Кладовая 14

Задание 74

Хмурый лесной массив смотрел на своих гостей неприветливо. Родион огляделся, поморщился, почесал за ухом.

— Мерзкое место!

— Мне тоже не нравится, — сухо отозвалась Белка. — Давай ускоримся. Вроде, недолго осталось.

Родион покосился на ржавый компас в руках компаньонки. Стрелка уверенно указывала на север.

— Не врёт?

— Знаешь же, что нет. Эта доисторическая дребедень живее и правдивее, чем приблуды легионеров, — девочка ехидно усмехнулась. — Раз не лажает здесь, значит, вопрос не в магнитных аномалиях.

— Хотя по идее вопрос должен был бы быть в них, — мальчишка обернулся, чтобы ещё разок оценить развалины тюрьмы, что в давно забытые времена служила тайным полигоном для научных испытаний в области биомеханики. Остовы её стен из-за буйных зарослей выглядывали издалека рваными осколками.

— Предки дичь творили, а мы расхлёбываем! — Родион зло сплюнул на землю.

— И на ошибках не учимся, — горько усмехнулась Белка. — Слышал, куда Игор отправил Ника, Лену и Малику?

Родион расхохотался:

— Эта компашка отожжёт, уверен! Потом в Мегаполисе долго будут сочинять байки, почему в окрестностях Ладожского тейпа комендантский час увеличили! Шито-крыто выполнить задачу — не про это трио весельчаков. Буду ждать их возвращения.

— Как и остальные ребята, — добавила напарница. — Ник перед отправкой в общем зале ворчал, что в закрытой лечебнице строгого режима мутации с потолка не родятся. Точно, скоты, опыты на больных ставили!

— А теперь замазать втихую пытаются, пока Сенат и Синод не прознали. Иначе бы звали не нас, а чуваков из Тайного Отдела. Раз нелегально — значит, незаконно.

— Аминь! — бросила Белка. — Значит, в Семье казна прибавится. Малика и Лена скубутся где угодно, только не на заданиях. Туточки они как раз складные да ладные, своим трио зачётно действуют. Давай лучше вернёмся к нашим баранам. Если провалимся, то дадим Игору повод кривиться бесконечно и тыкать в лажу нас носами при каждом удобном случае…

— Ой, да ему только дай волю! — Родион нервно почесал свои неуправляемые угольно-чёрные лохмы, росшие невпопад и не поддававшиеся никаким расчёскам. — И мы не провалились в прошлый раз! Слегка накосячили…

— «Слегка» раскорячили хаты молодой деревни, — ровным тоном укорила напарника девочка. — А она, эта деревня из трёх домов, между прочим, в Мегаполис напрямую самородки агата и яшмы поставляла. Игор прав: шанс, что Тайный Отдел наши делишки тогда заметил, весьма высок.

— Если Игор думает, что Тайный Отдел о нас когда-либо забывал, то я сразу запишу его в дураки, — хмыкнул собеседник. — Но Игор никогда не был дураком, нет. Да и носки зачётные вяжет! Вернёмся, спрошу, когда будет готова моя пара. А то ноги по ночам мёрзнут…

Брюнет вдруг прервался на полуслове и начал внимательно принюхиваться. Белка наблюдала, как его острый горбатый нос дёргал крыльями крупных ноздрей, втягивая сырой лесной воздух.

— Чуешь чего?.. Лаз?.. Расщеп?.. Магичил кто?..

— Только некротику. Много народу тут замучили. Ритуалы по призыву сущей из нижних слоёв астрала здесь на ура будут распаковываться… А-а-а-й, мля! Что за дрянь?! Почему эта зона Леса настолько унылая?!

Мальчик вытащил резко провалившуюся ногу из смачно чавкнувшей небольшой, но весьма глубокой лужи, качественно замаскировавшейся под густыми зарослями травы. Высокий шнурованный ботинок облепила серая вонючая грязь.

— Фу-у-у! Ща сдохну! Что за смрад?!

Напарница присела на корточки, мазнула пальцем по испачканному боту.

— Сера. Разложение. В яме кто-то сдох. Однако, эта зона мне нравится всё меньше… Неприветливая территория. Короче, Родик, подозреваю, что мы на болоте.

— В смысле?!..

— Это стихийное болото. Внутри Леса. Маскируется под Лес. Весьма умело. А по факту, само по себе.

— Ты…

— Дальше шагаем осторожнее. Пока здесь не сдохли мы. Мда, это будет забавное задание, но не простое.

Белка поднялась с колен и задрала голову. Хмурое небо едва проглядывало сквозь кроны вековых деревьев.

— Ещё час назад погода была ясной. Но едва мы запёрлись за остатки ограды этой неупокоённой тюряги, атмосфера вокруг разительно поменялась. Короче, Родик, халявы нам не ждать. Надо быть готовыми просить помощи в любой момент…

— Не хочу никого звать! — рявкнул товарищ, гневно уставившись в спокойные серые глаза Белки.

— Не выпендривайся. У тебя недавно обучение закончилось, с новой Силой ты справляешься так себе, наперекосяк, потому что, как всегда, фиг кого слушал.

— Амина хреново объясняла!

— Не заливай! Амина — лучшая из нас.

— Ты тоже одна из Первых.

Девочка скупо улыбнулась, запустила руку в чёрные пряди ровесника и взъерошила их ещё больше.

— Потому что, в отличие от тебя, слушаюсь не только Маму, но и других ребят, кто смог хоть в чём-то меня превзойти. А ты, Родион, несносен. Поэтому в паре с тобой никто работать не хочет.

Лицо девочки вновь посеръёзнело. Впрочем, как замечали остальные из Семьи, скупость на эмоции была отличительной чертой этой долговязой тощей шатенки.

— Или я не хочу ни с кем быть в команде! — беззаботно фыркнул пацан. — И я, между прочим, один, единственный и неповторимый, ровно выслушиваю твои нотации!

— Потому что я их больше никому не читаю.

Брюнет не стал отвечать. Он не любил пререкаться с Белкой — только с ней одной. С ней ему никогда пререкаться не хотелось.

Ребята молча зашагали дальше, принюхиваясь и оглядываясь по сторонам. Заросли вокруг не были непролазными, несмотря на заброшенность и одичалость в несколько веков. Пару раз они наткнулись на ржавые остовы тюремных автобусов давно ушедших времён. Железяки, покрытые мхом и лесным сором, не особо поддавались воздействию дикой природы. Подростки прошли наощупь ещё с добрых полкилометра, пока, обойдя очередной валежник, не остановились как вкопанные.

— Мы оба это видим?..

— Дорога?..

— Да-а... В бездне Леса... Дальше некуда…

— … с глубокими бороздами от огромных колёс грузового тягача…

— Теперь понятно, почему наш заказчик налип. По самые гланды.

— Думаешь, его жена и дочь — того?.. — Брюнет лениво почесал за ухом.

— А есть иные варианты? Лично я их не вижу. Сюда лет эдак двести нога человеческая не ступала. Если мы вдвоём при всей нашей подготовке и опыте видим в одичалой зоне широкую заезженную дорогу, по которой будто вчера тяжеловозы колеи по бурозёму накатали... Если нам не чудится, значит, и ему не причудилось.

— Ну что ж. Сужаем варианты. Первый — здесь тайное поселение. Зачем и кем заселено — разберёмся и доложим в Семью. Второй — аномалия. Тут куда неприятнее. Раз магнитная отсеклась благодаря раритету, то дальше — только гадать почём зря. Значит, пойдём опытом проб и ошибок.

Родион вытащил ногу из высокой травы на обочине и занёс над дорогой. Подумав, несмело насупил.

— Настоящая!

Белка вышла следом. Принюхалась.

— Едой ниоткуда не тянет. И дымом. И людьми. А тебе?

— Ты же знаешь, я запахи органики учуять не особо могу. Нюхач с меня на троечку. Только последствия работы с энергиями. Некротику по-прежнему слышу.

— Здесь сильнее?

— Нет. У тюрьмы убойно несло. Тут будто… Затхлым бздит, что ли… Оттуда! — Родион махнул рукой в сторону края неопознанной проезжей части, что уходил резко в поворот за чащу леса.

— Потопали! — решительно скомандовала напарница, зашагав вперёд.

Ноги обоих хлюпали по скользкой земле и шаг от шагу норовили разъехаться в разные стороны, некстати посадив своих хозяев на непреднамеренный шпагат. Неистово матерясь про себя, партнёры проклинали глинистую почву подозрительной дороги, предупредительно держась её края, дабы, чуть что, быстренько смыться в высокую траву.

За поворотом путь упёрся в довольно крупное поселение. Глинистая разъезженная дорога перешла в потрескавшийся асфальт. По обеим его сторонам расположились дома — серые и донельзя мрачные. Ряд высоких электрических столбов с давным-давно оборванными проводами чернел на фоне заброшенных угрюмых построек. Деревянные основания столбов каким-то образом обросли ветвями, голыми и влажными, и теперь смущали путников своей уродливой лысой корявостью.

Пасмурное низкое тяжёлое небо расщедрилось мелкой колючей моросью, намекая подросткам поспешить найти укрытие.

— Одна хибара страшнее другой, — вполголоса хмыкнул Родион, осторожно вышагивая по взявшейся из ниоткуда дороге. — Это место забыло, как люди выглядят. Но Лес его почему-то не поглотил. В отличие от тюрьмы. Это бывшее поселение для персонала, как думаешь?

— Хрен его знает, — Белка не переставая принюхивалась. — Скорее походит на коттеджный посёлок с архивных изображений до времён Падения, а не на постройки для тюремных работяг. Большие окна, балкончики, расстояния между домами, тротуарчики, размеры участков… Поселение для народу посостоятельнее.

Родион всматривался в глухой мрак мутных, грязных, где-то разбитых окон. Краска со стен построек полопалась и облезла, демонстрируя гостям ссохшееся, обречённое на гниль дерево. Крыши местами обвалились вовнутрь каркасов, местами сползли с домишек и теперь держались под боком, чудом повиснув на привязи за остатки непонятного кровельного материала, напоминавшего веревочные жгуты. То тут то там в запущенных дворах за вислой подранной ржавой рабицей красовались кучи замшелого хлама, в котором трава проросла избирательно, как редкие волосы между проплешинами лысеющего гражданина. Ни одной живой души, ни даже намёка на жизнь. Ни ветра, ни писка, ни стона, ни звука, ни шелеста — ничего.

— И вот здесь этот идиот додумался остановиться на ночёвку с семьёй?! — не удержался мальчик, приглушённо рыкнув от возмущения. — Видал ослов, но таких!.. Слыхал, что некоторые торгаши кочевые — болваны законченные, но чтоб настолько… Пусть радуется, что сам ноги унёс!

— Родион…

— О причудах и опасностях Леса легенды слагают! Он же со своим товаром катается по фазендам земледельцев и скотоводов! Наверняка баек про нечисть наслушался! К стенам тейпов подъезжает с поклажей — в курсах же, что вовнутрь поселения хрен пустят чужого. Ночуй в промежуточной зоне, гость дорогой! Народ рабочий изолируется ради безопасности по-всякому, чем только может. Знает торгаш, что всё, что за забором, стоит обходить десятой дорогой даже вне Леса! Придурок…

— Родик…

— Комендантский час для кого писан?!

— Остынь. У него близкие пропали. Если не погибли… Он и так цену слишком высокую заплатил. Осуждать мы все мастаки. Да и умными быть задним числом — тоже. Семья получила задание и плату. Нам дали работу. Мы должны её выполнить. Клиент — кочевой торговец. Прекрасно знает, что такое риск, — всё-таки столько лет меж поселениями катался. Думаешь, он не понимал, как опасен внешний мир, включая Лес и Зону Отчуждения, когда остановился переночевать?.. Его труд не менее ценен, чем наш, — благодаря таким, как он, в руки простого люда попадают те товары, которые фиг где купишь. Мегаполис своё «элитное» производство на народ за Стеной не распространяет.

Брюнет криво усмехнулся. Он не выносил на дух чужую глупость, несмотря на всю свою внешнюю взбалмошность и непокорность. Для битого жизнью мальчика было донельзя странным не рассчитать время, оказаться после заката посреди Леса, выбрать для ночёвки деревню-призрак, а потом в истерике искать через чёрный рынок выходы на Семью, чтобы разобрались с непонятным и неизведанным и спасли тех, кто в этой заварушке очутился по вине заказчика.

— Нам важно реабилитироваться, — продолжила Белка. — Если мы оступимся опять, то, когда вернётся Мама, Игор сто из ста доложит ей уже про два наших опуса. Ты можешь гнать на клиента сколько угодно, но место не простое. Повторюсь, клиент — не отбитый лох. Он много лет в кочевой торговле, опытен. Значит, он не мог здесь абы как очутиться. Сечёшь?

— Секу…

Серо-голубые зрачки Родиона непроизвольно увеличились. Боковое зрение среагировало молниеносно — мальчишка остановился и внимательно уставился на один из дворов. Девочка тоже остановилась, переводя настороженный взгляд с компаньона на ту точку, куда он не моргая глазел.

— Родя?.. Долго будешь молчать?.. Видишь ты один.

Напарник взял её за руку. Перед взором Белки, только что наблюдавшей лишь пустой заросший двор, предстала жутковатая сцена. На табуретке, почерневшей и одряхлевшей от времени, стоявшей в куче из сухих веток, сорной травы, мусора, сидел сгорбленный старик в тюремной робе. Седые редкие лохмы по бокам головы не знавали труда парикмахера. Сам человек — всецело, вместе с робой — выглядел так, будто едва вылез из гробницы после долгих веков лежания в мумифицированном состоянии. Тёмно-серая кожа, истончённая до состояния пергамента, обтягивала лысый череп, изнемождённое лицо и кисти рук. Казалось, дотронься до него, подуй ветер — и мужчина рассыпется прахом. Рядом с осуждённым примостилась собака — свалявшаяся грязная шерсть, из-под проплешин выглядывали участки потемневшей истончённой мертвечины — и смотрела на осунувшегося, уставшего, обречённого хозяина пустыми глазницами так преданно, так страдальчески одиноко, что подросткам захотелось провалиться под землю от тоски. Казалось, обе фигуры курились лёгким дымом, словно от костра.

— Голограмма?.. Фантом?.. Дух? — выдохнул Родион, собираясь с мыслями после прилива непрошеного сострадания. — О, исчезают… Пошли помехами, словно при плохой связи…

— На дом лучше посмотри.

— Твою ж…

Три этажа особняка недовольно таращились на незваных посетителей высокими узкими проёмами и будто пытались задавить путников своим весом и объёмом. Безотрадные пустоты окон угнетали и пожирали остатки малейшего позитива. Ни намёка на обжитость или хотя бы на её след, как и во всех остальных развалюхах. Но всё же этот дом был совершенно не похожим ни на одного своего забытого миром соседа. Острая крыша с резким скатом, вогнутые вовнутрь стены, словно искорёженные визуальными эффектами кривых зеркал, высокая лестница из череды мелких ступенек змеёй вилась от земли к первому этажу. Массивный цоколь с множеством подвальных окон-малюток намекал на значительно оборудованный подвал.

— Почему мы его не заметили, едва в поселение вошли?.. Он же выделяется, как монумент на главной площади!

— А он разве был вообще? — Белка проницательно глянула на товарища. Он догадливо усмехнулся в ответ, подошёл к хлипкой калитке и слегка дёрнул за ручку.

Дверца, обречённо застонав, отвалилась с петель и грохнулась на загаженную сором тропинку.

Ступеньки парадной лестницы под ногами подростков глухо заскрипели. Родион притормозил на середине подъёма, наклонился, чтобы поднять резинку для волос — ярко-фиолетовую, украшенную длинными атласными лентами и фигуркой миловидной куколки-зайчихи. Из щели в рассохшейся ступеньке вылезла крупная землистая ящерица и быстро ускользнула под входную дверь.

Мальчик распрямился и присмотрелся — те пятна, что он принял на стенах за остатки краски, оказались пресмыкающимися. Рептилии облепили дом в каком-то лишь понятном им порядке. Одни ящерицы словно спали, другие спускались вниз по шершавой поверхности гнилых деревянных досок, третьи выползали из подвала и молниеносно карабкались вверх, к крыше.

— Почему их так много…

— Родион! — обрывисто бросила Белка, обогнавшая его на лестничном пролёте и уже приоткрывшая массивную входную дверь. В руке девочки приготовился к нежданной атаке обсидиановый клинок атама. — Шустрее!

— Как скажешь, — согласился мальчик, пулей взлетел по оставшимся ступенькам и заскочил вслед за напарницей в особняк.

***

Пол, вздувшийся и местами полопавшийся, под ногами предательски громко скрипел. Красться не было никакого смысла. Шептаться — тоже.

Внутри оказалось довольно светло благодаря высоким окнам вестибюля. Потускневшие обои неплохо сохранились, хотя много где отклеились. Пухлые крупные комки пыли, словно перекати-поле, лениво перемещались по просторному помещению, хотя сквозняка не было — чувствительные подростки сразу бы его учуяли.

— Какой дурак такую широкую межэтажную лестницу посередине парадной впихивает? Тоже мне, дворец падишаха метр на метр! В какую из дверей пойдём?

Белка осмотрелась. Три одинаковых входа по бокам первого этажа. Три высокие узкие двойные двери.

— Если судить по внешним размерам халабуды, там не комнаты, а клетушки, ни присесть — ни привстать. Всю площадь дома лестница украла… — Брюнет, не удержавшись, громко чихнул. — Давай по-быстрому обойдём и свалим. Я был об этом сарае большего мнения. Его строил фанат помпезных лестниц.

— Серьёзности в тебе, как всегда, ни на грош, — девушка крепче сжала рукоять ножа и двинулась к первой двери.

Створка, неохотно двигаясь, издала настолько душераздирающий скрип, что если бы в заброшенном помещении был хоть кто посторонний, то бы уже выскочил встречать нежданных гостей.

— Незамеченным остаться — невыполнимая задача, — вздохнул напарник. — Мы тут однозначно одни.

Белка распахнула обе створки. Из-за темноты невозможно было разглядеть ничего. Дневной свет, падавший из окна вестибюля, расположенного прямо напротив открытой двери, освещал дощатый пол комнаты метра на полтора, будто дальше ему запретили обнажать спрятанное, поэтому он остановился перед чернотой, обозначив чёткую непереступаемую границу.

Мальчик щёлкнул пальцами. Два плотных небольших ярко-оранжевых светящихся шара взмыли резко вверх. Не успели подростки моргнуть, как сгустки энергии, едва забравшись в темноту, потухли, будто их кто-то наспех проглотил.

— Ты явно не утрудился тренироваться…

— Ай, не ворчи! Зато у меня получается несколько эфирных светлячков, а не один! Был бы кто в этой пещере, уже бы выпрыгнул на нас с разборками… — Родион щелкнул ещё раз. — Видала, как могу?!

Теперь уже три светлячка взмыли вверх, но не потухли, как их предшественники, а чинно поплыли вовнутрь помещения, хорошенько осветив последнее и оттого заставив юных гостей оторопеть.

— Магия расширения пространства налицо, — охнул подросток.

— Вот поэтому и нефиг хлопать ушами.

Комната, никак не обещавшая быть настолько огромной из-за внешней видимой площади особняка, выглядела куда лучше, чем вестибюль, чем всё строение, чем вообще весь полуразрушенный посёлок. Гобеленовая ткань на стенах, расшитая белыми и розовыми пышными пионами, не растратила свою свежесть, хоть и выдавала местами зоны, проигравшие в правах перед всеядной пылью. Пол поблёскивал остатками янтарного лака. Ковёр посредине, окружённый несколькими представительными диванами и креслами, не был истёрт обувью или побит молью, а лишь намекал, что его пора вытащить на воздух да как следует выбить.

— Не припомню широких окон снаружи, — нахмурилась Белка, изучая закрытые плотные светонепроницаемые бархатные шторы, расшитые по краям кистями из шёлка.

— Глянь-ка! Я подобного творчества ещё не видел. — Родион вплотную подошёл к огромной картине на стене. — Краски совсем не потемнели. Интересно, кто создатель?

Дама с полотна смотрела не на зрителей, а куда-то вдаль, что было не типично для портретной живописи. Будто, пока её рисовали, неистово надеялась удрать от художника подальше. Леди выглядела юной, но не по возрасту изнемождённой, словно жертва чумной мухи. Серо-сизая кожа уставшей грустной модели вызывала желание отойти от изображения подальше. Огромные волоокие глаза со зрачками цвета речного песка и мутными жёлтыми белками, тёмно-красные губы, словно испачканные в крови, редкие длинные синие волосы ещё больше выставляли натурщицу жертвой чьих-то злых экспериментов. Жухлые пряди небрежно падали на грязное изорванное платье, роза в костлявой высохшей безвольной руке девушки явно просилась на помойку. Ещё одна помойная роза — в причёске — нисколько внешний вид не украсила, а только пуще испоганила, выглядя мерзко, как бельмо на глазу. Ниже шеи исчезли и покров платья, и кожа, явив зрителям рваную трупную плоть и полую грудную клетку с острыми обломками рёбер. Два кота, кривые, облезлые и убогие, с мордами то ли обезьяньими, то ли крысиными, с подбитыми челюстями, в отличие от леди, на плечах которой они самодовольно сидели, таращились на смотревших так, будто вот-вот потребуют милостыню.

— Ну и уроды! — выпалила, скривившись, Белка. — Спасибо, что нарисовали эту жертву маньяка по пояс. Лицезреть что-то ниже у меня бы духу не хватило.

— Какая будет у неё ценность, как думаешь?

— Вообще не думаю. Гадость редкая! Извращенец какой-то писал. Тебе лишь бы что стащить да перепродать!

— О-о-о, смотри сюда! — Родик расхохотался и в прыжке сиганул метра на два вправо. — Эта ещё краше!

Белка, вздохнув, шагнула следом.

— Да вы издеваетесь…

Не меньше прежней по размеру, эта картина была написана в тёплых пастельных тонах. Опять портрет. На скромной больничной табуретке восседал маленький мальчик. Круглая, как мяч, голова с островками жидкой поросли пуха, смутно напоминавшего волосы. Оттопыренные красные уши. Тонкие бледные губы. Нос походил то ли на свиной пятак, то ли на мышиный. Глазные яблоки вышли за пределы орбит и, казалось держались в глазницах на честном слове. Веки, нижнее и верхнее, ложились на выпученные глаза слоями кожи, из-за чего мальчик смахивал на хамелеона. Ни бровей, ни ресниц. Шея настолько тонкая, словно из этой части тела удалили мышцы и позвоночник, а оставили лишь один пищевод, обтянутый кожей. Из одежды — неопрятная белая рубашка не по размеру. Ниже пояса — ничего. Ни половых органов, ни бёдер, лишь голое тулово, выглядевшее как сморщенная волосатая печёная картошка. Вместо ног — пять то ли щупалец, то ли кишок. Недоразвитые руки от локтя до лучезапястного сустава были испещрены дырками, будто в конечностях завелись черви.

— Кто-то рисовал пострадавших из Зоны Отчуждения? — задумчиво произнесла девушка. — Или эти двое — результаты опытов из разрушенной тюряги?

Родион хотел было предположить, но отвлёкся на комод под портретом мальчика-мутанта. Добротный, деревянный, раритетный — прежние хозяева были людьми состоятельными. Подросток, выросший в детском доме, завистливо нахмурился — его, с рождения видевшего лишь белые голые стены да казённую скромную утварь, до сих пор задевала чья-то возможность жить иначе, на широкую ногу.

Заставленный вычурными склянками и расписными шкатулками, комод был в этой комнате не к месту — словно хозяйка любила наводить лоск в гостиной, а не в своей спальне. Вразрез с диковинными безделушками смотрелась кукла, если вещь можно было таковой назвать. Самодельная, потрёпанная, в пятнах, она выглядела так, будто её творил бродяга, тащивший ради создания данного Голема из помойки всякий приглянувшийся хлам. Глаза — чёрные пуговки разного диаметра. Чересчур длинные руки-сосиски. Ноги — два толстых коротких обрубка. Прямоугольное тело — подушка с иголками. К задней части плоской головы пришит клок искусственной шерсти — словно у сумасшедшей бабульки втихую от нафталиновой лежалой шубы кусок отфигачили. Рот коряво вышит грубыми чёрными нитками.

Кукла была настолько грязной, что один взгляд на неё порождал лютое отвращение. Ей было не место на дорогом комоде среди склянок, шкатулок, статуэток и флаконов. Цепляла лишь одна деталь — к груди куклы прилепили сердце. Физический орган был настолько натурален и детализирован, что Родион заинтересовался. «Резьба по дереву? Полимер? Отливка из металла? Воск? Разукрашено искусно! Как оно крепится?» — забыв про отвращение, мальчик взял с комода игрушку, поискал под сердцем петельку для ниток, следы клея. Ни намёка на крепёж. Ткань плавно переходила в деталь, будто единое целое.

— Фу! — гаркнула на него сбоку напарница, оторвав взгляд от портрета мальчонки с пятью щупальцами-кишками. — Где ты эту рухлядь взял?! Какая собака её трепала?.. Знаешь же правила! Положи на место!

Брюнет поджал губы, взглянул на куклу — её очарование будто ветром сдуло. Мальчик брезгливо отбросил вещицу в холодный камин, находившийся у другой стены.

Белка, только что отчитывавшая товарища как последнего дуралея, встала столбом у третьей картины.

— По-моему, это гоблин…

— Он самый.

Неестественно белая кожа. Огромный хищный нос крючком. Впалые жёлтые глаза с черными кругами вокруг. Ни намёка на брови. Уши большие, острые, звериные, с шерстью, торчащей копнами из раковин. Ярко-алые губы карлика выглядели так, словно их сначала порвали на клочки, а потом коряво зашили. Изуродованные шрамами, губы обнажали кривые ряды акульих клыков. Белоснежная рубаха, накрахмаленный воротник-жабо, бархатный чёрный пиджак — модник и ловелас, не иначе. На голове колпак с тремя рожками — атрибут богатея и ростовщика.

«Ну и рожа у него — злобная да жадная! Дамир бы уже в портрет ножи метал, — усмехнулся Родион, вспомнив про своего собрата из Семьи, ровесника Белки. — Он терпеть не может гоблинов».

Взгляд изображённого, как и на предыдущих портретах, был направлен не на смотрящих, а на сердце в руках, истекавшее кровью, — словно его только что вырвали из чьей-то груди. Столько в этом взгляде было сожаления и тоски, что звериный оскал гоблина казался уже не таким пугающим. Физический орган в когтистых лапах выглядел поразительно живым.

«Знакомо, — подросток обернулся в сторону камина, куда забросил куклу. — Достать и сравнить?»

— Одно полотно краше другого, — не удержалась девушка, нарушив молчание. — В такой гостиной мог только психопат заселиться. Мы с тобой будто в музей припёрлись. Хватит по сторонам таращиться.

Родик заморгал и устало взглянул на неё, будто спросонья. В комнате потемнело. Два световых шара уже израсходовали энергию и погасли, а последний, блуждая в одном из углов потолка, уменьшился и потускнел. Напарник щёлкнул пальцами — ничего не вышло.

— Щас шторы распахну, — нашлась приятельница, шустро метнулась к окну и дёрнула за шнурок. Занавески поползли в разные стороны, сухо шелестя бахромой по полу.

— Ночь?! — подпрыгнули оба. — Когда?!.. Да мы только пришли!

— Одиннадцать часов дня. — Мальчик быстро глянул на наручные механические часы. — Когда мы сюда зашли, было без пяти минут десять утра.

Из-за витражных стёкол на подростков смотрела полная голубая луна, слегка прикрытая ветками деревьев. Ребята не могли припомнить, чтобы подле особняка проходила граница леса или был хоть какой-то намёк на густой сад, но окно предлагало им только этот вид. Лунный свет освещал в глубине сада поляну с деревом в самой её середине. Могучий ствол спилили не под корень, а под основания первых ветвей. Лишившись прежней кроны, ствол пустил поросль, и она теперь украшала его макушку, словно растрёпанная ватная палочка. Некоторые ветви спускались гибкими прутьями, на концах которых были подвешены странные предметы.

— Это…

— Тела?..

— Родион, — осторожно произнесла Белка, вытаскивая атам из ножен. — Мы расслабились и заигрались.

— Согласен, — парнишка, нахмурившись, снова щёлкнул пальцами. Вместо светлячков на пол упали жалкие снопы искр. — Дверь, смотри! Небольшая! В стене маскируется. Давай туда.

Дверь открылась поразительно тихо, в отличие от входной и комнатной. Гости попали в небольшой светлый коридор, выглядевший ещё свежее, чем гостиная. Нежные обои в мелкий цветочек. По углам — стойки с массивными вазами, напоминавшие бюсты, в которые поставили букеты, собранные явно со вкусом. Направо — арочный проход в другое помещение, украшенный занавесками. Налево — огромное зеркало.

— Идём, — девушка, слегка коснувшись рукой занавески, прошла дальше. Родион было шагнул следом, как боковым взором уловил движение. Бюст-ваза цвета морской волны зашевелилась. Точнее, зашевелилось лицо. Фарфоровые девичьи глаза моргнули, резной рот искривился.

— Забери…

— Что? — мальчик встал в боевую стойку, приготовившись обороняться. С вазами он ещё чести разговаривать не имел.

— … шкаф… — вазе каждый звук явно давался крайне тяжело.

— Какой? — растерянно ляпнул парнишка, осознавая абсурдность и ситуации, и диалога.

— … с пирогом … — произнёс бас позади него, отчего брюнет подпрыгнул, словно испуганная кошка.

— … вдова… — продолжила выдавливать из себя ваза с мужским бюстом. — лошадки … над куклами… печаль… сплю… пирог…

— Хрень! — разозлился Родион, вспомнив про ушедшую Белку, шагнул к арке и, с размаху врезавшись о препятствие, шлёпнулся на ковёр.

— Что за?! — он быстро встал, подошёл ещё раз к проёму, вытянул руку и нащупал стекло. На него смотрело собственное отражение. — Белка… Не может быть!

— Может, — сонно произнесла ваза за спиной.

— Да пошёл ты, истукан! — зашипел подросток. — Какого плешивого?..

В отражении за его спиной виднелся тот самый проём с занавесками, но уже обрамлённый не аркой, а лепниной зеркала. Мальчик вспомнил, как Мама, вернувшись из блужданий по очередной кротовой норе, рассказывала Семье про особо опасные места и здания — перевёртыши и лабиринты.

«Мы влипли. Стрёмное место… Белка… Разделяться же нельзя! Как же я без тебя?»

Брюнет раздосадовался: взбалмошный нрав дал о себе знать.

— А, пофиг! Кровь из носа, но я тебя найду в этом гадюшнике! — Родион сжал кулаки и смело шагнул в проход, поменявшийся местами с зеркалом.

***