Я нашла то место, я умерла вместе с ней и едва смогла вернуться назад. И сейчас он идет сюда, уже сам...

Серый всхрапнул, чуть заплясав ногами под Освальдом. Рука дернулась, вырывая травницу из транса. Мэрай глубоко вздохнула, непонимающе покрутив головой. Посмотрела на охотника, нахмурилась, поняв и качнув головой. Серый всхрапнул сильнее, ударил ногой, взрыхлив землю и прелые желтые листья. В той стороне, где должен скоро показаться замок, с криками и граем поднялись в небо вороны и прочая летающая шатия-братия. Мэрай вздрогнула, пальцы на уздечке побелели от напряжения, с которым она вцепилась в выделанную кожу. Освальд спрыгнул с коня, понимая, что совет про внимательность был вовсе не зря. Расстегнул чехол арбалета, достал, проверил механизм. Развел в сторону дуги, осмотрел тетиву и крепления к ложу. При тряске от езды случалось разное, не мешало проверить. Птицы, оставшиеся, взлетали все ближе. Он обернулся к Мэрай:

- Уезжай.

- Нет. - она покачала головой. - Вдвоем мы можем с ним справиться. Уеду, просто обойдет тебя стороной и догонит меня. Никакого прока.

- Уезжай... - повторил Освальд. - Пожалуйста. Пересядь на Серого, пока можно, вторую веди за собой, пересядешь, как отдохнет. Сможешь уйти, Мэрай.

- Нет. - женщина покачала головой, спрыгнула на землю. - Я не хочу бегать от него.

- Хорошо. - уговаривать не было смысла. - Приемный сын?

- Да, Юргест. Не знаю, чей он там сын. - травница растерла руки. - Он не человек.

- Это я понял. - Освальд кивнул на лошадей. - Сможешь удержать?

Ответить Мэрай не успела. Низкий кустарник, поднимающийся из лощины, разошелся в стороны практически бесшумно, выпуская вперед сына Эксеншиерны. Или не сына, пусть и приемного.

Он стал больше, намного выше и шире, куда как мощнее телом. Куда делся неуверенный и неоперившийся юнец, жадно чавкающий непрожаренным, истекающим кровью куском мяса в обеденной зале? Этого не оказалось и в помине. Кого он напоминал, так это тех самых варгеров, которых Освальд резал несколько дней назад. Но они то, пусть и безумные, но все-таки оставались людьми. Юргест даже и не пытался казаться человеком.

Высокий и гибкий, с широкими плечами, мягко перетекающий над землей в их сторону, не торопившийся атаковать. Не одетый, но и не кажущийся голым. Одеждой ему служила собственная кожа, ставшая живым панцирем, ороговевшая, гладкими округлыми бляхами покрывающая тело. Грудь, живот, бедра, плечи, все оказалось закованным в темную, отливающую орехом толстую собственную броню. Темный узор, сплетающийся змеями, выступал сверху, затейливо играющий на закатывающемся солнце. Тонкие и полностью черные губы на бело-мучнистом лице растянулись в улыбке, обнажив острые зубы. Глаза, с лопнувшими сосудами и вертикальными зрачками, смотрели не мигая. Вытянувшиеся, шишковатые сильные пальцы сжимали рукоять длинного и узкого прямого клинка, поблескивающего языками серебристого пламени, растянутого по нему кузнецом.

- Может, договоримся? - Освальд ухмыльнулся. - А, Юргест? Ты уходишь в горы, например, и исчезаешь. А я тебя за это не убью. Ну?

Юргест сплюнул, далеко, на половину расстояния между ним и охотником. Втянул воздух, завопил, бешено и яростно, пугая лошадей. Серый и кобылка вздрогнули, прянув ушами, с места рванули в сторону. Вскрикнула Мэрай, вцепившись в опутавшие запястья поводья, проехала за взбесившимися от страха животными, стараясь задержать их. Освальд нажал на скобу спуска, тут же потянув на себя рычаг, загоняя в салазки новую стрелу. Болт сверкнул, устремляясь к противнику, навстречу блеснула круглая молния, разрубив его напополам. Юргест взвыл сильнее, в конце крика издевательски расхохотавшись. Две стрелы отбил еще быстрее, красуясь, показывая силу. Охотник отступил назад, немного смутившись увиденного. Скорость у непонятного существа оказалась безумной, никогда ранее невиданной. Будь с ним еще хотя бы пара учеников Школы и два таких же арбалета, то... Но никого не было кроме него самого и травницы, остановившей собой движение лошадей, протащивших ее по земле, и лежавшей за его спиной, молча, не издавая ни звука.

Освальд усмехнулся еще раз, зло и мерзко, мягко положил арбалет на жухлую редкую траву. Мягко потянул из ножен шпагу с дагой, скользнул вбок, начиная заходить на Юргеста слева. Клинки внимательно следили за тварью, вооруженной длинным мечом, бывшей самым быстрым из всех противников охотника. Да, с такими ему никогда сталкиваться не приходилось, ну и что?Бой есть бой, с кем бы он не велся. Юргест растянул губы в ответной улыбке и шагнул к нему, широко расставляя ноги, на которых не по человечески вздулись огромные узловатые мышцы. Меч в руках твари закрутился, сливаясь в одну полосу, превращаясь в блестящий круг. Но он не атаковал первым, внимательно смотря на Освальда, не торопя время схватки, следил, изучал. Да, тварь точно не была глупой и дикой, и это плохо.

Он дрался со многими противниками. Кто-то был слабее и охотник предпочитал решать все быстро. Кто оказывался заведомо сильнее и приходилось становиться быстрее, ведь промедление - верная смерть. А кто-то... Кто-то был выше человеческих сил со способностями. Но это же не повод сдаваться, верно?

Шаг, правая нога приняла на себя вес, левая мягко опустилась за ней, чуть повернув носок вбок. Сапоги не самая лучшая обувь для поединка... Но не для него. Для того, кто привык драться при хотя бы каких-то правилах, в городе, на тренировочной площадке, на ровной поверхности - да. Мастерам фехтования из крупных городов это тоже не оказалось бы помехой, а вот большей части тамошних франтов и любителей покрасоваться — так абсолютно точно. Но не для Освальда, который в честных поединках сроду не участвовавшего, ни к чему оно, баловство. Вот такие места были для него своими, здесь охотник был намного увереннее, впрочем, как и везде. Разве что на поле боя, как знал Освальд, фехтования не было вообще, кроме самого оружия. Рубка, движения на выносливость, сила и доспехи, защищающие хотя бы насколько-то.

Здесь, на лесной дороге, ничего этого не оказалось и в помине. Только странное существо, напоминающее человека лишь отдаленно, он, охотник, их клинки и женщина, лежавшая без сознания невдалеке. И жизни, положенные на чаши весов, либо одна, либо две, это уж как карта ляжет. Оставалось начать бой и дождаться ошибки противника, только так. Свои шансы в поединке с этим страшилищем, в которое превратился долговязый и худой юноша, Освальд оценивал не так уж и высоко.

Юргест не выдержал и атаковал первым. Плавно скользнул к охотнику, прокрутил мечом сверкающую дугу, ударил сверху, наискосок. Освальд ушел в сторону, даже не стараясь парировать, ни к чему бы хорошему не привело. Удар был силен, в лучшем случае рука перестала бы слушаться, в худшем не выдержала бы дага, которой мог его отбить. Но ничего, пусть себе рубит, прямо как дровосек деревья. Эта образина может нападать сколько угодно, если охотник сможет уходить. Не бывает запредельных сил ни у кого, и даже это существо должно будет выдохнуться. А там и будет видно, кто лучше. Юргест снова шагнул к нему, ударил снизу, резко выбросив клинок вверх, заставил охотника отпрыгнуть.

Сапоги Освальд заказывал у самых хороших мастеров, чтобы сидели как влитые, не подводили ни в каком случае, чтобы не выпало. Подошвы мягко спружинили о землю, шпага сделала обманный выпад, оттолкнув противника назад. Тот пригнулся, отступая, зашипел. Выучка у мастера и есть выучка. Пусть и совсем чуть-чуть, но кончик даги задел правое предплечье, оставил широкую царапину. Обманный финт, которым мастер когда-то частенько ловил начинавшего зазнаваться ученика, показывая ему необходимое место и не давая зарываться. Наука помогла, даже такой опасный противник не успел заметить удара даги, посчитав более опасной сторону длинной шпаги. И поплатился, первая кровь осталась за Освальдом. Охотник оскалился, быстро встав в защитную позицию. Не ошибся.

Разъяренный Юргест атаковал не задумываясь, нанося удары невообразимым образом, ловко прокручивая меч, бил крест накрест, стараясь сбить Освальда с взятого ритма. Воздух гудел и сверкал от всполохов закатного солнца, редко вспыхивавших на темном металле, разрезавшем пространство вокруг юлой вертящегося Освальда. Звон, удар за ударом, выпад за выпадом. Клинок молнией летал в лапах взбешенного от боли существа, решившего добраться до охотника. А после него и до и женщины. И вряд ли такой поединок сможет оказаться долгим, это Освальд понимал четко. Ему просто надо держаться сейчас, не давая зацепить самого себя, сбивать тварь с ритма и пытаться достать его на противоходе, контратакуя, ловя на ошибках. Только как это сделать?!!

Воздух звенел, ревел и рвался на куски. Пот катился по лицу и телу, раздираемого ударами железа воздуха порой не хватало. Охотник парировал очередной удар...

Травница (цикл "Охотник за головами")-9

Охотник парировал очередной удар, прижимая дагу обратным хватом к предплечью, заметил небольшой разрыв, ударил, косо и неудобно. Кожаные пластины не выдержали удара дварговской стали, лопнули, расходясь в стороны ровными и чистыми разрезами. Чуть позже Юргеста качнуло от удара, рассеченный бок плеснул красным, он заревел, ударив ногой под невозможным углом, впечатав жесткое и острое колено в грудь охотника. Того откинуло в сторону, выбило воздух из легких, Освальд споткнулся, завалился на одно колено. Юргест рванулся к нему, взмахнул отточенной полосой металла, та рухнула сверху, разваливающая этого мерзкого человека в коже, наглого и решительного, пополам. Не вышло.

Освальд успел вскинуть руки, перекрестив оба клинка, поймал летящий меч. Скрежетнуло, тонкий и высокий звук лопнул, заставив стиснуть зубы от неприятной вибрации, но зато оружие существа отскочило вверх. Охотник ударил сам, снизу, выгнувшись, понимая, что сейчас растягивает связки плеча и мышцы, но это был шанс. Ошибками врага надо пользоваться, пока они есть. Клинок по инерции пошел вверх и чуть в сторону.

Плавно зауженный конец шпаги вошел в брюшину снизу, через пах, разрубив толстый кожаный нарост, вскрывая мышцы живота, освободившись только у самых ребер. Костяной треск от нижних, явно сломанных или разрубленных, ребер показался совсем четким. Юргест покачнулся, заваливаясь. Кровь ударила сразу, лишь только металл вышел из тела, рванула наружу освобожденная из тугих сосудов, горячая, соленая, смешиваясь с запахом и содержимым кишок. В лицо Освальду плеснуло красным, добавило вонью от выпадающих внутренностей, он откатился в сторону, рукавом смахнув с глаз влажную пленку. Лицо — черт с ним, отмыться от крови и говна можно будет потом, сейчас следовало добить, не дать твари хотя бы какого-то шанса. Шагнул вбок, занося шпагу, готовясь к последнему удару. В воздухе свистнуло, Юргест, захлебнулся рождающимся криком, захрипел пробитым болтом горлом. Начал завалиться, когда Освальд сделал еще шаг, резко, с потягом на себя, ударил шпагой. Та не подвела, не оставив даже лохмотьев кожи, срубив голову чисто. Та покатилась по земле, тело упало, продолжая брызгать кровью вокруг.

Охотник пошатнулся, понимая, что ноги еле держат. Такого ожидать было тяжело, и никак не подготовишься. Сражаться с нелюдьми его не обучали. Пощупал рукой грудь, касаясь осторожно, но твердо. Вдохнул-выдохнул, нет, вроде бы ребра остались целыми. Хотя лучше спросить у той, которая наверняка разбирается лучше него. Охотник улыбнулся, сам того не ожидая. Мэрай стояла там, где он бросил арбалет, так и не опустив его до конца. Как женщина разобралась в непростой конструкции спускового механизма, вот что интересно. Но ведь разобралась, помогла ему добить эту тварь, такую быструю, сильную и живучую.

Он пошел к ней, торопясь и прихрамывая. Уставший, но не вкладывающий шпаги в ножны, оставив дагу торчать в Юргесте. Для верности вбив ее в грудь существа по эфес. Женщина покачнулась, шагнула вперед, тоже чуть хромая.

Небо заволокло тучами, крутившимися весь день. Ветер выл все сильнее, поднимая в воздух горсти и охапки сухих желтых листьев. Птицы, поднятые вверх, так и кружили в серой бездонной пустоте. На лесной дороге, редко поросшей сухой травой и залитой кровью, лежало тело непонятного существа, а его голова валялась отдельно. А чуть дальше от него, прижимаясь к высокому и худому молодому мужчине, плакала женщина, размазывая слезы по щекам. Когда на дорогу, торопясь, и толкая друг друга, выскочили первые верховые, самый нетерпеливый, чуть не въехавший в тело Юргеста, блеванул прямо с седла. Герре Эксеншиерна, чьи синие и золотые цвета были на плащах латников, спрыгнул с седла и остановился у головы. Нагнулся, взяв ее в руки, долго смотрел на него, ставшего совершенно чужим и не человеческим. И только потом подошел к ним двоим, ждавшим от него любого решения.

7.

- Как такое могло случиться здесь? - Гайер Эксеншиерна прошелся по залу. Кашля, случившегося во время поездки, не было и в помине. Мэрай знала свое дело. - Как не догадался, не заметил, пропустил мимо глаз? А слуги, что же, молчали? Ну, кроме одного, так это понятно. Его слуга, кто знает, как Юргест заставлял его молчать.

Травница пожала плечами, помешивая очередную порцию горячего питься для маршала. Судьбу трусливого лакея, не так давно побоявшегося зажечь свет в башне, будут решать не они. Освальд, одетый в домашние куртку со штанами, всученные кастеляном, тоже помалкивал. Только подвинул к себе кувшин с пивом, налил в стакан и выпил залпом. Посмотрел на то, что Эксеншиерна недавно бережно положил на стол.

Небольшой серебристый браслет, тонкий, сплетенный искусным ювелиром из нескольких проволок, с вкраплениями небольших синеватых брызг сапфиров. Когда маршал взял его из рук травницы, по морщинистой коже пробежала хорошо заметная дрожь. Чуть позже охотник понял, кому принадлежал браслет. Леда, единственная дочь маршала, родной ребенок от первой и последней жены. Поехавшая следом за приемным братом на север, в тайне ото всех, завлеченная обманом и брошенная им там же. Попавшая в руки варгеров, погибшая жестоко и оставленная лежать в овраге. Найденная Мэрай, сбежавшей от Юргеста, настоящую суть которого травница распознала одной из ночей, когда непонятное существо не смогло сдерживаться и стало самим собой. Хотя... не такое уже и непонятное, как оказалось тоже недавно.

Следователь из столицы, вызванный маршалом сразу же по прибытию в замок, оказался непростым. Человек из Огненной палаты Доккенгарма, знающий и умеющий многое, рассказал только то, что захотел.

Юргест оказался перекидышем, ребенком горных королей, подмененным еще в колыбели троллями, странным и злобным народом, все еще населявшим север горной гряды, и теснимыми людьми. Войны между ними и наступающим человечеством не было давно, не те оказались силы. И бывшие хозяева поступили умнее, совсем по-людски.

Варгеры, страх пограничных поселений, оказались делом их рук. Пленники, взятые в отдаленных деревнях на выселках, из захваченных караванов, одинокие путники, проходили через обряд перерождения в глубине пещер троллей. Напиток безумия, вливаемый в них, менял человека, превращая его в яростное и полное ненависти живое оружие убийство, полностью подчиняющееся новым хозяевам. Потихоньку, год от года, их становилось все больше, превращающих земли переселенцев в форпост постоянного страха и нападений. Подкидыши стали следующим шагом. Год назад один такой нелюдь открыл ночью потайной ход пришедшим «родичам». Замок, крепость на границе, был захвачен и уничтожен. Люди оказались в пещерах, превращенные в новых варгеров. Все, что нашлось в замке, спаленном захватчиками при уходе, двинулось следом. Оружие, припасы, одежда, золото из казны военного наместника. В городах Доккенгармской марки все чаще появлялись странные личности, заманивающие на север лесорубов, отчаявшихся горожан-ремесленников и ватаги рыбаков. Те пропадали без следа, хотя понять их участь теперь казалось совершенно простым делом. Вот так, совсем несложно, если знать с какого конца заходить, раскрывалось все, произошедшее в замке Эксеншиерны.

- Как же так... - маршал повторил это уже в десятый раз. - Но ведь я...

- Что ты? - Мэрай протянула ему высокую дымящуюся кружку. - А ничего, совсем ничего. Ты же не родной отец, а приемный. Если родители не смогли ничего понять, как справился бы ты?

- Почему ты ушла так далеко и не подала хотя бы какую-то весточку? - Эксеншиерна глотнул, поморщился.

- Боялась. - травница пожала плечами. - Бежала всю ночь, и все ждала, когда догонит, вот-вот, постоянно оглядывалась.

- А галерея? - Эксеншиерна внимательно посмотрел на нее. Освальд сделал тоже самое, было интересно. В запасах травницы явно скрывалось что-то еще, кроме бросаемых голубых сгустков огня, которыми Мэрай сожгла варгеров в поселке.

- Магия. - женщина почесала кончик носа. - Я не многое умею, так, совсем немножко. И сил уходит достаточно, потом в себя прихожу долго, даже болею. Тогда ночью боялась, смогла уйти, бежала. Юргеста завалило, скорее всего, да и люди сбежались. Как он сумел незаметно выбраться, я себе не представляю. Скорее всего, что ему помог тот же лакей. Но раскрываться из-за меня Юргесту было нельзя. А вот весточку своим он передал. Потому и напали на поселок, как мне кажется.

- Д-а-а-а... - протянул маршал. - Что же делать теперь?

Мэрай хмыкнула, дернув подбородком куда-то в его сторону. Потом еще и показала пальцем на все еще парящую кружку:

- Лечиться кому-то, и это главное. Без этого сейчас ничего делать не стоит.

Маршал согласно кивнул. Охотник заметил, что цвет лица, бывший еще два дня назад чуть сероватым, становится нормальным. На щеках больного проступил здоровый румянец, кашля было все меньше. Отвары Мэрай явно пошли на пользу, и хотя бы это давало повод радоваться выполненной работе. Освальд собирался уехать в ближайшее время. И так очень сильно задержался.

Да, не стоило скрывать от самого себя привязанность, возникшую к этой темноволосой, высокой и крепкой женщине, с красотой обычной крестьянки, разительно отличающуюся от многих, с кем охотник бывал раньше. Скорее всего, что дело даже не в этом. Мэрай увлекала его, заставляла думать о вещах, до сих пор совершенно недоступных пониманию еще совсем недавно. Хотелось задержаться подольше, сделать что-то нужное, тем более что работы для его специфичного ремесла здесь найдется вдосталь. И он замечал ответную привязанность со стороны женщины, ничем практически не прикрытую, честную и добрую. Но...

Освальд посмотрел в окно, высокое, выходящее на море и утесы над ним. На дорогу, вьющуюся петлей между обгрызанными ветром и временем скалами, ведущую на юг. Положил ладонь на эфес того самого меча, от которого мог погибнуть в лесу, в схватке с Юргестом. Прислушался к резким крикам чаек, доносящимся через стекла, к себе самому. Повернулся к Мэрай, задумчиво и грустно наблюдавшей за ним, прочел в ее глазах понимание. Эксеншиерна кашлянул, деликатно прикрывшись кулаком, повернулся и пошел к двери. Травница подошла к окну, распахнула и встала, алым силуэтом врезавшись в серое небо. Слова... здесь и сейчас они были не нужны.

Через неделю, ветреным и холодным утромохотник обернулся всего один раз, подняв руку и посмотрев на то самое окно. Фигура в красном сделал тоже самое, а под ноги коню уже ложилась дорога на юг.

Караван-1

- Ты просто не понимаешь! Ведь всё, во что я верил столько лет, всё коту под хвост… Матьтвою! O, madre de Dios!!! Ты же дикарь, ты веришь в кровожадных божков, как и все твои соплеменники. Я не могу так, понимаешь ты, остолоп темнокожий, не могу!.. А! Больно! Cabron!

- Ну… не можешь и не моги себе. Только не мешай мне сейчас, пожалуйста. Конечно, ты вправе доказывать правоту ваших пастырей, я тебе мешать не буду. Только руками не маши и лежи спокойно. Это твоя нога, и тебе на ней ходить. Хорошо, caballiero?!

- Тьфу, на тебя. Делай уже, как знаешь, что тут поделаешь-то?! Вот толь…. А-а-а-а-а-а!!!

Хруст, позвякивание металлических инструментов, бросаемых в лоток, лихорадочное дыхание мужчины, впавшего в забытьё на походном хирургическом столе. Шуршание клеёнчатого фартука на высоком грузном человеке с повязкой на лице. Он наклонился над пациентом:

- Так. Операция идёт по плану. Сейчас проведём зачистку восстановленного коленного сустава и, помня Асклепия, приступим к его дальнейшему регенерированию. Ну-с… Ормалин! О-о-р-м-а-а-ли-и-н!

Одна из соседних плотных занавесок, разгораживающих палатку полевого госпиталя, отдёрнулась. Невысокая и рыжеволосая женщина, в таком же, как и у хирурга, операционном фартуке, появилась в проёме:

- Да, Вирго?

- У меня плохо сработал амулет «Гипнос». Этот идальго своей болью умудрился пробить даже его. Будьте добры, подержите его пока, хорошо? Тем более, что даже если он придёт в себя…то явно не назовёт вас «козлом». М-да…

- Конечно, - Ормалин встряхнула кистями, засветившимися ровным золотистым светом, - а что планируете делать?

- Саламандра, - хирург подошёл к трофейному боксу из нержавейки, - самая лучшая дезинфекция для последующего восстановления. А потом пущу наших маленьких друзей.

Вирго приоткрыл крышку бокса, щёлкнув замками. Запустил туда свою широченную лапу, и вытащил назад, сжимая в кулаке что-то небольшое, грязно-серого цвета и мокрое.

Ормалин понимающе хмыкнула и положила одну руку на потный лоб оперируемого, а вторую на вскрытое колено:

- Жгут, судя по всему, менять не нужно? Я вижу, что кровопотеря у него совсем небольшая. Как вам это удалось, доктор?

- Споры огневицы, вытяжка чёрного аконита… Ну, и грамотно наложенный жгут, это вы, Ормалин, верно подметили. Так, держите болевую блокаду, я запускаю нашего милого элементаля и ухожу за новым амулетом. Сами знаете, кастелян не выдаёт их посыльным, даже если и с запиской отправлять.

Хирург поднёс руку к пляшущему огоньку свечи у потемневшей от времени парсуной над столом. Ящерка в ладони Вирго вздрогнула. Маленькая, гладкая головка потянулась к дрожащему язычку пламени.

Кожа саламандры на глазах приобретала ярко-красный оттенок. Дождавшись, когда вдоль спины протянется узкий жёлтый ремешок поменявшей цвет кожи, врач быстро посадил её на колено больного. И, дуя на обожженные пальцы, скрылся за занавеской, из-за которой раздавались скрежет пилы, хруст и тихие стоны, пахло спиртом, карболкой и засыхающей кровью.

Саламандра, скользнув немного вниз по бедру, свернулась в клубок, тыкаясь мордочкой в место операции. Через какое-то время она неподвижно застыла, лишь выдыхая еле видные язычки пламени. Ормалин напряглась, выдавая в нервные окончания парня, лежащего на столе, всё больше энергии, трансформированной в сильный анестетик, и наблюдая за ящеркой.

Но, как всегда, не успела заметить момент, когда саламандра превращается в язык живого пламени, уходящий внутрь тела человека. Только они могли полностью очищать организм от последствий боеприпасов, используемых последователями Шадтаха эль-Хабиби, амира ас-Лемур. Великого учёного, воина и живой святыни защитников страны Му. Человека, использовавшего в непрекращающейся войне всё, что он мог извлечь из трактатов, давно сожжённых на западе.

Лежащий на столе человек дёрнулся, когда пламя вошло в его плоть, застонал, напрягся. Ормалин, как могла, помогала ему, забирая у себя, адептки храма Асклепия, как можно больше собственной энергии. Но она чувствовала, что долго так не сможет и прислушивалась, ожидая услышать шаги приближающегося хирурга. Лечение саламандрами было болезненным, и зачастую для его блокады врачам приходилось использовать очень сильные амулеты. Вроде того же «Гипноса», «Морфея» или «Таната».

При блокаде же, которую ставили адепты Асклепия, имелись некоторые побочные эффекты. Как всегда при использовании магии - потеря сил самого ретранслятора. Была возможна кома пациента. И считывание мысленных образов, возникающих в его памяти. Вот это Ормалин ненавидела больше всего. И как бы ей не хотелось уйти от этого, но сейчас она уже начала чувствовать и видеть всё, что проносилось в голове бредящего молодого испанца, лежавшего под её руками.

Караван-2

Блас:

Коршун сидел на нагретом солнцем камне, притулившемся у края ущелья. Он чистил клюв, чиркая им по куску сланца, валявшегося неподалёку, иногда отрываясь и оглядываясь вокруг. Крылатый хищник был уже стар и опытен. Понимал, где можно ожидать добычи, а также то, что до времени лучше не подниматься в воздух. Люди, передвигающиеся на железных повозках, давно поняли, что и коршуны, и грифы, и другие стервятники всегда знают, где их ждут враги. И то же самое поняли воины Шадтаха, теперь постоянно их истребляющие. Поэтому он и не торопился взлетать, видя, как на горизонте появляется тёмная, относимая ветром в сторону, ленточка.

Диски тяжёлого «Сида» с лязгом проворачивали траки, толкая танк вперёд, вздымали тучи мелких камней и серой дорожной пылюги. Мерно гудел двигатель, скрытый под толстыми пластинами брони, и приводимый в действие золотым шаром апейрона. Ствол спаренной пушки нахмуренно рыскал по сторонам. Позади танка мерно нарастали шум и скрежет.

Широкие, с глубокими протекторами, покрышки, сделанные из натурального каучука Ост-Индии, рубили крошево дороги, самим временем вырезанной в скалах. Машины шли тяжело покачиваясь из стороны в сторону, плавно неся в себе груз и людей. Проходили вытянутые, с четырьмя ведущими мостами, бронетранспортёры «Науро» и приземистые, устойчивые грузовики «Таука», работающие на апейроне. С шумом и пыхтеньем, выпуская излишки пара, важно катили угольные старики-транспортники «Мулы». По обочине, впритирку к идущим машинам, сновали юркие трёхколёсные «Мальдонадо». Важно, ворочая по сторонам всеми своими восемью крупнокалиберными пулемётами, проплыла громада двухбашенной установки «Орильяна».

Караван армии Grand Espanol, везущий груз драгоценной бериллиево-иридиевой руды, двигался по заданному маршруту, от шахт Куш, что в Лемуре, до порта Сан-Кристобаль, на границу Хинда и Му. Люди и машины, один на один с солнцем, зноем, раскаленными камнями скал и крошевом дороги. Один на один с природой земель, лежащих у самой кромки изведанного мира, земель, полных порождения Сатаны. Земель, принадлежащих кому угодно, но только не нормальным людям.

Но не ставших из-за этого ненужными и оставленными без внимания Великой Испании, разрастающейся, крепнувшей и превращающей мир в порядок, цивилизацию и надежное будущее. Разве только тут, на землях Шадтаха и его присных – все это оборачивалось чем-то другим. Совершенно иным.

На броне одного из «Науро», вместе с пятёркой рядовых, сидел сержант с нашивками командира отделения. Из-под низко надвинутого шлема выбивались светлые волосы, выдающие настоящего идальго. Ведь только так можно узнать кастильцев, сохранивших благородные светлые волосы и голубые глаза настоящих hedalgo во время гибельной волны нашествия мавров.

На борту машины, изрядно вытертая, чернела волчья голова и надпись «Los Lobos». А уж эту эмблему, печально известную в местных краях, могли догадаться намалевать только они, настоящие кастильцы, славившиеся бесшабашной лихостью. И их-то в составе штурмового полка хватало.

Серые запылённые машины рвали горячее марево, разгоняли тяжелый воздух острыми носами. Солдаты, укутав лица тканью, уставшие, с красными глазами, крутили головами. Проводка караванов с рудой для добывания апейрона давно стала рутиной. Работой, пусть и очень опасной, страшной и кровавой, но работой. Сколько людей и машин остались здесь, на старой пыльной дороге? Точно десятки, явно сотни, и, кто знает, может и тысячи.

Империя нуждалась в энергии, и потому, снова и снова, из ворот форта Диас выходили длинные ленты машин, шедших к морю. Сто лиг, что в Европе проходятся за три дня, здесь могли растянуться на неделю. И если из вышедших в путь транспортов доходила половина, это считалось нормальной ценой. Хорошей для Лемура и Му, через чьи проклятые земли, где им приходилось идти.

Сержант Блас де Мендоса, сидевший с бойцами своего отделения, смотрел вокруг. Сжимал опухшие веки, исхлестанные жаром местного ветра и мириадами песчинок. В последний (крайний же, крайний) его караван, куда как меньший, их зажимали три раза. Они прошли почти все. Всего один «Сид» и три транспорта остались на изгибе серпантина.

- Эй, Васкес, - Мендоса повернулся к пулемётчику, баюкавшему на сгибе руки дисковый пулемёт «Амадис», - а ну не спать, собака похотливая! Тебя кто заставлял перед самым выходом к putas бегать? А?!! Приедем – отправлю тебя к медикам в наряд, вместо отдыха. Будешь там… альтернативку служить. Сам знаешь, чего и куда таскать, да?

Штурмовики, прислушивавшиеся к распеканию сослуживца, дружно грохнули смехом. Васкес, высокий и плечистый астуриец, покраснел:

- Да ладно, сеньор сержант, что вы, в самом деле? Я ж не сплю. Так, вполглазка…

- Васкес!!!

- Молчу, сержант, молчу.

Блас покачал головой. Этого вечно сонного астурийца ему перевели с месяц назад. Единственное, что не позволяло немедленно выкинуть того к угольщикам, идущим с запасом топлива в караване, было умение Васкеса стрелять. Этого у него не отнять, пулеметчик от Бога.

Мендоса отвернулся от солдат, посмотрев на мерно пылящего в голове колонны «Сида». Многотонный великан с кажущейся ленивой грацией легко одолевал любые преграды, наплевав на пыль. Но вот уж кому он не стал бы завидовать, так это его экипажу.

Блас помнил, как жирно чадил такой же танк, подожжённый ифритом на переходе от Джихангира к Сан-Кристобалю. Чёртовы демоны чертовых земель на краю Света. Да поможет каждому благочестивому католику святой Яго, покровитель конкистадоров, в их борьбе с исчадиями Князя тьмы.

Мендоса поправил подсумки, поблагодарив про себя оружейников из Толедо и Рура. И пускай сделанное в земле алеманов оружие – дело рук подземных карликов. Они-то хотя бы не являются врагами рода человеческого. Именно их патроны с серебром, снаряжённые в магазины, били его по левому бедру. В своё время его, как и всех других новобранцев, наставники заставляли доводить до автоматизма перезарядку. Как это помогло потом здесь:

Против людей – правая сторона, сталь и свинец. Патроны с красными головками.

Против демонов – левая, серебро и ртуть. Патроны с крестом на чёрных головках.

А ведь спать хотелось и ему. Неудержимо клонило в сон, наваливалась тяжёлая усталость. Блас почти не вылезал из конвоев несколько последних месяцев. Он очень устал. Но отказаться идти в составе охранения каравана? Такая мысль даже не приходила в голову. Которую, тем не менее, всё ощутимее клонило вниз. Хотелось откинуться на башню и закрыть глаза. Совсем на чуть-чуть. Сомкнуть пыльные тяжелые ресницы и забыться. Но нельзя, потому что…

…. Пикировал, заходя от солнца и сбивая прицел наводчикам уцелевшей башни «Орильяны», серый в крапинку дракон, плюющийся сгустками кислоты. Рвались шары с бурлящим зелёным содержимым, летевшие откуда-то из-за холмов, рвались и заливали всё вокруг лавиной живых, копошащихся жирных червей. А те вгрызались своими жадными ртами во всё живое, что находилось рядом. Из всех щелей на машины лился поток огня и свинца, сметая не успевших укрыться. И подбирались всё ближе воины Шадтаха, не жалевшие ни себя, ни врагов, в своём стремлении уничтожить их. И вот совсем рядом с Бласом, вынырнув из-за горевшего грузовика, выскочила сгорбленная длиннорукая фигура, вооружённая шестопёром и кривым горским ножом. А у него заклинило затвор «Койота»…

Мендоса очнулся от воспоминаний, тряхнув головой и положив руку на роговую рукоять любимого ножа с кривым клинком. Трофей, дааа. Ох, и не зря же он взял из дома фамильную тяжёлую шпагу, тогда в первый раз спасшую ему жизнь.

- Сеньор сержант?! – бискаец Хоанес похлопал его по плечу, прикрытому бронещитком, с изображением креста Господня поверх ало-жёлтого геральдического щитка, - Сейчас поворот на подъём будет. Приготовиться нужно, больно уж тихо идём. Не к добру.

- Хоанес, отставить! Думай, что треплешь своим болтливым помелом, – прикрикнул Блас и повернулся к бойцам - Эй, кабальерос, смотрим бодрее! Ну-ка!

Хотя, как это не было бы неприятно, но Мендоса понимал, что бискаец прав. Караван прошёл уже треть пути, но никто даже не попытался их атаковать. А это... Ну, никак не было похоже на местных. Пропустить караван – да шайтан упаси, ни за что.

Он поправил ремень своего штурмового, двадцатизарядного «Койота», и, устроившись удобнее, достал из поясной сумки желтоватый листок бумаги.

«Здраствуй дядя Блас, это тибе пишет твой племяник Игнасио. У нас всё хорошо. Вчера бабушкина кошка, Лючита, родила пять котятков. Они маленькие и полосатые. Только один чёрненький. К нам приходил старый Педро, и сказал, что этого бегимота нужно утопить, потомушта он колдофской, и придёт падре Адриан и назовёт бабушку ведьмой и анафемой. И чего это Педро кота назвал бегимотом? А потом бабушка Анита налила ему из своей бутылки, которую она прячет в шкафу и думаит что никто не знает, а папа знаит и пастаяна туда лазиет. Педро выпил и ушёл. Бабушка хотела утопить котёнка, но я заплакал и папа ей не разрешил. Потом бабушка Анита ругалась и плакала. Говорила, что еслибы не ты, дядя Блас, давнобы быть нам всем в Саламанке за то чем папа занимаеца. И ещё бабушка молилась вечером за тебя и просила святой Яго спаси и защити равно как пресвятая и непорочная девабогородица. Дядя Блас, а ты привезёшь мне такую свистульку, какую ты привёз в прошлый раз, а то…»

Сержант кастилец 7-го штурмового «волчьего» полка Блас де Мендоса, ветеран взятия Джихангира и копей Куш, моргнул, сгоняя слезу. Он давно не был дома. Не видел семью: маму, сестру, зятя и маленького шестилетнего племянника. И всё чаще думал про них по ночам, когда смотрел в высокие и яркие звёзды, горевшие в небе Лемура.

Гарсиа, длинный и тощий солдат, бывший снайпером отделения, удивлённо покосился на командира. «Пыль, наверное, - подумалось ему, - что бы Блас да ... Нет, точно показалось». Положил штуцер «Кондор» на колени и отвернулся, приглядываясь к приближающимся скалам, нависающим над серпантином дороги.

Блас, которого мерно покачивало, когда «Науро» переезжал очередную кочку, опять вспоминал, возвращаясь назад. В оставленные семь лет назад юность, семью, любовь и родину:

…Ласковое и мягкое солнце, заливающее благодатную землю Испании своим золотистым теплом. Зелёные холмы виноградников, оливковых рощ, окружающих маленькие городки с белыми домиками, утопающими в садах. Жёлтые квадраты полей, засаженных пшеницей, из которой потом выпекают самый вкусный хлеб в мире. Бирюзовый простор моря, виднеющийся на горизонте, усыпанный белыми треугольниками парусов рыбацких лодок. Звонкие трели жаворонков, кувыркающихся в потоках лёгкого южного ветра, гоняющего по голубому небосклону белые хлопья облаков.

…Аннабель, его прекрасная Аннабель. Стройная, с узенькой талией, с открытыми полосками кофейной загорелой кожи на руках и плечах. Вся в вихре иссиня-чёрной бури вьющихся волос, перехваченных алой лентой. Бегущая в лёгком белом платьице навстречу ему, когда Блас возвращался домой после перегона стад. Как тогда верилось в то, что всё будет хорошо. И Бласу казалось, что совсем ещё немного, и он уйдёт из родительского дома, и скоро у них будет свой, пускай и небольшой домик. А потом Аннабель будет качать в колыбели маленького мальчишку или девчонку, то и без разницы. Но… Отец, потомок разорившихся идальго, умер неожиданно, не расплатившись с долгами. Весь скот продали для их погашения. А ему, чтобы помочь матери в содержании дома и семьи, пришлось наняться на службу в армию.

Аннабель… Аннабель прождала его год. Потом вышла за Диего, сына управляющего маслобойней. А ещё через десять месяцев скончалась в родильной горячке, так и не сумев родить ребёнка. С тех пор Блас де Мендоса был на родине всего два раза.

Лязгнув гусеницами и подняв клубы пыли, громада «Сида» начала разворачиваться на последнем повороте перед серпантином. Колонна медленно втягивалась за ним, кренясь и поскрипывая корпусами.

- А ну варежки захлопнули, канальи!!! – Мендоса повернулся к соседнему «Науро», на котором сидели оставшиеся бойцы отделения. - По сторонам смотрим, mildiables!

Караван успел проехать не более пол-лиги, когда дрогнула земля.

Отступление в сторону – I.

- Итак, сеньоры, приступим. - Высокий, черноволосый и чернобородый мужчина в прекрасно пошитом из малинового бархата длинном мундире с золотым шитьем, откинулся на спинку кресла, - Я буду краток. Вы все знаете о необходимости скорейшей отправки в метрополию ещё нескольких кораблей с рудой. Впереди война за Западные Индии. Империи требуется как можно больше апейрона. Значит, должно увеличить нормы выработки и количество караванов. Насколько мы готовы к этому?

Сидевшие за столом генерал-губернатора провинций Му и Лемур дона Кристобаля де Эспиноза-и-Вилья, приглашённые должностные лица задумались. Вопрос был далеко не прост.

- Гххм… Ваше превосходительство, нда… если вы не против… то, - пожилой мужчина с одутловатым и болезненным лицом, одетый в коричневую униформу Рудничной конторы, покашливая, начал говорить, - э-э-э…. я бы мог….

- Сеньор Мехия!!! – Громыхнул губернатор, ранее командовавший пехотной дивизией, и, при случае, любивший всем напоминать про это. Всеми возможными способами. - Что вы мнётесь, как монах-цистернианец перед блудной девкой?! Говорите быстрее!

- Два парохода класса «Левиафан» уже готовы…. Бункеры забиты полностью…

- Почему не отправляем?! – Лицо дона Кристобаля начало покрываться красными гневными пятнами. – Я вас спрашиваю, Мехия!!! Не засиделись ли вы на своём месте, а?!

Санчо-Мария Мехия вжал голову в покатые плечи, напомнив сидящему напротив него капитану Эмилио де Сория, командовавшему портом Сан-Кристобаль, большую морскую черепаху. Смешное и одновременно жалкое зрелище. Но все те доходы, которые Гарсия имел через конторщика, заставляли его вступиться. Он кашлянул, призывая внимание губернатора.

- Что, сеньор Сория?

- Дон Кристобаль, сеньор Мехия не так уж и виноват. Сухогруз «Колон», прибывший в порт в первый раз, смог вместить в себя намного меньше сырья, чем предполагалось. Судовые документы оформлены неверно. Либо подделаны, что куда вероятнее. Фрахт до Сан-Кристобаля весьма выгоден, судовладельцы запросто могли пойти на подлог. А выяснилось это только утром.

- Та-а-к… - протянул губернатор, - надеюсь, капитан уже наказан? А почему про это я узнаю только сейчас, сеньоры? Напомнить кому-то про то, что из копей Куша к нам вышел караван?

- Да, ваше превосходительство, - командир гарнизона колонель Родригес кивнул головой, - конечно. Я привёл в состояние готовности все возможные резервы. Хотел просить вас о разрешении использовать «Стрекозы». По моим данным вероятность нападения на караван весьма значительна. При этом силы, брошенные на него Шадтахом, очень сильны. В донесении прямо указан факт прибытия подкрепления из дальних горных районов. Там страх перед нашими бойцами крайне мал, а вот лихости, задора и желания драться – хоть отбавляй. Эмиссары Шадтаха вербуют горскую молодежь, и не только среди племен Старых. К ним охотно идут обычные люди, ненавидящие нас не менее, чем сами демоны эмира. Я очень опасаюсь за судьбу каравана и наших людей.

- Нет, колонель, - дон Кристобаль хрустнул суставами пальцев, - не разрешаю. Слишком дорого они нам обойдутся, в том случае, если их собьют. Приготовьте оба «Кортеса» и несколько танков. И да поможет им Бог и пресвятая Матерь Христова выполнить свой долг.

Караван-3

Гвидон:

Когда Джавад, маг земли, ударил по скалам своим давно подготовленным заклинанием, воины Шадтаха уже заняли позиции. Они ждали только команды, чтобы кинуться на гяуров, топтавших священную землю.

«Железноголовые» кяфиры, как всегда надеялись на свои машины. Они ехали уже не так самонадеянно, как в самом Начале. Тогда потрошить их было просто удовольствием. Сейчас они всегда настороже и готовы к нападениям. Но это никогда не пугало товарищей Гвидона. Неверные должны быть изгнаны с земли Лемур любой ценой.

Гвидон ещё помнил то время, когда здесь ими и не пахло. Он, долгоживущий молох, хорошо знал, что об их появлении Старейшин предупреждали заранее. С запада приходили разведчики, бывавшие там под видом купцов, возившее всё то, что так хотелось видеть знатным испанцам: ковры, драгоценности, чеканку, экзотических рабов и рабынь.

Они предупреждали о безграничной жадности Империи, раскинувшейся на западе. О том, что Ей не хватает своих металлов, своих земель и своих рек. Купцы говорили про то, что люди испанского языка давно забыли о том, как можно жить без машин. Они палили у себя костры, на которых сжигали помнивших про Искусство. Несли впереди себя знак Распятого, которому поклонялись сами, и заставляли поклоняться всех остальных. Гвидон не хотел такой судьбы себя и своим детям. И когда в Хинде высадились первые кяфиры, он сразу пошёл им навстречу. Но те оказались сделанными не из самана.

Несколько лет войны, позора, гнева, эйфории кратких побед и мрака неумолимо длившегося отступления. Империя шла вперёд, давя непокорных также легко, как гусеницы её тяжёлых «Сидов» и монстроподобных «Кортесов» перемалывали высушенные солнцем кости храбрецов на полях битв. Она шла вперёд, настойчиво стремясь к своей цели – копям Куша.

И лишь когда там выросли башни фортов и отвалы из переработанной пустой породы, то только тогда Старейшины поняли, что ошибались. Но теперь они уже не могли послать ни мор, ни железную саранчу, ни огонь. Потому что Империя взяла некогда свободные земли Лемура и Му, где жили их же соплеменники. Тогда Старейшины удалились в горные святилища и там покончили с собой.

«Старые, выжившие из ума дурни… - единственное, что мог думать про них Гвидон, - Слабаки, бросившие всех, и выбравшие самый простой способ. Если бы не Шадтах… Шадтах, поднявший всех, кто свободен, против пришельцев»...

Теперь гяуры регулярно тащились по нескольким путям, ведшим к морю, чтобы доставить такой драгоценный для них груз. Глупые люди, забывшие о многом. Ведь для того, чтобы двигаться как ветер, не обязателен какой-то камень, из которого можно получить то, что заставляет их железки бегать самостоятельно. Они сами отсекли о себе свою же память, которая могла бы подсказать, как это сделать, не ковыряясь в рудных глубинах. Ну и шайтан с ними, так-то их проще резать на этих горных высотах.

Гвидон лежал, прижавшись щекой к воронёному стволу пятизарядной старой «Инфанты». О-о-о, их оружие, жалкое, бесчестное, низкое… и прекрасное оружие гяуров. Вот то единственное, что помешало Вольным сбросить их в море, из-за которого они пришли. И то неизвестно, смогли бы испанцы делать такое прекрасное оружие, если бы не тонгоры, которые некогда пошли с ними на сделку. Но воины Шадтаха давно поняли, что оружие врага всегда можно повернуть против него, и теперь, уходя от разбитых машин кяфиров, всегда забирали с собой их снаряжение. И всё равно патронов им не хватало.

Ифриты, молохи, песчаные гульи и ваартаки, геенны и мардуки, кочевники-баадуры и горцы-тушпуны, вжавшиеся лицами в каменную крошку ждали своего часа, лёжа под палящим солнцем. Вот хвост колонны испанцев завернул на второй поворот…

Маг земли Джавад встал, раскинул руки и нараспев произнёс несколько фраз.

И тогда земля содрогнулась.

Рухнувшие скалы рассекли колонну машин на три неравные части. С бронетранспортёров горохом посыпались солдаты, понимающие, что их ждёт дальше. Скрежеща бамперами, задевая друг друга, угольные грузовики пытались развернуться на оставшемся узком пятачке горной дороги. Рывками дергались из стороны в сторону, стремясь в сторону небольшого прохода, оставшегося на дороге и ведущего вниз. Грохнули спаренные пушки переднего танка, послав две воющие смерти к обломкам скал. Часто заколотили пулемётами башни «Орильяны», разнося в пыль камни, отбрасывая назад тех, кто попал под веер их разлетающихся стальных шершней.

Абак, молодой и горячий ифрит, не выдержал первым. Увидев одного из горцев, отлетевшего в сторону и не вставшего после прямого попадания, взревел, рванувшись в сторону врагов. Прыгнув с разбега и влетев в середину колонны, ифрит подпалил одну из трёхколесных машин, пытавшихся остановить его. Потом, мгновенно развернувшись, мазнул огнём по огрызавшемуся «Науро». С него не успели спрыгнуть трое солдат спускавших крупнокалиберный «Грендель», вспыхнули орущими факелами, мгновенно полыхнув от магии Абака.

Из облака пыли и песка вынырнул острый нос следующего сухопутного броненосца, плевавшегося огнём башенного ствола. И ифрит споткнулся, удивлённо глядя на грудь, покрывшуюся сеткой маленьких кратеров, из которых медленно, но верно, вытекала его огненная кровь, смешанная с жидким серебром. Абак смог простоять ещё несколько длинных и растянутых мгновений, а потом, прижав руки к мощным пластинам груди, с по-детски растерянным и обиженным выражением на лице, тяжело рухнул на землю.

Хотя в пылу завязавшегося боя этого уже практически никто не заметил, кроме радостного завопившего в тесной башне «Науро» Хуана Наварро, скосившего огненного демона. Вот только радовался он достаточно рано и зря.

Синяя стрела, бьющая во все стороны жгутами молний, выпущенная из арбалета, сделанного свободными тонгорами Востока, вошла прямо встык между броневыми пластинами машины и её башней. Броневик выгнулся горбом, застыл на несколько секунд, и, брызнув раскалённым металлом, взорвался. Огненный фонтан от разорвавшихся боеприпасов и энергии «Наконечника Ал-Ракшаса», прилетевшего со стороны скал, взметнул вверх башню вместе с Хуаном Наварро, мечтавшим привезти матери жемчужное хиндское ожерелье.

Гвидон, лежа на гребне над куском дороги, где пыталась пробиться вперёд часть колонны, ведомая «Сидом», терпеливо и спокойно стрелял из своей «Инфанты». Прицеливался, стрелял, передёргивал затвор и, прижавшись щекой к прикладу, вновь расчётливо посылал пулю за пулей. Он ещё ни разу не промахнулся, когда понял, что патроны закончились.

«Ну, что же, - пришла нечаянная мысль, - пятнадцать новых зарубок за каждого кяфира – это хорошая цена». Гвидон привстал и, наметив жертву, крепкого малого без шлема, рванул вперёд, пластаясь над землёй в отчаянных прыжках над камнями.

Большая часть отряда воинов Шадтаха, также успевшая отстрелять имевшийся боезапас, с упоением, завывая и рыча, уже летела вниз, пуская в ход своё привычное оружие:

Уже умирали, сталкиваясь в отчаянных поединках коренастые, покрытые костяными пластинам ваартаки, рубившие людей острыми наростами на предплечьях. И падали в прах и пыль штурмовики-«волки», отчаянно поливающие их от бедра из автоматов.

Размахивая зазубренным кривым мечом и истошно вопя, баадур Оойлох столкнулся со снайпером Гарсией, успевшим парировать первый удар винтовкой. Сбитый сильным ударом кочевника, каталонец успел откатиться в сторону и выхватить из ножен бритвенно острый фальчион, купленный в лавке оружейника в Джихангире.

Выпад! Отход! Нырок в сторону! Удар! И вот, схватившись руками за набухающий пурпуром длинный и глубокий разрез на животе, юный наездник заваливается в сторону, глядя перед собой остекленевшими глазами. Не видя ничего, кроме моря степного ковыля, в которое его несёт верный четвероногий соловый друг.

Гарсия, вытерев со вспотевшего лица карминного цвета капли, уже шёл вперед, перешагнув через тело умирающего дикаря. Вперёд, и только вперёд, туда, где мелькала светловолосая голова Бласа, и слышалась его отборная брань, густо осыпаемая на врагов. Но снайпер не успел заметить мелькнувшую в дыму тень, и упал, щедро полив жестокую землю брызгающими алыми струйками из того, что осталось от горла, порванного чёрными серпами когтей гульи, подкравшейся сзади. Старый солдат летел в глубокую темноту, мягко убаюкивающую его песнями бабушки, когда-то давно качавшей его в колыбели.

Молох Грелон, взметнувшись на длинный нос «Тауки» восторженно заревел, потрясая чёрным копьём с полуметровым гранёным наконечником, украшенным тремя головами, прикрепленными к оскепищу за волосы. Громада, в полтора человеческих роста, обтянутая ячеистой сетью двойной кольчуги, быстро и неуловимо метнулась в схватку, заставив тяжёлый грузовик жалобно скрипнуть, прогибаясь под её весом. Грелон, спрыгнув вниз, с размаха воткнул копьё в грудь всхлипнувшего испанца, и, откинув лохматую голову назад, издал торжествующий вой.

Тяжелый трубный голос молоха прокатился над караваном. Заставил одних заорать, заулюлюкать, кинувшись в бой еще сильнее, стараясь убивать и убивать ненавистных людей. Заставил других, вжимая головы в плечи, бороться за свою жизнь еще сильнее, стараясь не дать некрещенным ублюдкам забрать их души в Ад. Люди против созданий Дьявола, жители Древнего мира против порождений когда-то не тронутой слабой цивилизации. На огрызке земли, оставшейся от мрачной и великой истории планеты.

Его прервал Блас, всадивший в него оставшийся магазин из левого подсумка. Мендоса знал, как тяжело расставались с жизнью эти великаны, цепляясь за неё любыми способами. Громады, казавшиеся такими неповоротливыми и самые быстрые из всех, кого он знал. И именно поэтому Блас не пожалел последних патронов, помеченных крестом. Молох, взревев, упал, разжав громадную кисть. Со стуком покатилось копьё, окуная в пыль головы каких-то ребят, когда-то не сумевших уйти от своей судьбы. Грелон лежал, тихо всхрипывая, и, пуская кровавые, лопающиеся пузыри пены на чёрных губах. Он не видел, как Мендоса подошёл к нему, и, одним ударом шпаги отсёк большую, с копной смоляных волос, голову. Его ждала впереди Магра, та, что ушла в бою, когда первые испанцы только высаживались в Хинде.

Бой уже давно перерос в ту стадию, когда ясно: весь караван не прорвется. Гвидон, заскочив на громадный валун, сброшенный магом, внимательно оглядывался. Он пытался понять, сколько машин и людей удалось задержать.

Впереди, в просвет между сброшенных скал, уходила голова колонны. «Сид», так и не подбитый двумя оставшимися ифритами, стальной грудью пробил дорогу себе и ещё пятёрке машин. Стальной великан ревел, расчищая дорогу и раскидывая в сторону камни с землей. Танк уходил вперед, прорываясь и давай уйти другим, стремившимся выжить не меньше своего экипажа.

Авангард каравана, торопливо пятился вниз, пытаясь скатиться как можно дальше, огрызаясь пулемётами оставшейся башни «Орильяны». Юркие «Мальдонадо», уже успевшие отвезти вниз, на равнину, первую партию раненых, торопливо возвращались, треща пулемётами, закреплёнными в люльках.

«Хороший счёт, - молох поводил по сторонам ушастой головой, оценивая горевшие машины, - не меньше десятка грузовиков. А сколько гяуров, хех».

И тут его настиг голос собрата, павшего на землю. Гвидон резко выпрямился, всматриваясь в дым. Он увидел, сквозь пыль и дым, и ясную боль утраты, и накатившую яростную злобу. Гвидон увидел блеск клинка, стальным росчерком лишившего его одного из последних братьев. Молох заревел, чувствуя, как вновь уходит из мира его неотделимая часть, его живое и молодое пламя, впитанное памятью молохов, древних сыновей этого несчастного мира, умирающего под свист стали со свинцом, в вони сгоравшего пороха и льющейся крови.

Блас торопливо отходил, увлекая за собой оставшихся бойцов, спотыкавшихся о валяющиеся под ногами тела. Васкес, заменивший свой, давно перегревшийся «Амадис» на такой же, кем-то брошенный, прикрывал группу, умело отсекая наступавших демонов. Мендоса понимал: единственный шанс прорваться только в том, чтобы добраться до прорвавшегося авангарда каравана. И этот шанс они должны использовать. В какой-то момент ему уже показалось, что они выбрались, когда сзади, проминая капот «Тауки», взметнулся вверх расплывшийся в прыжке силуэт молоха.

Васкес коротко хрюкнул, заваливаясь набок и зажимая разрубленное до позвоночника горло. А перед Бласом выросла махина разъярённого Гвидона, крутившего в правой руке молнию своего ятагана.

Они сошлись в клубах чёрного дыма. Испанец, боровшийся за то, чтобы его земляки могли плыть за океан, и, молох, коренной житель Лемура, бившийся за свободу родины.

Клинки заскрежетали, столкнувшись, когда рядом, рванув землю, разорвалось рубчатое яйцо гранаты.

Отступление в сторону – II

Яркое полуденное солнце настойчиво стучалось в сверкающие стёкла больших дворцовых окон. Пыталось попасть туда, за задвинутые, тяжёлые портьеры, но у него это не получалось. Но оно не обиделось, а отправилось дальше гулять по Мадриду, щедро осыпая брусчатые улицы имперской столицы золотом своих лучей.

Резиденция величайших из всех земных монархов была лабиринтом коридоров и переходов. В их путанице прятался небольшой, затенённый и прохладный кабинет. В нём сейчас находились четверо мужчин, сидевших вокруг небольшого деревянного стола, покрытого алой, с золотым шитьём, тканью. Слышалось тихое тиканье напольных часов, стоящих в углу. Изредка лениво колыхался от небольшого сквозняка флаг «Grande Espanol», висящий за спиной мужчины в мундире арагонских мушкетёров.

Его величества императора Филиппа VI Бурбона, а также короля Галльского, маркграфа Алеманского, герцога Неаполитанского, Сицилийского, Корсиканского и прочая, и прочая…

Дон Филипп изволил гневаться. Сидевшие с ним за одним столом верховный канцлер Мигель де Буйоль, главный инквизитор империи Франсиско де Ла Круз и генералиссимус Хуан Карлос де Эскобар - изволили напряжённо молчать, дабы не раздражать самодержца ещё больше. Планы операции «Морской Змей» летели к чертям собачьим, и никому не хотелось брать на себя ответственность перед монархом. Теперь все пережидали полёт молний, разбрасываемых самодержцем во все стороны:

- И каким образом идёт подготовка к экспедиции в Западные Индии, сеньоры умники? Почему до сих пор не готовы транспорты для перевозки дополнительных сил инфантерии? Хуан, я вас спрашиваю! – Император раздражённо потрепал себя за холёную, благоухающую ароматными маслами бородку. - На карту поставлено много, господа мои хорошие! Если не получится сейчас, то следующей попытки может и не быть. Понимаете? Ну, есть что сказать в своё оправдание?!!

- Экселенс, позвольте мне, - Канцлер раскрыл толстую папку в переплёте из жёлтого сафьяна, лежавшую перед ним, достал несколько листов тонкой веленевой бумаги, - На сегодняшний день большинство судов готовы к отправке. Проблема заключается только в поставке дополнительных запасов апейрона. Без них нам придётся отправлять в Индии не три полноценные танковые дивизии, а только две. Правильно я понимаю, сеньор Эскобар?

- Так точно, сеньор канцлер, - Военный попытался встать. Остановленный движением руки императора, он сел, поведя мишурой эполетов, и продолжил, - Если мы не дождёмся судов из Хинда и начнём отправку сейчас, то вместо трёхсот «Сидов» туда отправятся лишь двести. Потому как апейрона не хватает.

Караван-4

...- Да, экселенс, - канцлер утверждающе кивнул головой,- к сожалению, дон Хуан прав. Без создания нескольких баз с соответствующими складами, операция гарантированно потерпит крах. Конечно, мы можем отправить и старые, угольные машины, но…. Из них только «Росинанты» смогут представить из себя серьёзную угрозу для инсургентов Боливара. Тем более что районы, в которых угли соответствуют стандартам необходимым для топок машин, также находятся под их контролем.

Император пальцами пробарабанил по столу марш гвардейского полка тяжелой кавалерии. Подвинул поставец с серебряным столовым прибором и небольшой батареей бутылок. Налил себе красного, терпко пахнущего андалузского, и жестом предложил угоститься присутствующим. Все трое сидевших, незаметно переглянулись и мысленно перекрестились, шепнув кто молитву Святому Яго, кто что-то ещё. Военный торопливо набулькал себе полный стакан и осушил его разом, смахнув капли с воинственно топорщащихся, напомаженных стрелок густых усов.

Буря успокоилась. Казнь отсрочилась. Дон Филипп решил, пусть и пока, не наказывать ни кого из них, включая формально не подчиняющегося ему инквизитора. Совет продолжался. Инквизитор, тихим и вкрадчивым иезуитским шепотком, продолжил слова канцлера:

- Ваше христианнейшее величество, кроме плохих новостей, так или иначе связанных с Индиями, есть и хорошие, - он улыбнулся одними краешками тонких губ, - и весьма.

- Ваше преосвященство, - император, шевеля крыльями породистого носа, терпеливо уставился в острые глаза монаха, - не тяните, o Dios! К чему такие театральные эффекты?! Говорите экстрактно и по делу. Наверняка у вас есть что-то, что не докладывают даже в мой генеральный штаб? А?!

- Вы как всегда правы и проницательны, экселенс. У нас, смиренных служителей матери нашей Церкви, - иезуит молитвенно сложил ладони, - есть свои пути, недоступные вашим воякам. Но естественно, что мы всегда будем полностью делиться тем, что на них собирают наши братья с вами, помазанником Божиим на грешной земле. И не надувайтесь так, дон Хуан, а то лопнете. От гордыни, а ведь она есть смертный грех. Вы же не еретик?

- Падре, - дон Филипп откинулся на спинку кресла и отрывисто хохотнул, - да говорите вы уже, право слово! Хватит кота тянуть за…э-э-э…за хвост.

- Как скажете, ваше величество. Итак, мой собрат, смиренный отец Карвахаль, призванный служить глазами и ушами Святой Церкви в землях Западных Индий сообщает о хорошей находке. Там, в одной из пустынь, где сейчас потомки взбунтовавшихся некогда саксов пытаются создать плодородные края, найдены залежи земляного масла. Образцы, которые храбрый служитель Христа смог передать нам, доказывают, что октановые числа, получаемые в результате его перегонки, могут дать нам топливо. И таковое, при грамотном использовании, сможет заменить, конечно, не полностью, а частично, энергию апейрона. При этом затраты, которые будут уходить на это – несравненно меньше переработки руды. И это не так опасно.

- Хорошая новость... – Император довольно улыбнулся, - нет бы, взять, и сразу начать с этого. Итак, сеньоры, через какое время мы будем готовы?

- Полтора месяца, ваше величество, - канцлер внимательно пробежался по строкам отчёта, лежавшего перед ним на столе, - и при этом мы вполне спокойно отправляем эскадры через Великую Атлантику. Последние суда из Хинда, должны будут прибыть как раз за две недели до планируемого выхода нашего флота. По полученной телеграфом «молнии» из Сан-Кристобаля – корабли вышли.

- Чудесно. Кстати, как там, в Лемуре, сеньор Эскобар?

Генералиссимус нахмурил кустистые брови:

- Ваше императорское величество, по ошибке портового руководства был сделан запрос на дополнительную партию руды с копей.- Эскобар, сглотнув слюну, продолжил, - Караван, шедший в порт, попал в грамотно организованную засаду. Около половины груза и почти треть личного состава погибли. По имеющимся данным, около пятидесяти человек попали в плен к шадтаххитам. Большая часть – «Кастильские волки»… Экселенс, нельзя ли, из спецфондов….

- Нет! – Императорский кулак грохнул о столешницу, - Мы не выкупаем наших пленных, сеньор Эскобар, вы разве этого не помните?! Попали в плен, не покончили с собой – значит….

Дон Филипп некоторое время просидел, смотря прямо перед собой и не замечая собеседников. Потом, дёрнув шеей в тугом воротнике мундира, продолжил:

- Виновных наказать. Часть - в самом Сан-Кристобале. Прилюдно, на площади. Желательно, чтобы это были кто-то из тех, кто занимал серьёзные посты. Если солдаты будут возвращаться из плена…. Сначала пропустите через «доильню», пока не вытянете всё. И не возмущайся, Хуан! – Монарх, вскочив с кресла, навис над военным – Да, я знаю, что они все герои. Но можешь ли ты гарантировать, что вместо простого кастильца, бискайца, каталонца, арагонца, астурийца или баска, да кого угодно, домой не вернётся оборотень из Лемура?! Мы все знаем, на что способны эти дьяволы, до которых мы ещё не дотянулись и не взяли за глотку!

- Да, ваше величество, слушаюсь.

Хуан Карлос де Эскобар, некогда командовавший войсками Империи, первыми высадившимися на белые пески пляжей Хинда, и прошедший со своими парнями по пескам до самого сердца Лемура, уставился на флаг, висевший за его императором, и замолчал, шепча про себя слова самой простой молитвы, известной каждому солдату:

«Отец небесный, дай мне и братьям моим сил и твёрдости для того, чтобы умереть достойно и мужественно…»

Блас.

Рывками, продираясь через пульсирующие тоннели накатывающей боли, Блас медленно приходил в себя. Через сомкнутые веки толкался яркий красный свет. По какой-то причине его качало вверх-вниз, как будто он плыл в лодке. Поняв в какой-то момент, что нужно открыть глаза, каталонец наконец-то заставил себя это сделать.

Над ним плыла синяя опрокинутая гигантская чаша небосклона. Ни облачка. Только недостижимая лазурная глубина. Прекрасная и завораживающая. И лишь большой коршун, кругами летевший на небольшой высоте, нарушал её безупречную гармоничность.

Коршун?!!

Блас рванулся вперёд. Вспышка боли и яркие круги в глазах. Стук затылка о дерево под головой. И снова темнота, в которую он нырнул от острых зубов, вцепившихся в левое колено.

Когда в следующий раз Блас пришёл в себя, уже смеркалось. Косматое лемурийское солнце лениво скатывалось за горизонт. Впереди наплывали незнакомые, голубеющие в закатном свете вершины гор.

Осторожно опираясь на руки и помня о боли в прошлый раз, Блас попытался приподняться. Не получилось. Кастилец упрямо сжал зубы и попробовал ещё….

С третьего раза у него получилось. Сбегающие по лицу капельки пота и краснота в глазах ясно дали понять, что с ним что-то очень нехорошее. Блас увидел какую-то мешковатую рванину, прикрывающую его ниже пояса и откинул её в сторону….

Несколько минут он тупо смотрел на своё колено, чувствуя, как внутри всё холодеет и сжимается. Такого не должно было случиться, ни за что, никогда преникогда. Он должен был умереть ещё там, во взрыве, который смутно помнил. Или потом, от потери крови и болевого шока. Но уж точно Блас не должен был сейчас сидеть и рассматривать те лохмотья, в которые превратилось левое колено и часть бедра. Такого просто не могло быть!!!

Не могло, но было. Блас де Мендоса, обедневший идальго из такой далёкой сейчас Испании, сидел на какой-то странной телеге, под небом Лемура и понимал только одно:

Он – калека. На. Всю. Оставшуюся. Жизнь. И жить не хотелось.

Возница, явно из каких-то местных, никак не отозвался на все вопросы Мендосы, то ли не понимая его, то ли притворяясь, что не понимает. Блас, сумев подтянуться к высокому борту, увидел сзади много таких же, сработанных из всего подряд рыдванов. И повсюду – лемурийцы, лемурийцы, лемурийцы, как с оружием, так и без него. Очередное потрясение воспринялось уже спокойнее, погружаясь в необъяснимую бездну безразличия. Плен….

Справа заворочалась какая-то непонятная куча тряпья. Заворочалась и заворчала.

Когда из неё вынырнула взъерошенная, ушастая и заросшая буйной растительностью голова одного из местных демонов, Блас только спокойно покосился на него.

Бородач, которого должно было называть молохом, покосился на него жёлтым, с узким зрачком, глазом и что-то прохрипел.

- Чего? – Мендоса скорчил непонимающую рожу. – А?

- Ты убил моего брата, - на испанском, вполне понятном Бласу, буркнул демон, - одного из последних. Понимаешь, кяфир?

- А ты убил моего солдата, демон. И что?

Молох заворочался, шипя сквозь зубы…

«Э, да он также как я ранен, причём серьёзно, - понял кастилец, - Ведь граната, или что там было, разорвалась рядом и с ним….».

И протянул молоху руку, помогая тому приподняться.

Демон, ворча, вырос над ним всей своей громадой. Сейчас стало заметно - взрыв не пожалел и его. Вся правая сторона тела и часть лица были покрыты запёкшейся коркой крови.

- Есть вода? – Молох вопросительно посмотрел на Бласа, - Так…. Сейчас исправим.

Медина вздрогнул, когда молох что-то проревел, обращаясь к вознице. Но этот рёв произвёл на того мгновенное действие. Через несколько секунд Блас уже наслаждался тепловатой водой из тугого бурдюка, протянутого лемурийцем. Только сейчас он понял - как же ему хотелось пить. Madre de Dio, как же рвало глотку сухими резкими крючьями, как пересохло не просто горло, нет-нет. Но слава святому Яго, ощущение впившихся рёбер напильника, что так чётко почувствовалось недавно, пропало.

Блас передал бурдюк демону, немедленно опрокинувшему его горло куда-то в густые заросли на лице. Или всё-таки на морде?!

Напившись, и смахнув остатки воды со своей роскошной бороды, молох опять повернулся к Мендосе:

- Откуда ты, гяур?

- Я каталонец, демон.

Молох оскалился, показав Бласу великолепные клыки цвета старой слоновьей кости:

- Почему ты называешь демоном, кяфир?!

- А из-за чего ты называешь меня неверным, молох?

Демон хрюкнул, удивлённо посмотрев на Мендосу:

- Как ещё мне называть того, кто забыл истинную веру, а, испанец?

- Что? О чём ты говоришь? О какой вере ты говоришь?!

- Действительно, - молох немного помолчал, пялясь на Бласа своими жёлтыми буркалами, - И о чём сейчас с тобой говорить? Ладно, испанец, меня зовут Гвидон.

Блас пожал плечами:

- Я Блас де Мендоса, сержант «Кастильских волков». Говорит о чём-нибудь, Гвидон?

- Говорит, - молох ещё раз сверкнул клычищами, - ещё как говорит… Тебе не страшно, волчонок? Ты не боишься того, что ждёт тебя впереди?

- А чего мне бояться? Чего-то страшнее того, что есть сейчас? Не смейся надо мной, Гвидон. И без того тошно.

- Ну-ну…. Посмотрим, что ты скажешь позже…. И мы ещё поговорим о вере. О твоей и о моей. Но потом. А пока готовься каталонец. Впереди тебя ждёт боль….

Горы впереди приближались, становясь всё больше. Блас откинулся назад, ощущая спиной неровно сбитые доски, и постарался не думать ни о чём, не загадывая и не ожидая от судьбы большего, чем она на самом деле сможет дать.

*****

- Ну что, Блас, как твоя нога? – Незаметно подошедший к каталонцу сзади хирург-шаграт Вирго неторопливо вытирал свои сильные руки куском полотна, - Как новенькая, а?!

Блас покосился на довольно улыбавшегося демона (а впрочем, демона ли) и ничего не сказал. Вместо этого – просто подошёл к привязанному к коновязи жеребцу прискакавшего в обед Гвидона. И одним прыжком оказался в седле.

- Мендоса! - со стороны госпиталя раздался негодующий крик рыжеволосой ведьмы-целительницы, - Ты что там творишь?! У тебя сосуды ещё не готовы к таким нагрузкам!!!

Возмущённая Ормалин недоумённо покосилась на громко захохотавшего шаграта, который, размахивая зажатой в правой руке дымящейся трубкой и помахивая полотенцем в левой, торопливо зашагал куда-нибудь подальше от неё.

Негодование рыжей колдуньи по поводу «плохого» поведения выздоравливающих, давно ставшей притчей во языцех, могло отпугнуть не только обычно невозмутимого Вирго.

Но Блас его не боялся. Он понимал: Ормалин переживает за каждого из них, вытащенных «с того света» с помощью давно забытой повсюду магии. Боится увидеть неудачу и потерять веру в себя. Поэтому, немедленно после её появления, он спрыгнул с коня и, виновато улыбаясь, пошёл к ней навстречу. Нога действительно была как новенькая. Блас остановился перед ведьмой:

- Спасибо, Ормалин. Не знаю, как мне теперь жить со всем этим. И я больше не вернусь в Лемур. Слишком много довелось узнать….. Правда, совсем не знаю, что делать дальше.

Рыжеволосая колдунья внимательно посмотрела на него своими изумрудными глазами:

- Живи, Блас, просто живи….

Отступление в сторону – III:

На одной из кривых улочек портового Кадиса стоял дом, старый, помнящий ещё времена мавров и Реконкисты, сонно глядящий зашторенным глазами окон второго этажа.

Улочка тоже была старой, доживающей свой век в полном развале. Большая часть домов, когда-то красивых, где нужно - выкрашенных в яркие цвета, а где полагается – выложенных камнем, давно обветшала. Старики, коротающие свой век там, где когда-то они весело гуляли на своих свадьбах, отмечали рождение детей и внуков, теперь мало интересовались происходящим на их улице.

Увеселительных заведений на ней не было. Магазинов и лавок – тоже. Ну, если не считать бакалейную лавку Маурисьо. Матросня с кораблей забредала сюда редко, также как и стражи правопорядка. Скучная была улочка.

Большой рыжий кот, сидевший на заборе возле дома и выкусывающий блох, дёрнул ушами, поднимая голову. К дому кто-то шёл. Кто-то, от чьего приближения кошачья шерсть встала дыбом. Усатый разбойник напрягся и зашипел, увидев три приближающихся фигуры. Одна, та, что посередине, сгорбившаяся и пришаркивающая, полностью скрытая свободным плащом, заставляла кота злиться. Когда они подошли совсем близко – кот одним прыжком перескочил на ствол яблони и дёрнул в глубину заброшенного сада.

Скрипнула добротная, ещё не пришедшая в негодность, дубовая дверь, оббитая железом. На улице не было ни души, и никто не слышал этого тонкого, пронзительного скрипа.

Внутри дом оказался ещё хуже, чем снаружи. Растрескавшийся паркет на полах, засохшие прутики цветов в глиняных кадках, протертые ступени лестницы, стен, давно ставшие непонятного цвета, и пыль.

Пыль лежала повсюду. Цепочка из трёх следов, пересекая большую гостиную, протянулась к задним комнатам, где из-под одной из дверей выбивалась полоска света.

Вошедших уже ждали: двое монахов-доминиканцев в рясах, выдававших в них старших братьев и военный в форме адмирала королевского морского флота.

Плащ небрежно лег на спинку стула. Казавшаяся низкой и сутулой тень, отбрасываемая на стену, выгнулась, на глазах становясь всё выше и прямее.

- Ну, здравствуйте, уважаемые, - высокий и тонкий силуэт опустился в кресло, услужливо подставленное одним из его спутников, - вот и свиделись. Да живёт дело Шадтаха. Или как?..

Караван-5

- А вот это мы ещё посмотрим. - Пророкотал один из монахов, оглядывая жадным взглядом лицо сидящего перед ним создания. Посмотреть было на что.

Тёмно-жёлтая кожа туго обтягивала высокие скулы и гладкий, без морщин лоб. Вытянутые к краешкам, острые, миндалевидные глаза светились изнутри непонятными переливами голубоватых искр. Светло-пепельные волосы, заплетённые во множество косичек, спадали на узкие плечи. Тонкие губы изгибались в усмешке, которую доминиканца так и тянуло назвать дьявольской. Альпов в континентальной Европе не видели уже очень давно, и даже доминиканец, служивший Инквизиции, столкнулся с ним в первый раз.

- Ну да, - альп усмехнулся, показав мелкие, нечеловеческие зубы, - посмотрим. Ну, как идут наши дела? В последнее время Инквизиция чересчур взялась за наши анклавы в Алемании, Хунгарешти и княжестве Романском. И это взамен на всё содействие, что я и мои братья оказываем вам? Падре Игнасио, вы лично обещали Стратегу всестороннюю помощь и поддержку. Так из-за чего тогда вновь возобновились преследования?

- Мы то, обещали, сеньор… э-э-э…

- Юронимус, падре, просто Юронимус, без сеньоривания.

- Так вот, - Доминиканец кашлянул в кулак, - Юронимус, мы обещали. Но в обмен на твёрдые гарантии того, что ересь из Лемура не будет проникать дальше фронтира. Совет кардиналов Святой Церкви понимает - это тяжело, ведь зараза не поддаётся полному уничтожению. Но, тем не менее…. Ведь она появляется даже здесь, в самом центре империи, в Испании. И как нам это понимать? Император сам контролирует деятельность Sancto Officium, и с этим мы ничего не можем поделать.

Альп придвинулся ближе, сложив пальцы рук домиком и водрузив на них точёный подбородок. Ехидно усмехнулся и ответил Игнасио:

- Шадтах хитёр, падре. Зараза, про которую вы говорите, заноситься с вашими же солдатами, возвращающимися из Лемура. Стратег постоянно пытается добиться полного уничтожения всех тех, кого взяли в плен шадтахиты…. Но это не всегда удаётся. А те, кто выживает…

Их определяют Его люди, и только им дают прикоснуться к зёрнам истины, которые вы от них скрываете. Про магию, доступную не только нам, кого ваша церковь называет демонами и исчадиями ада. Про тех из богов, которых вы записали в прислужники вашего же Люцифера. И ведь те, кто это понимает – возвращается назад. И никогда не забывают увиденного, услышанного и узнанного. Ваш император не глуп, он давно это понял. Единственное, что мешает ему сразу избавляться от тех, кто несёт ересь в империю – отсутствие методов. А они есть у вас, церковников. Только вы не спешите передать их дону Филиппу, потому что сами пытаетесь создать подобных нам существ здесь, под его боком. Ведь я прав, экселенс Франциско де Луна, глава Инквизиции?

Второй из монахов, худощавый мужчина лет сорока откинулся на спинку кресла и щёлкнул сандаловыми чётками:

- Да, сеньор Юронимус из дома Морн, второй по значимости в разведке Шадтаха. Вы правы, и я рад тому, что вы так близко сидите к нему и умудряетесь водить этого живого бога Лемурии за нос. Поговорим?..

Эпилог:

В опрокинутой голубой чаше неба кружил коршун. Птица, широко раскинув крылья, ловила воздушные потоки и планировала на них, плавно скользя в жарком мареве.

Блас стоял на тихой улице маленького городка, откуда ушёл так много лет назад. Слушал рёв стада, идущего по твёрдокаменной земле к домам. Ловил на себе взгляды заинтересовавшихся его персоной молоденьких девчонок, собравшихся у колодца в середине улочки.

Он шёл весь день, решив отказаться от дилижанса, шедшего через его дом, и задумав пропылить весь этот свой самый долгий путь. Подошвы крепких, воловьей кожи, высоких и шнурованных ботинок надёжно топали по грунту, неся его домой.

И вот сейчас, опустив в пыль дорожный мешок, Блас стоял в тени старой оливы, посаженной кем-то из соседей его деда. Смотрел на невысокий каменный забор, на небольшой сад. На маму, помешивающую ложкой варенье в большом медном тазу. На сестру, устало снимавшую с верёвок высохшее бельё. На её мужа, как обычно ковырявшегося в каком-то механизме. На племянника, игравшего с большим чёрным и пушистым котом с белым пятном на мордочке.

Блас де Мендоса, кастильский идальго, вернувшийся с войны, которой могло и не быть, смахнул слезу, и улыбнулся. Расстегнул боковой карман мешка и достал маленькую, вырезанную из кости свистульку в виде птицы Сирин, привезённую в Лемур откуда-то с дальнего скифского Севера.

Коршун, с высоты своего полёта услышавший внизу переливчатый свист, чуть изменил начинавшийся круг, высматривая неизвестную пока добычу. Но умная старая птица быстро поняла, что обманулась, и, взмахнув сильными крыльями, ушла в сторону заката.

Шкипер флейкка «Марион» (мир книги «Порох и соль»)-1

Так-так-так, сказала трость, выбив неровный ритм по настилу палубы. Непривычно, вот и не получается нормально идти. Можно привыкнуть ходить с палкой? А?! То-то… Вечно пьяный Свалк, сняв лубок, долго, грустно и задумчиво грыз чубук. Попыхивал ненаглядной старенькой трубкой и молчал. Потом прищурился и сказал. Хирург «Мариона» врал редко. И не в тот вечер.

После сказанного капитан Хайнрих Хорне сам не просыхал пару дней. Думал пару, пока, проснувшись, не принюхался. Ветер тянул апельсинами, солью, гашишем и свежей смолой. Выйдя на мостик и углядев бухту с знакомым мрамором дворцов, шкипер расстроился. Пара дней превратилась в неделю. «Марион» успел добраться до Робаллы. Хорошо, хоть он не вылезал из каюты почти до самого выхода домой. Юг Хорне не любил.

Так-так, жестко брякнула трость. И что тут у нас на палубе, за бортом и, собственно, вообще?

Мальчишка Худ драил палубу. Немудрено, самое ему место. У сходни виднелся истукан Байли, сверкал любовно начищенный протазан. Лучше бы кривоносый так же старательно вязал узлы на реях. Тощий черномазый Йа-Йа катил бочонок. Катил по делу, бочонок пах яблоками и двигался к камбузу. Так-так-так, сурово постучала трость, а сам Хорне скорчил рожу. Сильно хотелось придраться, но оказалось не к чему. Даже портовые шлюхи не торчали возле корабля. В отличие от двух портовых крючков, торчавших как раз на палубе. Как же, такая пожива, северный двухмачтовый торговый флейкк.

Таможенные олухи по-птичьи кивали головами. Митры на них, обшитые галуном, смешно дергались, позванивая колокольчиками на макушках. Чертов сумасшедший Юг…

Капитан на корабле царь и бог. А старпом главный ангел. И когда божок просмоленного корыта изволит отдыхать, горевать, заливать горе… Старпом превращается в дьявола. Или просто становится сам собой. Сама собой.

Лисс с чинушами не церемонилась. Тонкая, гибкая, опасная, как клинок ее собственной рапиры, мар-ши смотрела на алчных крючков как на гуано, разговаривала, поплевывая через губу и расстегивала сорочку больше ровно на две яшмовых пуговицы. То есть до самого пупка. Что-что, а пупок у Лисс был хорош. Не говоря о загорелых матовых округлостях, нагло светящих через тонкий шелк темно-коричневыми сосками. Крючки слушали, пялились и боялись. Иных рас на Юге давненько не случалось. А мар-ши с ее льняными волосищами, скрывающими острые ушки и наглыми лазоревыми глазами, играющая тонкими сильными пальцами с ажурным эфесом рапиры, заставляла нервничать.

Чу! Хорне недоуменно уставился в их сторону. Так-так-так, присоединилась трость, недоуменно побарабанив по палубе. Что такое, что за знакомый блеск вдруг мелькнул меж пальцев Лисс и перекочевал в тоненькую паучью лапку таможенника? Что за напасть, что за… Не померещилось ли?

Шкипер помнил товарный трюм как свои восемнадцать с половиной пальцев, сразу весь и полностью. И его содержимое, само собой. Пузатые круглые бочки засахаренных лимонов, низкие светлые бочонки рубленого табака, холщовые кипы его же, только в листьях, провощенные тугие кожи тонкой выделки, десяток рулонов мешковины, прячущих от сырости переливчатые шелка, плотные мешки кофе, шершавые цыбики чая, несколько прочных ящиков невесомого фарфора. За что, кракен им в глотку, совать золотые?

Так-так-так… Трость отлупила палубу. Хорне, не выходя из бизани, дождался ухода крючков.

Так… так… К трапу в трюм шкипер двигался как можно быстрее. Ох, быть кому-то поротым сегодня, не будь он Хорне Киш…

- Рорк, ну-ка, в сторону… - Хорне, прохромавший мимо неожиданно смутившейся Лисс, дернул щекой, глядя на Рорка. Тот так широко улыбался и всем видом показывал, мол, все хорошо, шкипер… Во что не верилось. Вообще. А уж порванный рукав куртки говорил сам за себя.

Рорк в море шлялся в одних бриджах, не замерзая, наплевав на занозы и концы, свисающие с рей и частенько, высохнув, сдирающие кожу. Дорогую одежду, а такой Рорк считал любую, сотканную не из мешковины, матрос любил и дорожил. Не рвал сам и не давал портить другим. А это, как раз, было сложно.

Когда, сопя и треща палубой под ножищами, брался за вымбовку, остальная команда отдыхала, а якорь выбирался не быстро, нет… Он вылетал из воды мурлыкая, что твой кот. Когда кто-то хотел обидеть матроса Рорка, матрос Рорк поднимал нахала, крутил несколько минут над головой и ставил назад. Кумушки в родном порту шушукались про отца-тролля, мол обрюхатившего матушку великана. Вранье, папашку-то шкипер помнил хорошо. Моряк как моряк… да. А вот мамку… Ее-то никто и никогда не видел.

И сейчас у матроса Рорка, высившимся над шкипером белым медведем, оторван рукав бархатной куртки, рассечена скула и фингал светит ярче трюмного фонаря. И?!

- В сторону! - буркнул, повторившись, Хорне. Так-так, согласилась трость.

За спиной, широкой как корма королевского «дракона», пряталась напасть. Ее-то Хорне почуял всеми двумя переломами горбатого носа еще на палубе. Сейчас увидел, понимая свою правоту. Блоддер тебя раздери, откуда ж взялась на их головы?!

Лядащая, кости да кожа. Длинные темные пальцы без ногтей на трех. Длинные темные волосы до самой тощей задницы. Длинные темные лохмотья, не скрывающие задорно торчащие девичьи грудки. Длинные темнющие ресницы, настороженные темные глаза. Длинные и, для разнообразия, светлые узкие губы. Мог ли матрос Рорк из-за длинной темно-худой девки поцапаться с кем-то так, что старпом флейкка «Марион» из вольного города Стреендам стала платить золотом чинушам, лишь бы не шли в трюм? Мог… как и сам Хорне. Татуировки лохмотья не скрывали.

- Моя госпожа… - шкипер коснулся шляпы. – рад видеть вас на борту.

Мар-витт, морская ведьма из Абиссы, тихонько и облегченно выдохнула. Капитан с Севера чтит традиции. Любой и любые. Но он же отвечает за людей, судно, груз. А запястья и шею мар-витт украшали давние следы кандалов и ошейника.

- Девочкой попала на Юг? – Хорне стукнул тростью. Надо выпустить злость.

Та кивнула. Удивленно уставилась на него. Откуда понял? Какая разница.

- Лисс, освободите каморку на носу.

- Да, шкипер.

- Надеюсь, ты не совсем отвыкла спать в гамаке.

Старпом не ответила. И даже не возмутилась. Наказать ее стоило, но не спать же мар-ши с матросами в кубрике? Пока ее каюта занята.

- Кому ты принадлежала?

Мар-витт показала левое предплечье. От сгиба локтя и до запястья, переплетаясь, вспучились шрамы трех серпентов. Морскими змеями рабов клеймили ойялла, чертовы водные бродяги без родных островов и дома, смуглые потрошители южного океана, разбойники Черного берега.

Как Рорк наткнулся на ведьму и ее хозяина? Как гигант с разумом ребенка разглядел и разгадал тату, как вспомнил обычай северных моряков? Абисса воевала со Стреендамом часто. Но мар-витт уважали в обоих городах. Заклинатели соленой воды и ветров-разбойников нужны всем. Кому-то, правда, в цепях. Северяне предлагали встреченным мар-витт мясо, хлеб с элем, просили помочь. Южане же легко выдирали ногти колдуньям, не желавшим выполнять приказы.

Ее будут искать. Даже если Рорк умудрился прихлопнуть хозяина. Какому пирату не нужна морская ведьма?

- Лисс, отваливаем. – Хорне сморщился от боли, ставшей сильнее. Нога подрагивала. – Роди!

Боцман отлепился от перегородки. Рыжие бакенбарды даже в полутьме трюма полыхали огнем. Ручищи-окорока поблескивали бляшками кожаных браслетов-наручей. Каждая за одну забранную жизнь. Квартердек-баса у Хорне не было, не по чину держать на флейкке мастера абордажа. Ему хватало боцмана Роди.

- Готовься. Нас станут искать. Золото таможенникам это правильно… Только в порту всегда хватает глаз.

Над головой застучали сапоги. Лисс не кричала, ее слушались всегда. Рорк, перестав улыбаться, виновато глянул на Хорне. Тот кивнул. Отойти стоит быстрее. Матрос радостно кивнул и загрохотал по трапу наверх.

- Мы идем домой. – шкипер снял камзол, накинул на мар-витт. – До Абиссы не пойдем, но вы все равно доберетесь туда.

Та кивнула. И ничего не сказала.

Сон оказался теплым и золотым. Любимым, хотя вряд ли Хорне, проснувшись, сознался бы.

Ласковое золотое тепло песка, нагретого утренним солнцем. Прозрачная у берега лазурь бухточки. Дремлющий в глубине «Морж». Переливающиеся синие перья ее любимого папагала, всегда сидевшего на плече. Птица никогда не оставляла следов на смуглой тонкой коже. Садилась бережно и ласково, не выпуская агато-черных ятаганов когтей.

Прогревшаяся вода ласкала ее щиколотки. Крепкие и сильные, как и все ноги полностью. Созданные врастать в скачущую и скрипящую палубу, танцевать смертельную пляску-рубку с абордажными тесаками и крепко сжимать ими же, сладкими от жаркого пота, того мужчину, что выберет.

Ветер лениво играл длинными листьями пальм и ее непослушными черными кудрями. Ветер пах чертовыми апельсинами и их любовью, стекающей и высыхающей на гладких ласковых бедрах. Ветер…

Хорне стиснул зубы, стараясь не застонать. Ночью нога болела сильнее. Под утро порой приходилось сходить с ума от раскаленных крючков, рвущих икру и голень. Темный смоляной ром стекал на сорочку, катясь по давно небритому подбородку и похудевшей груди.

Хорне выругался, нащупывая трость. Как и всегда, пальцы соскользнули с набалдашника, заставив ту стукнуть где-то внизу. Теперь ищи специально сделанный конец с перекладиной. Где он, блоддер раздери… А, нащупал.

Шкипер подтянулся, садясь и бережно подтягивая ногу к краю матраца. С маргейстом ошибаться было нельзя. Проклятый утопленник распахал мускулы, добрался до кости. Свалк, вечно пьяный и жуть как талантливый, не дал умереть. И даже не отпилил ногу, лишь удалил черно-пурпурные лохмотья, прижег и сшил заново. Пока Хайнрих Хорне грыз толстую кожу плетки, забранной у боцмана, седой и благоухающий ромом лекарь колдовал над его плотью. Наколдовал…

Сможет ли он нормально ходить? Хорне не хотел думать об этом. Не сейчас.

Камзол на плечи, ведь чуть зябко. Юг или нет, ночи не всегда жаркие. Ткань пахла девчонкой. Все морские ведьмы пахли чуть иначе обычных девок… И не объяснишь, как и чем. Мускус, соль, медь проливаемой крови.

Так… так… так… Хорне старался не шуметь лишний раз. Уставший человек спит крепко… Но в море сон чуток. Пусть команда отдыхает. Второй кубрик как раз под его каютой. Трость опускалась медленно, стараясь не стучать сильнее необходимого.

Хорне не прошел и десяти шагов. Дверь каюты Лисс алела тонкими лучиками через замочную скважину и щели.

Шкипер флейкка «Марион» (мир книги «Порох и соль»)-2

Дверь выглядела незакрытой. Шкипер остановился, прислушался, втянул воздух. Дьяволова дочь… чем она занимается? Камзол пропах ей, ну да…

Из каюты тянуло той самой сладостью, знакомой каждому моряку, ходившему не у своих берегов. Кровь не перепутаешь ни с чем другим. Мар-витт творят колдовство на крови и морской соли, это знает каждый северянин. Это честно. Только вот он, шкипер флейкка «Марион», разрешения ей не давал. И не просил ни о чем. Хорне толкнул низкую дверку. Страшно? Да. Мар-витт умели многое. И не любили чужих глаз. Даже будучи на чужих судах.

Свечи трещали, горя алым. Крови оказалось не очень много. Да и откуда ей взяться, если гвоздь из обшивки вскрывал лишь собственные вены ведьмы. Символы, уже затухавшие на стене, мерцали багровым. Хорне знал их. Видел. Помнил. Мар-витт собственной жизнью писала защиту его кораблю.

Темные глаза смотрели устало и с вызовом. Смотрели через плечо, блестя через волосы, мокро лежавших на потных лопатках. Хорне кашлянул, стараясь не смотреть на смуглую плоскую задницу и спину. Позвонки можно пересчитать даже не присматриваясь. Ямочки на пояснице, мягко выпирающий холмик между ними, узкие бедра, выпуклые икры, плавно перетекавшие в тонкие, ладонью сломать, лодыжки и чуть большие ступни с длинными пальцами.

Медь крови уже уступала густому мускусу. Хорне сглотнул. Горло пересохло как после попойки. Темные глаза смотрели не отрываясь, затягивали внутрь бездны, прячущейся в них. Мар-витт легко управляли желаемым ими. Мужчина или женщина, какая разница? Ритуалы будоражат сильнее чего-либо.

Молодым Хорне повстречал ведьму, только закончившую колдовство. Домой он вернулся через две недели. Жена, все понимая, ушла. Детей у них не случилось и он не особо горевал. Хотя и любил ее… по-своему. Но ее не помнил. А мар-витт вспоминал до мелочей, до узкой полоски волос подмышки, до следов материнства на плоском животе, стоило лишь закрыть глаза.

- Тебе надо выспаться… шкипер, - голос продрал до печенок, отозвался колючками мурашек вдоль хребта, закрался внутрь, не отпуская, - Я не нужна тебе. Уходи.

Хорне прикрыл дверь, остановился, переводя дыхание. Этого еще не хватало… Мотнул головой, прогоняя вдруг навалившуюся усталость. Сон? Да. И нога перестала болеть. Злые крючки не ушли, но пока не беспокоили. Почти.

Лисс разбудила его поздно. Солнце полностью хозяйничало в каюте. Делало золотыми и без того золотые волосы Лисс. Только вот вместо шелка сорочки Хорне смотрел на вываренную кожу нагрудника.

- Далеко?

Лисс кивнула.

- Ходко идут, Хайни.

Ходко идут. Ойялла славились скоростью. Флейкку с ними не спорить. Остается драться.

- Они не станут договариваться, - Лисс намотала прядь на пальцы, аристократично повела тонким лисьим носом, - крови прольется достаточно.

- Не станут, конечно, - Хорне сел. Нога ныла, но не сильно. – Они наглые, они хозяева. Девчонка их собственность. Не люблю Юг.

- Элейн.

- Так ее зовут?

- Да. – Лисс помогла ему с нагрудником. – Ты же боишься их. Даже не подумал спросить имя. Сильно зацепила же тебя та ведьма.

Марши вздохнула. Совершенно обычно, как не пристало Иной.

- Брось. – Хорне затянул перевязь, проверил два пистоля. Дорогая редкая штука, но такая полезная. – Дело не в страхе.

- Да, - согласилась мар-ши, - не в страхе. В желании. Ты так смотрел на нее…

- Команда готова?

Лисс вздохнула. Зацепить ее не удалось. Конечно, команда готова.

Так-так, так-так, так-так, трость стучала ротным барабаном, как в его молодости. Лишь бы нога не подвела совсем сильно.

Корму заваливало, море пьяно гуляло. Волны шарахали по фонарю, разлетались прозрачной пеной, стекали обратно ручьями. Лисс кивнула на точку, явственно превращавшуюся в ойялльского трехмачтового «эмара».

- Два шестихвостых «скорпиона», один дьяволов орган на носу. Золотые паруса… Серьезные ребята.

- Много знаю о твоем народе, но не знал, как хорошо вы видите на самом деле. – Хорне усмехнулся. – Приятно удивлен.

Лисс расхохоталась. Рулевой, желтоглазый Баклберри, вздохнул. Громко и чуть осуждающе. Действительно, было бы о чем смеяться. Костлявая в этот раз решила тянуться к ним стрелами длиной в взрослого мужчину и жидким огнем, а эта смеется. Ай-ай…

- Я видела его в порту. Золотые паруса видны в трубу, а там стоял один такой.

Это прямо меняет дело, так-так…

- Экипажа голов шестьдесят… пять. – Лисс стала серьезной. – Парусов больше наших раза в два-три. Догонят.

А то не знает. Еще как догонят. Не любил Хорне Юг. Даже больше чем когда за ним гоняются.

- Он не выжил.

Мар-витт стояла рядом с ними. Куталась в теплый плащ.

- Сын ходил в старших помощниках у помершего хозяина? – поинтересовался Хорне.

- Брат. Всегда завидовал ему. Сейчас хочет стать сразу сильным и удачливым.

Кто не хочет? Хорне очень даже понимал неизвестного ойялла. Сильный-то ладно, а вот удача… Имей в трюме ведьму, закованную в цепи и сидящую на одном хлебе, удача может и попереть. Станешь тут гоняться за неизвестным северянином.

- Как они нас нашли?

Элейн виновато пожала плечами.

- Младший брат не вышел в море, килевал корабль… на его «Рухе» есть моя сестра.

Хорне кивнул. Стоило взвесить все раньше, да…

- Мы не оставляем мар-витт в плену. Не бойся. С «Мариона» ты не ступишь на сходни в цепях.

- Знаю, - мар-витт поправила волосы, ветер трепал их как хотел, - твоя старпом не даст этому случиться. При любом исходе.

Лисс кивнула. Да, так правильно. Если им суждено проиграть, лучше умереть от клинка из северного железа, чем опять надеть южное. А уж морская ведьма и морская ши поняли друг друга с одного слова. И взгляда мар-витт на резную рукоять кинжала старпома.

Хорне подошел к трапу на палубу. Флейкк подкидывало, море ярилось. Им же лучше. Ойялла хорошие моряки, и их «эмары» корабли что надо, да… Только вот в шторм южане воевать не любили. А северянам было просто не привыкать. Хорошо, ойялла этого не понимают, иначе отстали бы, не рвались догнать прыгавший по сине-зеленым горбам наглый флейкк.

- Э-э-э, парни! – Нога не слушается? Зато голос не подводит. – Нас хотят поиметь, обокрасть и выпотрошить, бросив на поживу акулам. Они идут по наши души и кошельки! Вон они!

«Эмар» светлел и золотился по левому борту. Пока не дистанция для «скорпионов», но скоро воздух начнет визжать, как побитая портовая шлюха.

- Эй, северные псы, это нас ходят подрать смуглые ублюдки! Что скажете, парни, что скажете?! Я думаю… Думаю, блоддеров хрен каждой усатой южной девке с яйцами, да по самые кишки! Так, псы?!

Волны били о планширь, разлетались едкими солеными каплями. Пока лишь эта соль на губах. На переломанных носах. На кирпично-обветренных лицах, с морщинами и шрамами, на старых и молодых, со светлыми северными глазами… Пока это лишь соль моря. Его псы, верящие капитану, смотрели на мостик. Голодными злыми глазами взъерошенных перед боем волкодавов. Их мало? Кто такое сказал?

- Ху!

Не трожь северного пса без нужды.

- Ху-у!!

Не трожь, ведь клыки у пса из стали. Твердой и острой.

- Ху-у-у!!!

Хайнрих Хорне оскалился, харкнул себе под ноги, впечатав плевок каблуком.

- Стоять по местам! Ждать! Парни, наши предки смотрят на нас!

Мар-витт, стоявшая за спиной, охнула. Да, чертова ведьма, «Марион» плоть от плоти прошлых кораблей этого же имени. Их спины и их ребра есть здесь. О, да, ведьма, ты же видишь, видишь всех, проливающих кровь на старое дерево, тут и там сплетенное с молодым корпусом и палубой. Наши предки с нами, даже у кораблей. Хорне обернулся к ней, уставился серыми глазами в ее агаты.

- Ты хочешь вернуться домой, мар-витт? Помоги нам. Морским королем клянусь, мы тебя не выдадим! Но и ты помоги…

Лисс оскалилась, ударом рапиры отсекая горлышко бутыли в руке. Красная кровь лозы побежала по соломенной оплетке. Мар-ши захохотала, сбегая по трапу. Передала бутылку кому-то из ребят. Роди, бросив в ножны на поясе обе абордажки, перехватил, махом осушил, швырнул за борт. Скрипела кожа, звенела сталь, ругань сыпалась похлеще водопадов из-за бортов.

- Я помогу. – Мар-витт Элейн скинула плащ, оставшись в кожаных полосах юбки. Ведьминой юбки. Волна хлестнула холодной прозрачной плетью, побежала по шее к груди, к острым темным кончикам каждой. Ведьма рванула запястье зубами. Размашисто окропила палубу кровью, пахнущей медью и медом.

«Марион» почти незаметно вздрогнул. Палуба еле слышно взвизгнула, сжимая доски. Скрипнули борта, чуть вогнувшись внутрь. Мар-витт половинила себя, сливаясь с кораблем и даря тому часть собственной жизни, роднилась, связывая воедино свою судьбу и просмоленные доски.

- Там отмель! – она кивнула вправо. – Сейчас на нее не сесть!

Хорне довольно осклабился. Отмель? Хорошо. Его дед пару раз делал сумасшедшие штуки, но возвращался домой. На третьей его новое судно пошло ко дну вместе со шкипером.

- Где?

Мар-витт показала еще раз. Положила руку на плечо Хорне, и он… Он увидел.

Матово сияющее пятно, в полутора кабельтовых, напротив острого шпиля скалы какого-то островка.

- Баклберри, право руля! Еще! Еще! Так держать! Рорк!

Громада скрипнула трапом, выросла рядом. Отец его был с Нордиге. Сын шел по его следу. Тому, что не оказался залит выпивкой. Синяя глина на пол-лица и половину груди. По тяжелому топору в каждой лапище.

- Сторожи ее. Дойдет до абордажа – умри, но сохрани.

Рорк выдохнул пар, довольно оскалившись.

- На сколько тебя хватит? – Хорне посмотрел на ведьму, сидящую на коленях, вцепившуюся в доски. Кровь медленно и ровно бежала по змеями татуировки, мешалась с водой, въедалась в палубу. Пока мар-витт слита с кораблем, «Марион» сильнее самой стихии.

Она мотнула головой, закусив губу. Смуглость отступала, становилась пеплом, но пока только на плечах. Скоро бледной станет грудь, живот, бедра. Когда лицо станет творогом, мар-витт провалится в черноту долгого сна. Или умрет.

- Сможешь удержать якорь и цепь, когда скажу?

Агаты глаз блеснули алмазной крошкой. Морское колдовство не просит слов и жестов. Оно молча жрет изнутри болью и высасывает силы. Море жестоко, но справедливо. Дает и забирает одновременно.

Элейн кивнула. Хорошо. Хорне обернулся к преследователю.

«Эмар» разрезал шторм. Шел через него, как колун через березовое полено. Дробил тараном носа волны, раскидывал пену копьем, проходящим сквозь ребра. Ойялла уверенно рвались к добыче, чуя успех шакальими носами.

«Марион» скатился с горба, встретил правой скулой его следующего товарища. Мачты гудели, тряслись в напряжении, паруса пока держались. Опаловое свечение не угасало, становилось ближе.

Лисс закричала. Хорне обернулся к кораблю ойялла. Не выдержали, черти соленые…

«Скорпионы» били стрелами, брызжущими раскаленными каплями ханьского огня на кончиках. Шесть хвостов орудия, шесть тугих канатов, шесть четырехгранных деревянных птиц со стальными клювами и пламенной слюной.

Стрелы шипели и плевались незатухающей огненной яростью. Две первых легли в сторону, забрав вправо. Две следующих зло прошелестели над головами. Бессильно и яростно раскидали алую слюну по палубе. Их ждали, гасили толстыми тюленьими кожами, вымоченными в воде.

Опал отмели, подаренный зрению колдовством, мерцал через воду, ставшей черной. «Марион» почти добрался.

Стрела прогудела у самой надстройки. Следующая, прячущаяся за сестренкой, летела прямо на Хорне.

Мар-витт вскрикнула, рванула левую руку, сочно оторвав ее от палубы и, залившись кровью, выбросила из звонко звучавшей глотки проклятие. «Марион» вздрогнул, оставленный своей живой сестрой. Море охнуло, выбросив из пучины сверкающий водяной столб. Упругая струя ударила стрелу, сломала, сделала бесполезной…

Ведьма, заплакав в голос, вцепилась обратно в доски. Хорне оказался рядом, влил в сжимающееся горло ром из фляги. Глаза не блестели алмазами слез. Глаза ведьмы превратились в черную бездонную бездну боли, где та плавала, захлебываясь ею.

- Держаться! – рявкнул Хорне, перекричав ветер и волны, гул парусов и рычание кренившегося корабля. – Лисс, готовь правый якорь!

«Эмар» нагонял. Пару раз доносился грохот барабанов. Ойялла выли, вгоняя себя в раж. Будет вам бой, ублюдки, блоддеров хвост вам в глотки!!!

- Роди! Канонирам готовиться!

Ойялла слишком много, «эмар» крепкое судно, абордажа не избежать. Море бесится, не прицелиться, лишь бить в упор. А своих ребят Хорне любил, терять не хотелось… Ни одного.

- Флаг поднять! Ху!

Хорне не любил Юг. Здесь его не знали. Даже мар-витт, увезенная девчонкой, не знала и не помнила… Но на Севере лишь флот номедов готов гоняться за Хайнрихом Хорне, за Хайнрихом, мать его…

- ХУУУ!!!

Сорок глоток рявкнули разом. Его псы взвыли, вызывая вражью стаю. Его псы, его, мать вашу, корсара Хорне-Кишки-вон!

Хлопнуло над головой. Даже через рев бури и шлепки насквозь мокрого такелажа.

- ХУУУ!!!

Багрово-алое, как засыхающая кровь. Серо-черная костяная голова мар-хунда, скалящегося с перекрещенных костей. Флаг Хорне младшего, последнего из Хорне-Кишки-Вон.

- Якорь! Руль вправо! Держаться всем!

Цепь загрохотала, падая в рокочущую бездну. Непроглядная черная тьма под килем испугалась, бросилась в стороны, пропуская железо. Баклберри навалился на колесо, бросая судно в разворот.

Мар-витт закричала. Перекрывая все звуки, бурю, грохот разъяренного неба. Крик, скрип «Мариона», треск задрожавших мачт, гнущихся и стонущих, единый вопль моряков-северян, вцепившихся кто во что смог и стоящих под падающей стеной, поднятой разворотом, сумасшедший ритм барабанов ойялла, все разом. Крик морской ведьмы резал сам воздух, заставляя кричать других, ощутимых ее боль и гнев моря, которому ведьма не сдавалась, борясь за жизнь и свободу.

Флейкк вздыбился, почти лег на борт, почти… Мастерство корабелов и сила мар-витт сделали свое дело. «Марион», ухнув вниз, вздрогнул, выпрямляясь. Звонко и страшно подались звенья цепи, лопнули, разлетаясь в стороны. Хорне скалился волком. Маневр удался. Борт «Мариона» смотрел в борт «эмара». И шкипер даже видел смуглых мокрых усачей, воющих через шторм.

Как старпомом может оказаться баба, пусть и из мар-ши? Да просто. Корабль делала ее семья. Вот вам и сюрприз, сволота южная…

Лепестки орудийной палубы, такие красивые и бесполезные, дрогнули, пошли в стороны. Выпустили наружу наглые и голодные жерла восьми каронад, снаряженных гренадами, брандкугелями и книппелями. Ойялла загомонили… поздно. Чугунные звери рявкнули разом, харкнув пламенем, дымом и снарядами.

Шкипер флейкка «Марион» (мир книги «Порох и соль»)-3

Первый книппель, свистя цепью, в труху разнес носовую надстройку с органом. Жидкое пламя зарядов растеклось по доскам, ухватило несколько людей. Второе цепное ядро сделало самое нужное. Сломало бизань, почти у самой палубы. Тяжеленное дерево рухнуло вниз, заваливая фок-мачту.

Брандкугели и гренады загрохотали на нижних палубах. Несколько раз выплеснулось пламя, жирное и плюющееся искрами, видать, попалось какое-то масло. Хорне закричал что-то, не слыша самого себя. Вытянул тесак, черный, старый, тяжелый. Дед оставил перед последним походом. Внук с ним больше не расставался.

«Эмар», полыхая изнутри в трех местах, навалился на флейкк. «Марион» шел вперед, но выброшенные кошки вцепились в бок деревянного корабля, притянули-стреножили. Тенями мелькнули два абордажных мостика-корвуса, грохнули по палубе его, Хорне, корабля. Да и ладно… От драки ли ему бегать?!

Стрела «скорпиона» чуть не опалила лицо. Загудела, сбив с ног Рорка, сбросив с мостика вниз. Ведьма белела призраком, почти смертельно обескровленная. Татуировка зелеными змеями жила на ее коже, разрастаясь по рукам и лезла на грудь, шею…

Хорне, скрипнув зубами, оказался рядом. Оторвал от переплетения заклятья, горевшего алым на досках. Баклберри выругался, лязгнул выхваченным тесаком. Хорне оглянулся.

Ойялла были здесь. Сталь скрежетнула о сталь. Плеснула первая кровь, оставшись за северянами, Баклберри умел не только стоять у штурвала. Хорне накинул на ведьму забытый плащ, хрустнул кольцом на трости, отбросив, воткнул тесак в палубу, встал на пути тройки, бегущей к нему с палубы. Кормовые украшения полыхали, ханьский огонь со стрелы грыз их без жалости.

Оба пистоля не подвели. Жахнули свинцовыми орехами, отправив к морскому дьяволу двух ойялла. Ха, пришла пора звенеть железом, выпуская кровь…

Шкипер Хорне Кишки-Вон выпрямился, освободив трость от ненужного дерева. Забыв про боль шагнул вперед, блеснув алыми отсветами на обоих клинках. На дедовом тесаке и на спрятанном в трости.

- Ху!

Снизу раздался медвежий рев. Но понять, почудилось ли ему что Рорк жив или нет, Хорне было не суждено. Хромой не справится со здоровыми. Как не сжимай зубы и не терпи боль. Последний ойялла достал его.

- Ты будешь долго жить, шкипер.

Хорне захрипел. Пить хотелось неимоверно. Вода потекла в рот тонкой струйкой.

Он открыл глаза, огляделся. И выдохнул. Каюта. Его каюта. Темно, светит один фонарь, стоящий у кровати. Темный силуэт рядом. Длинные волосы, голые плечи…

- Мы дома?

Она наклонилась ниже. Пахнула цветами и морем. Хорне усмехнулся. Почему морские ши даже в море пахнут цветами? Губы Лисс оказались совсем рядом. Но прежде…

- Мы прошли Зеенсмарку. У нас очень мало времени. Потом мне же снова надо быть твоим старшим помощником.

- Корабль?

- Цел. Товар… Товар тоже почти цел. Такелаж не успел сгореть, планширь нарастили на стоянке у Оловянных островов.

- Люди?

- Роди… Роди тоже не совсем целый. Баклберри ушел на дно, Свалк его не спас. Агам, Шоллен, Кистас, тоже.Рорк живой, но без глаза. Он тебя и спас. И мар-витт. И корабль. Перерубил концы с кошками, мы отошли. И дали залп. Они пошли на дно. Пленных продали в шахты, на островах.

- Хорошо. - Хорне поискал глазами бутыль. Лисс всунула в руку. Ее любимое пойло, сладкое нортумберское. Сойдет. - Спасибо.

- Да не за что. Так… шкипер, смотрю, ты ожил. И не смей снова прикидываться, время уходит.

Фонарь она не гасила. Никогда.

Последнее дело маршала Дюффрэ (цикл "Чистильщики пустошей")-1

Ветер гнал сухую красную пыль. И песок. Песка здесь хватало. Ветер довольно игрался и с тем и с другим. Хотя песок сейчас оказался сподручнее. Ветер нашел новую игрушку. Череп шерсторога, выпукло белеющий лбом, темнеющий тремя провалами глазниц, ветру хотелось отполировать до блеска самого настоящего бильярдного шара. Шары для игры джентльменов, как известно, делают из слоновой кости. Чем хуже кость шерсторога?

- Дюффрэ? – Тень Равицки упала на череп. – Ты что-то нашел?

Он не ответил. Поводил сломанным прутиком рядом с очень интересным отпечатком. Хмыкнул, поняв, что в этой дрянной истории неясного куда больше, чем на поверхности. И подавил желание плюнуть прямо на чертов череп. Чертов череп с чертовой гексограммой прямо на лбу. Засохшей и ставшей бурой. Но он бы побился об заклад, что сперва она алела. Потому как кровь на нее пошла артериальная.

Равицки заметно выражала свое недовольство. Попинывала порыжевшим носком сапога камешки, дымила сигаретой и сопела. Последнее в такие минуты она делала особенно хорошо, сразу давая понять: Дюффрэ, ты в очередной раз достал целого помощника прево. И не просто помощника, а саму Равицки, приехавшую из самого Вегаса в эту чертову хренову дыру. Господь свидетель, что сам Дюффрэ такого и в мыслях не держал. То есть – чтобы ее доставать.

Жарило. С самого утра, с его первой чашки кофе и первой забитой трубки. Пот уже даже не катился по спине, лицу или груди. Дюффрэ ощущал его клейкой пленкой, растянутой по всему его крупному телу и совершенно не желавшей высыхать. Светло-зеленая саржевая рубашка издалека казалась черной. Замшевые туфли, плюнь на них, зашипели бы. Солнце явно старалось выжечь ненавистную землю и ее копошащихся обитателей за накопившиеся грехи пред Господом Богом. Чем еще можно объяснить чертово пекло?

- Дюффрэ, засранец… - простонала Равицки. – Ты перестанешь молчать, чертов сукин сын.

Он вздохнул, привычно поразившись ее привычке к богохульству и ругани. Учитывая крохотные серебряные распятия в уголках воротника – она явно пренебрегала многим. Терпением и изучением Писания уж точно.

- Выдержки бы тебе больше, Агнешка… - Дюффрэ встал, отряхивая штанины от песка, - Ты ведь хорошая и умная женщина. Но ждать не умеешь… или не хочешь. Порывистая и взрывная.

- Мой друг, если ты помнишь, полька. А это, между прочим, говорит о многом. Я тебе не какая-то там вялокровная корова из твоей родной derevni.

- Что? – Дюффрэ заинтересовался новым словом. – Это по-польски или по-русски?

- Какая тебе разница?

- Никакой. Хорошо, начинай записывать, Агнетта.

Равицки открыла кожаную тетрадь, послюнявила карандаш. Дюффрэ почесал подбородок и начал диктовать:

- Девушка…

«Несомненно, - подумалось Огюсту Дюффрэ, - что стоило говорить «была девушкой». До того момента, пока не умерла. Спасибо Господу Богу, здесь у нас не Вегас. Это там, чтобы понять пол жертвы, одетой в платье, порой надо задирать подол. Джексонвилль все же лучше в этом плане»

- Белая.

«Странно, если бы она оказалась цветной. Заезжих джимми-африканцев в Анклаве линчевали сразу, а своих перебили практически всех и давно. Практически. Краснокожие скво после резни у Эль-Пасо сюда не суются. Ну, тоже практически. Китайцев в городе единицы, и те мужчины. Мулатки, метиски, самбо и квартеронки не в счет. Не говоря про мексикашек»

- Возраст тринадцать-четырнадцать лет, не старше.

«А выглядит на все восемнадцать даже сейчас. Краски на личике чуть ли не с три унции, если не больше. Волосы завивали и красили красным, платье дорогое, привозное. Что это означает, Агнешка, ну? Ладно, сам себе отвечу»

- Род занятий… проституция.

«Ни одна из дочек местных воротил не позволит себе пойти в таком виде куда угодно. Ни одна не забудет одеть нижнее белье. Ни одна не додумается оказаться на улицах настолько поздно, чтобы полностью стемнело. Ну и, миз помощник прево, ночные бабочки не должны прятать алую букву на одежде, да-да. Но, вы рассмотрите ее в вышивке на лифе платья? Учитесь, запоминайте»

- Причина смерти: убийство. Преднамеренное…

«Хотелось бы мне, чтобы это оказалась глупая, пусть и злая, случайность. Чтобы это запекшейся кровью цвёл след от удара ящера-рогача. Чтобы… Не стоит врать самому себе, Дюффрэ, ты все прекрасно понимаешь. Ее ударили зазубренным каменным ножом, вспороли живот и гадали по кишкам, когда она корчилась, умирая»

- Предполагаемые действия маршала, как представителя закона…

«Ну, что ты уставилась на меня, Агнетта? Не знаешь, что буду делать? Все ты знаешь. Буду искать, буду стараться очень сильно искать и найду. А потом тебе придется принимать мой рапорт о сопротивлении и необходимом применении силы. Так и будет»

Джексонвилль мог позволить иметь в штате шерифа целого врача-патологоанатома. Пусть и совмещающего на полставки с работой обычного парамедика. Мотаться с маршалами, бинтовать, кромсать тела и спасать их никчемные жизни. Принимать и редко выдавать дорогие наркотики и анестетики. Потрошить и без того не самых приятных при жизни покойников. Чертова работенка. Чертова должность для чертова психа. В Джексонвилле такой, на счастье всего офиса шерифа, имелся.

Ллойд Эндрю Бугенгаген. Костлявая высоченная хрень с желтовато-нездоровой кожей, огромными сильными кистями рук, длинным перебитым носом и короткими волосами, торчащими рыже-седыми пучками на вытянутом яйце головы.

Дюффрэ набил трубку, следя за работой помощников Бугенгагена, меланхолично жевавшего табак. И долго ее раскуривал, наблюдая происходящее. Но, наконец, не выдержал.

- Аккуратнее не могут? – Двое вечно сонных полуидиота, работавших у Бугенгагена за еду и кров, закидывали убитую в тачку. Один еще и шлепнул погибшую прямо заднице. – А?

Бугенгаген сплюнул, сморкнулся, почесал бородавку на подбородке и шелушащуюся кожу вокруг нее и пожал плечами, мерно двигая тяжелой лошадиной челюстью. Длинные рыжие бакенбарды подрагивали в такт челюстям и весь вид доктора напрямую говорил о его полном согласии с маршалом. Но что взять с полуидиотов?

- Она же не мешок маиса, нет?

Бугенгаген вздохнул. В два шага преодолев все ярды до своих горе-работников, не останавливаясь, пнул одного по пыльному заду. Тот ухнул и покосился на него, прошепелявив что-то вроде «фто-тонефтакмаста?».

- Грузи ровнее. Вежливо. Как супругу мясника на прошлой неделе. Понял?

Идиот радостно махнул головой, облизнулся широченным языком в светлом налете и подхватил девчонку под спину. Аккуратно, бережно и вежливо. Дюффрэ покачал головой. Никак после мясной покойницы двум дурачкам перепало фирменных сосисок Пильдауна, именно так. Иначе с чего тот так облизывается, а второй не просто берется за щиколотки мертвой миз, а чуть ли не старается протереть ее единственную, оставшуюся на правой ноге туфельку.

- Так нормально? – Бугенгаген вернулся к нему, достал пачку табаку и, щелкнув ножом, отрезал новый кусок. – А, Дюффрэ? Ты доволен? Чертов нудила.

Дюффрэ раскурил чуть потухшую трубку, почмокал, косясь на Агнетту, умывающуюся из фляги. Бедняжке все-же стало дурно. Немудрено. Когда девчонку поднимали, внутренности, уже побывавшие на солнце весьма прилично, вывалились, по пути лопнув. А миз помощница прево все-таки не сам Дюффрэ и не, тем более, Бугенгаген, спокойно поднявший запачканную требуху и впихнувший ее назад. И не подумавший потом снять свои любимые перчатки.

- Доволен. Ладно, я поехал. Здесь все ясно. Когда сможешь что-то сказать?

- Завтра. Утром. – Бугенгаген прокашлялся, сплюнул желто-коричневый комок, сплюнул еще раз, на ладонь, присмотрелся. – Или к ланчу.

- Я понял. Агнешка, тебя подбросить?

Та помотала головой, кивнув на рыдван Бугенгагена. Ну, понять ее было не сложно. Ветер гнал песок со стороны Земель Дьявола. Черная туча, багровеющая по краям и разрезаемая изнутри алыми сполохами, закручивалась в огромную спираль на западе. Ну, это дело ее. Дюффрэ посмотрел на часы, достав их из кармана на поясе. Он должен успеть, не впервой.

Его транспорту никто в офисе не завидовал. Трицикл, старый, громоздкий, но надежный. С кожаным поднимающимся верхом, с грехом пополам защищающим в бури. Но Дюффрэ он нравился. Разве что перед дьявольским семенем стоит поехать чуть быстрее.

Равицки, вытирая воротник носовым платком, хмыкнула, глядя как Дюффрэ одевает маску, затягивает ремешки на затылке и размеренно, как и все впрочем, натягивает высокие, до локтя, перчатки с крагами на руки. Его странный транспорт ее откровенно и пугал и веселил. Но Дюффрэ, впрочем, как и всегда, было на это наплевать. Вид самого Дюффрэ, смотревшегося в потертом седле, как на детском велосипеде, веселил еще больше не только миз Равицки. Даже задние, широкие колеса, просели под его весом. Но, как и обычно, маршалу было на наплевать и на это тоже.

Двигатель кашлянул, рыкнул, затрещал и, заставив ездока вздрогнуть, мерно взялся, еле слышно урча. Щелкнул переходник шланга от маски к баллону с дыхательной смесью, и маршал покатил к ребристым стенам восточного форта Джексонвилля.

Пыль ложилась на бак, седло, самого Дюффрэ. Но пыль давно стала привычной. Приехать и выбить надетый по случаю бури плащ, выбить плотно облегающий голову кожаный шлем, потом протереть машину. Зато ехать одному и оставшись мыслями наедине с самим собой. Дюффрэ вел трицикл ровно, эту дорогу он прошел бы после двух пинт солодового и с завязанными глазами.

Пыль окутывала плотным серым ковром, поднятая широкими покрышками его машины. Накрывала все еще державшуюся трассу, когда шедшую из Эль-Пасо на запад. Стлалась на жесткой серой травой по краям полотна, торчавшей вверх нагло и вызывающе. Стальная трава, бесполезный глупый сорняк, сосала из земли соки, превращала ее в ненавистную вездесущую пыль. Ее жгли три раза в год. Не помогало.

Трицикл закатился в поворот, уходящий от центральной улицы города вправо. В квартал для отребья. Где Дюффрэ думал найти пару ответов. Про «если повезет» он не думал. Ответы нужны. Чем быстрее, тем лучше.

Он поднял голову, пытаясь прикинуть оставшееся время. Хмыкнул про себя, понимая, что оно то его как раз поджимает. Дьяволово семя готовилось просыпаться на серый город в серой прерии. Черная ворчащая громада стремительно набирала ход, становясь все ближе. Ее последыш, ливень, серел пеленой уже у реки. Молнии жалили выжженную пустошь участка Мак-Кри у западного форта. Стадо чьих-то шерсторогов пылило оттуда же к ближайшему укрытию, длинному ангару старого пройдохи Вана. Дюффрэ усмехнулся, предчувствуя жалобы на алчного китаезу, что наверняка запросит немало «орлов» за такой вот постой на его территории.

Маршал прибавил газу, летя по Дауни-стрит. Люди, застигнутые бедой, бежали. Несколько старых колымаг местных франтоватых торговцев бес-травой неторопливо набирали скорость. Автомобили, похожие друг на друга как яйца одной курицы, поскрипывали ржавыми корпусами, величаво покачивая «плавниками» и проседая на рессорах. Пара дневных шлюх, повизгивая, бежали к салуну Гарри. Пролетая мимо, Дюффрэ кивнул на них усмехавшемуся хозяину, державшему руку на рубильнике тяжелых стальных внешних дверей.

Он все равно дождется их, впустит, и попользует ту, что задастее на складе, пока его полуслепая миз будет прятать детишек в погребе. Дюффрэ знал про ее паническую боязнь бурь из Земли Дьявола. И то, как Гарри этим пользовался. Дюффрэ не лез к нему с проповедями и увещеваниями. Зачем? Дом и салун оформлены как раз на его миз. И потому Гарри рассказывал ему много интересного. Крайне много.

Вверху, где плети ливня уже дотягивались до и этой окраины, громыхнуло. Тяжело, раскатисто и протяжно. Пробившись даже через толстую кожу наушников шлема и маску. Вслед, не звонко, а протяжно постанывая, загудела жесть крыш. Ливень ударил вниз сразу, метя тяжелыми каплями в любую не убравшуюся живую душу. Дюффрэ, стараясь не богохульничать, свернул в узкий проулок, разбрызгивая во все стороны желтую жижу нечистот, сливаемых жителями прямо на дорогу, и газанул. Оставалось недолго.

Последнее дело маршала Дюффрэ (цикл "Чистильщики пустошей")-2

Под навес, закрывающий вход в «Ля Флер», шлюхин дом гранд-мадам Чикконе, он залетел и, не думая о плитке, выложенной здесь совсем недавно. Лязгнуло окошечко, отброшенное вышибалой Фредом. Тот вытаращился на маршала дико и зло, явно высчитывая штраф, что положит на него хозяйка. Дюффрэ плевать на него хотел. И на его возможные претензии. Над ним снова загрохотало. Дюффрэ посмотрел на флюгер за двух домах отсюда. Металл, бешено крутящийся, уже начал алеть точками сгорающего адского семени.

- Открывай, сукин ты кот, - он неторопливо встал и даже чуть отодвинул маску в сторону, - Ждешь чего-то?

Фред сплюнул и, не менее неторопливо, чем медленно шагавший к тяжелым дверям Дюффрэ, загрохотал замками. Внутрь маршал попал спустя практически минуту. Занося ногу над порогом, глядя прямо в глаза Фреда. Дюффрэ щелчком сбил в его сторону радостно затрепетавшее алое зерно. Вышибала испуганно дернулся в сторону, не понимая, что оно уже умирает. Всем умным людям известно, что зерна опасны только когда их много. Десять, к примеру. А вышибалу гранд-мадам он умным не считал. Совсем.

- Мадам у себя? – Дюффрэ покосился на Фреда.

Девочки собрались в зале внизу, шуршали юбками, шептались. Фреду хотелось выглядеть круто, но спорить с маршалом ему тоже не хотелось. Дюффрэ нахмурился. Усы, короткие и густо черные, встопорщились.

- Маршал… - голос мадам Чикконе отдавал многим. Медом скрытых обещаний, горечью разочарований жизни и сталью несгибаемого характера. Вот ее-то Дюффрэ уважал крайне сильно. – Проходите. Фред, ты оштрафован.

Вышибала выругался и поник. Дюффрэ усмехнулся. Снял плащ, на всякий случай встряхнув. Ногой додавил еще одно алое зерно и только потом шагнул дальше Мадам уже ждала возле лестницы. Маршал стащил шлем, смахнув пот с ежика волос, и двинулся к ней. По пути огибая девочек, столики с оказавшимися во время бури клиентами и двух наглых старых псов, живущих в борделе из-за жалостливого сердца мадам.

«Ле Флёр» в Джексонвилле всегда ходил на хорошем счету. Мадам не скупилась на содержание врача и охраны, на пойло в баре и собственных музыкантов. Ну и, само собой, на девочек. Ее цветник славился даже в Вегасе. Откупные Новой Церкви мадам платила немалые, и Дюффрэ этому не удивлялся. Только здесь можно было встретить такой редкий товар, как черную Бонни или самую настоящую скво Мериду. Только здесь.

В углу, на еще работающем синте, что-то брякал тапер, Джонни Ди. Тощий странный тип, носивший котелок и манишку на голое тело. Кривляка, каких еще поискать. Но парня здесь даже любили, многие посетители старались ставить стаканчик каждый раз, выходя из «Ле Флёр». Так что удивляться некоторым его странностям, при рассмотрении, не стоило.

Людей внутри хватало, несмотря на всего лишь полдень. Что поделать, если в карманах водятся лишние «орлы»? Дюффрэ плевать хотел на это. Пусть Церковь сама борется с развратом, пьянством и прочими способами осквернения морали. Ему, Дюффрэ, хватало преступлений.

Лестница скрипела под его весом. Мадам Чакконе, плавно и красиво покачивающая задком впереди, еле слышно вздохнула. Как же как же, настоящая древесина гикори, привезенная издалека и стоящая черт-те сколько много. Дюффрэ улыбнулся в усы и постарался идти как-то легче, наступая только на носки. Получилось, пусть и не особо. Ступени скрипели не трагичными вздыханиями умирающего, а жаловались легкими подвываниями кошки в течке.

Кабинет мадам прятался в дальней части коридора на втором этаже. Паркет, полированный и красивый, мадам был нужен не только для внешнего вида. Прокрасться по нему бесшумно можно… если снять обувь. Но для этого в самом его начале мастера выложили тяжелую плитку. Хочешь, не хочешь, а зашумишь. Предосторожности Дюффрэ уважал, в Джексонвилле они порой оказывались не лишними.

Светильники тяжелой бронзы, тлеющие фитилями, творили с тенями на стенах что хотели. Стройная и тонкая тень мадам Чакконе легко летела по темно-красному бархату портьер, а за ней, широкая и опасная, грузно топала тень Дюффре. Даже стрелки усов, торчащих вбок и вверх черными жесткими щетками, забавно подрагивали.

За невысокими дверями из тяжелых досок клена еле слышно голосили, постанывали, томно охали и вздыхали, заливисто скрипели пружинами и даже звонко шлепали в одном из номеров. Рабочий день в «Ле Флёр» всегда в разгаре, что и говорить.

Вход к самой мадам был куда скромнее. Совершенно незаметная дверь за небольшим поворотом. Разве что дверь из негорючего пластика снаружи и стальная внутри. А открывалась она только с помощью код-карты, вставляемой в неприметную щель.

Мадам зашла и села в собственное огромное кресло, практически спрятавшись в нем. Дюффрэ не стал ждать приглашения и утонул в его брате-близнеце напротив. С удовольствием позволил спине отдыхать, откинувшись и заодно закинув ноги на массивный стол из ореха и столешницей из палисандра. Заодно оставив на нем новую царапину, радостно присоединившуюся к стайке своих сестричек.

- Свинья ты, Дюффрэ, - мадам аккуратно и аристократично плюнула в высокую урну из бронзы, - весь стол мне исцарапал.

Дюффрэ кивнул, зевая и разглядывая ее как кот мышь. Вкусную и симпатичную мышку. Мышку, в полной мере осознающую свою зависимость от кота.

Мадам вздохнула и открыла деревянный ящичек с сигарами. Дюффрэ блаженно втянул воздух, чуть поводив мясистым носом и улыбнулся. День приобретал более приятные очертания. Или ароматы? Скорее всего, именно последнее. Во всяком случае в кабинете Чакконе, как и всегда впрочем, пахло приятно и умиротворяюще.

Розовой водой, фиалками, пачули и хорошим ромом. Мадам предпочитала караибский ром любому другому пойлу. Дюффрэ не подумал бы пить сейчас, в разгар дня, но запах ему все равно нравился.

Три года назад Чакконе оказалась в крайне затруднительной ситуации. Ее дорожка тесно переплелась с проторенным путем Джи-Джи, квартероном, белым на треть и индейцем на четверть, родом из бывшей резервации навахо. Джи-Джи поставлял в Джексонвилль, Форт-Кросс и Форт-Найт львиную долю бутлегерского пойла для гарнизона, старателей, фермеров, ранчеров, диггеров и прочих любителей хорошенько налакаться. А мадам Чакконе решила закупаться сама в Орлеане и Городе Ангелов. Понемногу ее винная лавка начала привлекать все больше и больше покупателей. И дело было даже не в цене, хотя Джи-Джи, пользуясь своей практически монополией, задрал их высоко.

После рома, вина и виски мадам никто не просто не блевал по подворотням, нет. После ее пойла, причем из любой бутылки, никто не думал слепнуть, умирать от прожженного желудка и остановившегося сердца. Качество, что и говорить. Нестранно, что Джи-Джи решил решить свою проблему самым простым и доступным для него способом.

Убив мадам и забрав себе все ее имущество. Свой нотариус у Джи-Джи имелся. Выбрав нужный момент и собрав самых преданных отморозков, Генри Лайнелла, Джакса «Быка» Фортюфа, Билли «Краша» Мозговица и Пако «Эль койота» Джуниора, он заявился прямо сюда. В «Ле Флёр». Само собой, что кроме желания наказать «мерзкую тварь, сраную шлюху и зазнавшуюся сучку», парни захватили с собой много смертоубийственного инвентаря. Как выяснилось потом: в количестве семи револьверов и пистолетов, трех дробовиков, одного пистолета-пулемета и какого-то там количества ножей. Но Джи-Джи и компании милых джентльменов не повезло.

Дюффрэ и Мердок, его напарник, решили в тот день просто покутить. И не придумали ничего умнее, чем отправиться к мадам Чакконе. За час до появления квартерона и его банды.

Самого Дюффрэ штопали сразу в пяти местах. Ему спалили бороду и больше он ее не отпускал. Подбородок маршала стал похож на крепко отбитый и неплохо прожаренный ростбиф. Мердока он похоронил на кладбище, рядом с его бабушкой, мамой, женой и двумя дочерьми. Джи-Джи подох прямо напротив мадам, вжавшейся в стенку и державшейся за лицо, расползшееся глубокой и алой рытвиной от левого виска и до подбородка. Квартерон упал на пол и долго дергался, пытаясь ухватиться за тяжелый шандал, вошедший в его голову полностью по один из лепестков. Пластика-хирурга мадам отыскала через неделю, но оказалось уже поздно. Теперь она всегда носила вуалетку по самые губы и тщательно замазывала и пудрила самый низ шрама. А Дюффрэ, потерявший хорошего напарника, получил должника и информатора. Бывшую шлюху, владеющую собственным борделем. Она приглашала его и в свою постель, но Дюффрэ отказался.

Дело было не в брезгливости. Ни ее шрам, ни ее прошлое Дюффрэ никак не задевали. Дело принципа, вот и все. А заявиться к ней и поговорить о том о сем – стало привычным делом. Порой он приходил даже не за информацией. А так… посидеть, потягивая кофе с ромом, дымить трубкой и разговаривать о поэзии, охотничьих псах или просто о жизни.

- Ну, Дюффрэ, рассказывай. - Она отхлебнула из стакана. В последнее время мадам стала пить. - Ты же не просто так заявился?

Дюффрэ кивнул. Запустил лапищу в карман и достал серебристую, ажурно плетеную, паутинку, украшенную тремя зелеными стеклышками. Серьга смотрелась между его пальцев крохотной и беззащитной, прямо как ее бывшая хозяйка утром на пустыре за городом. Он бросил ее на стол и принялся наблюдать за реакцией мадам.

Чакконе взяла ее, аккуратно, как делала все, чтобы не повредить маникюр. Положила на ладонь и замерла. Но ненадолго.

- Она жива?

Дюффрэ помотал головой. Мадам вздрогнула, прижалась к спинке кресла.

- Как ее звали?

- Марджи, - она отхлебнула из стакана, - Марджи Ярдли. Хорошая была девочка. Не моя, но хорошая.

- Врешь, - Дюффрэ снова помотал головой, - если не твоя, так откуда знаешь?

- Я хозяйка борделя, маршал. Лучшего борделя в нескольких округах Анклава. Ты, чертов засранец, ни хрена не понимаешь в этом деле.

- Сложно спорить. Так откуда?

- Она работала у Сигелов. Вернее, как работала? Подрабатывала. Проверь и удивись, ведь Марджи была девственницей. Поэтому я ее и знала. Хотела договориться с Сигелами и перетащить ее к себе.

Дюффрэ хмыкнул. Да, дело принимало чуть другой оборот. Сигелы ребята хоть и мерзкие, но жесткие. Их собственность просто так не сопрешь и уж тем более не нашинкуешь на задворках. А уж если речь о таком редком товаре, как девчонка, погибшая ночью, так тем более.

Заповеди заповедями, но человеческого в сторону не уберешь. Особенно здесь, на самом фронтире с землей Дьявола. Это Дюффрэ понимал, как никто другой. Здесь, по линии границы с песками, зверь внутри человека давал себе волю. И власти, и Церковь останавливала их только тогда, когда зверь совершенно забывал свое место.

К пятнадцати годам девственницами оставались только дочери местных боссов и то, не всегда. А уж шлюху, да еще и красивую, любой сутенер всегда мог продать подороже тому, кто сможет заплатить. И охраняли ее не в пример лучше, чем остальных девок.

- Сигелы?

- Они самые… - Чакконе отхлебнула еще, нахмурилась, - я не вру.

- Верю. – Дюффрэ встал и подошел к стеклянному бару. – Ты много пьешь. Есть причина?

Мадам не ответила, но зато сильнее вжалась в кресло. Дюффрэ не настаивал, знал, что бесполезно. Да, кого-то она боится. Но не скажет – кого. А что оно означает? Что работы у офиса шерифа может прибавиться. И остается одно из двух: или разобраться как можно быстрее, или успеть и вовремя вмешаться. Лучше вмешаться. Хотя разобраться – еще лучше.

- Ладно, Лу, - Дюффрэ кивнул, - заеду еще, и скоро. Береги себя, бабочка. Без тебя этот город станет куда мрачнее и скучнее.

Она кивнула. Дюффрэ убрал сигару во внутренний карман плаща и ушел. Время не могло терпеть.

Воздух за уже открытыми дверями пах грозой. Как и всегда после бури с темных земель. Вода летела вниз густо, стучала по кровле, по доскам тротуара, по баку его, Дюффрэ, трицикла. Адское семя, выпавшее в бурю, еще алело кое-где, растворяемое дождем. Под сапогами жирно чавкала разбухшая грязь. И еще его ждали.

Дюффрэ цыкнул слюной, разглядывая трех не самых умных людей. Фреда и его дружков, кого же еще? Сложно не понять ущемляемой почти два месяца гордости, да. Тут любой вспылит, не только такой деревенский дурак, как Фред. Задире с ранчо хватило все же ума не грозить огнестрельным. Тогда бы все вопросы решились быстро. Маршалы смерть своих прощали редко. По-другому никак.

Разговаривать с ними Дюффрэ не собирался. Для чего? Да и урок жителям квартала порой стоит преподавать. Жестко и неотвратимо. Чтобы задумывались о строгости закона. И его служителей.

Ножей он не заметил. Дубинки, скорее всего, кастет. Ну, вполне неплохой набор для джентльменов, что и говорить.

- Мы тебя сильно бить не будем, - крикнул Фред, - давай, законник, иди быстрее. А то мы тут мокнем.

Дюффрэ ласково улыбнулся. Через дождь они вряд ли ее заметили, эту милую улыбку, но все же. Многим, знающим Дюффрэ куда лучше трех придурков, она снилась. В страшных кошмарах, после которых хотелось помолиться, жахнуть стакан крепкого и поплакать. Порой все вместе.

Капли не успокаивались. Хлестали сверху, порой заставляя щуриться. Чмокало под ногами. Дюффрэ поморщился, когда какая-то нахальная струйка смогла попасть за плотно застегнутый и поднятый воротник плаща. Но не расстроился, плащ все равно стоило расстегнуть.

В челюстях смертоглава, в первом ряду, есть несколько очень интересных зубов. Ими чертова гадина пережевывает не только самые крепкие кости, но даже и бронепластик. Добыть смертоглава могут не многие трапперы. Потому эти зубки весьма в цене. Особенно, если знать, что с ними можно сделать. Дюффрэ сроду не любил охоту, но при этом знал секрет про зубы.

Джосайя Бинкс, траппер с Северных холмов, обычно ходил только за рогачами. Но как-то он сподобился порезать в пьяной драке сынка помощника мэра. Сынок не загнулся и даже не лег в госпиталь. Зато Джосайя оказался за решеткой. Но ненадолго. Сынок помощника мэра, плешивый и мерзкий сукин сын в брючках в обтяжку, как-то попался Дюффрэ на ввозе бес-травы. Так что Джосайя, после ночи на тонкой циновке в компании с мелкими назойливыми и кусачими насекомыми, счастливо укатил к себе в холмы. Но не за просто так.

Зубы смертоглава стоили ему трех псов, двух пальцев и десятка «орлов» за пули «магнум». Ну и двух мальчишек метисов, убитых тварью. Зато у Дюффрэ появился кусок челюсти в целых четыре одинаково ровных, крепких и весьма острых зуба. Отлить нормальный кастет ему помог старик Чен, старый механик и оружейник, спокойно доживающий свой век на первом этаже дома, где снимал квартиру Дюффрэ.

Свинчатка лежала в специальном кармашке на поясе. Дюффрэ остановился, не дойдя нескольких шагов до троицы с плохими намерениями. Сплюнул, сдунув капли с усов. Плащ он расстегнул на ходу, дождь стучал в высохшую саржу рубахи, снова делая ее темной.

- Ты еще можешь просто извиниться, законник, - Фред тоже сплюнул. Прямо как настоящий рейнджер, весь такой крутой-крутой. – Поставить мне и парням выпивку и…

- Ты собираешься мне морду бить, или так и будешь трепаться? – Дюффрэ ухмыльнулся, показав дырку между зубами с правой стороны. Прямо как пустынный красный пес. – А, дурачок деревенский?

Фредди нахмурился, побагровел и ринулся на него. Ну, и впрямь, как хороший бык на ферме. Таких очень легко вывести из себя, лишь знай - что да как вовремя сказать. Ну, иди ко мне, каммон, мой мальчик, мой сладкий сахарок... А кастет уже лежал приятной тяжестью в руке. А рука, что и говорить, уже летела вперед.

Последнее дело маршала Дюффрэ (цикл "Чистильщики пустошей")-3

Дюффрэ скользнул в сторону, демонстрируя свой коронный удар: неожиданный, слева, наплевав на последствия для лица и челюстей Фреда. Ну, многие ли ожидают такой подлости, напороться на левшу? Фредди совершенно точно не ожидал.

Острые темно-голубые пирамидки зубов с хрустом вошли ему в скулу. Кость явственно хрустнула, сразу в нескольких местах. Кровь брызнула чуть позже дикого визга, вырвавшегося наружу почти сразу. Фред подпрыгнул на месте невозможным кульбитом и упал прямо в грязь, продолжая выть и зажимая фарш на лице. Да, Дюффрэ не собирался быть хорошим и честным, не за чем. Кроме своих кромок зубы смертоглава дают еще одну интересную особенность: дикую боль на пару дней. В причинах Дюффрэ не разбирался. Мало ли, вдруг смертоглав испытывает радость не просто от вкуса крови и плоти? Вдруг тварь любит, когда жертва мучается еще и еще?

Фред продолжал корчиться, когда Дюффрэ, не задерживаясь, оказался возле его дружков. Неписаные законы фронтира просты, и он мог бы применить ствол, но… потом бы обязательно пошли слухи. Мол, Дюффрэ постарел, ослабел, он уже не тот Дюффрэ. А репутацию терять совершенно не хотелось. Да и не стоили засранцы пуль, слишком дорого выходит.

Первый, грузный детина с густой бородой, успел подставить под удар дубинку. Вот только Дюффрэ ударил его ногой, прямо между ног. И только потом добавил по спине, локтем, ударив всем весом. Спина ощутимо хрустнула, и здоровяк беззвучно последовал за орущим Фредом.

А вот третий… тот просто удрал. Попытался, если точнее. Дубинка его товарища, разбрасывая налипшую при падении грязь, прилетела в голову, гулко и страшно ударив в затылок. Упала неплохая шляпа, следом рухнул и ее хозяин. Дюффрэ стряхнул воду с лица, сплюнул и проверил карманы лоботрясов. Мало ли, вдруг все неспроста?

Оказалось, что спроста, но зато в бумажник перекочевало два «орла», несколько пятидесятицентовиков и пригоршня медяков. И Дюффрэ плевать хотел на мнение тех, кто подсматривал. Он выиграл бой и забирал полагающиеся трофеи. И, к слову, ту самую шляпу. Скатанную из самого настоящего кроличьего пуха. Стильно, красиво… пусть полежит у него на квартире.

Дюффрэ весьма надеялся все же сбросить вес, и вот тогда она будет ему вполне к лицу. Особенно если сбрить усы. Хотя о такой мерзости, чуть ли не богохульстве, он не хотел даже и думать.

Троица лежала и стонала, пусть и не вся. Последний что-то очень подозрительно не шевелился. Дюффрэ сплюнул и полез в карман за коммуникатором. Вызывать Бугенгагена два раза за день… это перебор. Старик все жаловался на колени, а приходится его дергать. Но ничего не поделаешь.

- Центральная… - хрипнул коммуникатор голосом Лизы Энн, сексуальным хрипловатым голосом Лизы Энн. – Что у тебя, Дюффрэ?

- Задержание с применением насилия, милая, - Дюффрэ попинал третьего, и тот, что само по себе казалось хорошим, все же застонал, - нужна помощь патрульных и Бугенгагена.

- Бугенгаген тебя проклянет, - - хмыкнула центральная, - второй раз за день.

- Ничего не поделаешь, дорогая, это судьба. Я у «Ле Флёр», жду.

Дюффрэ убрал коммуникатор, не дослушав Лизу. Что ее слушать, если из достоинств у этой миз только хрипотца, сиськи и зад?

Он дождался патрульных и катафалка Бугенгагена. Причем, старик в самом полном смысле водил именно катафалк. Нестранно, учитывая его собственное похоронное бюро, пусть и не самое крупное в городе. Многие раненые, а ведь именно ими занимался медик, прикрепленный к шерифу, ужасно не хотели погружаться вовнутрь длинного черного «паккарда». Но выбора им, как правило, не давали. Иногда приходилось запихивать их друг на друга, как сосиски в банку.

- Как ты меня достал, Дюффрэ… - Бугенгаген сплюнул тягучей бурой жвачкой ему под ноги, - тебя не учили уважению к старшим? Кого ты снова покалечил, суки сын?

- Не ворчи.

Дюффрэ посмотрел на полуидиотов, грузящих охающую троицу в катафалк. Те обращались к пострадавшими так же ласково, как на скотобойне обращаются с тушами. Разве что вместо крюков крепыши с глупыми приклеенными ухмылками использовали собственные костистые и жутко сильные руки.

- Что там с девочкой с пустыря?

Бугенгаген пожал плечами. Затертый и засаленный ворс пальто встопорщился.

- Девственная плева не нарушена. Умерла от кровопотери и болевого шока. Если бы выжила, давно скончалась бы от сепсиса, нож, которым ее кромсали, никто в жизни не мыл. Из порезов достал образцов на десять-двадцать нераскрытых случаев, подобных этому. Даже интересно.

Один из дураков сел прямо в грязь и начал переобуваться, что-то ворча себе под нос. Дюффрэ поморщился, глядя на черные корявые ступни.

Он повернулся к старику Бугенгагену:

- Хорошо.

Дюффрэ похлопал его по плечу и пошел к трициклу.

- Эй, а у тебя что? Опять готовится к выезду? Куда?

Дюффрэ пожал плечами, не оборачиваясь.

- Я домой, а потом схожу в гости, всего лишь. К Сигелам. Но ты будь наготове, старик.

- Сам ты старик.

Дюффрэ ухмыльнулся, зажав между зубами трубку. Набивал он ее на ходу.

- У меня с женщинами все нормально, так что я не старик

Бугенгаген сплюнул и отвернулся.

Дождь лил, превращая улицы в топь, и до квартиры он добрался где-то через час. Перед визитом к Сигелам стоило немного пополнить арсенал. Так, на всякий случай.

Трицикл занял свое место внутри гаража старого Чена. Оружейник, не отвлекаясь на соседа, кинул пачкой почты. Дюффрэ поймал свернутую «Джекс лайтинг», несколько листов пайпер-пласта и рекламные буклеты. Зажал газету в зубах и двинул к себе, навернув по пути два круга на винтовой лестнице. Дюффрэ очень нравилась лестница. И скрипела она оглушительно, и быстро пробежать ее не получалось ни у одного из злодеев, пришедших разбираться с ним за дружков.

Дверь открывалась старомодно, по сканированной сетчатке глаза. Сейчас все больше входили в обиход самые обычные и надежные замки с ключами. Но Дюффрэ свою систему безопасности любил. Икарус, послушник прекомандрии, умелец во всем, связанном с электроникой, колдовал над ней долго. Стоило оно баснословно дорого, но Дюффрэ не пожалел жалованья за несколько месяцев.

Еле слышно лязгнули запоры, и Дюффрэ зашел к себе домой. Довольный хотя бы от того, что можно помыться. Почта подождет, чистота сейчас важнее. Лишь бы с водой ничего не случилось. Несколько раз за последний месяц приходилось караулить по ночам воров, повадившихся сливать ее из бойлера. А потом Чен придумал хитрую систему безопасности в подвал. Простую, и безотказную.

Слабо натянутую и лежащую кучей на полу гибкую проволоку с привязанными банками из-под консервированных супов. Супы из банок старик очень уважал и их, банок, у него всегда хватало. И не самого большого, но очень лютого блод-терьера. Система безопасности сработала на вторую ночь. После этого попытки слить воду прекратились.

Дюффрэ закрыл дверь, стащил пыльный и пропахший маслом, потом и газолином плащ. Встряхнул, поморщившись от пыли и песка, слипшихся в комки, и повесил на один из свободных рогов на стене. Шерсторогов убивать он не любил. Рога приобрел в дальней и мирной резервации у чокча, индейцев, разводивших животных. Они, рога, ему нравились и эстетически, полированные на кончиках и с красиво переливающимся седовато-рыжим ворсом на всем остальном, и практически. Великолепные получились вешалки.

Китти, пушистая черная любимица, запрыгнула ему на плечо, взявшись как из воздуха. Где сидела мягкая и теплая мурлыка Дюффрэ не знал. Сколько не пытался понять, не выходило. Возможно, что Китти все же и впрямь была созданием дьявольских козней Козлоногого и ее давно стоило сдать в командорию. Но Дюффрэ любил свою кошку.

- Моя хорошая. - Дюффрэ почесал ее за ушком. Китти немедленно замурлыкала. Это она делала несравненно уютно, бархатно и громко. Прямо как маленький трактор, какие покупали обеспеченные фермеры.

За что ж можно не любить такую красавицу, да так, что она не показывается во внеквартирный мир?

Китти жила здесь, только здесь и исключительно здесь. Гулять она выходила ночью на подоконники, на подвешенные цветы старухи Грейнджер и на крышу. Больше кошка себе ничего не позволяла и пряталась сразу, как внизу проходили люди. Не нужно быть ветеринаром, чтобы понять: кошке доставалось перед тем, как Дюффрэ нашел ее на собственном чердаке. И он искренне не понимал, глядя на нее тогда, побитую, волочащую заднюю левую лапку и перебитый хвост: за что: Хотя…

Хвост зажил быстро и радостно торчал вверх каждый раз, когда он возвращался. Рядом со своим близнецом, таким же черным и густым, как ёршик у трубочиста. И Дюффрэ совершенно не исключал, что дело именно в двух хвостах. Вера в людях становилась все крепче. А кто верует в Господа Бога нашего и его сына… не может не верить в ведьм и дьявола. Особенно когда под боком территория Козлоногого.

- Моя красотка… - Дюффрэ не снимал кошку, топоча по квартире и занимаясь своими делами. Кошка сидела на плече, щекотала его нос первым хвостом, пока второй, чем-то недовольный, бил его же по шее. И продолжала тарахтеть, наполняя комнаты мурлыканием.

Так, что же потребуется Дюффрэ в ближайшие пару часов? Он усмехнулся. То, что лежит вот в этом незаметном металлическом шкафу, чья дверка пряталась за полированными резными дощечками. Ввести код, нажав несколько красивых листьев узора и чуть их утопив. Легонько зазвенело, и дверка открылась. Дюффрэ довольно прищурился, рассматривая свой выбор. Ну, на чем же нам остановиться?

Трехствольный кургузый дробовик. Со складным прикладом и пистолетной рукоятью. Шикарная штука, учитывая, что нижний ствол ему превратили в нарезной, и к нему очень хорошо подходили разрывные заряды от двенадцатимиллиметровых спарок «браунинга», стоявших на броневиках шерифа. Патроны и, собственно, заряды к третьему стволу имеются в наличии?

А как же, тут Дюффрэ всегда предпочитал иметь запас. Картечь в пластиковых цилиндрах, оперенные пули в них же, что остановят и трехгодовалого шерсторога. Причем при попадании в грудь. Лоб-то ему пробить тяжело.Ну и, в принципе, штук пять разрывных и парочку зажигательных стоит прихватить. Вместе с патронташем на пояс.

Дюффрэ согласно кивнул, одобрительно почесал Китти подбородок за то, что она с ним согласилась. Стоило продолжить веселиться и прихватить еще чего-то для похода в гости.

С собой у него с утра был походный многофункциональный нож. Штука полезная, но если поход к Сигелам из мирной и дружелюбной беседы превратиться во что-то более шумное, так стоит захватить и что-то, чтобы шинковать мясо, жир и кости.

И-и-и… вот на нем и стоит остановить выбор. Старый добрый саперный тесак. Да, его Дюффрэ прихватил с собой, покидая Квебек. Старый даже не совсем верное сказано. Его он взял в музее, где тот на удивление хорошо сохранился. Широкий, обоюдострый, с глубоким долом для облегчения, гардой-крестовиной и латунной широкой подковкой-противовесом на удобной, обшитой кожей, рукояти.

Китти мяукнула, привлекая внимание.

- Да, милая, наш с тобой мир очень недобрый, - Дюффрэ улыбнулся, когда кошка потерлась мордочкой ему о щёку, - и людям, как и кошкам, полезно иметь длинные острые когти.

Оставалось подумать – нужно ли брать что-то помимо револьвера? Чутье подсказывало, что обязательно. Дюффрэ прищурился, присматриваясь, и не смог отказать себе в капризе, взяв жемчужину своего небольшого арсенала.

«Блэк Бэр Магнум 45». Тяжелое, покрытое хромом чудовище с обоймой на восемь патронов сорок пятого калибра. О, это удивительное ощущение, когда в ладонь, оттягивая ее вниз, ложится чудо оружейной мысли, редко кем применяемое. Попробуй удержать автоматический пистолет, чьи патроны имеют одиннадцать миллиметров диаметра и тридцать в длину. Дюффрэ мог себе такое позволить. Особенно, когда речь шла о визите к плохим парням.

Китти муркнула в ухо и все-таки спрыгнула вниз.

- Верно, девочка, - Дюффрэ кивнул, - пора заняться собой.

В квартире немного не хватало освещения. Работали три газовых рожка из пяти, но Дюффрэ не жаловался. Ему так нравилось. Да и, памятуя о прошлых делах, в темной комнате с непривычке отыскать его всегда окажется сложнее.

Со столика с шорохом, величественно и медленно, вниз полетел гримуар в кожаном переплете. Дюффрэ выругался и успел его подхватить. Эту чертову книгу он притащил с собой с берегов Луизианы. Не верить в его истинную природу ему не хотелось. Опасно ронять такие штуки. Хотя хранить их вот так – еще более неразумно.

Он повесил всю необходимую для прогулки кожаную сбрую на растопыренные лосиные рога на стене. Один из немногих кусочков милого старого дома. Этого лося, впавшего в бешенство, он брал вместе с братом. Еще там, в Квебеке. Чертова скотина, под тысячу фунтов весом. С красными слезящимися глазками, слизью, летящей из раздутых ноздрей и шерстью, густо заляпанной кровью попавшихся ему бедолаг. Зверь сносил их на полном ходу, поднимал на рога, топтал копытами. Память, что и говорить.

Разделся, побросав одежду на кресло. Любимое кресло, низкое и широкое, обтянутое бархатом. Его Дюффрэ притащил с фермы Роджерса, когда пришлось идти на нее за их сыном, Стивом. Придурок, возомнивший себя спасителем человечества от скверны, успел набедокурить. Хорошо, что его заметили, когда он добивал переселенцев с севера.

Сукин сын, нацепивший на себя цвета флага «янки» и бегавший повсюду с дисками от циркулярной пилы, заточенным так, что хоть брейся. Для чего-то идиот намалевал на каждом круг со звездой. Сам себя именовал не иначе, как мстителем. Оставлял автографы на стенах домов и сараев. Кровью. Дюффрэ хмыкнул, вспомнив, как ублюдок расползся в кашу после выстрела из вот этого самого дробовика.

Вода в бойлере оказалось нагретой. Явно постаралась Грейнджер, испытывающая к Дюффрэ симпатию. Он встал под тронутую ржавчиной лейку и замер наслаждаясь горячими струйками, текущими по телу.

Пар застилал крохотную ванную, поднимался вверх, согревая и успокаивая. Дюффрэ стоял, опершись руками о стену и чуть дремал. Пар густел, вместе с водой делая воздух все более сырым. Пар…

Пар был рядом с самого начала. Поднимался вверх от труб локомотивов, уже прочно вошедших в жизнь. От озерных и речных судов с паровыми котлами, появившихся после Бойни.

В Квебеке паровых машин много стало не сразу. Но прибавлялись они год от года. Лесопилки, кузницы, трамваи. Пар окружал Дюффрэ с самого появления на свет.

Квебек он не особо любил. Да, и вообще, к Канаде относился прохладно. Во всяком случае – к ее французской, его родной части. Дюффрэ молча не любил французский язык, клены и хоккей. Молчал, чтобы не получить неприятности и продолжал не любить. Но любишь-не любишь, а где родился, то там и пригодился.

Адские врата открылись в провинции сразу в нескольких местах. Включая сам Квебек. Те, кто успел, выжили. Из порта в Бостон вышел караван из тридцати судов. Дошло одиннадцать. Включая баржу с еле живым Дюффрэ.

Потом был долгий путь дальше. В Бостоне остались не все. Такое количество беженцев город принять не мог. Дюффрэ, придя в себя, понял, что остался совсем один. И двинулся дальше, на юг.

Бойня сокращала жизни и удлиняла расстояния. Говорят, раньше он смог бы пролететь до Орлеана за пару часов. Сейчас до Орлеана Дюффрэ добирался шесть месяцев. От Орлеана до Джексонвилля он двигался еще несколько. От Джексонвилля до Фриско, куда его занесло любопытство – еще больше. Возвращение, правда, вышло коротким. Жизнь налаживалась. Хотя новая история человечества растягивалась вместе с милями, ставшими безгранично трудными и долгими. За дорогу приходилось платить не серебром или золотом. За нее платили чаще всего кровью. И потерями.

Бойни во времена Бойни. Месилово в Остине. Мертвячья лихорадка в Паддлтоне. «Цветной» террор в Луизиане. Приход антихристовых детей в Мемфис. Дюффрэ побывал и там. И теперь охранял изо всех свой кусочек Анклава, Джексонвилль.

Последнее дело маршала Дюффрэ (цикл "Чистильщики пустошей")-4

- Ну вот, милая, теперь даже жить хочется… - Дюффрэ вышел из ванной, обмотавшись полотенцем по бедрам. Лишь бы старая Грейнджер не решилась вновь заглядывать в окно, пока поливает цветы на балкончике. А, да, он же опустил жалюзи. Да и внешние, стальные, с бойницами, не поднимал. Ведь вокруг темно. Что поделать, хорошая память молодости осталась позади. И давно.

Китти мяукнула, сидя на подлокотнике кресла и вопросительно наклонила свою очаровательную головку набок. Дюффрэ покопался в памяти, думая о молоке. Подошел к своему сокровищу, работающему от небольшой электростанции Чена, холодильнику «Зенит». Молоко оказалось в сразу двух бутылках. И обе почему-то были открытые.

Дюффрэ пошарил на полке для посуды, выудил синюю с золотым ободком чайную чашку без ручки. Удивился, не помня, откуда она у него взялась. Но Китти она явно по размеру. Молоко полилось и сразу же запахло кислым. Дюффрэ вздохнул и пожал плечами, извиняясь перед кошкой. Бывает. Во второй на дне что-то звякнуло.

Он разлил его в две другие чашки, одну поставил на столик у кресла. Китти мяукнула и начала есть. Дюффрэ отхлебнул свою порцию и поднес бутылку к глазам. Потряс, вглядываясь в зеленовато-крапчатый камешек на дне. Ведьмин камень. А первая бутыль прокисла. Ага…

Дюффрэ вздохнул. Все-таки сейчас редко встретишь тех, кто умеет выращивать фиалки. И герань. Но потом, если будет нужно, если что-то произойдет. Да.

Он нахмурился. Но решил, что все же потом.

- Милая, я буду вечером.

Дюффрэ погладил Китти и начал собираться.

Свежая рубашка нашлась в шкафу. Серая, плотная, с обрезанными рукавами. То, что надо. Брюки местные предпочитали или кожаные, плотные, или джинсы, не менее тугие. Дюффрэ с таким решением не согласился сразу. Лучше, чем мешковатые походные, серого цвета, от интенданта, снабжавшего стрелков, он ничего не встречал.

Жилет. Единственная, после плаща, кожаная вещь гардероба. Сделанный внизу, и опять у старика Чена. Жилет со вставками из титановых пластин, кевларовой подкладки и кольчужной сетки в несколько рядов на сгибах, не прикрытых металлом. Дюффрэ не любил лихости дураков из патруля и вполне понимал нелюбовь ребят из седьмого рейнджерского к средствам защиты. Дураков понимать вообще занятие глупое. Ну, а пустынные братья так жарились во время рейдов, что не понять их было несложно.

Сапоги тоже отличались от большинства, топтавших улицы Джексонвилля. Скорее даже ботинки, только вместо шнурков – ремни, притягивающие обделанный кожей защитный щиток к голени. Подошва от тракторной покрышки, широкий тяжелый каблук. Хоть дверь выбивай, хоть руки-ноги ломай, хоть по углям ходи.

Ремень в брюки, второй, с патронташем, сверху. Еще два крест-накрест через плечи. Револьвер в кобуру на правое бедро. «Блэк Бэр» подмышку. Обоймы для него под вторую. Тесак в ножны на левом бедре. Нормально. Удобно, не мешает, и боезапас под рукой. Плащ, перчатки с проволочными вставками по ладоням и пальцам. Дробовик можно и на плечо. Ну и шляпа, его единственная память о Канаде. Такие здесь не носили. Королевские конные стрелки, это вам не техасские рейнджеры.

На улице продолжало лить. Впрочем, как и всегда после дьявольской бури.

Дюффрэ забрался под провисший от дождя кожаный кузов трицикла. Поднял его, сливая лишнее на мостовую. Завел рыкнувшую машину и двинулся назад, в Запретный квартал. На встречу к братьям Сигел.

После бури всегда несколько дней льет дождь. Только что не такой сильный. Что хуже: палящее солнце или плачущее небо? Дюффрэ не знал. Его устраивало и то, и то другое. Разве что в дождь порой не так удобно водить. Или идти пешком. То в яму въедешь, то в сапогах хлюпает.

Он остановился на Роуз-прим. Ну, как остановился? Трицикл въехал куда-то по середину вилки. Что оставалось, как не вызвать техпомощь и, дождавшись ревевшего на перекрестке буксира Энди, двинуть пешком? Просто так здесь машину не бросишь. Плевать местное жулье хотело на щиток со звездой шерифа, красующийся с обеих сторон рулевой колодки.

Но на самом деле этого-то он как раз и не опасался. Ни капли. Какую-то другую машину хитрые умельцы Запретного разберут до шестеренок за пару часов. Но не его. И дело даже не в том, что это его, Дюффрэ, собственность. Дело в значке радиации позади сиденья пассажира.

Мерзких уродов-мутантов, живших в пустоши или на самых удаленных плоскогорьях, в городе порой видели. И боялись радиации ничуть не меньше, чем Козлоногого. Вот так-то. Просто оставлять своего Росинанта он здесь не хотел. А Энди дотащит до салуна, и транспорт будет ждать его снаружи. А ему пора идти дальше.

Хлюпало, чавкало и вообще, звуки Дюффрэ издавал неприятные. Дождь барабанил по жести крыш, по его собственной шляпе, по стеклу, торчавшему над редкими заборами частных домов. Двухэтажное здание «Салуна Сигел» краснело крышей впереди. Оставалось ярдов пятьдесят, не больше. Дюффрэ в очередной раз провалился в какую-то дырку, выругался, и упорно пошел дальше. Буксир Энди ревел за спиной, и Дюффрэ не хватало трицикла. Он выругался и остановился. Впереди красовалось маленькое озерцо.

- С тебя пиво, - буркнул Энди, подкатывая к нему, - забирай свою треклятую радиоактивную колымагу.

Дюфррэ кивнул и с удовольствием уселся внутрь мокрющего трицикла. И с еще большим удовольствием проехал оставшиеся ярды.

Под навесом у салуна оказалось не так и много транспорта. Робомулы, парочка киберконей. Стояли байки «грешников» и красовался единственный автомобиль. Закрытый горбатый «студебеккер», скрещенный, судя по задней части и дополнительному верху с двумя какими-то «шеви». Что только не каталось по дорогам западного Анклава последние лет так сто… что и говорить.

Он долго отскабливал грязь с подошв о ступени. И уже тогда насторожился. Из салуна доносилась только музыка из аппарата. Сигелы владели одним из трех джук-боксов Джексонвилля. И вот сейчас, надрываясь и сипя, играла во второй раз пластинка с «Крошкой»:

- Эй, крошка, что скажу тебе, крошка!

Присядь со мной рядом, обними меня, крошка.

Эй, мистер Джек, не смотри так строго

Налей лучше выпить, впереди ждет дорога.

Кто вернется домой, кто останется там.

Мы не знаем, да к черту, не плакать же нам

Идиотская песня для идиотов. Или полных и законченных мудаков. Именно так Дюффрэ думал про этот образец современного искусства. Глупо, пафосно и порой совершенно не в рифму.

Но дело не в этом. Дюффрэ втянул воздух, глубоко, как только можно. И снова выругался, уже взводя курки дробовика. Пахло плохо. Пахло кровью, сгоревшим порохом и смертью. Посреди пусть и дождливого, но дня. Прямо посреди пусть и Запретного, но городского квартала. А коммуникатор уже не работал, не мог дотянуться до центральной из-за непогоды и шипящих в ее высоте молний. А еще…

Он присмотрелся к одному из грязных следов на широком помосте, ведущем внутрь. Характерный отпечаток, уже виденный сегодня. Странно изменившаяся человеческая ступня. С характерно отсутствующим большим пальцем. Правая, если точнее, именно так. А где маршал такое уже видел? Правильно. И даже не где, а когда. Утром. Под тем самым палящим солнцем, что сейчас вспоминалось не иначе как насмешкой накатившего ливня.

Дюффрэ сплюнул. И пошел к дверям.

Скользнул внутрь, совершенно нетипично двигаясь при его габаритах. Это частенько обманывало многих. И всегда оказывалось ему на руку. Огляделся, прищурившись. И понял, что опоздал. И опоздал сильно.

Воздух не зря пропах смертью. Смерть была везде. На полу, стенах, барной стойке и даже на стенах. Хотя на стенах ее все же оказалось меньше. Так, потеки и одна единственная шлюха, тоненькая и невысокая, насаженная на рог ящера-боло, чьи головы украшала салун в нескольких местах.

Горели лишь свечи на двух из четырех огромных круглых люстр под балками перекрытия. И то не все. Странно, что салун не загорелся, учитывая несколько огарков на досках пола. Щелкнул клапан шланга к бачку. Зашипели первые порции дыхательной смеси. Дюффрэ даже расстроился, ведь в маске неудобно. Но деваться сейчас некуда. Маска нужна.

Весь зал, коричнево-зеленый, смердел смертью. Дюффрэ, осторожно, еле слышно, сдвинулся в сторону от входа. Причина? Крайне простая… дьяволово семя. Его здесь хватало в избытке. Пусть и уже практически истлевшего в пепел, лишь кое-где алеющего затухающей в нем яростью и жизнью. И раз так, то стоит ждать неприятностей. Ведь тел, не так давно живых, здесь хватало.

Любой оживший покойник, наполненный сатанинской мощью семян дьявола, очень чуток. Он слышит каждый звук, каждый вдох. Сначала, восстав, он может не успеть за живыми, но не бросит преследования и всегда, по запаху живых плоти и крови, выйдет на след. Дюффрэ знал это хорошо.

Револьвер лег в левую ладонь, «черный медведь» оттянул вниз правую. Предохранителем и курком он щелкнул еле-еле слышно. Шагнул вперед, туда, где темнела лестница, ведущая на второй этаж. Носком сапога толкнул стул, мешавший видеть несколько теней на полу. Скрипнула доска. Дюффрэ замер, выжидающе следя за залом. Скрипнуло еще и еще.

Тени на полу шевелились. Ползли, подергиваясь, в сторону единственного источника живого тепла. Дюффрэ ждал, замерев, расставив руки чуть в сторону. Матово-черные стволы пахли опасностью. Стрелять, не видя врагов, глупо. Хотя еще глупее идея пойти сюда одному. Но… но Дюффрэ почему-то знал, что не ошибся в этом выборе. И так действительно надо.

Поскрипывали доски, все чаще, все ближе. В тенях, глубоко лежавших повсюду, чернела, влажно перекатываясь, мертвая жизнь. Шипели и постреливали последние свечи под потолком. Булькало, стекая жиденькой струйкой, пиво из бочки за стойкой. Потрескивая и шурша, опускалась все ниже гардина с одной из штор, закрывающих окна. Дюффрэ этому порадовался. Света ему не хватало.

Зашелестело где-то справа и по низу. Дюффрэ отступил назад, перекатившись с носка на пятку. Шелестело, двигаясь, что-то достаточно длинное. Он поставил бы свою так и не выкуренную кубинскую сигару против пачки виргинского табака для самокруток, что это шелк. А раз так, то первой может вполне себе оказаться женщина. У кого еще в борделе может оказаться что-то длинное и шелковое, как не у шлюхи?

Стоило сдвинуться назад, на небольшой открытый кусок пола у дверей. Наклоняться, чтобы выследить первую из восставших, неверно. Ты наклонился сэкономить патрон… а тебе на спину с балки прыгнул ее дохлый компаньон. Прямо стихотворение, да-да. Дюффрэ оскалился, услышав что-то новое.

Шелестело из-под столов. Скрипели доски возле осиротевшего джук-бокса. Даже журчание пива, текшего через дырки от пуль, изменилось. Пиво теперь явно стекало по чему-то поднимающемуся.

Одна машина, три робомула, два киберконя и байки. Байков три. Дюффрэ хотелось снять маску и хорошенько прочистить глотку, сплюнув погуще. Итак, сколько на него одного даже по самым скромным меркам?

В машине наверняка сидели двое, если судить по отпечаткам в грязи. Мужчина и женщина. Это точно, если знать про аренду комнат на втором этаже и строгость церковных законов о прелюбодеяниях. Но со счетов не сбрасываем. Итак, уж два патрона.

Реднеки, деревенщина с ферм, на животных, трое. Мулы, двое, явно под груз, не под седло, шерсть у них вытерта до блеска именно там, где обычно свисают переметные огромные мексиканские сумки. Раз так, то все же три патрона.

Байкеры, три штуки. На баках черепа и крылья. Банда местная, здоровенные кабаны. И, поди-ка угадай, хватит ли на каждого по одному выстрелу?

Бармен и шлюхи, минимум пять. Хороший расклад.

Одиннадцать патронов как минимум. А у него семь в барабане, восемь в обойме. Всего четыре на корректировку. Дюффрэ вздохнул, косясь на совершенно потемневшую кучку дьявольского семени, переставшую даже мерцать. И рывком опустил маску вниз, чуть не взвыв от резкой боли от ремней за ушами. Но вроде бы уши выдержали. Да и ремни тоже.

Маска опустилась с мерзким звуком растягиваемой резины. Да-да, Дюффрэ владел сокровищем из прошлого этого мира. Но сейчас скрип оказался ненужным. Совсем ненужным.

Один из столов с грохотом полетел в сторону. Револьвер ударил сразу, Дюффрэ решил не жалеть патронов, выход все-таки за спиной. Высокий и плотный силуэт покачнулся, в полутьме голова взорвалась брызгами густо-чернильного цвета. Загрохотало еще раз, только теперь по второму столу, ломая его тяжестью падавшего тела. Но Дюффрэ этого уже не видел.

Шлюха, Энни, в шелковом поблескивающем платье, при жизни была красавицей. Напавшие на салун не пожалели красоты, выев ей половину лица. Или выдрав. Но даже так, со свисающими лохмотьями вместо левого глаза, скулы и части носа, она, быстро перебирая руками и ногами по полу, неслась на него.

Насчет балок он тоже угадал. Двое ранчеров, не реднеков, спускались вниз по ним. Что их потащило туда, кто знает. Где еще один? Да черт знает. Куда больше Дюффрэ беспокоили оставшиеся байкеры и мокрый от пива бармен, с огромным стальным дверным запором в руках, несущиеся к нему по проходу между столами.

Энни, шипя, подскочила к нему, напряглась и прыгнула. Двое с потолка добрались до балки прямо над Дюффрэ. Бармен и байкеры, грохоча по доскам, приближались. Дюффрэ оскалился. Радостно и зло.

Если бы он мог заткнуть уши, он бы так и поступил. Внутри салуна порох рвался с грохотом добрых старых противотанковых гранат. Ожившие добавляли, ревя и похрипывая.

Прыжок Энни прервал выстрел в упор. Пуля из «кольта», войдя ей прямо в раскрытый рот, пошла дальше, проломив дорогу через затылок и по дороге зацепив одного из байкеров. Колено у здоровяка в черной жилетке разлетелось, бросив того под ноги бармену Филу. Фил, споткнувшись, пролетел пару ярдов, не выпуская тяжеленного запора-засова. Стальная полоса с чавканьем перебила ноги одному из прыгавших с потолка ранчеров.

Дюффрэ продолжал стрелять. Помехи ему только на руку, но он не успел даже порадоваться. Забот хватало, целых шесть забот. Хотя нет, уже пять. Ему повезло, шлюх оказалось меньше. И Энни все же упокоилась навсегда. Выстрел, и второй потолочный прыгун даже притормозил. Одиннадцатимиллиметровая пуля пробила ему грудь, сместив в сторону, и ранчер приземлился точно на своего компаньона. Обезноженного компаньона.

Выстрел, выстрел, Дюффрэ быстро добил их из револьвера, прыгнув в сторону и увернувшись от растопыренных рук байкера. Выстрел из «медведя» заставил голову в красном платке хрустнуть и брызнуть во все стороны красным.

Выстрел из револьвера, прямо в лицо Филу, довольно часто составлявшего Дюффрэ компанию вечерком, когда не хотелось идти домой.Еще один, прямо в голову последнему из байкеров. Дюффрэ услышал шорох и успел прыгнуть в сторону, разворачиваясь и спиной врезавшись в столешницу. Столешница хрустнула и разломилась на три части, заставив Дюффрэ крякнуть и втянуть голову в плечи. Полет продолжился еще немного, до тупого стука дробовика и левого плеча Дюффрэ об пол. Но стрельба продолжилась в унисон всему полету.

Одну из подкравшихся шлюх он смог вырубить, практически развалив ее наполовину тремя пулями «блэк бэра». А вот вторая увернулась.

Синди, милашка смугляшка Синди, с красивыми индейскими глазами, доставшимися от бабушки, решительно рвалась к горлу Дюффрэ. Перекошенное и пористо-бледное лицо, красные от прилившей мертвой крови глаза и зубы, разодравшие изнутри десны при росте в длину. Дюффрэ успел подставить рукав, который она и рвала, глухо чавкая и стуча клыками. Револьвер отлетел в сторону, «медведя» заклинило. Синди рванула толстую кожу совсем дико, заставив ее затрещать. По предплечью Дюффрэ пробежали мурашки. Вместе с четкими ощущениями от давления ее челюстей.

Последнее дело маршала Дюффрэ (цикл "Чистильщики пустошей")-5

Дюффрэ заревел, перехватил «медведя» за стол и начал лупить им как молотком. Под тяжелой рукоятью хрустело и плевалось жидким. Синди перестала дергаться после пяти ударов и лишь моталась из стороны в сторону, метя руками платья по доскам. Дюффрэ закряхтел, остановившись и стараясь спихнуть ее в сторону. Залеживаться не стоило.

Он перевернулся на живот, прополз вперед, опираясь на локти. Воздух стал гуще, дым практически не выветривался. Сильнее пахло кровью, так и не свернувшейся в телах погибших. Сизые облака пороха рассеивались, резали нос и глаза.

Дюффрэ ногой отпихнул вяло щелкающую нижнею челюстью голову кого-то из оживших. Снова выжил? Он вздохнул и сел. Покосился на тело, прижатое сразу и столом и рухнувшим сверху товарищем по несчастью. А, понятно. Один из ранчеров, тот самый, с перебитыми ногами. Сила, даруемая Козлоногим, силой, но против природы и физики не попрешь. Если коленные чашки превращены в крошку – не встанешь.

- Вряд ли Господь тебя упокоит в мире, - он встал, подхватил тяжелую ножку стола и отошел, примериваясь, - гореть тебе в аду, дружище.

Дерево свистнуло и потом хрустнуло, разлетаясь от удара на самом конце. Вместе с ним хрустнула и голова парня, еще утром привезшего в Джексонвилль картофель. Или кукурузу. Или еще чего-то.

- Чертово дерьмо… - Дюффрэ с наслаждением плюнул на пол, - иногда так утомляет.

Он выпрямился и огляделся. Дым победы рассеивался, а новые враги пока не появлялись. Хорошо это? Да кто знает. Как минимум там. Наверху. Его ждут четверо. Приехавшие в машине и сами братья. А раз незаметно двух серьезных вышибал, то и все шестеро. А нападавшие?

Пискнул коммуникатор. Дюффрэ посмотрел на него и вздохнул. Сигнал «аларма» приняли, но местонахождение его не определили. Так и остается работать одному. Ну, или выходить на улицу. И снова, уже во второй раз за пять минут, он не успел сделать ничего из задуманного.

Лязгнули падающие стальные щиты, закрывающие салун на ночь. Дюффрэ хмыкнул, поняв, что его все же ждут наверху. А что делать? Работа у него такая.

«Медведь» нехотя выплюнул перекосивший патрон. Но стрелять из него Дюффрэ сегодня бы не решился. Вот тебе и безотказная и простая система. Хорошо, что для «кольта» патронов хватит еще на пару таких же стрельб. И он пошел к лестнице, по дороге позаимствовав на стойке старый, но исправный фонарь на кварцевых «огоньках» и примотал его к дробовику найденной там же клейкой лентой.

Нет, конечно можно было бы и подождать здесь, да… Но как это неправильно. Некрасиво. Не по-мужски. Дюффрэ усмехнулся.

- Эй, есть же еще кто-нибудь!

Кто-нибудь явно не хотел отвечать. Хотя звуки шагов, неторопливых и шаркающих, Дюффрэ уже слышал. Странно, если судить по упокоенным ранее недавно живым людям. Хотя…

Дьяволово семя, попадая в организм, ведет себя по-разному. Это знали все, кому приходилось сталкиваться с обращенными. Понятное дело, что маршалам приходилось заниматься упокоением куда меньше, чем командорам или «пустынным братьям». Но на их долю тоже хватало. А любопытный Бугенгаген даже делился с Дюффрэ собственным исследованиями, проводимыми на кадаврах, оставшихся после упокоения.

Попадая в кровь семя выжидало. Таилось внутри, не торопясь пробираться до сердца и мозга. Как правило, такое случалось при случайном порезе, если на чем-то остром оставались уже погасшие семена. В таком случае человека можно было спасти. Пожертвовав той его частью, где находилось ранение. Если, конечно, это не оказывался корпус или голова.

Если семя попадало с укусом дьявольской твари, обращение проходило быстрее. Ну, а если несчастной или несчастному не везло, как в баре, и свежее семя осыпало его с ног до головы… хватало минут десяти-пятнадцати. Результат приходилось убивать как можно быстрее.

Обращенный начинал жить совершенно нечеловеческой жизнью. Адская субстанция захватывала его душу полностью, подчиняя животным злобным инстинктам. Ведомый сатанинским наваждением, уже не человек превращался в зверя. Быстрого, злобного, голодного и неукротимого. Зачастую их выдавали звуки, с которыми они двигались. Как сейчас…

Хриплое ускоренное дыхание легкими, уже начавшими разлагаться. Легкими, жадно всасывающими пока еще нужный воздух. Скрип быстро выросших зубов, таких непривычных и таких нужных, таких необходимых для одной цели – впиваться в плоть, рвать ее на куски, рассекать и упиваться вкусом и кровью. Да, все-таки двое приехали сюда из-за второго этажа и его комнат. Ну, а братья Сигелы… сейчас здесь оказался один, старший, Питер. Он-то, практически неузнаваемый, и бросился вниз первым.

Дробовик грохнул нижним стволом, выпустив разрывной снаряд. Тот попал в цель, рванув сразу, оторвав низ Питера прямо по тазовым костям. Обращенный взвыл и упал, скребя ногтями дерево. Его соседей, совсем молоденьких парня и девушку Дюффрэ встретил картечью. Встретил, уже жалея о потерянных зарядах и времени на перезарядку. Постарался отступить назад, но не успел.

Еще на входе он увидел тот самый странный отпечаток, что впервые заметил на пустыре. Хозяин неполноценной ступни свалился на него оттуда же, откуда пришли два ранчера. С потолочных балок. Чертово дерьмо!

Летя вместе с тяжелым, пахнущим чем-то резким, телом, Дюффрэ как мог старался отпихнуть его дальше. Не зря. Второй, а это точно, уже был все ближе. Напавший навалился сверху, пахнуло псиной, животным и тленом. Въевшимся запахом разложения и формальдегида. Дюффрэ воткнул стволы дробовика прямо между раскрытых шире некуда чудовищно деформированных челюстей, чувствуя, что сейчас ему может прийти самый настоящий конец. Тварь оказалась чудовищно сильна. Стволы со скрипом и скрежетом вминались, как казалось маршалу.

Дюффрэ выдохнул, чувствуя, как сжались канатами мышцы на спине, крякнул и смог, встав чуть ли не на акробатический мостик, скинуть нападавшего. Лохматая скотина отлетела в сторону, с треском вломившись в чудом уцелевший стол. Стол треснул и разлетелся. Сам Дюффрэ откатился в сторону, выхватив револьвер и засадив, не жалея, прямо в еще шире раскрывшуюся алую блестящую пасть.

Надпиленные крестом пули разлетелись брызгами. Дюффрэ не жалел денег на серебряные боеприпасы. Против людей они работали не хуже обычных, а против адских тварей лучше и не придумаешь. Лохматая образина взревела остатками пасти и гортани, отлетая назад, да так и осталась лежать там. Булькала кровью и не вставала.

Развернуться ко второй маршал снова не успел. Не день, а сплошная полоса невезения. Зато успел и выстрелить, швырнув напоследок револьвер той в морду, и выхватить тесак. Сталь против пары сотен фунтов адских мышц, пасти чуть ли не в фут длиной и зубами в дюйм, великолепный расклад. Дюффрэ всегда любил сложные задачи. Точно, так и есть.

Давешнее неторопливое шарканье уже прекратилось. Свист, раздавшийся с лестницы, сказал о многом. Как минимум - кроме Дюффрэ, владевшего таким же свистком, в здании был еще кто-то из офиса шерифа. И этот «кто-то» управлял тварями. Дюффрэ оскалился, вертясь вокруг неторопливо подбирающейся лохматой скотины. Левый глаз практически не видел, залитый кровью, и рассмотреть что-то, кроме высокого силуэта в полутьме на ступенях, он не мог.

Тесак крутился в пальцах, неуловимо меняя положение и заставляя тварь нервничать. Оставшееся освещение алело на стали кровавыми сполохами, отвлекало урода от движений Дюффрэ. Со стороны лестницы раздался такой неожиданный и такой знакомый смешок. Дюффрэ сплюнул и шагнул вперед. Одновременно с выстрелом.

Пуля зацепила левую ногу, он покачнулся, дрогнув в сторону всем своим крупным тяжелым телом. Тварь рыкнула и ринулась вперед, слившись в мохнатый стремительный силуэт. Ринулась на падающего Дюффрэ. Падающего обманщика Дюффрэ.

Законы физики одинаковы для всех. Даже если ты неведомая скотина, обратившаяся в таковую из человека. Скорость и масса, помноженные на усилие встречного удара, правильную позицию и валявшуюся без дела ножку стола, обломанную очень удобным острым краем. На нее, с хрустом насадив самого себе, и напоролся чертов сукин сын, решивший отобедать маршалом Огюстом Дюффрэ.

Дюффрэ отвернул лицо, стараясь прикрыть видевший более-менее правый глаз. Кровь плеснула на лицо и грудь, горячая и не по-человечески остро пахнущая. Тварь ревела, а рука Дюффрэ делала знакомое и привычное дело. Пластала шею и горло твари, стараясь отделить голову от остальной туши. С лестницы раздалось несколько выстрелов, пришедшихся в плотную лохматую тушу. Тварь рявкнула, завыла, горько жалея о чем-то, забулькала и навалилась на Дюффрэ, уже стоявшего на одном колене. Левая нога, кровоточившая все больше, отказала. Подло и предательски.

Дюффрэ засопел, скидывая с себя тяжеленное тело. Туша гулко ударилась, переворачиваясь и обдав напоследок последней порцией кровищи. Маршал вцепился правой рукой в торчавшую доску и потянулся. Тесак, застрявший между позвонков твари, выходить наружу не хотел. И таким нехитрым способом оружия у Дюффрэ не осталось. Чертов невезучий день.

Шаги со стороны лестницы приближались. Бесполезный фонарь, прикрученный к стволам, светил в сторону. Щиты надежно закрывали салун от гостей. Ситуация патовая. Но не сдаваться же ему?

Скрип-скрип, доски кряхтели все ближе. Твою мать, как же все глупо… Дюффрэ подтянулся сильнее. Левая нога практически не слушалась, штанина промокла насквозь от крови. И его и чужой. Вставай, чертов сукин сын, хватит валяться, вставай…

Он смог, встал, покачиваясь и кряхтя. Шаги за спиной остановились. Дюффрэ выдохнул, держась за чудом уцелевший стул. Покосился в сторону мертвой твари, в сторону еле заметного мерцания у нее на груди. Не почудилось, даже во время сраного боя он увидел необходимое. Ажурную серебряную паутинку большой серьги. Но это не главное. Куда важнее ее лапа, уже приобретавшая нормальную форму человеческой ступни. Ну, если в случае с таким уродом можно говорить о нормальности. Любая сатанинская скотина, обращенная злом, после смерти возвращается к исходной форме. Жаль, что Дюффрэ не понял чуть раньше – кого надо искать. Или не поверил, что одно и то же.

- И давно ты продался? – поинтересовался Дюффрэ у стоявшего за спиной. – И почему?

- Понял, чертов зануда, - человек кашлянул, - сейчас столько, да?

- Ага. По твоему полуидиоту. По его ноге. Без одного пальца. Следы оставлять не стоило.

Бугенгаген каркнул смешком. Дюффрэ обернулся, все также держась за стул.

- Отвратно выглядишь, старик…

Выглядел Ллойд Эндрю Бугенгаген и впрямь мерзко. Оборотная сторона сделала его неприглядную внешность еще хуже.

Желтая кожа пошла коричневыми пигментными пятнами, от лба, в редкую поросль пучками торчащих волос убегали какие-то то ли бородавки, то ли бляшки, то ли чешуя. Он ссутулился еще больше и, одновременно, вытянулся. Ноги стали длиннее, торчали распухшие суставы коленей.

- Какая разница, оставил или нет? – Бугенгаген усмехнулся, дико и страшно. – Сейчас уже не важно. Я свое дело сделал. А ты сейчас умрешь.

- Чего не убил до сих пор? – Дюффрэ сплюнул. – А?

- Хочу посмотреть, как ты будешь умирать. На твое лицо хочу посмотреть. Ты, Дюффрэ, интересный экземпляр.

- Да что ты?

- Да. – Бугенгаген, не убирая револьвера, старого и потертого «Уэббли», вытянул из-под пальто длинный тесак. О да, Дюффрэ его хорошо помнил. Старик таскал его с собой повсюду. – Счастливчик, сукин ты сын. Мне очень хотелось убить тебя давно. Но просто так тебя убивать не получалось.

- И за что ж ты так меня не любишь?

Бугенгаген заметно наслаждался. Сложно было бы его не понять, если бы Дюффрэ понимал мотивы патологоанатома.

- Сколько раз ты не подыхал за несколько лет, Огюст? – Бугенгаген наклонил голову набок, став похож на большого, старого и уродливого грифа. – Ты мог помереть после пяти пуль от братьев Джеймс. Мог, но не помер. Тебя цапнул бронзорог, и ты должен был сдохнуть. И не сдох. А я…

Бугенгаген кашлянул, сплюнул на ладонь и присмотрелся.

- А ты умираешь, Буген… у тебя туберкулез, или рак, - Дюффрэ вздохнул, - а дальше можно не рассказывать. Ты поверил Козлоногому, ты поверил обещаниям искусителя.

- Да! Да, твою мать, чертов урод! – Бугенгаген оскалился. – И я верю обещанию его…

- И ты меня до сих пор боишься, раз заткнулся. Ладно, старик… - Дюффрэ скрипнул зубами, понимая, что тело слушаться не хочет. Слишком много потеряно крови, слишком много ушло сил. – Я потравлю тебя, но ты не обижайся. Мне положено последнее желание.

Бугенгаген непонимающе нахмурился. Дюффрэ полез в карман плаща, не сводя взгляда с черной точки револьверного ствола.

- Сигара, старик. Не хочешь?

Бугенгаген вздрогнул. Трансформировавшееся тело заходило ходуном. Дюффрэ пожал плечами, щелкнул спичкой и прикурил, окутавшись дымом. Патологоанатом чуть сдвинулся к нему. Спичка горела, Дюффрэ раскуривал сигару. И, косясь на скатерть, лежавшую на полу прямо между ним и Бугенгагеном, думал. Лихорадочно думал, старался найти хотя бы какой-то вариант.

Старик явно пешка. Им управляет кукловод, прячущийся здесь, в городе. Значит надо выжить, надо выбраться отсюда. А вариантов немного. Тем более, что Бугенгаген, чье лицо постоянно дергалось в нервном тике, явно на взводе. Ну да, умирать от легких, съедаемых изнутри хворью, это страшно. И вполне можно ненавидеть того, кто выживал столько раз на твоих глазах. Ненависть штука странная и страшная. Это Дюффрэ знал хорошо.

Они начали действовать одновременно.

Дюффрэ щелчком отправил толстую и почти догоревшую спичку на скатерть. Если ему не изменило обоняние, та насквозь пропиталась каким-то дешевым пойлом. Так и оказалось.

Сухо ударил курок револьвера, даря Дюффрэ осечку и жизнь. Стоило этим воспользоваться как можно лучше.

Ткань вспыхнула факелом, заставив Бугенгагена, шагнувшего вперед, взвизгнуть и испуганно шарахнуться в сторону. Пальто старика, ветхое и заношенное, вспыхнуло чуть позже, занявшись от пламени, куда патологоанатом все же наступил.

Дюффрэ смешным разлапистым прыжком, как жирная старая жаба, скакнул вперед, метнув в него стул, стараясь сбить с толку или зацепить. Не повезло. Козлоногий все-таки дарил своим адептам что-то. Умирающему от болезни Бугенгагену он подарил силу. Тесак никак не мог развалить стул в полете. Но развалил, и потом встретил падавшего сверху Дюффрэ. Дюффрэ завопил, ощутив, как металл прошел через предплечье, ударил в кость, разрубая ее совершенно невообразимым способом.

Но он тоже успел кое-что.

В комбинированном ноже все-таки есть и лезвие. И его Дюффрэ правил всегда на совесть, куда там порой ножам мясников. Пригодилось.

Лезвие чиркнуло по горлу Бугенгагена. Вроде бы и неглубоко, вроде бы и не опасно. Если бы разрез на глазах не раскрылся в стороны, не набух густой черной кровью. Бугенаген выронил тесак, испуганно косясь на Дюффрэ и падая на бок. Ну нет, дорогой, дарить ему шанса восстановиться Дюффрэ не собирался. Подхватил тяжелый и длинный нож старика и ударил. Раз, второй, третий. А тот не смог помешать.

Голова Бугенгагена ударилась об пол. Дюфрэ пинком отпихнул ее от огня и упал на задницу. Кровь в перерубленной руке пульсировала, боль накатывала все сильнее, рассудок уже затуманивался. А пламя внутри начало полыхать все сильнее. Стоило поторопиться.

Ремешок, кожаный, прочный и узкий, он всегда носил в одном из внутренних карманов. Перетянул руку выше локтя, ногой подвинул к себе горящую ножку стола и примерился, положив непослушную левую руку на спинку стула. Выдохнул и ударил.

Последнее дело маршала Дюффрэ (цикл "Чистильщики пустошей")-6

Сознание Дюффрэ потерял ненадолго, ремень смог сдержать кровь. Второй раз он упал в темноту после горящей ножки, с силой прижатой к обрубку. Когда Дюффрэ пришел в себя, мясо и кровь запеклись углями, воняющими паленым и истекающими сукровицей и уже редкими алыми струйками.

А вот нога стала слушаться. Дюффрэ стиснул зубы и встал. Нужное ему он нашел за барной стойкой. Выключатель для щитов, две ведерка и самое важное: морозильный ящик со льдом. Осталось только добраться домой.

Дождь не прекратился. Толпа, собравшаяся у салуна, дружно выдохнула, увидев его. А то, зрелище из редких.

Дюффрэ, покачиваясь шел к трициклу. Нести две ведра со льдом и плотью в одной целой руке крайне неудобно. Но что поделать, если и рука дорога, и голова нужна. Пока еще нужна. Пока ее можно пусть и ненадолго, но оживить. Но для этого стоило все-таки не перестать функционировать его, Дюффрэ, совсем уже старому телу.

Как он себя чувствовал? Как мешок с дерьмом. Покалеченный и изломанный мешок с дерьмом, нежелающий в очередной раз умирать. Дюффрэ плевать хотел на зевак вокруг, он просто хотел выжить. Ну а все остальное? Тоже наплевать.

Два жестяных ведерка, постукивающих тающими кубиками льда. Из одного торчит рука с растопыренными пальцами в перчатке-митенке. Из второго выглядывает яйцо с редкими кустиками волос бедолаги Бугенгагена. Непонятно окружающим, интересно, хочется потыкать пальцами и поохать? Да и Козлоногий с ними.

Дюффрэ добрел до трицикла, поставил груз внутрь. Рука дрожала. Еще бы, тащить немалый вес, истекая кровью и любуясь ее сестренкой в одном из ведерок. Он усмехнулся. А что еще оставалось?

Толпа расходиться не желала. Коммуникатор ожил, хрипя бранью и переговорами ближайших патрульных. Дюффрэ сел в кресло, уперся головой в стекло. Сердце било все сильнее, стучало, нагоняя багровую муть в глазах. Хреновые дела…

Дюффрэ открыл ящик справа, прикрученный к полу крепко-накрепко. Да, мои драгоценности, вы снова дождались своего часа. Ах…

Пальцы крепко вцепились в пластиковый шприц-самовпрыску. Красный – остановить кровотечение и поднять уровень красных тел. Прозрачный – стимулятор, ударяющий по голове с силой лягающегося мула. Зеленый – анестетик, так…

Дюффрэ вдохнул, выдохнул, жадно хватая воздух. В глазах прояснялось, барабаны в висках колотили чуть слабее. Фляга с водой нашлась за сиденьем, и он надолго припал к ней, жадно, как губка, всасывая воду.

Так… время дорого, время убегает, как песок меж пальцев. Дюффрэ откинул крышку хитрого устройства с правой стороны у рулевой колодки. Знали бы его коллеги из офиса про нее – сами захотели бы поменяться с Дюффрэ на любой из своих транспортов. Забыв даже про значок радиационной опасности.

Еще бы, можно налакаться в стельку где угодно, хоть в районе Кривого Джека. А потом машина сама тебя равномерно довезет домой, да-да. Автопилот. Лишь бы работал маяк, вторая часть, оставленная дома. Алый диод, говорящий про отсутствие сигнала, не горел. Вместо него, наливаясь ровной изумрудной глубиной, горел зеленый. То, что надо.

Дюффрэ нажал тумблер подтверждения, закинул ногу внутрь и, практически падая в темноту, почувствовал, как трицикл тронулся вперед. Да… он не поднял верх, и теперь дождь спокойно хлестал по нему, как хотел. Да и ладно.

Вода лила на Джексонвилль не переставая. Странный контраст природы после Бойни. Еще утром прерию за дальними дюнами, редкие грядки, да и сам город выжигало беспощадное раскаленное солнце. А сейчас? Третий час, без перерыва, не останавливаясь практически ни на минуту, хлестал дождь. Дюффрэ, плавающий в забытье, косил глазами на улицы, и видел то же, что и каждый день.

Темная бурлящая поверхность несла на себе многое. Несколько мертвых крыс и на половину обглоданного ворона, чью-то тряпичную выцветшую куклу, банкноты Конфедерации, покрытые странными бурыми пятнами, наклейку на бампер, призывающую выбирать президентом только Гендальфа и что-то неприятное, похожее на недавно извлеченный из мертвеца тусклый глаз. И розу. Бархатистую пурпурную розу. Декаденствующий диссонанс. Плавающий внутри собственного тела Дюффрэ усмехнулся. Горько и печально.

Людей на тротуарах практически не было. Да какой дурак в такую погоду выйдет из-под надежной и теплой крыши?

Трицикл вздрогнул и остановился. Дюффрэ открыл зажмуренный левый глаз и покосился в сторону. Ну, вот он и дома. А средства начинали заканчиваться, темнота снова сгущалась, а вся левая сторона груди взрывалась болью от обрубка. Боль Дюффрэ чаще всего переносил легко. Но отрубить руку… это не просто очередная дырка от пули, что зарастет быстро и не причинит проблем.

Он ухватился рукой за широкий ремень, закрывающий левую сторону вместо двери, натужно встал. Срочно, срочно надо домой. Срочно надо подняться наверх и добраться до чулана. Срочно откинуть крышку саркофага и забраться внутрь. Срочно…

Удар пришел сзади, подрубив ему целую ногу. Дюффрэ рухнул в воду, уйдя в нее всей головой. Неудивительно, холодная черная гладь поднялась уже выше щиколоток. Маршал булькнул водой, не желая подниматься. Хотелось остаться здесь и, наконец-то, отдохнуть. Очень сильно хотелось.

Но он встал. Неторопливо, дрожа всем телом, выпрямил руку, отжимая весь свой немалый вес. Вода стекала с опаленного, продранного, порезанного и даже продырявленного плаща потоками. Дюффрэ выдохнул, удивившись легкому парку. Холодало?

На улице перед ним никого так и не появилось. Ставни на всех видимых окнах оказались закрыты. Мелькнула в прорези у старухи Грейнджер ее цветная мексиканская накидка-сарапе и все. И тут Дюффрэ удивился. По-настоящему, без глупостей. На желобе у его окна, мокрая, несчастная и злющая сидела Китти. Смотрела вниз своими желтыми глазами и топорщила шерсть, усы и оба хвоста. Хотя… Дюффрэ улыбнулся. Пока он пропал не дольше, чем на час, кошка все же выпустила крохотный третий, назойливо пробивавшийся весь последний месяц.

- Маршал Дюффрэ! – громыхнуло за спиной. – Обернитесь, чертов иуда, предавший город и нарушивший присягу.

Надо же… как красочно и витиевато решил поорать мистер шериф Ди Силлоу. Дюффрэ повернулся, смахнув с лица черную жидкую грязь. Китти на желобе издала звук, схожий с сиреной приближающегося автопоезда.

Шериф смотрел на него спокойно и ровно, как и полагается олицетворению закона города. Каменное лицо, веки, чуть сильнее нависающие по краешкам, презрительно поджатые тонкие губы. Когда-то, по меркам Дюффрэ не так и давно, лет десять назад, Ди Силлоу был очень хорош. Настоящий воин, да, Дюффрэ даже задумывался – а справится ли он с ним, если что? Шериф умел многое. Хорошо стрелять, ломать кости любой из конечностей и даже метать топоры. Дюффрэ даже стыдился последнего. Он, настоящий канадец, этого не умел.

- Маршал Дюффрэ, - Шериф поднял руку с «миротворцем», - вы обвиняетесь в предумышленном убийстве Ллойда Бугенгагена. А также в многочисленных прочих смертях, разбойных нападениях, подстрекательстве в мятеже против Анклава, участии в бандах и грабеже.

Дюффрэ пошатнулся и все равно хмыкнул. Надо же, даже в грабеже. Интереснее другое: кто сообщил про голову Бугенгагена и почему он явно не хочет его просто арестовать?

«Миротворец» следил за каждым его движением, а действие препаратов заканчивалось. Стрелял шериф как настоящий шарпшутер. Бил белок-летяг в глаз на пятидесяти шагах. Никто в Джексонвилле такого не умел. Ка и многого прочего.

Как-то раз Дюффрэ наблюдал в офисе, как Ди ударом ноги потушил свечу. Смотрел и завидовал. Несмотря на то, как шериф потешно натянул джутовые широкие штаны для бразильского джиу-джитсу чуть ли не по самые ребра.

Дюффрэ вздохнул. Судя по появлению из-за спины Ди Силлоу его помощника, Алека «Маста» Ли, его судьба уже решена. В руках Алека, чуть подрагивая, злобно косил в сторону Дюффрэ странный пулемет с раструбом на конце, патронным диском сверху и какими-то нелепыми и отчасти смешными костяшками, камешками и перышками. Оружие ходило взад-вперед не просто так. Алек любил заложить за воротник.

Ну, зато теперь Дюффрэ точно знает, кто стоял за Бугенгагеном. Ну надо же. Верить в это не хотелось. Хотя верить в то, что Ди Силлоу и есть главный кукловод Козлоногого в Джексонвилле не получалось. Ну, шериф немного… в общем, немного.

- Я готов сдаться, - в голове Дюффрэ лихорадочно мелькали разные варианты решения проблемы. Вот только ни один не давал даже восьмидесяти процентов успеха. Даже теоретически. – Шериф?

- Не стоит. Сэкономим городу расходы на твое содержание. – Шериф усмехнулся, взводя курок «миротворца». – Давно пора. Ты, Дюффрэ, счастливый сукин сын, мог все испортить.

Надо же, говорит-то прямо как картинный злодей из старых пленочных фильмов. В Канаде Дюффрэ любил старенький кинотеатр «Грайндхаус», ходил в него в свободное время. Хотя того всегда оказывалось немного.

Двое хозяев, янки и мексикашка, весьма уважали те самые старые фильмы. Квентин и, как его, Роберт, точно. Вот в каждом втором подобном кино злодеи выражались именно так. Но это никак не отменяло «миротворца», смотревшего на Дюффрэ. Как оказалось, схожего мнения о шерифе придерживался еще кто-то, до сих пор прятавшийся за сточной трубой.

- Хватит, - он оборвал Ди Силлоу, только открывшего рот и решившего продолжить, - кончай с ним.

Странный тип. Даже смешной. Высокий черный цилиндр, пальто с мехом на воротнике, трость, ухоженная длинная борода, синие круглые очки и крючковатый длинный нос. Даже сейчас Дюффрэ не смог не запомнить внешность подозреваемого.

Шериф кивнул и потянул на себя спусковую скобу. Алек прижал пулемет к боку и повторил движения босса. Китти зашипела и прыгнула вниз, издав звук, куда более схожий с ревом смертоглава, чем с сигналом автопоезда. «Миротворец» грохнул, послав свинец в правое плечо Дюффрэ. Шериф все же или промахнулся, или решил его помучить.

Дюффрэ бросило назад, он медленно завалился, успевая увидеть немногое. Но и немногого оказалось достаточно. Потому что Китти, растопырившая в полете лапы и хвосты неожиданно изменилась. Сразу, без каких-либо длительных метаморфоз. Просто превратилась в густое черное облако из шерсти и пустоты, внутри которой желтели глаза и блестели сахарно-белые зубы. Очень много белоснежных, длинных и острых зубов. А потом мир вокруг Дюффрэ разом густо покраснел, потемнел и схлопнулся, сжавшись сперва в сияющую точку, и чуть позже став совсем черным.

Жизнь возвращалась к нему через до оскомины привычно надоевшие мерные щелчки регенератора. Дюффрэ открыл глаза и уставился на красные цифры дисплея внутри саркофага. Ну, жить точно можно.

Осторожно, боясь самого плохого пошевелил пальцами левой руки. Те откликнулись сразу. Он вздохнул, довольно и облегченно. Все получилось. Ну, жизнь – хорошая цена за раскрытое инкогнито. Осталось понять только одно: кому он этим обязан. Хотя, нет. Следовало еще разобраться в Китти. Потому что не должна обычная кошка, пусть и мутант с тремя хвостами, превращаться в адское зубастое облако, спасая своего… не совсем человека-компаньона.

Щелкнули запоры капсулы регенерации. Модель «Джанго-Х» ему досталась случайно. Но без нее Дюффрэ умер бы еще лет сорок назад. Длинный черный гроб из титана и странного сплава, не имеющего названия в справочниках по металлургии, покрытый сверху мягким эластичным пластиком. Он возил его с собой повсюду, объясняя своей привязанностью к антиквариату и, в частности, к времени расцвета Древнего Египта. И вот, в очередной раз, он жив благодаря ему. Маршал, или бывший маршал, шагнул вперед, навстречу очередному витку своей длинной и странной судьбы.

Кто его ждал Дюффрэ понял сразу, как щель между бортиками капсулы и откатившейся крышкой стала больше. Такой табак в Джексонвилле курила только одна личность. Миз помощник прево Агнетта Равицки.

Он шагнул вперед, пошарив глазами вокруг и ища – чем бы прикрыться. Некрасиво появляться перед незамужней женщиной голышом. Но вопрос решился быстро, хотя и в два этапа.

Сначала он поймал полотенце, брошенное Равицки. Потом присмотрелся и понял, что вопрос с прикрытием чресел куда как неважен по сравнению с другим. Потому как Равицки сидела в его любимом кресле, нога на ногу, куря табак из Виргинии с примесью Берли и вишни. И при этом на ней оказался длинный темный плащ. Топорщившийся на плечах. Равицки болтала ногой и смотрела вовсе не на него. Она смотрела на Китти, сидевшую напротив и вновь топорщившую все, что только топорщилось. Кошка клокотала как хороший котел для локомотива.

Дюффрэ прекрасно знал, что скрывается под такими плащами. Наплечники, украшенные серебряными распятиями. И, стало быть, прямо у него, регенерировавшего с помощью непонятной технологии, спрятанной в гробу, сидела не миз помощник прево. А командор Новой Церкви. Одна из тех, что боролись с детьми Козлоногого без пощады.

- Здравствуй, Дюффрэ… Если, конечно, ты на самом деле Дюффрэ. – Командор повернула точеное лицо к нему. Если бы не носик, торчавший вверх, она была бы классическим примером классической женской красоты. Дюффрэ даже залюбовался.

- Я и есть Дюффрэ, - проворчал он, - судя по тому, что ты не спешишь швырнуть меня проявлением силы Господней в виде огня, молнии или еще чего-то, то могу спокойно одеться?

- Можешь, - она кивнула, - только ты убрал бы кошечку. Она немного заставляет меня нервничать.

Дюффрэ пожал плечами. Китти заставила нервничать и его. Как теперь жить дальше, осознавая, что твой любимый комок шерсти и ласки превращается во что-то странное и страшное?

- Сейчас попробую.

Дюффрэ взял кошку в охапку. Китти дернулась, но тут же замурчала, ловя его руку коготками. Ну, самая обычная кошка, что еще сказать? Вот куда ее деть?

- Просто держи на руках, - посоветовала Равицки, - и все.

Он кивнул, соглашаясь.

- Итак, миз Равицки…

- Итак, мсье Дюффрэ, мне стоит задать вам несколько вопросов. Но перед этим, от лица Церкви, хочу поблагодарить тебя, чертов везучий сукин сын.

Дюффрэ удивился.

- За что?

Равицки затушила сигарету об его любимое блюдце с золотой каймой. Но Дюффрэ решил не обижаться на нее.

- Огюст, сам того не хотя, ты уничтожил целый ковен.

Вот так так… Дюффрэ сел напротив нее и вцепился в стакан с молоком. Большой, да что там, просто огромный, на пинту, стакан молока. О, да, жажда терзала немилосердно. Он знал, что это самообман, капсула восстанавливала баланс жидкости в ходе регенерации. Но каждый раз брел к крану, к трубе, к водяной колонке, к кофейнику, да хоть к ведру с грязной половой тряпкой, плавающей посреди комков пыли, шелухи и фильтров. Докуривал сигареты он именно до них. И пил. Жадными длинными глотками.

Ковен. Ковен, мать его. Организация, тайная, несущая с собой печать зла и службу Козлоногому. Эмиссары тьмы, да…

- Кто дотащил меня сюда?

Равицки улыбнулась.

- Старая ведьма Грейнджер. Я дала ей сутки скрыться. Твоя кошка… превратила в кровяной фарш двух мужчин, изломала оружие и расплескала их мозги по асфальту. А ты умирал. Так что, Дюффрэ, фактически ковен прикончила Китти. Но если бы ты ее не завел, то… сам понимаешь.

- Понятно. Я видел третьего.

- Третьего она не убила. Покалечила и оставила лежать. Сейчас он в камере, ждет дознавателя из прекомандории. Дело передано нам, Церкви.

- Что с городским управлением, патрулями и маршалами?

Равицки расстегнула застежку плаща. В комнате заметно теплело и пахло золой, старик Чен растапливал котельную. Мягко блеснули кресты наплечников. Китти еле слышно подражала закипающему чайнику и подрагивала мускулами. Дюффрэ мягко гладил ее за ушками.

Последнее дело маршала Дюффрэ (цикл "Чистильщики пустошей")-7

- Все нормально. Граждане, состоящие в милиции, взяли на себя патрули. Прибыли три группы рейнджеров из седьмого полка. Кроме того, в городе еще два моих брата. Все в норме, Дюффрэ. Ты помог нам и Анклаву.

- По этой причине я еще жив? Вы могли взять меня прямо из капсулы, тепленького и беспомощного.

Равицки улыбнулась. Улыбка ее Дюффрэ нравилась. Мягкая, почему-то застенчивая, совершенно не показывая зубы. А они, кстати, у сестры Агнетты были ровными, белыми и блестящими. Редкость на текущее время.

- Ты нам помог, это первое. Второе… за что тебя брать и уничтожать? Почему ты так думаешь, Огюст?

Дюффрэ покосился на свой саркофаг, хмыкнул. А ведь она совершенно не удивилась его появлению из него и даже подготовила уже допитое им молоко. Он взял бутылку, стоявшую у стола и налил еще.

- Ты знаешь, что это такое?

И показал на капсулу. Равицки не ответила, лишь улыбнулась еще раз.

- Ты хочешь знать про меня больше?

Она кивнула. Все также молча. Дюффрэ кивнул в ответ и погладил Китти. Кошка успокоилась и улеглась на животик, мягко перебирая коготками по его бедру. И замурлыкала.

- Она у тебя красавица, - Равицки вздохнула, - надо тоже завести котенка.

- Заведи. Только не просто кошку… а друга, пусть и мохнатого. – Дюффрэ пошарил глазами вокруг, потом вспомнил, что сигара, как и его шляпа, осталась в салуне Сигелов.

Равицки его удивила. И порадовала. Сигара оказалась с Караибов, такие он курил лет десять назад, в Луизиане. Дюффрэ с удовольствием затянулся. Капсула крайне полезная штука, обновляет все. А учитывая, что в год он в ней оказывается минимум раз, курить может позволить себе сколько угодно. Просто мечта.

- Меня зовут Огюст Луи Дюффрэ. Но это не мое имя. Его я выбрал сам, уже после Бойни. А перед ней, когда мне довелось вылупиться из клоно-кокона, был только номер. Шестьдесят шестой, да. Проект «Баньян», в честь застратого лесоруба.

Выжил кто-то кроме меня… не знаю. Капсулу мне довелось спереть в Бостоне, когда на остатки центра евгеники напала местная банда. Креатор, создавший меня и братьев, был талантлив. Три местных босса крайне хотели заполучить себе такого умельца. Когда Бойня началась, Бостону повезло, там не оказалось Адских врат. Но потенциал солдат, похожих на меня, они все равно смогли оценить.

Биологический возраст – девяносто пять лет, шесть месяцев и семь дней. Создан на основе генетического материала, подготовленного в рамках исследований по созданию солдат подразделений САС при генерал-губернаторе Канады.

- Хорошо сохранился, - улыбнулась Равицки, - что-то такое мы и предполагали. Брат Марк, сейчас допрашивающий прочих маршалов, знаком с кем-то из похожих на тебя военных янки.

- Про них ничего не знаю… честно. – Дюффрэ погонял по рту сигарный дым. – Что дальше?

- Ты примешь офис шерифа.

На стол легла серебряная звезда. Вот как… Дюффрэ хмыкнул. Равицки положила на стол лист пейпер-пласта.

- Почему-то мне кажется, Дюффрэ, что ты знаешь русский язык. Что скажешь?

Что скажешь?

- Мне довелось провести несколько месяцев во льдах на Аляске. Было дело. И русских там хватало. Вместе оборонялись. Врата открылись на их территории, но лагерь беженцев находился как раз на границе. Водка, боевые медведи, эти, как их, балалайки… Сейчас наврал. Кроме водки.

- Прочти. Это интересно. Но об этом кроме тебя никто знать не должен. Потом уничтожь. Странно, сам поймешь. Ох уж эти русские…

Равицки встала. Дюффрэ тоже приподнялся, но полотенце предательски скользнуло вниз, и ему пришлось вернуться в кресло.

- Твоя кошка опасна. Но если она будет здесь, и в твоем, теперь твоем городе, не будут находить людей, напоминающих хорошо отбитые и порубленные бифштексы… то это твое дело. Поздравляю вас, шериф Дюффрэ. Клянетесь ли вы защищать закон и порядок в Джексонвилле?

Да, ему выпадало давать присягу в разных ситуациях. Но ни разу при этом он не сидел и уж тем более в одном полотенце. С кошкой, мирно спящей на коленях. Намучилась бедняжка, решила отдохнуть.

- Клянусь.

И Равицки ушла.

Ну, что сказать? День выпал странный. И закончился еще более странно. Дюффрэ бережно переложил Китти на пустое кресло и прошел к окну. Нажал на рычаг, понимая щит. Дождь все же закончился. И ничто не напоминало о бойне, случившейся недавно.

Дюффрэ хмыкнул и решил все-таки одеться. Тем более, что окна у него большие, полотенце упало и трое моложавых миз на противоположной стороне хихикали и показывали пальцами явно на него. Да, все-таки стоит сбросить вес. Капсула не может решить все проблемы физического тела. Хорошо, что хотя бы полностью справляется с имплантированным гибридным скелетом. Он же не ящерица, чтобы заново за просто так отращивать себе что-то.

И надо еще просто выспаться. Но не сейчас.

Дюффрэ открыл шкаф. Не одежный, оружейный. Пора ехать в офис и стоило подобрать что-то серьезное из оружия. Он же теперь шериф.

П.С:

«Viktor, zdravstwuy. Poprowu tebya usilit rabotu. Mne neobxodimy novie tela dlya eksperimentow. Na proshloy nedele ustanowka po generirovaniyu granul alogo vybrosa priwla v negodnost. Neobxodimo sleduyuwee: ….., ….. i ….

Amerikawki yawno chto-to podozrewayut. Na obekt pronikla gruppa cerkovnikov. Moi vedmy s nimi spravilis, no stoit jdat gostey i dalee. Neobxodima panika. Nado otvlech cerkovnikov. Pust tvoy idiot pripugnet narod. Ustroy jertvoprinoweniya. Otvleki ix. Ya vywel na svyaz s Aloy korolevoy s Urala. Rezultaty peregovorov xorowie.

Lokyn»

Алхимик и Император - 1

Таможенников было трое. Два инспектора и один контролёр. Обращались к ним по-разному. Сами себя они называли просто, и без затей. Соответственно: Рыжий, Сивый и Чернявый.

Работали они давно, понимали друг друга с полуслова и терпеть не могли инспекций, каждая из которых грозилась сместить их к чертям собачьим. Свою непыльную работёнку - любили от души. В существовании которой, правда, большинство их клиентов глубоко сомневались. Но им на это было глубоко по барабану.

Сейчас они резались в «козла», самозабвенно и отрешённо. Настолько отрешённо, что подплывающее судно заметили только чуть ли ни у самого причала. Да и то, потому что шкипер, куривший трубку на мостике, дёрнул за верёвку сигнала.

- О, гляньте-ка, кого эт там принесло?! – Рыжий заинтересованно уставился на силуэт, на носовой надстройке, - Э…?

- А? – произнёс Сивый, отхлебнув горилки из оплетённой лозой бутыли.

- Угу, - буркнул Чернявый, быстро подсматривая карты соперников, - ща проверим.

Тем временем с судна спустили сходню. Проскрежетав по песку, она упёрлась в чёрные, отшлифованные несильными речными волнами, камни на берегу.

По двум сколоченным, грубым доскам, пощёлкивая каблуками, вниз быстро сбежал подтянутый мужчина. Таможенники начали подниматься со скамей, покрытых церковной парчой. Рыжий потянулся за прислонённому к полуразвалившейся стене здания таможни трезубцу. Сивый шагнул к приближающейся фигуре, протянул вперёд свою широченную лапу и приготовился рявкнуть, осаживая визитёра. Но тот опередил его.

- С доррроги, чернь, - надменно произнёс гортанный голос, - а не то хвосты подпалю.

Высокий, закованный в матово-ониксовые полные латы и окутанный чёрным, струящимся плащом, мужчина щёлкнул пальцами, затянутыми в боевую, шипастую рукавицу. На ладони соткался шар багрового пламени. Таможенники попятились, про себя взвешивая все за и против. Судя по их дальнейшей пассивности – победила осторожность.

Дождавшись, когда фигура нахального нарушителя скроется под аркой, украшенной надписью «Jedem das seine», Рыжий повернулся к довольно ухмыляющемуся во вьющуюся бородку шкиперу.

- И чё ты лыбишься, разъедрит твою кочерыжку, а?!!! Ты кого к нам притащил-то, тебя, Харон, спрашиваю???!!!

- Ой, держите меня семеро, - шкипер на мостике сплюнул, затянулся вонючим кнапстером и свесился вниз, - попали а, халявщики? Эт вам не купоны с обычных греховодников стричь, гы… Неужто не поняли? У него же значок был прикреплен…У окулиста давно проверялись, таможеннички?

- Дуэлянт…хмм…эээ, - двухметровый, с копыт до рогов заросший густой, проволочно-жёсткой, чёрной шерстью, бес торопливо сплюнул через правое плечо, - Пронесло, пронесло братцы… Помните, как Юстиниан прошлого контролёра, Калаора, в лепёшку со злости раскатал…

… Император Вильгельм фон Гогенштауффен, князь Лотарингии, Эльзаса, Тюрингии, Верхней и Нижней Саксонии, граф Вюртембержский, Тильзитский и Баварский.

Полководец, политик, ловелас, воин, чернокнижник, картёжник и выпивоха, еретик и идолопоклонник, торопливо шагал по гравию дорожки, ведущей в первый круг.

Шагал, кусая губы, сжатые в две тонкие полоски, пинками разгоняя мелких бесенят и богохульствуя про себя.

Шёл, понимая, что в очередной раз проиграл, и партия опять начнётся с самого начала.

Торопился, спеша попасть в приёмную Арбитра и подать заявку на продолжение той игры, которая была начата очень и очень давно.

Нёсся почти бегом, опасаясь того, что его противник начнёт розыгрыш своего хода слишком быстро.

Очередной игрок-Император, потерпевший поражение в давнем споре с игроком-Алхимиком, летел, не замечая торопливо жмущихся к стенам из лавового туфа толп страстолюбцев, лжецов, убийц, предателей, отступников, лжесвидетелей и неверных супругов.

Время поджимало.

Первая сдача

Волны лениво покачивались. Волны, покрытые пеплом, несущие на своих зелёных спинах обломки матч и вёсел. Переворачивающие никак не желающие тонуть разбитые и сожжённые остовы триер, бирем, трирем и диер. Кувыркающие на вспенивающихся горбах тела моряков, гребцов и пехотинцев. Качающие торопливо уходившие остатки флота Антония и Клеопатры.

Император Август стоял на носовой надстройке своего флагмана, украшенной фигурой вздыбленного и всклокоченного Нептуна. Позолоченный, деревянный трезубец грозно смотрел в сторону улепётывающих противников.

Бриз развевал алый плащ бывшего триумвира, недавно сломившего Брута и Кассия, а теперь наголову разбившего зазнавшегося Антония. Брызги, взлетающие от резавшего водную гладь ростра, разбивались о бронзу застёжек панциря.

Впереди была Александрия. Впереди были остатки империи Македонца, Искандера Зуль-Карнайна, Александра Великого, когда-то опромётчиво доверившего её Птолемею. Там, за водной гладью, его ждали ласки самой прекрасной женщины Ойкумены, царицы Египта и Ассирии, волнующей и прекрасной Клеопатры.

И самое главное, что там впереди находился Он. Алхимик, в очередной раз решивший, что сможет победить Его.

Как опрометчиво Он поступил, решив, что ставка на Юлия поможет ему выиграть. Да, Цезарь сделал своё дело. Ставленник Алхимика смог стать единоличным правителем. Смог создать государственную и военную машину Рима. Но выиграл от этого только Он, истинный Император, носивший в данный момент имя Августа.

- Деметрий, Де-е-е-метр-и-и-й! - Император повернулся в сторону кормы, - Ну где тебя носит, ослиный хвост?

Стуча сандалиями по лестнице, с нижней палубы бегом вылетел вольноотпущенник, бывший в последнее время неразлучным спутником своего бывшего хозяина.

- Да здесь я, здесь, - низенький и коренастый хитрец-грек поклонился, - укачало меня, патрон.

- Принеси вина, критского. И кликни командира пехотинцев. Только скажи, что бы чем- нибудь заел лук, который он наверняка сейчас трескает.

Слуга кивнул и торопливо убежал, насколько ему позволила это сделать качающаяся палуба.

Император повернулся обратно, скрестил руки, и, в ожидании Марка, командующего морскими пехотинцами, невольно вернулся к прерванным воспоминаниям…

Сколько лет тому спору, что когда-то затеяли они в присутствии Князя? Он уже и не помнил. Как тяжело было осознать то, что его лучший друг всё больше и больше удаляется от него. Он, Алхимик, сразу начал играть по предложенным правилам.

Кто тянул его за язык, во имя Пифона и Аида, кто заставил тогда сказать, что он принимает вызов?! О боги преисподней, как жестоко Вы караете детей своих! Не воротишь прошлого, не повернёшь воды Ахерона и Стикса. И не склеишь дружбы, разбитой века назад рукой Хель, ударившей по их ладоням, сцепленным перед пирующими на свадьбе Аида и Персефоны.

- Я принимаю твой вызов, брат! - накатывался издалека его собственный, и какой же он тогда был юный, рокочущий голос, - Я докажу, что смогу править в пределах, населённых людьми!

Доказал, ага… Три вчистую проигранных первых партии, три загубленных аватара:

Юный Эхнатон… Как он хотел тогда перекроить всю страну Кем. Погиб от рук жрецов-ортодоксов в оазисах Фив. От рук жрецов, подкупленных тайной трансмутации, подаренной им его братом, другом и противником Алхимиком.

Ахиллес… Мирмидонянин, которому Мойры начертали раннюю гибель. Он смог попытаться обмануть их, и Ахилл мог бы стать не просто искусной машиной для убийства, но властителем всей Ойкумены… Но он пал. Пал от яда, от которого он, Император, не знал противоядия. Он никогда не мог тягаться с Алхимиком в смешении различных компонентов, ведь он был воином и политиком. Но не учёным.

Этруск Ибер… Он истёк кровью на брачном ложе. Укусы ламии – смертельны. Ламии, бывшей до того, как она выпила эликсир для закрепления семени своего царя, его любимой женой, взятой в походе на Альбу-Лонгу. Эликсир ей дала весталка, бывшая воплощением Его противника. Мутация протекла быстро, и Ибер ничего не успел сделать. Но…

Каждый раз, когда его воплощения погибали в муках – он становился жёстче, быстрее, умнее и расчётливее.

Да, юный фараон погиб, но он сделал свою ставку на персов. И Ашшурбанипал, пламя Востока и внук своего изогнутого бронзового клинка, прошёлся огнём и мечом по древним долинам Нила, сделав Его повелителем этой древней, как мир, страны.

Когда же до конца срока Его правления и окончания спора оставалось немного – Алхимик вновь дотянулся до него, уничтожив с помощью ядовитого газа, добытого в болотах вблизи древнего Ура.

И он опять возвращался, став Александром Двурогим, повергнувшим, несмотря на все ухищрения Алхимика, империю персов. Ни снадобья, делавшие его воинов непобедимыми, ни горючая пыль, разносившая в клочья колесницы – не смогли остановить железных фаланг Его воинов.

Искандер скончался в Египте, там же, где умер его первый аватар. Скончался, отравленный якобы целебной вытяжкой, которую преподнёс ему Птолемей. Птолемей, который к тому моменту уже не был собой…

Начав сначала после Ибера – он возродился в Ромуле, уничтожив Алхимика. Ставшим тогда его родным братом. Он основал великий город на холмах и стал его правителем…

Как же давно шла игра, и как томительно долго длился Их спор…

- Ваше вино, о император, - Деметрий, согнувшись в поклоне, протянул ему кулу, наполненную прохладным вином, - а Марк сейчас будет.

- Деметрий…?

- Да, император? - вольноотпущенник обернулся, разглядывая пряжку пояса Августа

- Ты ведь так и не завёл семью? – Император отвернулся, держа чашу в левой руке, - Почему?

- Ну… как-то не довелось, - за спиной Августа вольноотпущенник пожал плечами, - да и разве с вами заведёшь?

- Да уж, это точно. А ведь это цекубское…ты ошибся выбирая амфору?

Деметрий побледнел, сделав шаг назад.

- Прости меня, император… Сейчас я…ааа…

- Это ты прости меня, мой старый друг, - Август, стремительно развернувшийся к греку, подхватил того, начавшего оседать, - прости…

Поднявшийся по ступеням Марк, центурион личной охраны императора, молча смотрел на оседавшего отпущенника. На вино из упавшей кулы, которое с шипением впитывалось в раскалённое дерево палубы. На гладиус императора, который тот вытирал полой своего алого плаща.

Ещё один момент спора подошёл к концу. Когда Антоний, умирающий от собственноручно нанесённого ранения, посмотрит в глаза Клеопатры, что он увидит в них? Жалость, тоску и заранее поднимающуюся печаль?

Да, именно их, но он не будет знать, что печаль эта вызвана тем, что Август, целый и невредимый, уже шагает к ним, распахивая двери ударами ног, затянутых в высокие легионерские сандалии. И очередной этап вековечного спора остаётся за Ним…

ИНТЕРЛЮДИЯ I:

…И прииде с моря норманны, и погубили они и замки, и города и деревни вилланов…

И бысть их больше чем саранчи египетской, как описывалось это в Святой Книге.Как наказание Господне, истинно как мор и чума…

Фома Гримпиенский, каноник храма св.Патрика 9.. год от Р.Х.

И встали тогда франки против воинов Аллаха всевышнего и милосердного. Наполнили они сердце храбростью и ненавистью к правоверным, потрясли щитами со знаком Иссы-пророка и сокрушили войска великого Саллах-эд-Дина, как сокрушил он и Хиву, и Исфахан и владения Гурджистана, и обе Армении.

Абу-Али Салим ибн Фарид, астроном пресветлого эмира самаркандского Улу-Бека ибн Хорезми. 5… год Хиджры

И бысть гроза над землёй Русской в год чёрной Собаки. Монголы-находники взяли города русские, и Владимир, и Киев, и Ярославль, и Новагород-Северский. Пленяли жён с детишками, угоняли в полон, идолища поганые, кумысники дикие. И бысть плач по всей земле.

Даниил Молчальник, инок Свято-Печёрского Пустоозёрского монастыря, год 6 … от С.М.

- И сколько уже Их, ушедших назад? – говоривший повернул гладкую, безволосую голову к собеседнику, - Прорва времени, людей, событий… И всё ради спора, Радамант?!!!

Его собеседник, откинув капюшон багровой мантии, задумчиво погладил ухоженную, умащенную благовониями бороду, завитую колечками:

- Да Минос… ради спора. Спор, в котором сила и власть сошлись со знанием и терпением. Нам же остаётся только судить их поединок.

…Свитки, книги в толстых кожаных переплётах, листы папируса, глиняные и деревянные таблички. Информация и данные о двух противниках, переходящих из века в век.

…Каролинги и Меровинги, сошедшиеся в битвах за обладание остатками Европы.

…Тимурленг, захватывающий город за городом у одряхлевших потомков сотрясателя Вселенной Чингиса.

…Ричард, носивший на щите вздыбленного льва, ринувший сотни закованных в латы европейцев в жару и зной пустынь Аравии.

…Харальд Красивый, объединявший земли Викингр и Норэгр, ливший кровь ярлов, хёвдингов и бондов.

…Даниил Галицкий, чуть не принявший схизму и пытавшийся призвать рыцарей-католиков, что бы изгнать мугалов с Червонной Руси.

…Шах-ин-шах Аббас Великий, сокрушивший Турцию и Кавказ, поставивший на колени Индостан, и погибший от руки грузинского мстителя.

…Ян Жижка, поднявший флаг с Чашей и пытавшийся растереть Европу в порошок, дабы построить на месте храма старого – храм новый.

Сколько их было. Одна за другой волны человеческой ненависти накатывали и разбивались о стены крепостей, ряды копейщиков и щитников.

Они кричали: Господь с нами! Аллах велик! Сюргууун! Смерть еретикам! На палю схизматов! За Гуса! Иншалла! Урррагх!

Но во всех них кричало одно…

Я достану тебя, мой старый друг!..

Прости меня, но я буду первым!..

Вторая сдача

- Сколько раз вы пытались сделать то, о чём вас просил лично государь-император?

Грузный, пожилой, среднего роста мужчина с повязкой на левом глазу, и в мундире генерал-аншефа от инфантерии, неторопливо прошёлся по комнате.

- Сколько раз, господин поручик? Вам доверено высочайшей особой дело такой важности…а вы?!!!

- Михайла Ларионыч, не погубите, вашсиятельство, - стоявший навытяжку детина в мундире поручика лейб-гвардии Семёновского полка рухнул на колени, - ну что ж я сделаю, если он, ирод, никому кроме Ренье своего не доверяет?.. Ведь, вот крест святой, еле ушёл вчерась… До самого Тарутина за мной гнали, нехристи эти чернорожие!

- Вы, голубчик, с колен-то встаньте, встаньте. Штаны на вас, голуба моя, чать казённые, а вы их протираете, за мной ползамши. Аяяяй… А что, батенька, там-то, у французов, вы тоже также говорили, как мужики мои со Смоленщины?- генерал-аншеф резко остановился и строго покосился на поручика, - Так неудивительно тогда, что вы и близко не могли к императору подойти. Вас ведь специально отобрали, друг мой. Из-за акцента, из-за внешности, спаси бог матушку вашу, уродилось ведь ей под Дижоном. Ну да ладно, что с вас взять. Вставайте, сударик мой, вставайте…искупите, знаю, знаю. Эй, Матве-и-и-и-ч!!!

Под низкой притолокой возникла фигура казака-донца.

- Отведи-ка, голубчик, поручика к графу Бенкендорфу…Он унас, уважаемый мой друг, как-никак тайной службой ведает. Вот ему-то всё подробненько и изложите…Ну, Христос с нами, всего доброго вам. Нда-а…

Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, главнокомандующий русской армией остановился у резного, из морской кости, поставца.

- Император, ну надо же… В кои-то веки он опять император, ну-ну…

Алхимик задумчиво повертел в руках флакон тёмного, венецианского стекла. Сколько лет работает детище князя Григория Александровича… А он, всё по старой привычке, доверяет только изделиям итальянских мастеров-стеклодувов. Как жаль, что поручик Селецкий не смог завершить то, чего ему так страстно хотелось.

Ох, как же ныли старые кости этого несовершенного тела, как ломило голову в непогоду. Стар стал, стар. Не пришлось выбирать в последний раз, когда его армию, несокрушимую прусскую военную машину – свалила грубая мужицкая толпа, затянутая в зелёные с красным мундиры. Как же он проглядел тогда Его, в этом смешном старичке с тростью?...

Алхимик и Император - 2

- Император, старый друг и чуть более молодой враг. Как остановить тебя, как прекратить спор? Ты же прям как все те клинки, которые Ты используешь. - князь не замечал того, что говорит сам с собою, - Ты даже не пытался, ни разу за всё это время – не пытался действовать хитростью. Ты всегда поступал прямо и жёстко, не жалея не людей, не средств…

Да…когда под Очаковым мне второй раз попали в левый глаз…Если бы не мои знания лекарств и способов их применения – стоял бы сейчас я здесь?

Абу Али ибн-Синна, старый хрыч, надеюсь, что тебя ублажают гурии, и ты ешь только кебаб и пахлаву. Я ведь замолвил за тебя словечко, как в своё время за Галена и Парацельса…

Алхимик вышел из избы. Казаки вытянулись в струнку. Ординарцы вскочили, уронив загромыхавший самовар.

Князь вдохнул всей грудью, упиваясь запахами вечера. Да и чёрт с ним, с императором. Он ведь - уже не жилец. Кто узнает сейчас в женоподобном, обрюзгшем и капризном мужчине-кастрате того подтянутого нахала-корсиканца?

Да, не зря в своё время он был меценатом в экспедициях Брема… Все необходимые материалы, доставленные из Южной Африки и Мадагаскара подтвердили – можно, можно переделывать и тело человеческое. А не только его сознание, недалёкое и незамысловатое. Гормоны самок шимпанзе, горных горилл и антропоидов, которые долгое время подмешивали Корсиканцу, сделали своё дело. Спохватился он слишком поздно.

И пускай кони кирасир-саксонцев взрывают землю подковами, а «ворчуны»-ветераны всё также перед боем убирают усы за уши… Его не остановить. Император падёт, а он, когда его тело совсем одряхлеет – займёт место брата царствующего самодержца. И потом ему нужно будет продержаться всего ничего, совсем немного…и спор завершится.

ИНТЕРЛЮДИЯ II:

Странное и смутное время опустилось на Европу. Век осьмнадцатый, век «просвещённого деспотизма», время энциклопедистов и революционеров, королей-тиранов и королей-шутов, инквизиторов и музыкантов, пахарей и солдат, куртизанок и монахинь.

Карл Двенадцатый, свергнувший диктатуру шведского парламента ломал устои и границы, а французский скульптор Фальконе ломал уступы Гром-камня для постамента его победителю.

Вольтер тихо доживал свой век в Фернее, а Король-Солнце никак не мог успокоиться, гоняясь за юными фрейлинами по коридорам охотничьего замка.

Дидро и Руссо писали тексты Энциклопедий, а в глухих углах Европы ещё жгли ведьм и колдунов.

Два Игрока вдоволь повеселились на полях битв, собирая кровавую жатву, и развлеклись в тёмных коридорах дворцов, собирая не менее кровавую дань.

Фридрих Великий, король прусский и курфюрст бранденбургский, великий полководец и посредственный флейтист, смог создать армию из сброда и отбросов Европы, спаять их своей дьявольской волей, а затем - отправить крушить старую Европу.

Джакомо Казанова, врачеватель, алхимик, еретик и иллюминат, продавал секреты трансмутаций и вечной жизни, изменял судьбы и предсказывал события, давил на королей и упрашивал королев.

Император Павел, масон высоких градусов, покровительствовал Мальтийскому ордену, хранящему секреты магического искусства древних жителей Египта и Ассирии, кровавых обрядов этрусков и дагонов, долго выжидал смерти своей великой матери.

Я, Игрок-Алхимик, не гнушался ничего, в своём стремлении закончить наш поединок. Арбитры дали нам возможность ввода в игру наших дублёров. Но…

Император, бывший Петром Салтыковым - уничтожил моих пруссаков на полях Гросс-Егерсдорфа и в топях Кунерсдорфа.

Император, ставший бешеным корсиканским псом – смог сгноить меня, великого итальянского мага, в крепости Неаполя.

Император, воскресший в графе Аракчееве – чужими руками поставил на трон Александра. Но тут я смог убрать его вторую креатуру – Корсиканца, и не дал ему шанса склонить весы на свою сторону.

Как я устал, о Боги, как же я устал… Проклинаю тот день, когда поддался на уловку Утгарда-Локи, и решил, что смогу победить Его, своего лучшего друга…

- Эхе-хе…Мёд есть? – седой, высокий и мощный, одноглазый старик смахнул пылинки со своей синей, высокой шляпы, - Вот ведь народу то они там наколбасили…

Красивая, золотоволосая женщина переложила кошку, дремавшую у неё на коленях, и поднялась, наливая мёду в рог, окованный серебром.

- Немало…И ведь Их нельзя, да и нечем остановить. Слово есть слово. А сами Они – никогда не протянут друг другу руки.

- Да уж… Я бы только за это – ещё раз подвесил поганца… И вместо змеи – напустил бы своих воронов.

- А может быть?...

Один чёрный ворон, сидевший на правом плече старика, склонил умную голову и одобрительно щёлкнул клювом, прислушиваясь к тихому и бархатному голосу говорившей…

Сдача третья

Старо Място в Праге…Сумасшедшее колдовство готической архитектуры зданий. Доброта и мягкость коренных пражан, которые всегда помогут тебе найти нужную дорогу в этом лабиринте закоулков и перекрёстков. Запах кнедликов, капусты и настоящего чешского пива, сваренного и разлитого на месте, а никакого-то там бутылочного «Барана» или «Козла». И - струящиеся в полёте паутинки, проносимые ветром через косо падающие солнечные лучи.

Таинственное волшебство октября засыпает улицы чешской столицы мириадами сухих снежинок жёлто-красной осенней вьюги. Эта природная магия кружит тебя по брусчатой мостовой, не давая отдохнуть. А свойственная этому времени года тоска – ощущается здесь особенно сильно.

В одном из многочисленных переулков этого города, ещё помнившего и Голема, и войны кланов Бродящих-в-ночи, и костры Инквизиции – стоит старое, но очень крепкое здание из тесаного белого камня. Ветра, дожди, снега и время, как всегда и везде, неумолимо стирают его некогда гладкую поверхность, добавляя выщербины и сколы. Глиняная черепица на крыше - старая, положенная ещё до великой войны. Строение небольшое, всего по три окна в каждую сторону от двери. Над дверью – красный козырёк, с прикреплённой к нему вывеской из латуни. На ней – потемневшая от времени чеканка.

Два демона, сошедшиеся в схватке. Правый – высокий и мощный, покрытый, как бронёй, пластинами, вооружённый секирой. Левый – худощавый, причудливо изогнувшийся, с зажатым в когтистых лапах боевым посохом.

Про это место знают немногие. Чаще всего те, кто просто ЗНАЕТ. А заходят – только они. Остальные могут быть только заведены, с наглухо завязанными глазами, или занесены, завёрнутые в грубое полотно и уложенные в деревянные ящики.

Внутри – не самое большое помещение, но…никто из тех, кто был здесь по собственной воле, не расскажет, как глубоко вниз ведёт большая, с треснувшими ступенями, бесконечная лестница…

За крепко и давно сколоченным столом сидели трое.

Первый, громадный, всклокоченный бородач-брюнет, неторопливо попивал тёмное пиво. Второй, вьющийся ужом, не могущий усидеть на одном месте, рыжеватый доходяга – нервно курил. А третий, спортивного сложения блондин, внимательно читал старую и потрёпанную книгу на немецком, делая комментарии:

- Вот загнул то, а? Интересно, на кой ляд ему та Франция сдалась?... И, ведь, сколько людей в это поверили, и пошли за Ним! Помните, как-то раз доставили тех, в чёрной форме с молниями, которые деревушку-то спалили? На Украине или в Белоруссии? А им навстречу дед какой-то. Оттуда же. Ну, помнишь, которого по ошибке к нам отправили? Он ведь чуть не остался. Особенно после того, их погонщику чуть горло не перегрыз, когда тот его к ним не пускал.

- Угу, - бородач отхлебнул, сдув пену, - как забыть то? Эээх, я б этим потомкам Зигфрида сам бы устроил…Баб с детишками – и на костры. Нелюди…

- Загнул не загнул, - рыжий затянулся поглубже, - а своего чуть не добился… Если бы Их тогда лбами не столкнули, то кто его знает, смогли ли мы сюда в отпуск отправиться? Эти парни, с катящимся солнцем на рукавах – могли растоптать весь мир своими сапогами. Не знаю, что тогда Алхимик смог сделать, что применил…что бы вот так, вся земля ведь в огне была…

Бармен, и он же хозяин старого пражского трактира, протирал стаканы, прислушиваясь к разговору. Услышав последнюю фразу, он хмыкнул, повернувшись к зеркалу, висевшему за спиной. Старому магическому зеркалу, в бронзовой, покрытой патиной раме. Отражающему истинную суть предметов и людей, не дающее обмануть себя. Трактирщик из зазеркалья дрогнул и поплыл, подёргиваясь мраком и блеснув красными огоньками глаз… Да, это зеркало, пожалуй, единственное, что осталось от его прошлого…

…Прошлое всегда возвращается… Отец лжи, Утгарда-Локи, Асмодей… Сколько имён он носил за свою долгую, нет, даже не жизнь, а бездну прожитых образов.

Его прошлое вернулось к нему. Вернулось в облике Арбитра и Судьи Аида Минаса, его бывшего конунга-аса Вотана и той, чью любовь он пытался заслужить всеми способами: Афродиты-Венеры-Фрейи… Они спросили Его, прикованного: хочешь свободы?!... Закончи спор, который ты же и начал…

Outro:

Косматое, горящее солнце скатывалось за горизонт, навстречу такому же. Ветер гнал пыль и пепел по выжженной равнине без конца и без края.

В середине её, взрывая землю, хрипя и отхаркивая невыносимо горькую слюну, бились двое…

Сколько продолжался их поединок – не помнил ни один из них. Как они оказались здесь, на равнинах Дагоррата – тоже. Они просто сражались, вымещая друг на друге всю, скопившуюся за века, ярость и злость…

…Дракон, огненно-алый, изгибая длинную, сильную шею и развернув могучие паруса крыльев – пикирует на латника, закрывающегося большим щитом, поливая его кислотой…

…Всадник, на косматом, покрытом кожаным панцирем, степном диком коне, замахиваясь копьём с лохматым бунчуком – атакует невысокого человека в тёмной монашеской рясе, с дымящимися фитилями, торчащими из металлических яблок гранат в его руках…

…Ассирийский маг, в чёрной мантии и островерхом колпаке, достающий из набедренной сумки глиняные сосуды с горящим земляным маслом – мечет их в гоплита, в высоком, увенчанном царским гребнем, шлеме и лабрисом в руках…

…Кубанский казак-пластун, с рядом «Георгиев» на груди черкески, поудобнее перехватив «мосинку» с примкнутым штыком – пытается пропороть гипертрофированные, перевитые жгутами сухожилий, мышцы вервольфа …

…Сгусток мрака, с клубками серебристых молний внутри – хлещет водяными плетьми клубок оранжево-дымного пламени, пляшущий напротив него…

Есть ли предел сил у двух сущностей, из века в век пытавшихся остановить друг друга?..

Они остановились, схлестнувшись руками в могучих объятиях.

Меч, сотканный из льдистого, серебристого металла – упёрся острым жалящим концом в ямку меж ключиц…

Кремниевый пистолет, с прозрачным стволом, наполненным изумрудным, бурлящим содержимым – уткнулся в висок…

Два лица, запылённые, с дорожками сбегающего вниз пота, уставшими глазами, перекошенными ртами и пересохшими губами, впервые за века, оказались напротив друг друга:

- Ты!!!… Это ты согласился с правилами Игры и предал меня!..

- Ты!!! ... Я лишь хотел остановить тебя, сметающего всё на пути к цели!..

- Как можно было делать то, что ты себе позволил!!! Как ты отнёсся к людям?! …

- Я не сделал ничего, что повредило бы им безвозвратно! ...

- Что?!!! Да они для тебя всегда были лишь стадом скота для экспериментов! …

- Да! Да! Но не теперь…

- Не теперь?!… А раньше ты думал про это?! Когда рвал и путал нити судеб, сотканные Норнами?! Ты понимаешь, что Мы наделали в этой Сфере?!!! ...

- Да!!! Здесь Мы повернули всё наоборот, но кто сказал, что это плохо? Зачем нужны Сферы-близнецы?!! Когда у каждой из них может быть собственное лицо, не похожее на другие?.. Когда у них есть возможность изменить судьбу собственного мира?!! …

- Сколько воинов и беззащитных пало из-за твоей глупой гордости во время войн, голода, эпидемий?! …

- А скольких я спас своими опытами, операциями, и лекарствами наконец?! Или только я отправлял на гибель армии?! …

- Я создавал империи для слабых, но гордых, и низвергал сильных и заносчивых! А ты…разве не мог хотя бы раз – попытаться прекратить Спор?!!! Что мешало тебе?!! …

- А тебе?! Почему ты, Император, получивший своё имя за стремление к власти, почему бы тебе, хотя бы раз было не сдержать его?!!! …

- А ты, Алхимик, в своих ретортах ставящий опыты над нациями и народами, что тебе мешало остановиться, и попытаться сказать мне – что хватит? Что?! …

Краткий миг молчания, тянущийся, кажется, не одно столетие…

- Может быть, глупая гордость…?

Две фигуры стояли на пороге открытых Дверей. Перед ними лежали Дороги, по которым Они ещё не проходили. Пути, которые только ложились Им под ноги. Миры, похожие и разные. Судьбы других стран и народов.

Два друга, после тысячелетий войны – наконец помирившихся. И какие нити Судеб придётся им теперь рвать – они смогут решать вместе. И вдвоём они смогут исправлять старые ошибки и не давать свершиться новым.

Два человека, одинаковые и непохожие.

Император-воин, в лёгких кожаных латах, алой тунике, и с лабрисом, лежавшим на правом плече.

Алхимик-учёный, в сером дорожном плаще, с перекинутой через плечо сумкой и с походным, окованным железом по краям, посохом.

Новая колода шлёпнула о стол.

- Начнём новую Игру?...

Герр Хаунд (Кремль-2222) - 1

Немногим раньше:

Существо, сидящее в развалинах высотки на бывшем Новом Арбате, мягко шевельнулось, оставшись незаметным для охотничьей группы дампов, рейдеров-мутантов, полоумно-кровожадных ублюдков, кутавшихся в рванину, прячущую их язвы, расползающиеся по телам. Дампы торопились, гнались за хомо, человеком в серой куртке, плохо заметной среди руин. На правом бедре у того бился пустой колчан.

Один из преследователей остановился, прижав к плечу арбалет. Человека в серой куртке бросило вперед и в сторону, а из плеча вырос хвост болта...

Существо с высотки спрыгнуло вниз, пролетев три уцелевших этажа, приземлилось и двинулось в сторону дампов. За спиной существа забил по воздуху крыльями темный плащ с капюшоном. Существо, высокое, чуть ниже волосатых великанов-дикарей нео, тихо двинулась за семеркой убийц, загоняющих свою жертву.

Сейчас:

…Дампы свое дело знают туго. Противостоять семерке этих безумцев сможет далеко не каждый. Даже если этот «не каждый» из Кремля. Нет, в красно-бурой крепости живут далеко не слабаки. Такого про них ни за что не скажешь. Но сейчас оно не важно. Вон тому парню, убегающему от живых гнилушек, закутанных в тряпье, вряд ли поможет его выучка. Такова жизнь, ничего не поделаешь. Посмотрим за развитием событий, мало ли чего случится? Хотя конец и так предсказуем. Для всех - и разведчика, и дампов...

Потому что Герр Хаунд уже близко.

Гнилухи принялись за парня с душой, желая насладиться его последними минутами. Садисты, родившиеся такими не по своей воле, и наслаждающиеся своим превосходством. Вряд ли человек из Кремля даст им спокойно убить себя. А я еще и помогу.

Замыкающая боевую «семерку» пара дампов успела что-то почувствовать, перед тем, как умереть. Ближнему я воткнул в затылок подхваченный на ходу обломок проржавевшего прута, торчащего из крошева бетона. Дамп качнулся вперед, выронив грубо откованный меч. Его товарища я ткнул на ходу подхваченным выщербленным клинком между ребер, пробив сердце. У кого-то другого такой удар мог бы и не получиться. Спасибо моему профессору, для меня этот удар не кажется сложным. Гнилушка успел только хрюкнуть, прежде чем помереть.

Конечно, можно было бы открыть огонь из «стечкина», но зачем мне этот грохот, возникающий при стрельбе? Если мне так повезло, и прямо в руки пришел настоящий хомо из-за кремлевской стены (в чем нисколько не приходилось сомневаться, глядя на его габариты), не стоит привлекать внимание дополнительного противника. Их в округе хватает, йа-йа. Да и не так интересно убивать оставшихся дампов пулями, если уж честно.

Герр Хаунд (Кремль-2222) - 2

На хрюканье и живописное блевание кровью разом обернулась тройка, шедшая посередине группы. Двое оставшихся дампов продолжали разбираться с человеком, сноровисто отмахивающимся коротким мечом. Ну-ну, майне либе камраден, давайте-давайте, весь в ожидании.

Арбалетчик собирался уложить болт в ложе, и как раз натягивал «козьей ногой» тетиву. Воспользоваться таким шансом и попытаться продырявить меня любимого, я ему не позволил. Копье их мертвого товарища пришлось как раз кстати. «Гнилочеловек» осел на землю, но по пути попытался ткнуть меня алебардой, висевшей на ремне через плечо. Вот крепкие, тойфельшайссе, чертово дерьмо, живут даже с полметром дерева и железа, торчавшего из затылка. Но запасы жизни у дампов все-таки ограниченные, и он все-таки помер, выронив алебарду на полпути. При этом дамп напомнил мне жука из коллекции профессора, что висела по стенам его кабинета, в рамочках за стеклом.

Компаньонов арбалетчика, раздухарившихся и попытавшихся порезать вашего покорного слугу на десять тысяч маленьких геррхаундов, пришлось быстро убедить во всей глупости данной затеи. Любимый топор, явно соскучившийся по крови всяких ублюдков, чуть ли не сам влетел в мою ладонь. Имеющий собственное имя скромный двулезвийный «рихтер», мой поблескивающий острыми полумесяцами «Палач», жаждал веселья. И я его предоставил в полной мере.

Дамп выгнулся в быстром прыжке навстречу, ударил граненым шестопером. Его встретил прямой удар ногой в пах. Что у них там вместо яиц не знаю, не интересовался, но расчет оказался верным. Конечности у меня длиннее, удар сильнее, а место больное. «Гнилушку» согнуло пополам, при этом его шея точно подставилась под удар. Мой топор, и я с ним, что совершенно очевидно, не отказались попробовать заточку «Палача». Та оказалась отменной, и башка дампа, крутясь и взмахивая обмотками грязных тряпок на лице, покатилась прочь.

Оставшегося представителя недо-мумий встретил бросок ножа, попавший тому в район правого глаза. Точнее определить не получилось, эта скотина закуталась в обрывки куда сильнее подохшего напарника. Но ему хватило. Дамп отвлекся - в отличие от «рихтера». Хрустнул череп, разваленный надвое, в стороны полетели грязно-серые ошметки вперемежку с ударившими кверху алыми струйками.

Со следующим дампом, орудующим чем-то древковым и странным, пришлось повозиться. Повозился даже до собственной крови, такие дела, доннер-веттер.

Церемониться с последним дампом я не стал. Тем более, что парнягу в сером они таки умудрились загнать в угол. Да и рука у него, рядом с которой воткнулся болт, не работала. Мой АПС быстро и громко кашлянул, выпустив короткую, на три пули, очередь. Практически обезглавленные тела чуть постояли и попадали на землю, лязгая оружием. Ну, вот и все. Но если кто со стороны подумал бы, что завалить охотничью бригаду-«семерку» дампов легко… ну, думкопф, глупцов хватает. Даже в местном кусочке нашего личного Ада.

Я прислушался, стараясь уловить малейший шум, выбивающийся из какофонии мертвой Москвы. Хотя называть ее мертвой крайне глупо. Живых и голодных организмов в ней хватает, и встречаться с кем-то из них, вдовесок к дампам, мне не хотелось. Воин из Кремля, отползший к стене, вытянул в мою сторону меч. Я постоял, ожидая, когда кровопотеря и сильная усталость, легко читаемая по высохшему лицу и очень грязной одежде, возьмут свое. Случилось это чуть позже, чем ждал я, но раньше, чем явно думал бородатый здоровяк.

Клинок дрогнул, потом еще раз. Да-да, милок, это все кровопотеря, усталость и связанная с ними общая слабость организма взяли свое. Давай, роняй уже свою железяку, ни к чему она тебе больше. Я шагнул к нему, отбросив капюшон с головы. Ой-ей, майн готт, Господи, чего тебя так перекосило, камрад? С другой стороны…

Моя собственная рожа не радует меня самого, что уж говорить о других? Выдающиеся вперед надбровные дуги с густыми бровями, бородища, плавно переходящая в густую поросль у ушей. Черная жесткая грива в крупных косичках, убранная единым пучком за спину, клычища из-за темных губ. На кого, по мнению этого страдальца смахивает такой персонаж, неприятный как на лицо, так и явно на внутреннее содержание?

Вер ист дас - такой лохматый, с торчащими ушами, похожий на вставшего на задние ноги мифического зверя медведя? Ну да, ну да, речь о нео, о них, вшивых мускулистых ублюдках, склонных к каннибализму, убиению всего живого в округе, если живое не относится к племени. Да и это не всегда верное утверждение.

Разве что нос у меня подкачал. Не приплюснутый, с вывернутыми наружу волосатыми и широкими ноздрями, а совсем даже наоборот. Он у меня, надо же, предмет гордости. Никем не поломанный гордый горбатый клюв, хищный и красивый. Так, во всяком случае мне как-то сказала дорогая марамойка, которую я снял после получения солидного куша у маркитантов на Савеловском вокзале. Еще ей понравилась другая часть моего организма, но это к делу отношения не имеет.

- Тварь! – Надо же, у него от ярости и меч рука взяла куда тверже. Еще бы, увидеть исконного врага так близко от себя… неужели он разницы не видит?

- Все мы твари в глазах наших творцов.

- Стой… - раненый глубоко, рвано и хрипло закашлялся. – Ты ж вроде не совсем нео?

- Не совсем. Только тебе оно без разницы.

- Отведи меня к Кремлю. Тебе заплатят.

- Нет.

Разговаривать дальше смысла не было, да и время все же поджимало. Живая часть нашего с ним общего мира скоро все равно почует запах свежей крови и доступного сладкого мяса.

В левой руке у меня лежал пузатый инъектор, стреляющий иглами-ампулами на приличное расстояние. Сразу два удобства: и жертва не дернется лишний раз, парализованная по рукам и ногам, и консервант, содержащийся в растворе, сохранит необходимую мне часть тела кремлевс счкого воина. В том смысле, что приостановит все постлетальные процессы, и даст возможность донести то, что необходимо, профессору. Коротко пшикнуло. Зрачки раненого расширились, когда игла вошла в вену на шее. Теперь подождем немного, хотя цайт, драгоценнейшее время, сейчас дорого как никогда.

Хорошая вещь этот парализатор. Драться с кремлевскими дружинниками мне пару раз доводилось. И хотя вот этот парень не дотягивал до них габаритами, но казался даже опаснее. Так зачем, скажите мне, тратить на него силы и время?! Тем более что перед этим удалось неплохо размяться и потренироваться, нашинковав ни много ни мало, а целую семерку дампов?

На боку, держась на ремне через плечо и надежно закрепленный к бедру, дождался своего часа контейнер для биоматериала. Большой он, порой сильно мешал передвижению, но был просто необходим. Потому что профессору, постоянно проводящему исследования, всегда нужны новые клетки и прочая требуха. Сегодня вот ему вздумалось лично вытянуть информацию из кого-то из кремлевских разведчиков. На их беду Вертер наловчился ставить камеры так, что даже незаметные пути хомо по округе стали ясны. Вот этот, смотрящий на меня стеклянным взглядом живой статуи, и попался. Йедем дас зайне, что еще сказать? Именно так – каждому свое.

Что самое главное для меня при сборе всего необходимого таким способом? Первое – встать правильно и удобно. Второе – приготовить контейнер, но крышку раньше времени не открывать. Криоген, как говорит Вертер, штука по нонешним временам в-е-е-е-с-ь-м-а-а-а дорогая. Третье – достать тесак и ударить всего один раз, четко и чисто.

Вот за что мне нравятся нео и кремлевские воины, так это за длинные волосы. Мне ведь от них нужна только голова, а ее надо держать во второй руке. Тыкву осма там, или шама, так просто в ладони не удержишь, скользкие и гладкие, б-р-р-р, неприятно даже. То ли, мило дело, шевелюра вот этого крепкого гридня, или как там они себя сами называют. Сразу видно, что питание у ребят куда лучше, чем у любого другого местного жителя. Ровные, крепкие кудри, само оно то, натюрлих.

Кремлевский воин сидел, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Сильная хрень в ампулах, ничего не скажешь. Удар вышел на славу, увернуться от ударившего вверх короткого алого фонтана я успел, но на плащ несколько капель все-таки попало. Хороший у меня плащ, длинный, кожаный плащ, не такой удобный как куртка этого гридня, но мне нравится. В мертвой Москве сложно не испачкаться в разном шайссе, но грязь мне как-то не по душе. Так что дерьмо, что настоящее, что вот такое, уже прекратившее свистать из рассеченных сосудов, не по мне. Для защиты от грязи плащ подходит как нельзя лучше. Да и не промокает под дождем, йа-йа, весь покрытый коркой из засохшей крови и подкожного сала, порой выпускаемого мной наружу из разных тварей.

Крышка контейнера с тихим шипением встала на место, жадно чмокнув напоследок вытравляемым воздухом. Всех тонкостей работы с отрубленными головами, после того, как они оказываются в бункере профессора, я и близко не знаю. Но уж кому-кому, а ему не привыкать оживлять то, что должно быть мертвым. Да еще и разговаривать с ним, вытягивая все необходимое с помощью собственных знаний и используемых хитрых препаратов своей лаборатории.

Так, дело сделано, пора возвращаться. В мой не родной, но такой уютный бункер. С его низкими проходами, коридорами и дверями, за которыми спрятано столько ништяков, что узнай про них кто среди маркитантов, нео или кио – штурма нам не избежать. Натюрлих, так оно и есть. Хотя не хотел бы я оказаться на месте тех, кто решится штурмовать неприметные развалины большого здания близ Лубянки.Боль, огонь, сталь и свинец, вот что ждет их на входе. Ну, а на выходе продукт всегда оказывается один и тот же.

Фарш.

Намного раньше:

- Рран, куда делся хомо? – нео принюхался. – Ты его упустил, слабак?

- Я его не упускал, Варран! – рявкнул в ответ пегий, с одним глазом лохмач, казавшийся рядом с вожаком заморышем. – Я привел вас сюда! Вы не смогли даже взять запах, я почуял! Я…а-р-р-р-г-х-х…

Варран подтянул к себе следопыта. Рран захрипел, засучив крепкими кривыми ногами. Длинный пальцы вожака шутя ломали жирные шеи кормовых, и теперь незадачливому нео стало страшно. Но вожаками даже у нео становятся не только за сильные мышцы, нет. Ума и хитрости Варрану доставало, и убивать лучшего разведчика и нюхача клана он не стал.

- Ищи лучше, Рран, ищи!

За голову странного хомо, похожего на нео, вождь давал награду: стальной кремлевский меч и двух молодых самок. Свою новую жену Варран убил неделю назад - разозлился, когда та случайно дернула клок шерсти, ища блох. А до этого не принесла ему поесть. А до того загляделась на молодого воина из соседнего клана, приведшего нескольких кормовых. Сейчас вожаку группы хотелось женщину, потому он так настойчиво и искал хомо, пахнувшего почти как нео. Но дурак Рран потерял след.

- Варран, я нашел вот это. – Подошедший к ним хмурый нео показал маленький обрывок выделанной кожи. – Похожа…

Вожак не ответил. Кожа и впрямь смахивала на ту, из которой у полухомо сделана одежда.

- Где?

Воин ткнул в сторону незаметного проема между двух сложившихся пополам зданий. Варран в несколько прыжков оказался там, осторожно принюхался. Опасностью не пахло, но зато след того чужака в длинном плаще чувствовал он сам. Вожак присмотрелся, привыкая к темноте. Узкая полоса потрескавшегося асфальта вела вниз.

- Все за мной, арррр, вниз. – Вожак уже ощущал в руках горячую молодую плоть самки. Той, со светлой шерстью и широкими бедрами. – Быстро!!!!

Десять воинов, даже кривоногий Рран бросились вперед. Трое запалили разумно прихваченные факелы. Спускались долго, перебирались через обвалившиеся перекрытия, осторожно обходили темные провалы «гнойников», густо выходящих наружу.

Варран за спинами своего отряда никогда не прятался, в открывшуюся черную пустоту шангул первым. Нога хрустнула потемневшими обломками. Сзади напирали воины, вожак пошел дальше, хруст стал сильнее.Рран замешкался у входа, водил носом, тянул воздух.

- Сюда! – рыкнул Варран. – Он трусливый, как хомо.

Рран шагнул в низкую рукотворную пещеру, косясь по сторонам. Варран наклонился, поднес факел к выщербинам и странной трухе на полу. Один темный комок, второй. Пальцами взял невесомую пыть, поднес к лицу. Пахло старым, давно умершим железом. Варран повел факелом вокруг, осветив, сколько возможно пространства.

Старые кости, ржавчина и сажа... Вдруг вожак, за толстым черепом которого скрывался какой-никакой, а ум, дернулся в сторону выхода. Смерть неожиданно пахнула на него холодным трупным запахом, заставив вздыбиться густую пепельную шерсть.

Но было поздно.

Бронеплита, закрывающая вход, упала со скоростью удара боевого топора. И также, если не страшнее, рассекла на две половины Ррана, тоже рванувшего назад. Автоматические четырехствольные установки, когда-то снятые с боевых вертолетов, ударили разом, по три с каждой стороны. Отряд Варрана за половину минуты превратился в кучу еще живого и окровавленного мяса.

Последним, что увидел вожак, стали багровые языки пламени, заполнившие все вокруг.

Сейчас:

Лампа под потолком трещала, но светила ровно. Правда, она погасла сразу же после того, как я прошел дальше. Дас гут, и правда, очень хорошо, когда все работает как надо. Автоматику Вертер настроил отлично, экономил, сукин кот, энергию реактора. И верно, он не вечный, разве что на биомассу его переводить. Так мне оно не надо. Почему? Угадайте, кому доверят поставки двуного топлива, если что случится с реакцией внутри громадного устройства в самом сердце бункера? Мне, натюрлих. Как будто мне больше заняться нечем.

Следующая дверь встала на место, загерметизировав проход. М-да, надежно-то как все делали, йа. Сколько лет прошло, а оборудование работает и не ломается. Порой Вертер ремонтирует какую-то мелочь, но в целом – просто вундербар шёйн, прекрасно и превосходно.

Бункер место своеобразное. Размеры у него потрясающие, и, сдается мне, что видел я в нем от силы процентов пятнадцать. Остальное для меня закрыто. Ничего не поделаешь, Герр Хаунд, знай свое место. Если ты охотничьий пес своего хозяина, то и место тебе не в гостиной. Доннер-веттер, тойфельшвайссе, порой такое положение вещей злит. Но эта цена за многое из того, что у меня есть.

Бункер должен был принять в себя батальон спецназначения, часть командования округа и семьи военных. Но в нем сейчас живут всего трое. И ни один из них не является человеком, даже профессор. А по костям людей, сумевших добраться к бункеру через стальной вихрь снарядов и ракет био, биороботов противника, пламя бомбардировки и последний, самый страшный удар, я прохожу постоянно, возвращаясь из города. Иду, курю первую сигару, завершающую очередную вылазку или охоту. Смотрю на них и думаю о том, что мне повезло.

Где я родился и от кого появился – не знаю. Вертер сказал, что меня нашел он сам. Вышел на разведку, а вернулся с почти переставшим орать новорожденным. Как меня не съели, вот что интересно.

Кстати, Вертер - киборг. Он всегда ходит в плотном рабочем комбинезоне, как требует Головач. Вертер с ним не спорит. В отличие от меня. Я тот еще сукин кот… сукин пес, обожающий поспорить там, где стоит держать язык в заднице. Но, йа, какова натура, таков и я сам. Не люблю молчать, хотя порой оно оборачивается против меня.

Благодаря этим двум… эм, созданиям, я выжил. И не просто выжил, а стал тем, кем стал. Хотя, если честно, становился им очень болезненно. Да что там, боль оказалась адской. Такое вот шайссе.

Герр Хаунд (Кремль-2222) - 3

Намного раньше:

- Заткни ему пасть, Вертер! – голос мерзко проскрипел над ухом, пробившись даже через мой крик. – Быстро!

В рот, неприятно отдавая медикаментом, воткнулся толстый кусок марли. Ткань тут же стала соленой, впитав кровь из прокушенных чуть раньше губ. Если во рту оказалась заглушка, то станет еще хуже, еще хуже. Неужели нельзя сделать так, чтобы было хотя бы не так больно?!

- Готовь зажимы и раствор номер семь, – профессор прокатился к невидимому шкафу, – Вводи для начала десять кубиков.

Только бы не дальний шкаф, только бы не дальний… Дверца хлопнула именно в том углу. Через минуту в вену на правой руке воткнулась игла. Чуть позже внутри начал разгораться огонь, через еще минуту пламя боли сожрало меня полностью, от пяток до наконец-то вылезших настоящих клыков на верхней челюсти. Момент, когда щелкнул внутренний выключатель, я как всегда проморгал.

- Хаунд… - глухой механический голос Вертера донесся откуда-то из-за ватной пелены перед глазами, еле пропускающей свет. Я даже успел немного испугаться за собственное зрение, пока киборг снимал с моих глаз повязку. По глазам сильно резануло, так, как никогда ранее.

- Посмотри на мою руку. – Вертер растопырил три пальца. – Сколько…

- Три. Дай попить… - прохрипел я ему в ответ ссохшимся горлом. – Все нормально.

- Нормально? – бездушная машина издала скрип, похожий на смешок. – Я не включал освещение.

А, точно, что-то я вижу как-то странно хорошо... В полнейшей темноте.

Сейчас:

Профессор Головач – громадная металлическая коробка, раскатывающая взад-вперед на колесах с мягкими шинами. В середине этой коробки находится то, что осталось от когда-то целого профессора - голова, почти полностью защищенная углепластиком, кевларом и сталью с добавлением чего-то там. Наружу торчит только лицо. Все остальное скрыто всякими там трубками, кабелями и прочим оборудованием, поддерживающим ее в живом состоянии. Раз в месяц Вертер запирает хозяина в одном из закрытых помещений, откуда тот выкатывается спустя трое суток, прямо таки помолодевший и снова строящий злобные планы в огромном количестве. Забыл сказать, что мой шеф гнида с большой буквы, мерзкая двуличная мразь, жаждующая для чего-то власти и поклонения. От кого только? От нео или шамов? Так это вряд ли.

И подобрал меня его верный киберслуга исключительно как интересный образец. Это мне сказал сам Головач, сразу же, как только моя маленькая тогда головенка начала что-то соображать. Интересный образец…

Матерью у меня была женщина хомо, отцом – нео, если верить словам консервной банки с говорящей головой. Шерсти, как у родителя, у меня нет. Ну, не весь покрыт ей, во всяком случае. Сдается мне, что папашка мой был знатным воином. Потому что слишком уж большим я вырос, всего лишь чуть уступаю нео. Если учесть кровь хомо, текущую во мне, так отец был явно не замухрышка.

Мое прекрасное детство прошло здесь. Книги, файлы, обучающие программы с информационных кристаллов. В промежутках между ними, пытками в операционной и наукой выживания, я играл. Автоматами, пистолетами, ножами. Вертер гонял меня взад-вперед по огромному пространству подземного гаража, где стояли на полной консервации несколько бронемашин. Стоило мне сильнее увлечься неполной разборкой АК-109, эта механическая тварь подкрадывалась и нежно проводила по худенькой детской спинке концом плазменного резака. Зато теперь вряд ли кто подберется ко мне ближе, чем метров на пятьдесят. Все это пригодилось, когда я вышел в город и начал сталкиваться с населяющими его новыми жителями. И, в первую очередь, со своей мохнатой как-бы родней.

Нео меня… мягко говоря, не любят. Смотрят как на мерзость, и постоянно дают об этом знать. Только вот мне наплевать на их мнение. Я-то знаю, что кроме него есть еще кое-что. Эти волосатые вонючие твари боятся меня, полукровку. Есть за что. О, да, есть за что…

Намного раньше:

- Сдохни, хомо! – рыкнул серый здоровяк с рыжими подпалинами на груди. - Убью!

И ударил толстенной дубиной с торчащими из нее кусками заостренных железных прутьев. В победе своей он не сомневался, будучи одним из первой десятки бойцов племени.

Он ошибся. Странный пришелец, потревоживший покой часовых, сильно смахивал на нео, правда, был меньше, щуплее и пах как человек. У него не было таких громадных валунов мышц под толстой шубой, острых клыков и высоченного роста. Но здоровяка с дубиной этот хомо (или кто он там был на самом деле), убил тремя ударами. Пропустил мимо выпад, со свистом разрезавший воздух, сместился вбок и ударил ногой в колено противника. Кости сухо треснули, лопнули и сломались. Нео, припав на колено, взмахнул еще раз оружием, выплюнул тягучую слюну.

Странный хомо увернулся, рубанул широким тесаком, выхваченным из-за спины, закрытой длинным и потертым серым плащом. И пока лапища его противника, еще сжимающая дубину, падала на землю, правой рукой хомо выдрал кусок горла караульного.

Двое часовых, заревевших от вида крови товарища, бросились на пришельца. И зря. Махать сталью человек не стал. Срезал здоровяков двумя короткими очередями АПС-а, молниеносно выхватив его из набедренной кобуры.

- Стоять! – жуткий, с присвистом голос человека заставил вздрогнуть остальных часовых. – К вождю мне надо. Это у него украли меч?

... Непонятный хомо ушел из стойбища нескоро. Племя входило в клан Рренга, где у вождя племени Руррка были свои серьезные привилегии. А кроме привилегий еще был у него красивый и очень острый меч, сделанный из куска откованного рельса. Его вождь взял с тела бродячего маркитанта и очень любил. Меч украли. А неведомый пришелец пообещал найти и вернуть. Плату называть не стал, сказал, что попросит услугу.

Хомо, сам себя называвший Герром Хаундом, вернулся на закате следующего дня. И вернул вождю Руррку его клинок. А услугой пользоваться не захотел, как и тремя предложенными самочками нео. Ушел и пропал. А на следующий день в стойбище нагрянул сам вождь клана Рренг, грозный, плюющийся во все стороны и требующий к себе Руррка. Сердце незадачливых вождей грозный хозяин клана обычно поджаривал и ел.

Но в этот день повезло всему стойбищу. Незнакомец в плаще вырезал две семьи из клана Крагга, а его Рренг не любил. Молодой тогда еще вождь оставил жизнь Руррку и его племени, но забрал все ценное. С Краггом ссориться он пока не хотел и подарил тому, на всякий случай, два хороших меча, снятых с кремлевских дружинников и трех самочек провинившегося племени. Тех самых, от которых отказалс Герр Хаунд. Но сначала Рренг вырезал им языки. Чтобы не проболтались о незнакомце. И начал усиленно искать встречи с ним.

Только Герр Хаунд пришел к нему сам, без приглашения.

Сейчас:

Сколько же дней прошло с того времени… Мои услуги стали нужным многим. Я был неуловим, как сумасшедший робот-серв Джо, и неотвратим, как последствия заражения нано-бешенством. Будущее, для которого меня готовила живая голова на колесах, быстро превратилось в настоящее.

- Что с тобой? – Вертер продолжал штопать мое плечо. – Семеро гнилых дампов чуть не вывели тебя из строя. Тебе надо пройти полное обследование и курс некоторых препаратов для улучшения реакции.

- Данке. – Тоже мне, эскулап. Каждый раз после его курсов голова раскалывалась несколько дней. – И, к тому же, чуть не вывел меня из строя один-единственный дамп. Что касается обследования, я уж сам как-нибудь.

- Это решать профессору, а не тебе. – Киборг вкатил мне несколько кубиков противостолбнячной сыворотки. Плечо тут же заныло, налившись тупой болью. Вот это он сделал верно, заразу подцепить в схватке с дампами проще некуда.

Спорить с Вертером не хотелось. Пусть и имитирует живое общение, но машина она и есть машина. Самое важное для него – выполнение вложенной программы, остальное – по барабану.

Недавно я нашел небольшой командный пункт. Из трех найденных захоронок вакуумного хранения, две оказались с глупыми и ненужными инструкциями по действиям при ядерном ударе. В третьей обнаружилось сокровище: три бутыли коньяка и упаковка сигар. Спичка чиркнула о ноготь большого пальца, туго скрученные табачные листы сладко запахли, раскуриваясь.

- Ты всегда игнорируешь то, что я тебе говорю про антисанитарию. – Киборг лязгнул ножницами на лотке. – Это меня не устраивает, но деваться некуда. Ты всегда притаскиваешь с собой заразу, и я с этим мирюсь. Но зачем курить здесь, скажи мне, Пес?

- Их либе цигаретте. – Ни капли не вру, люблю это дело, тем более что мой организм чистят регулярно. – Но редко, чтобы нюх не портился.

- Лучше бы ты его не терял. Чем это тебе так распороли руку?

- Хитрое устройство. Копье с изогнутым жалом.

- А… - Киборг латал мое бедную плоть со скоростью выстрелов пулемета «Печенег». Если не быстрее. – Совня.

Вот откуда киборгу это знать? И зачем? Ходячая энциклопедия нужного и не нужного. На любой вопрос всегда готов ответ.

- Дай витаминок, битте.

- Тебе выдано в начале недели две полные тубы. – Вертер прыснул на свежезашитую рану аэрозолью. Гнида силиконово-металлическая, ведь знает, что больно. – Перерасход сложновостаннавливаемых медпрепаратов запрещен.

Спорить с жестянкой бесполезно и бессмысленно, он же с задачами в процессоре. Нет, так нет. Вертер витаминок не дает… Хаунд сам найдет их и возьмет.

- Голову ты принес хорошую – Вертер замотал несколько последних разрезов на предплечье. – Профессор уже работает с ней.

- Дас гут, очень рад этому обстоятельству. Их гее к себе в каморку.

- Твое произношение ужасно, – киборг поправил узел на забинтованном локте, – Я говорил тебе это неоднократно. Твои попытки освоить баварское наречие хохдойча приводят к одному и тому же результату. Нулевому. Понимаешь?

- Ауфвидерзеен, майне фрёйнд.

Киборг ничего не ответил. Ему вообще-то все равно, если разобраться. Хочется мне разговаривать с ним на ломаном немецком, так пусть меня… чем бы дитя не тешилось. Профилактику он провел, и принесенный образец обработал, даже раньше меня. Поесть соображу сам, одежда в стирке, значит, можно отдохнуть.

Моя каморка ждала меня привычным порядком и чистотой. Там, на поверхности, ты можешь делать что угодно, хоть в грязи кататься и радоваться своему свинству. Но дома будь добр – все содержи в порядке и чистоте. Первое правило неписаного кодекса кровавого Пса: не сри там, где ешь.

Есть не хотелось. Наружу по плану только послезавтра, можно и побаловать себя, просто подрыхнув. Вот почему, скажите мне, умник-профессор-голова-на-колесиках, упаковываясь в бункер, не подумал о чем-то другом, кроме самого необходимого? Что мешало взять с собой не только майки защитного цвета, а хотя бы что-то цветастее?

Я лег на кровать, закрыв глаза. После инъекций и медицинского вмешательства Вертера всегда хотелось спать. А мне хотелось подумать, и не сразу провалиться в сон.

Сейчас профессор вытягивает из принесенной головы, корчащейся под электричеством и введенными препаратами, необходимую информацию. Пусть его, великий злой гений. Не знаю, что он там плетет за козни и интриги. Пока что мне наплевать. В конце концов, именно этой старой мрази я обязан собственной жизнью. Поэтому и убью его очень быстро.

Все просто. Я ненавижу его. Я много я кого и чего ненавижу. Почему? Все еще проще.

Я ненавижу нео, потому что кто-то из них изнасиловал мою мать, родившую такого выродка как я. Ненавижу их за вечную вонь, за постоянный голод, за вопли их караульных, которые мешают спать.

Я ненавижу профессора за то, что он пять долгих лет издевался над моим бедным телом. Если эта мразь считает, что сделав из меня машину для убийства, он заработал прощение – пусть себе ошибается. Когда поймет свою глупость – будет поздно.

Вертера я ненавижу за компанию с профессором и мое детство.

Также я ненавижу маркитантов, факельщиков и прочую шелупонь погибшего города. Продажные твари, корчащие из себя хомо, хотя сами такие же людоеды, как и нео. Только хуже, потому что жрать представителей своего вида – одно, а торговать ими и предавать их – совсем другое. Я считаю, что первое честнее. Поганые лицемеры, обожаю убивать их.

Но больше всего я ненавижу тех, кто живет за кремлевской стеной. О-о-о, этих дружинников в сверкающих доспехах на чудовищных фенакодусах я ненавижу всей своей душой, если она у меня имеется. За то, что они сильные. За то, что они выжили, ничуть не изменившись за сотни лет под губительным действием радиации, Полей смерти и кислотных дождей. За то, что они - люди.

И мне очень хочется побывать там, за высокой стеной, ой как мне хочется этого. Пройтись внутри, вооружившись чем-то крупнокалиберным и с большим запасом патронов, выкашивая этих дружинников одного за другим. А еще лучше – убивать их в честном бою, снося напрочь головы топором, выпуская парящие внутренности кишкодером, вспарывая горло и выпуская кровь. Да, о да, именно этого мне и хочется. Но все по порядку и в свое время. Пока что ничего из желаемого мне не светит.

Профессор не дурак. Во мне живут несколько тысяч, а, может быть, и миллионов маленьких созданий. Наноботы, отвечающие за поддержание его самого лучшего творения в наилучшей форме. Каждые две недели их заменяют, потому что мелкие твари склонны аннигилироваться. Аннигилируются они, умру и я. Один раз я пытался уйти, еле дополз назад. Подозреваю, что вполне можно сделать так, чтобы я не зависел от наноботов. Просто таким образом профессор перестраховывается, боясь потерять меня.

Сон пришел сам собой, прогнав в сторону ненужные мысли. Во сне все было замечательно - я упивался кровищей поверженных врагов, пробиваясь через дружинников к князю, сражался с ним в последнем, мать его, поединке и потом жрал сердце, выдранное у еще живого светлобородого здоровяка... Следом, само собой, ногой вышибал двери в горницы светлейшей княгини с ее княжнами и вдоволь наслаждался свежей сочной девчатиной, заливая перерывы между сменяющимися горнишными, княжнами, певчихами, поварихами и самой княжной хмельным медом. Не знаю, варили ли в Кремле мед, но во сне он был хорош... А когда я проснулся, мне стало не до них, в смысле, что ненужных мыслей. Пусть и на какое-то время, всего-навсего. Закончилось оно очень быстро, сразу после красного мерцающего света над дверью. Старая железяка зачем-то меня звала.

Дошел я к нему не очень быстро. Сам виноват. Обещал, что сделает сортир в моем отсеке, и забил на это дело. Так что теперь пускай ждет.

- Смотри.

Вертер показал мне на монитор. Киборг регулярно проверял все установленные им камеры, и работали они замечательно. Эта вот, к примеру, показывала угол дома на Новом Арбате. Но не просто дома, а места, где один из моих посредников оставлял сообщения о встрече. И условный знак четко бросался в глаза. Так что вместо отдыха мне придется переться куда-то в город.

- Выходишь? – профессор неслышно подкатил сзади. – Хаунд, нам необходимы связи с маркитантами.

А то без него оно неизвестно, ага…

- Йа. Мне будут нужны кумулятивные заряды к гранатомету. Вертер, ферштеен?

- Сейчас тебе. Лучше возьми с собой больше патронов, еды и медикаментов.

- Найн, дас ист нихт безондерс гут. Гранатомет мне необходим для выполнения задания. И, кстати, как насчет витаминок?

Поливитаминный комплекс был вручен мне так, что стало ясно – теперь я должник Вертера минимум на полгода. Ну и хрен с ним.

Герр Хаунд (Кремль-2222) - 4

А снаружи расцветал новым утренним цветом день. Здесь у нас любой его промежуток просто прекрасен и безумно романтичен. Впервые и робкие часы заново родившегося дня как-то по-особенному сильно ощущается собственная гармония с окружающим миром.

С утра на крошке, оставшейся от асфальта, легко обнаружить дивный натюрморт из полуобглоданного тела еле определяемого вида и происхождения. Разве не чудесен вид всех оттенков красного, раскинувшийся перед вашими глазами сразу же после выхода на свежий воздух? Или запах, тянущийся с той же стороны, что получается при полном или частичном распотрошении кишечника?

Как мила и очаровательна панорама, открывающаяся взгляду ранним утром. Обожаю смотреть на чудеснейшие развалины некогда одного из величайших городов мира. Эти торчащие вверх остовы высоток с провалами окон, поросшие крыш-травой. Любоваться грациозным полетом одинокого рукокрыла, летящего по своим делам. Эти взмахи кожаными парусами, и сам грациозный стиль полета, напоминающий пьяные движения загнанного в угол хоммута… А он, кстати, вряд ли долетит. Вон, вслед ему, величаво ринулись вдогонку трое его родственников. Понятное дело, где еще поутру найти завтрак?

Люблю этот мир. Место, где ты сам решаешь свою судьбу и делаешь ее собственными силами. Вертер сватал мне больше жратвы и боеприпасов, тупая конструкция. Зачем? Довоенная мудрость говорила: чтобы выжить в лесу, нужна веревка, топор, соль и спички. Веревка у меня есть, соль не нужна, сырое мясо вполне себе идет без нее, топор висит на боку. Хороший топор, заточен на славу, рубит все, что дерево, что кость, порой и металл, не особо толстый. Со спичками не срослось, вместо них у меня небольшой плазменный резак. За него с любого человека, или мутанта, здесь запросто снимут голову. Только я же не любой.

Ну да, еще у меня с собой есть фляга с водой, АПС в кобуре, необходимый запас медикаментов, шестизарядный барабанный РГ-6 и тридцать кумулятивных гранат, ноу-хау Вертера, к нему. С био, шарящимися здесь взад-вперед, не пошутишь. Ну а поесть я и так найду.

Так, что у нас тут? Кому потребовался Герр Хаунд? Кто готов оплатить мои услуги?

Знак был свежий. Три разбросанные точки означали, что я очень сильно понадобился темным, или, как их еще называют, черным маркитантам. Раз так, то, значит, Хитровка. Не самый близкий путь, а деваться некуда.

Уже подходя к базе «темных», в глаза бросились следы недавней бойни. Интересно, что же тут такое творилось? Если прикидывать, так пара дней прошла. Имеет ли это какое-то отношение к моему вызову?

К Хитровке, как и обычно, я подошел не прячась. Сейчас оно совершенно ни к чему, мало ли что причудится караульным на башнях? Особенно если и на самом деле имела место быть какая-то серьезная заваруха. Особой меткостью торгаши никогда не отличались, на дальних-то дистанциях уж точно, но глупо рисковать из-за этого ни к чему. Шальная пуля прилетит сама по себе, а потом мне и наноботы не помогут. Раскину мозгами хорошенько… по земле - и все.

- Стой! – заголосил с вышки часовой. – Кто такой?

Я откинул капюшон плаща, посмотрел ему в глаза. Малый вздрогнул, крепче перехватив цевье самозарядной винтовки Токарева.

- Мне к старшине.

- На месте стой, стрелять буду! – часовой начал меня утомлять. – Кто такой, спрашиваю? Мутант?

- Я тебе сейчас глотку вырву. – Я не выдержал и пообещал кару этому надоедливому часовому. Откуда такие тупицы берутся? – Сказал же, что к старшине.

- Что за крик? – на стене возник Рвач. – А, здорово. Эй, приоткройте ворота, ко мне человек.

Сваренные плиты, заскрипев двумя большущими роликами, чуть отъехали. Ровно на то расстояние, чтобы мне протиснуться. Чего, интересно, опасаются маркитанты?

Рвач, как всегда хмурый и в здоровенном шлеме «Орех», ждал меня внизу. Мотнул головой, приглашая идти за собой, и пошел к жилому корпусу Хитровской крепостцы. База-то у них явно не тут, но укреплена фортеция неплохо. Абы как ее приступом не возьмешь, тем более, если штурмуют нео. Вот добавь к ним парочку боевых «Чинуков», как совсем недавно у Кремля, и все, аллес капут торгашам. Хитровка, пусть у нее есть аж целых два работающих «Утеса», такую атаку не сдержит.

А я вот в одиночку, приди мне в голову такая блажь, скорее всего, смог бы пробраться куда угодно. Есть тут пара мест, с которых этот кундштюк можно проделать легко и красиво. Либо взобраться на левую башню задней стены, либо зайти справа и пролезть через водосток. Обычный человек и мутант вряд ли сможет там пройти, как-никак выходит наружу подземная токсичная река, а вот я б смог. Потому как в отличие от стандартного врага «темных» у меня есть весьма надежный костюм высшей степени защиты. Ну, время покажет, что случится раньше: наступит надобность в проникновении к маркитантам, или мне просто станет скучно.

Рвач протопал по лестнице наверх, двинув прямиком в незаметный коридор. Я завернул за ним, и сразу же после поворота в грудь мне уперся ствол ПК, выглядывающий через амбразуру в сложенных друг на друга мешках, набитых песком.

- Пропустить. – Рвач остановился, мрачно смотря на трех караульных. – Я сказал!

- Распишитесь. – Один из них, невысокий крепыш, протянул ему тетрадь, сшитую из толстых кожаных листов. – Под вашу ответственность, старшина.

Вас ист дас?! Чтобы внутри собственной крепости старшина расписывался за что-то? Интересная хрень нарисовалась, ничего не скажешь.

- Эй, Рвач!

- Ну чего тебе-то? – старшина повернулся ко мне. – Пойдем.

- Это вот что? – Я ткнул пальцем в сторону пулемета. – Подстава?

- А, это… - Рвач сплюнул. – Ты нам нужен, так что не бойся. Хотя… ты ж и так не боишься?

- Нет. Смотри мне, старшина.

- Смотрю. Пошли, тебя очень сильно хотят видеть.

Ишь чего, видеть меня хотят. Когда проходил мимо пулеметчиков, те покосились, не скрывая готового к стрельбе оружия. А это вы, мужики, зря. В такой тесноте, скорее, друг друга перестреляете, а толку не добьетесь. План атаки (ни в коем случае не защиты) сложился в голове сам собой.

Ближнего ударом ноги в пах отправить на пулеметчика, сопроводив броском ножа тому под челюсть. Когтями правой руки (я же не говорил о том, что мой паскуда-родитель оставил мне в наследство нехилые когти) по горлу второму. И пока тот будет фонтанировать кровью – пальцами левой руки проткнуть Рвачу глаза. Первого же караульного, что явно успеет вскочить, ухайдакать топором. Он же у меня двулезвийный, коротким ударом снизу аккуратно рассекаем ему гортань, кадык, нижнюю и верхнюю челюсти с носогубным треугольником и, вуаля, вгоняем металл в мозг. Дас ист фантастиш и вундербар шёйн просто какие-то, а не план.

Парни в черных комбинезонах, скорее всего, что-то поняли. Старший весь аж напрягся, вплоть до капель пота на лбу и вцепившейся в рукоять ТТ-шника ладони. Я хмыкнул и пошел к начавшему закипать Рвачу. Похлопал его плечу и двинул в сторону двери, что предварительно открыл еще один незнакомый маркитант, возникший из-за второго «мешочного» бруствера в коридоре.

Сам Рвач зашел следом за мной, почему-то сняв свой неразлучный шлем.

- Вот он… - Ба-а-а, что это старшина такой весь тихий? Кого тут принесло в Хитровку такого важного? – Герр Хаунд, гос…

- Свободен, – один из двух сидящих за столом мужиков прервал его не церемонясь, – Распорядись, чтобы нашему гостю принесли пожрать.

Ишь, какой партайгеноссе-то, а? Лампы на столе у этих двоих стояли так, что не присмотришься, кто да что. Но мне и так было видно, если уж честно.

Первый, что говорил со старшиной, высокий, худющий. Кости да кожа и сивый ежик волос, торчащий вверх. Второй – полная противоположность. Невысокий и широкий, совершенно лысый боевой колобок. Весь такой из себя хмурый и подозрительный. Надо же, никак и верно я угадал. Пожаловали в Хитровку важные маркитансткие чины. Дас ист интерессире, слово чести. Но есть момент еще интереснее. И момент этот сидит в самом углу, за ширмой, делая вид, что его нет. Хотя я и так могу сказать, что мылся дядя с неделю назад, ел на обед мясо и пил непонятного происхождения самогон.

- Не пожрать… - я плюхнулся на готовый для меня стул. – Ессен – едят люди, фрессен – жрут свиньи. Понимаешь?

- Чо? – Худой недоуменно вытаращил глаза.

- Ай, ладно. Скажи своему третьему камраду, чтобы выходил уже. И посоветуй не пить спиртное сомнительного способа изготовления. А то такое ощущение, что настаивали его на кишках осмов.

- Хорош… - протянул боевой колобок. – Не врали.

- Смотря что не врали, йа? – Ага, вот третий и вышел. А чего это у меня так странно засвербило в висках, майне херрен? – Так кто вы такие?

- Мы принимаем решения. – Худой задымил. Вот, к слову, интересно, откуда у них табак? Ведь смолит трубку, а не сохранившиеся где-то в захоронках сигареты. – Нам нужна помощь хорошего спеца. Говорят, что ты один из лучших.

- Йа, есть такое дело. Только вопрос в том, надо ли оно мне?

- Начнем с самого дела или с оплаты? – Колобок выключил одну из ламп. Верно-верно, зачем нам эти дурацкие фокусы в стиле гехаймештаатполицай.

- С дела, натюрлих.

Худой переглянулся с товарищами, выбил пепел из трубки в патронный цинк.

- Из Хитровки кто-то выкрал старшину Геда. Убил двоих караульных, а еще раньше - парня из каравана. И ушел, натравив на погоню рукокрылов.

О как, надо же! Такого я еще не слышал, а слышать пришлось многое. Чтобы прямо из крепости умудриться умыкнуть не кого-то там, а одного из старшин… хм. Кое-какие смутные подозрения в голове уже закрутились, но пока им не время. Но работа явно интересная и высокооплачиваемая. Да и кажется мне, тьфу-тьфу, что в довесок к полноценному материальному вознаграждению есть шанс получить бонусом кое-что намного ценнее. Посмотрим, вдруг ошибаюсь?

- Нам нужно найти эту сволочь, а ты можешь это сделать. – Колобок уверенно рубанул воздух ладонью. – Притащить его живым сюда, а дальше дело наше. Оплата на выбор: золото, патроны, бабы, но в пределах разумного. За живого больше, за мертвого – будем торговаться.

О как! Уверены полностью, что я не откажусь. Хорошо. Значит, сейчас самое время поторговаться. Понять этих хмурых дядек вполне себе можно. Авторитет их подорван серьезно, шутка ли, такое провернуть? Значит, что и требовать можно многое.

Оно, рихтих, золото хорошо, конечно. Да и от бабы кто откажется, тем более что у «темных» генофонд сохранился куда лучше, чем у нео или кормовых. Вот только куда мне ее девать, солить, что ли? Схроны мои, они и есть схроны, а домой ее не потащишь. Профессор же, вытеки у него вся тормозуха, наверняка тут же ее на запчасти разберет ради науки. Оружие, патроны? Этого добра у меня хватает, да и не стоит слишком сильно надеяться на огнестрел сейчас, в наше непростое время. Без мышц, реакции, скорости и мозгов любой огнестрел - простая палка, не более.

- Цена у меня есть.

- Говори. – Чуть ли не хором выпалили маркитанты. Эвон как их приперло-то, родимых. Не иначе, как еще большие шишки среди торгашей дали этим уберменшам весьма куцый отрезок времени на поимку неведомого пока супостата.

- Золото я возьму, договоримся. Но мне куда интереснее ваш молчун и любитель шнапса. Ты, дружище, не нейромант часом?

Кривой на один глаз молчун довольно осклабился. Ухмылка у него вышла поганая, наглая такая, самодовольная. За такую ему можно и по морде лица дать, да не ко времени. Но угадал верно, не зря все мои нанодрузья в организме зашевелились, как только я оказался в комнате - аж шерсть на затылке торчком встала и мурашки по коже забегали.

- О чем он говорит? – Худой повернулся к нейроманту. – А?

- Ему есть от чего избавиться. И сделать это он сможет только с моей помощью. – Кривой ухмыльнулся еще шире. – А что, я не против.

- Дас гут. – Я усмехнулся в ответ, показав разом все свои зубы. Улыбаться нейромант перестал сразу, а худой еще и побелел. – Вот только не надо думать, что ты тут самый умный, йа? Если ты считаешь, что сможешь меня обмануть, то очень сильно ошибаешься. Потому что голову тебе разнесу сразу же.

- Не сможешь…, - хмыкнул нейромант. - К тому же учти, что вывести из тебя наноботов можно только под наркозом. Иначе от болевого шока подохнешь.

- Потерплю. Ты даже не представляешь, какой я терпеливый… - Ага, проняло. Да, нейромант точно сможет выковырять из меня проклятых наноорганизмов, я уверен. Но больно будет, это точно. – А чтобы ты мог их использовать потом, дорогой камрад, коды для перезапуска я дам тебе после завершения всей операции.

Дам, дам. Код у меня есть один, на уничтожение. Душка профессор его мне рассказал на случай моей поимки или фатального ранения. Чтобы не мучался если что, а сам себя уничтожил. И, соответственно, чтоб его наноподы не попали в чужие руки. Гуманист у меня Головач, ничего не скажешь.

- По рукам?

- По рукам. – Переглянувшись с «колобком» ответил «худой».

- А, да, совсем память дырявая.

- Что?

- На башне стоял часовой, так я пообещал ему кадык вырвать.

- И?

- Обещания я всегда выполняю.

Худой побелел сильнее, хотя, казалось бы, куда еще-то?

С Хитровки я ушел через час, сопровождаемый отрядом «темных». Башню, где нашли трупы часовых, облазил всю. И кое-что, как не старались уничтожить следы сами маркитанты, нашел… и учуял.

Вооруженные торговцы были нужны, чтобы отпугнуть рукокрылов. Если те вдруг вылезут. Вряд ли что интересное осталось на месте того самого побоища, что я углядел на подходе, но мало ли. «Темные» косились на меня, и было с чего. Во-первых, очень неприятно осознавать собственную возможную смерть от лап и челюстей мутантов. А во-вторых, кадык давешнему часовому я выдрал уж очень эффектно. Пара его бывших товарищей даже сблеванула от переизбытка чувств. Самому мне их мести бояться не приходилось, а на косые взгляды мне глубоко положить.

Подозрения мои, появившиеся еще во время короткого разговора, стали еще сильнее. Вот догадайтесь, кто, не обладая способностями к полету и будучи весьма немаленьким по комплекции, сможет забраться по стене незамечанным, ухайдакать двух вооруженных человек и потом удрать вниз с грузом на плече? Нет, догадка о вашем покорном слуге верна, так оно и есть. Но в маркитантсткую «твердыню» мне лазать совсем недавно не доводилось, зуб даю. Не свой, конечно, а вон того парняги с рыжими усами.

И это не нео, и не осм, и не киборг. Нео воняют сильнее и не псиной, киборги не пахнут вообще, а осм не смог бы упереть на своем хребте немалого старшину Геда. Кто остается? Верно, вариантов немного, а, точнее, один. Из всех соседей «темных» такой хитровыделанный кундштюк смог бы сотворить кто-то из Кремля. Вот только, почему от него так ощутимо несло крысопсом?

О-о-о, этих милых зверушек я ненавижу чуть меньше, чем Вертера, и чуть больше, чем нео. Хотя крысопсов пока не так и много, в отличие от крысособак, но хрен редьки не слаще. Довелось как-то резать этих вонючих шерстяных мешков с неслабыми зубами. И не потому, что заняться было нечем. Меня ранили, крови набежало с котелок, а на ее запах ко мне, ослабевшему и никак не желавшему расставаться с жизнью, набежал целый выводок этих милых четверолапых мутантов. Ну, как ослабел, так… В аккурат настолько, чтобы в одиночку не справиться с тройкой нео.

Но тот десяток крысособак мне пришлось резать, рубить, кромсать и делить на непропорциональные запасные части непростительно долго. Страшно подумать, но на каждую, если верить подсчетам наблюдавшего с помощью камеры Вертера, пришлось по двум целым и семидесятипяти сотых секунды, ага. После этого случая тяга сделать из любого крысопса фарш только увеличилась.

Герр Хаунд (Кремль-2222) - 5

Разгадка запаха нашлась в развалинах, лежащих у задней стены. Там же, где три дня назад маркитанты нашли последнего из своих убитых. Следов, ясное дело, не осталось, все было затоптано бесповоротно. А вот шерсть и мелкие царапины от когтей на прогнивших деревяшках сказали многое. У пока еще непонятного мне нахала, и одновременно высококлассного воина, проникшего в Хитровку, оказался с собой крысопес. Дивны дела твои, майн Готт, что еще тут сказать? Хомо кремлевикус и хищная помесь блохозавра и грызуна шляются вместе?! Бывает же...

Хотя… так интереснее. Противник-жертва, как я понимаю, мне достался приличный. Дас гут, что еще сказать? Со слабыми завязываться – хватку терять. От следа, к сожалению, осталось очень мало. Но и того хватило, чтобы взять его и пойти дальше. «Темные» топали следом, настороженно озирались, пытаясь рассмотреть мутантов раньше, чем те их сожрут.

Пока воинственные представители купеческой породы старательно оберегали мое чахлое тело от поползновений возможных любителей им поживиться, мне предоставился шанс спокойно поразмышлять. Было о чем, йа-йа. Интеллект вообще отличает личность от существа, натюрлих.

Итак, в Хитровку проник кто-то из Кремля, либо такой же умелец-одиночка, как я. Но такие мне пока не встречались. Стало быть, все ж таки кремлевский. И, сдается мне, что это вполне мог быть товарищ того парня в серой куртке, чья голова пополнила коллекцию моего профессора. Интересно…

Пройти мимо территории рукокрылов получилось спокойно, твари не высовывались. То ли подрали их крепко, то ли просто спали. Но в последнее, вот шайссе, мне не верилось совершенно. Миновав ареал обитания летучих тварей и вдоволь поплутав уже в одиночку, добрался я чуть ли не до самой Москвы-реки, широченного ручья, текущего откуда-то и куда-то, темного и грязного, полного всяческой дряни, вредной для здоровья. От ила, так и оставшегося радиоактивным, до мутировавших представителей ее живого мира.

Моя цель стала для меня еще интереснее. Собственный отход парень прикрывал каким-то странноватым порошком, наверняка сбившим со следа многих окрестных обитателей. Только вот в чем весь кундштюк – у всех у них не было в детстве талантливейшего ученого, грамотного хирурга и заботливого садиста Головача. А у меня был. Потому по следу и вышло пройти прямо до того места, где у кремлевского умельца и его шелудивого товарища была лежка. Добраться до нее оказалось куда сложнее, чем проделать весь предыдущий путь. Но оно того стоило.

Вволю попрыгав над полным опасностей ходом, чуть не угодив в пару ловушек с торчащими кольями и пробравшись через густо сплетенный лабиринт из труб, я оказался в просторной руковорной пещере. Видеть в темноте, конечно, удобно. Но если слух и обоняние подсказывают, что никого сейчас внутри нет, так какой смысл пользоваться подаренными умениями, когда можно просто сделать светлее?

В сумке я нашарил небольшой шар, нащупал выемку в боку и нажал. Чуть подержал, и хитрое устройство, заполненное специальным газом, наполнило убежище пока еще неизвестного преследуемого ровным бледным светом. Так, что у нас тут?

Полазив по просторной пещере, явно бывшей в старые времена чем-то вроде бомбоубежища, я сделал несколько весьма полезных наблюдений. Старшина пока еще был жив, если судить по отсутствию крови на полу. Ушли они отсюда достаточно быстро, переждав ночь, через незаметную дверь в какой-то боковой тоннель. А вот мне по нему идти явно не хотелось, слишком уж явственно тянуло оттуда опастностью и багами. Да и незачем переться к черту на рога, если задуматься. Раз старшина жив, он им нужен как проводник. Тоннель, если пораскинуть мозгами, скорее всего, ведет в сторону Садового кольца. Натюрлих, Геда могли похитить из-за его личных тайников, которые есть у любого удачливого добытчика, но, сдается мне, что не все так просто.

А раз так, то придется потратить немного драгоценного времени и вернуться. И поговорить с «темными» по душам куда основательнее, чтобы рассказали все свои страшные и ужасные тайны. Чем я и занялся, немедленно покинув берлогу и стараясь не наследить. Про запах беспокоиться не стоило. Средство, созданное пусть и безумным, но гениальным Головачем, их крысопсу нюх отобьет.

И, кстати, прихватим-ка с собой кусок рубашки, лежащей в металлическом коробе. У меня, натюрлих, достоинств много, но мое обоняние не жесткий диск. А запах этого хитрого подонка, якшающегося с крысопсом, мне постоянно нужен под рукой. Вот рукав-то как раз и сойдет, йа.

- Вас?

- Чего?

- Тьфу… что, говорю?! Вы, натурально, продаете нео и хомо каким-то шайнам? «Худой» утвердительно качнул головой. Ну, ни хрена ж себе они тут торговцы «черным деревом», оказывается. Капитаны Себастьяны Перейры, мать их. Хотя про шайнов, если вдуматься, кое-что мне уже довелось слышать. А одного, невысокого и худенького недоросля, покрытого мягкой шерсткой, даже видеть. На Савеловском вокзале, в ихней корчме.

– И как раз перед пропажей Геда вы выкупили у вонючек девку из Кремля и сбагрили ее туда же? Правильно понимаю?

«Худой» и «колобок» переглянулись и кивнули. Дружно так, прямо как сросшиеся вместе нео, какие порой появляются на свет в племенах Новых людей. «Темные» близнецы, ни дать ни взять.

- Не, я понимаю, что вы еще те думкопф, но чтобы так… И не стыдно, да? Доннер веттер, вы даже хуже чем я. Ладно, ваши дела. Где мне их искать?

Эти двое снова переглянулись. Но, все-таки сказали то, что мне от них требовалось узнать. Но один я в ту сторону не пошел, взяв в компаньоны проштрафившегося Рвача. Если уж идти через Садовое кольцо, так лучше с маркитантом. И неизвестно что хуже, этот путь, или тот тоннель, воняющий багами - хоть и уродливыми, но не самыми страшными обитателями моего мира.

Совсем давно:

- Ладная бабенка… - «темный» маркитант осмотрел девку с ног до головы, помял, пощупал, заглянул в зубы. – Не жалко отдавать?

- Берешь, нет? – «савеловский» ощутимо нервничал. – Давай уже это, решай, да…

- Ты мне не указывай, да? – Черные капли солнцезащитных очков дрогнули. На «савеловского уставился ствол АК. – Дома указывать будешь, как и кому первому конину жрать. Торопишься, что-ль?

Можно было и не спрашивать - торгаш явно торопился. Интересные дела. Итак, какой у нас расклад по данному конкретному случаю? В наличии имеются: два «темных» маркитанта, охраняющих переход через Садовое кольцо, вертлявый нервничающий уберменш, явно с Савеловского, и с ними три девки. Одну из которых, совершенно безропотную, он отдает в качестве оплаты. Странная и удивительная картина, натюрлих.

Если у торгаша нет с собой червонцев, то о чем оно говорит? Мужичок явно где-то напакостил, и теперь жаждет скрыться по ту сторону одного из кругов нашего Ада. Готов поспорить вон на ту чернулю с большой грудью, что за ним по пятам уже летит карательная зондеркомманде его бывших компаньонов и дружков. И чего же, интересно, он такого у них спер, что не побоялся ухода в совершенно незнакомый ему край?

- Берешь? – «савеловский» тоскливо посмотрел на маркитанта в очках. – Ну?

- Беру-беру… - тот почесал переносицу. – Всех и оптом. Бесплатно.

А, шайссе, следовало ожидать. Вот тебе и неписаные законы, и все прочее. Деревянный приклад напарника «темного» быстро поздоровался с головой незадачливого беглеца. Та черноволосая, одетая в пончо, среагировала сразу. Всадила напавшему нож, выхватив его из широкого рукава. Второй «темный» отпрыгнул назад, поднимая автомат и нажимая на спуск. Простучала короткая очередь. Ох, хомо хомо, как же вы друг друга любите-то.

Маркитанта я убил выстрелом из АПС-а, попав тому прямо в голову. А вот из женщин удалось спасти только чернавку. Ей пуля попала в плечо, выдрав знатный кусок мяса, но оставив в живых. Во всяком случае, до того, как я притащил ее в бункер.

Сейчас:

Рвача бросило на ребро развалившейся кирпичной кладки. Внутри опального старшины что-то хрустнуло и, чавкнув, захлюпало. Хотя, почему что-то? До хирургических познаний Вертера мне, несомненно, далеко, яволь. Но и того, что есть в голове, вполне хватило понять: ребра у Рвача сломались к такой-то матери. И не просто сломались, а пробили острыми краями обломков левое легкое. То-то он и хрюкнул, выдавив из себя хрип. А чавкнула, лопаясь на несколько кусков, селезенка. Странновато услышать ее на таком расстоянии, рихтиг, но уж как вышло.

Ничего удивительного в таких травмах не было. Как еще может сложиться, если тебя ударил конечностью "Раптор", пусть даже и слегка? Что силы не занимать плотоядной механизированной скотине, что твердости старым кирпичам. Молодцы были старые мастера. Крошка, конечно, полетела во все стороны, смешавшись с кровью Рвача, но стена устояла, не развалилась.

Откуда на нас свалилась эта дрянь? Ответа у меня нет. Запах ее я не почувствовал, как ни странно. То ли из-за изменившегося ветра, то ли шибко я занят был. Ну, что поделать, брезгую отливать на виду у кого-либо. Пришлось отойти в небольшой закуток между тесностоящими домами. А там, как на грех, оказался труп какого-то бедолаги. Уже совершенно несвежий. Вот тухлятинка и перебила аромат остатков давно гниющего мяса в стальной пасти и ржавого запаха свернувшейся крови недельной давности, оставшейся на биороботе.

«Раптор» не удостоил сломанного, словно кукла, Рвача своим вниманием, полностью сосредоточившись на мне. А то, как же я понимаю сейчас металлическую разумную дрянь! У самого с утра практически ничего в желудке не было, живот подвело так, что готов не просто эссен, нет. Как уже и говорил, это люди эссен, а вот свиньи – фрессен. Вас ист дас свинья я представлял, хотя ни разу до сих пор ни одну не встречал. Да и странновато найти свиней посреди остатков бывшей столицы, йа-йа. Откуда им тут взяться? Хотя речь не о том, совершенно. Так вот, я сейчас готов даже не эссен. До самой минуты появления «раптора» мне жуть как хотелось совершенно по-скотски фрессен, да-да, именно фрессен.

Полагаю, что био сейчас испытывает то же самое. Не зря же все они то и дело рыщут по округе, отыскивая живую белковую пищу, хотя не брезгуют и мертвечиной. А тут такая пруха, ой-вэй, сразу два огромных бифштекса притищились на своих двоих. Да еще чуть ли не точнехонько в титаново-стальную клыкастую пасть! Просто праздник какой-то… натюрлих.

«Раптор» развернулся ко мне, всем своим видом показывая: жить тебе, Герр Хаунд, осталось немного. Ну-ну, пугали ежа голым задом, как говорит… говорил порой Рвач.

- Эй, кусок мяса в титановой оболочке, жрать хочешь? – тупо, конечно, пытаться общаться с био, но молчать мне совершенно не хотелось. – У меня вон там есть годный, весь из себя такой кошерный трупак. Таки настоящий и весьма аппетитный кадавр, может его понямкаешь?

«Раптор» сделал первый шаг, наклонив мятую-перемятую металлическую чудовищную башку. Пару секунд выиграл, дас гут.

- Найн? Ты точно не хочешь?

Лишь бы он оказался здесь один, лишь бы оказался…

- Да и хер с тобой, айне гроссе металлише капутен!

Био рванул ко мне со скоростью… вообще, рихтиг, скоростного мне довелось увидеть в своей жизни не так уж и много. Ну, фенакодусы, ну, рукокрылы, мать их. Самое быстрое были как раз сами био, да тот танк, что пафосно и люто-яростно вкатился на мост во время последней осады Кремля очень и очень большой ордой нео. Так что сравнить, с чьей скоростью рванул на меня «раптор» возможности у меня и не оказалось. Даже обидно, натюрлих.

А для био у меня в руках уже оказался дер шёйне сюрпризен, даже очень шёйне, прямо таки вундербар! И не зря я таскал свой РГ-6 так долго, целый день.

Гранатомет выплюнул из ствола первый снаряд. Био успел заметить, клянусь, летящую к нему вытянутую сигару, но оказалось поздно. Начинка у этих гранат, так смахивающих на самые обычные с виду ВОГи, на самом деле не такая простая. Вертер всегда выдает эти доработанные Головачом цацки, с яркой красной полосой у самой головки, нехотя и чуть ли не ворча. Скопидом железный, чтобы он заржавел!

«Раптор» взвыл сиреной, когда кумулятивный снаряд вошел внутрь него. Броня у био хороша, не поспоришь. Но два столетия износят что угодно, если нет ухода. Да и начинка гранаты не что иное, как ноу-хау, изобретенное гением с головой человека и телом в виде консервной банки. Так что голосил био по делу, верно так голосил. Дер Тод есть смерть, и больше никак, что для разумного механизма, что для живого организма. Грохотнуло и полыхнуло знатно. И все бы хорошо, м-да…

Все было бы хорошо, не зацепись моя нога за незаметный толстый пук травы, свившейся практически в канат. Так что вместо прыжка к моему неговорящему и аппетитно воняющему покойнику получилось что-то несуразное. Но оно и ладно бы, если б краем глаза не заметил я что-то свистнувшее в воздухе и приблизившееся ко мне в мгновение ока. Полагаю, что это обломок био вошел в контакт с моей головой с поразительной силой и мощью. Отъехал я быстро и практически безболезненно.

Вот такие дела.

- ... Секим башка…. Чох яхши… А?

Прямо передо мной, метров за десять, в мягком кресле восседал странный тип. В черном плаще балахоном, с капюшоном и в маске. Йа, в самой настоящей маске, весьма красивой и с блестящей хренью на лбу. М-да, разные люди встречаются в Москве.

По левую руку от странного существа, у которого я заподозрил наличие баритона, стоял немаленький мужик, с ног до головы закованный в красную ламелярную японскую броню. Чуть, ясное дело, улучшенную, и не являющуюся полной копией своей прапрабабки. Даже шлем, с забралом-личиной, присутствовал. Но, что хуже, за поясом этого сурового воина красовался здоровенный колесцовый пистолет и меч… очень похожий на катану. Чего-чего, а информации по оружию и амуниции различных эпох Вертер впихнул в мою голову очень и очень много.

Явственно тянуло гарью и большим количеством недавно пролитой крови. И, дас ист фантастиш, в помещении очень сильно ощущался запах того самого парня, за которым я и шел.

- Ты в Форпосте, Пес, – Баритон чуть шевельнул головой, - у меня в гостях.

- Хорошие порядки у хозяев. – проворчал я, безуспешно пытаясь незаметно ослабить путы. По пальцам больно стукнули древком. А, ну точно, сзади же стоят два человека, шайссе. – А с чего ты взял, майн фрёйнд, что я какой-то там Герр Хаунд? Да еще и псом меня назвал… а-я-я-я-й.

Черный плащ колыхнулся, подходя ко мне. Что за черт? С каждым шагом этого клоуна с блестящей цацкой во лбу на меня волной накатывало ощущение силы, давящей на сознание. Доннер-веттер, что за хрень?!

Он остановился, не дойдя до меня двух шагов. На кой черт ему нужны еще и караульщики, сторожившие мою бедную и сильно потрепанную персону? Да ему достаточно пальцем шевельнуть, и у меня сердце остановится!

- Нет-нет… - баритон из-под маски довольно усмехнулся. – Сердце твое, так же, как и руки с ногами, мне еще пригодятся, Пёс.

И тут меня отпустило. Майн Готт, кто бы там не был, Один, Вотан, пусть хоть сам Ктхулху, спасибо тебе, Боже!

- Ты Герр Хаунд, легенда среди тех, кто знает о тебе, м-да. Это нам рассказал Рвач, никак не желавший умирать, и дождавшийся нашего патруля. Что же касается того, откуда я про тебя знаю, так это очень просто. Я нойон этой крепости, и должен владеть всей возможной информацией.

- Ну да, – твердый камень пола холодил. – Может, стул дашь, нойон?

Маска чуть дернулась в сторону. Сзади меня подхватили под руки и посадили на небольшую табуретку.

Герр Хаунд (Кремль-2222) - 6

- Надо же, как все повторяется… - Нойон покачал головой. Поблескивающий гранями третий глаз отливал алым, отсвечивая пламя нескольких светильников в красных неровных стеклянных колпаках. – Странное место ваша Московия, и страшное. За последнюю неделю здесь произошло столько, сколько мне не доводилось видеть за несколько лет.

- Она не моя. Ладно, нойон, ты меня знаешь. Не стоит говорить мне про мои подвиги, страх и ужас, навеваемый на целые кланы нео и отряды дампов одним воспоминанием об имени Герра Хаунда. Перейдем к делу?

- Перейдем. Если я правильно понял хрипы чудом прожившего пару лишних часов Рвача, то ты, Пёс, ищешь одного крайне неприятного человека, водящего дружбу с большим и странным крысопсом.

- Мало ли что можно сказать перед смертью? Хорошо, что Рвач не признался в своей любви к матке руконогов с Павелецкой.

- А он ее любил?

- Мало ли, может, и любил.

- У тебя с собой был рукав рубашки, тонкой кожи и характерного узора по самому краю. Что если я тебе скажу, что мне знакома похожая рубашка? Правда, я видел ее не такой заношенной и вонючей, а абсолютно целой. И ее владелец мне тоже знаком… что ты на это скажешь?

- Что знаю про это. Кремлевским воином здесь пропахла даже табуретка, на которой я сижу.

Баритон чуть замолчал. Йа, что-то висело в воздухе, никак пока не материализуясь. Что-то будет из этого разговора, интересно?

- Его зовут Дунай, Герр Хаунд. Он и правда из Кремля, и у него есть крысопес. И мне очень хочется, чтобы ты привел ко мне его, живым и невредимым.

- Крысопса?

- Хм… если ты приведешь мне их обоих, то не откажусь. Полагаю, что тебя еще можно использовать, живая машина для поиска и убийства. Но Дунай меня интересует намного больше, чем ты.

Намного больше он его интересует, надо же.

- А мне оно зачем нужно, тащить к тебе этого берсеркера?

- Ты же хочешь жить?

Хреновый вопрос. Я прислушался к собственным ощущениям. Вроде бы ничего плохого мне не подсказывал ни один внутренний орган. Мало ли, что они могли сделать со мной, пока валялся в отключке? Так… а почему у меня ноет сгиб локтя, кто мне скажет?

- Я, к сожалению, не могу как следует покопаться в твоей голове. Хотя сделал бы это с удовольствием, очень уж ты интересный живой организм… - баритон вернулся в свое кресло. – Но кое-что мне стало ясным и так. Не знаю, кто сделал тебе биологическую защиту, но познания шайнов помогли мне ее обойти. И ты не зря пытаешься понять, что не так с твоим телом. Вот, совсем недавно на твоем месте сидел Дунай и задавал такой же вопрос. Зачем мне надо идти и делать нужное тебе, нойон? И ответ у меня сегодня такой же, Пёс. Твоя жизнь… именно так.

Биологическая защита, вот о чем он. Но как может кто-то обнаружить во мне наноботов, не обладая нужными технологиями? Или этот тип, охраняемый молчаливыми воинами в доспехах страны Восходящего солнца, вооруженных несовершенным оружием, совсем не такой простой дикарь, каким показался мне вначале?

- В тебя, Герр Хаунд сейчас медленно впитывается порция растворенных в необходимой жидкости мельчайших кристаллов яда, высушенного для сохранности. Такой же я ввел Дунаю, которого ты не так давно начал преследовать с завидным упорством и смекалкой. Но ему повезло, нашлась добрая душа, что ввела ему противоядие. Но тебе судьба так не улыбнется… если ты не притащишь мне Дуная.

Вот так ход… шайссе. Что-то я слишком люблю собственную жизнь, если задуматься. Ну да, следует согласиться и вернуться в бункер, как мне кажется. Очень хочется надеяться, что профессор Головач справится с этаким странным вывертом судьбы.

- Но одного я тебя не отпущу. – Баритон усмехнулся под маской. – С тобой пойдет один из самых доверенных людей, супер-кешайн и несколько отборных воинов. И да, Пёс, мне кажется, что в голове у тебя созрел план твоего спасения. Так вот, гроза и погибель твоих волосатых соотечественников, пойми простую вещь. Я хорошо знаком с токсикологией и смею уверить, что создатель твоей биозащиты не сможет найти противоядия за два дня. Ах, да, забыл сказать. У тебя есть три дня на все про все. Учитывая, что половину сегодняшнего ты уже потратил, и на путь, что вам предстоит, остается именно два дня.

Доннер-веттер, шлюхин сын!

- Хорошо. – А что мне оставалось делать? Когда в последний раз мне было страшно? Наверное, повстречав в первый раз био, в свою вторую ходку в разрушенные кварталы над бункером. Если не раньше, перед очередным посещением пыточной операционной профессора. Но это пройдет, а пока надо выбираться отсюда и думать, как быть дальше.

- И еще, Пёс…

Вот из-за этого слова у меня и появился новый объект ненависти. А так-то, натюрлих, нойон меня просто злил и убить его мне хотелось быстро. Но мне не нравится, когда меня называют Псом. Я Герр Хаунд. И это мое имя. А баритон продолжал. – Сейчас к компании крысопса присоединился непонятный киборг, если он киборг, конечно.

- Тогда ваши отборные воины мне явно пригодятся.

- Именно. Иди, Герр Хаунд, время не ждет. И помни, что твоя жизнь зависит только от тебя.

Ну что тут сказать? Найдем для начала Дуная, а потом подумаем о том, как выжить во-первых, и, во-вторых, как найти общий язык с нейромантом и обрести, наконец-то, свободу. Йа-йа, не завидую я этому кремлевскому парню. После того, как убью всех, кого наметил – порежу его на маленькие кусочки. Как причину всего этого шайссе.

Дорога много времени не заняла. Шайны отправили нас на бронированном поезде, катившем по остаткам дорог на стальных высоченных колесах, обтянутых резиной. Трясло, не без того, но обернулись очень быстро.

И уже к вечеру я стоял на месте недавнего побоища с участием био, этих вот шайнов и моей цели. След нашелся быстро, и вел он, в чем было сложно сомневаться, в сторону захоронки, найденной мною поутру. Можно ли доверять типу в маске, нойону пришлого народца? Думаю, что нет. Свое слово он если и сдержит, то так, чтобы продлить мою службу. И вряд ли кто меня в этом разубедит. И что остается?

Рихтиг, остается одно. Добраться до Дуная, такого нужного тому, с блестящей цацкой во лбу. Но продавать этого разведчика я буду по своим правилам. А еще лучше, если разобраться, иметь в рукаве козырь в виде кремлевского разведчика, и одновременно захватить парня в маске. Своя жизнь, как мне кажется, ему тоже весьма дорога.

А, раз так, то осталось лишь избавиться от сопровождения в количестве пяти молчаливых крепышей в кирасах и одного странного воина, упакованного в броню, схожую с красным доспехом Хана. Нахрена они мне, скажите, нужны?

Мой АПС перекочевал на пояс воина с катаной. Мне оставили только моего "Палача". Похоже, они даже не подозревали, как это много. Рукоять топора словно сама прыгнула в ладонь. Сейчас попляшем, майне кинда, ферштееен?

«Палач» блеснул, ныряя вверх и вправо. Двое стоявших рядом со мной воинов полетели в стороны, один с перерубленной полностью гортанью, второй с располовиненным лицом. Чужая кровь хлестнула мне в глаза, заставив зажмуриться. Мимо плеча со свистом прошуршало что-то длинное и острое, распахав кожу плаща и зацепив руку. Могло бы и отсечь, не качнись я в сторону. Итак, в дело вступил какой-то там супер-кешайн. Игра стала интереснее, что и говорить.

Следующий шайн ударил меня саблей с широкой елманью на конце, но промахнулся. Ребром ладони я сломал ему кадык и вбил внутрь трахею. Воин захрипел, упав на землю. Один из его товарищей споткнулся, бросившись ко мне, и напоролся на встречный удар топора. Выпад вышел косым, хлестнув его поперек груди и отбросив назад. Панцирь из вареной кожи, покрытый чешуей пластинок, с хрустом вмялся внутрь груди. Одним врагом меньше.

Кешайн в доспехах атаковал снова, метя мне в лицо концом длинного меча. Я отбил удар, но кончик клинка все же задел мне щеку, чуть не зацепив глаз. Шрам останется, куда без этого? Последнего из обычных воинов пришлось убить с помощью острой стрелки шлема его же погибшего товарища. Благо, что шлем валялся под ногами, слетев после удара.

Череп врага хрустнул, пропустив в себя металл, воин завалился, мешая последнему соплеменнику добраться до меня. А мне, наоборот, помог, дав мгновение передышки. Мне все же здорово досталось. Горячие капли текли по лицу, превратившись в маленькие струйки, бежали по бороде. Но мне нужно было забрать мой АПС, йа-йа. Без него мне как-то неуютно.

Металл с лязгом бился об металл, супер-кешайн сопротивлялся зло, опасно контратакуя. Но все-таки лучше бы он взялся за пистолет. А еще лучше было бы отправить со мной того парня в красных доспехах, Хана. Почему-то мне казалось, что справиться с ним вот так легко вряд ли бы вышло. Мой топор рубанул противника по плечу, практически отделив руку от тела… м-да, хреновенькая броня-то оказалась, даром, что такая серьезная и красивая с виду.

Вторым ударом я отделил его голову от тела и остановился, переводя дух. Оглянулся, опасаясь новых персонажей в разыгранной партии. Но нет, вокруг не было никого.

Снимая с пояса мертвого шайна свое оружие, я усмехнулся. Надо было все-таки не идти в Хитровку, а посидеть и дождаться возвращения Дуная. Думпкопф, как известно, ногам покоя не дает. И не только ногам, голове тоже. Думай теперь, голова, как разгребать навалившиеся проблемы.

Ну вот, теперь можно и идти за моим ни разу не виденным другом из Кремля, йа-йа. Пора закончить все это. И, доннер-веттер, я сделаю то, что должен в любом случае.

Я Герр Хаунд, запомните это.