Кладоискатель

Глава 1

Глок шёл по улице, постукивая посохом. В недалёком прошлом с такими посохами ходили старики, колдуны и всевозможные мошенники, пытающиеся что-то из себя изобразить. Теперь мода сменилась, и кто только не потянулся за посохом, с какими прежде не всякий осмеливался выступать. Сегодня какой-нибудь шкет, разгуливает по бульвару, волоча резную палку, а то и сражается ею с такими же обормотами, как и он сам.

Что касается Глока, то с ним всё ясно: возраст заставляет взяться за клюку. Если бы не посох, то пришлось бы садиться в коляску и ждать, что кто-то тебя повезёт. А так, бредёт дедушка, постукивает вычурной палкой, и доброго ему пути.

Единственным отличием было то, что посох у Глока был настоящий, из тех, с какими ходили чародеи минувших времён. Колдун таким посохом много чего может сделать, но незнающий дуралей его от простой палки не отличит.

Сейчас Глок ничем серьёзным не занимался, прогуливался и посматривал, где по улице бродили кладоискатели. В каждом дворе, в любом переулке есть своя легенда, повествующая, какие именно сокровища здесь зарыты. Глок иногда думал, каким недоумком надо быть, чтобы зарывать сундук с золотом на углу Печенежской и Ситцевого переулка. Однако искали и там, причём, плотно искали.

За много лет кладоискатели исходили все улицы и дворы города. Вооружены они были острыми стальными штырями, которые вгоняли в асфальт, газоны и в промежутки между булыжниками на мостовой. След от штыря оставался навеки, хотя обнаружить его было непросто. Но посох в руках Глока справлялся с этой задачей как нельзя лучше. Достаточно легонько пристукнуть посохом, и Глок видел, били в это место штырём, или оно осталось неисследованным. А били упорно и много, вонзали чуть не в каждый дюйм поверхности. Жаль только кладов обнаружить не удавалось.

Сам Глок кладов искать не собирался, ему было интересно по какому принципу кладоискатели разных лет, как правило незнакомые друг с другом, выбирали места, где тупить свои штыри.

Охват у посоха был куда больше, чем у стальной спицы, так что дело подвигалось неплохо. То и дело посох обнаруживал точку, куда какой-то кладоискатель вгонял свой штырь. Мест этих было очень много, а вот следов клада не находилось.

Глок шёл, постукивая посохом: и здесь нет сокровищницы, и здесь нет. А здесь прямо в одну точку с разницей в несколько лет какие-то изыскатели вгоняли свои щупы. Хотелось бы знать, чем они руководствовались при выборе места?

Зато в этом месте что-то было найдено. Старатель долго расковыривал мостовую а потом также медленно засыпал разрытое. Глок настроил посох, желая выяснить, что было найдено здесь. Вряд ли мешок самоцветов, но ведь что-то было! Так и есть, в земле лежал потерянный сто лет назад серебряный грошен. Грошены не чеканят уже много лет, но серебро осталось серебром, и за эту монетку в ближайшей закусочной вам нальют стаканчик сидра. Короче, неведомый златоискатель изрядно обогатился, разрывая и засыпая удачное местечко.

Возле городских ворот меток от щупов было куда меньше. И не потому, что здесь не рассчитывали ничего найти, а потому, что возле ворот стояла охрана, которая не позволила бы праздным землекопам подкапывать ворота. Зато стоило выйти за городскую черту, и посох начинал задыхаться, посылая сигналы, что именно тут позакопана вся государственная казна.

Идти вдоль городской стены Глок не стал, место, где вонзаются щупы, тут определяется стеной, и ничего о мыслях кладоискателей узнать невозможно.

От ворот дорога шла через предместья и выгоны к реке. Предместья были обстуканы плоховато, причём исключительно теми изыскателями, которые здесь и жили. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что незачем идти из городского центра, где выстроены старинные особняки, в предместье, застроенное жалкими домишками. Некому здесь закапывать клады, некому их и искать.

По выпасам бродили коровы, которых держали жители предместья, люди почти деревенские. Тот, кто разбирает деревенский говор, знает, что словом «золото» сельчане называют вовсе не металл, а коровье дерьмо. В этом смысле золота на выпасах было более, чем достаточно, но никто не пытался разыскивать его с помощью стальных щупов.

Глок также не стал здесь задерживаться, пересёк выгоны, счищая с обуви жидкое золото, и направился к реке. Чуть выше река протекала через город, и там было несколько пристаней, куда причаливали корабли и барки с зерном и прочими потребными городу товарами. Здесь река делала плавный поворот и дальше катилась вольно и неспешно. Зато при повороте к воде сбегали холмики и бугорки, иногда создающие обрывчики спадающие прямо в воду. Вот, где было раздолье для любителей прятать сокровища! И точно также сюда приходили десятки, если не сотни искателей.

В этом месте Глок за полчаса набрал статистики больше, чем могло ему понадобиться. Множество людей в разное время, но все с одной целью: прийти и воткнуть в землю стальной штырь.

Но, что удивительно: нигде в мире не ходило столько рассказов о забытых кладах, нигде и близко не встречалось столько кладоискателей, и это при том, что ни единой, самой жалкой ухоронки найдено не было. Не считать же за клад потерянный, а потом найденный грошен.

По счастью, Глок не собирался искать ничего ценного, его интересовала исключительно статистика.

В одном месте цепочка бугров была рассечена промоиной, по которой стекала в реку навозная жижа. Кладоискатели не желая мараться в коровьем золоте, обходили это место по воде и, выйдя на сухое, принимались обследовать следующий бугорок. Также хотел поступить и Глок, но его посох, куда более чувствительный, чем самый острый штырь, и, к тому же с широким охватом загудел хозяину в ухо, сообщая, что в жидкой грязи скрыто немало драгоценного металла.

Жаль, что поблизости не было ни одного постороннего зрителя. Он бы увидел, на что способен настоящий посох в опытных руках. Посох обратился в подобие лопаты, каких ещё очень нескоро предстоит изобрести технике грядущего. Вершины двух ближайших бугров были срезаны и обрушены в основание промоины, обратившись в надёжную плотину. Затем посох обернулся огромным веслом, которое погнало воду из реки в навозный приток. Вода быстро стекала обратно, вынося жидкую грязь. Жижа потекла вниз по точению. Бедный поток, бедные речные рыбы, бедные хозяйки, пришедшие по воду не к колодцу, а к реке. Утешает только то, что всё это добро рано или поздно всё равно оказалось бы в реке, но не залповым сбросом, а постепенно. А так, когда-нибудь дно обсохнет и вместо промоины образуется вполне пристойный заливчик. Ждать этой счастливой минуты было бы слишком долго, и Глок, вздохнув, принялся вручную разрывать илистое дно.

То, что там оказалось трудно было назвать кладом. Не было ни котла, ни сундука, ни даже рогожного мешка, в который были бы свалены эти сокровища. Просто разрозненная куча золотых и серебряных изделий: колец, брошек, серёжек, которые удачно собирались парами, бус, ниток белого речного жемчуга, кулонов, монист и ещё чего-то, чему названия знают модницы и ювелиры.

Находки Глок выкладывал на расстеленном мешке, чуть в стороне от промоины. Выбрав всё, что нашлось в земле, Глок стащил мешок выше промоины, где вода покуда оставалась чистой, принялся отмывать драгоценности от налипшей почвы. Не все находки были одинаковы, часть явно прошла через руки сельских умельцев, другие были изготовлены опытными ювелирами, но среди них не находилось ни одной дешёвки, только золото, цветные каменья и изредка, на монистах серебряные монетки старой чеканки.

Всего получилось почти два пуда золота и дорогих камней: александритов, пиропов, цитринов — всего того, что можно найти в окрестных землях или купить у офеней. Посох послушно гнал волну, помогая промыть богатства. Глок бормотал неразборчиво старинное заклинание: «Буду в реке воду морщить, речное проклятое племя корчить».

Расплескав волну, из реки вынырнул здоровенный лягух, ростом чуть не с человека.

— Старинушка, ты тут ухоронку устроил? — спросил Глок.

— Ну, я. А ты её раскопал и грязь на всё реку развёл.

— А зачем тебе эта людская красота?

— Совершенно не нужна, потому и зарыл её поглубже в навоз.

— Почему бы не раздать эти деньги людям?

— Нельзя, — хозяин реки выбрался на мелководье, уселся там по лягушачьи, сложив мокрые лапы на пузике. — Сами подумайте, уважаемый, откуда у меня эти сокровища? Тут сколько песок ни промывай золота не намоешь. А это всё украшения, побывавшие в руках у людей. Там за излучиной стоит богатый город. Ему скоро четыреста лет. Но и прежде по берегам было немало селений, и во всех жили молодые и красивые девушки. Вы пожилой человек и должны знать, что у девушек, у каждой второй, случается в жизни любовное неустройство. Те девицы, которые из нищих семей, к бедам привычные. Они малость поплачут, а потом устроят жизнь по иному, выйдут замуж за нелюбимого, а там, стерпится — слюбится, и будут жить, иная даже неплохо. А балованные барышни, которые в серьгах и брошах разгуливают, они несчастья переносить не умеют. Они идут и топятся в реке вместе со своими серьгами. А утопленницам ожерельев не положено, они себя только кувшинками украшать могут. Я их раздеваю, а куда мне это золото девать? По дну разбросать? — так ведь найдут рыбаки, выгребут своими неводами, а там эти бирюльки раздарены будут подросшим девушкам, и на меня столько новых утопленниц посыплется, хоть из реки беги. Вот я и придумал: закапывать девичьи украшения в грязной протоке, где их никто найти не сможет.

— Я же нашёл…

— И что ты теперь с ними делать будешь?

— Придумаю что-нибудь. А ты себе новую ухронку придумай, здесь скоро сухо станет, я сверху дамбу устроил, навозная жижа больше в реку не потечёт.

Глок перекидал драгоценности в мешок, взвалил его на спину и пошёл прочь от бывшей промоины. Водяной печально смотрел ему вслед и чесал лысую голову четырёхпалой рукой.

Гряда увалов вдоль берега постепенно сошла на нет, но зато чуть в стороне круто взлетела в небо многосаженная скала. Подножие её было сплошняком истыкано кладоискателями, но к самой скале никто подступиться не мог, гранитный монолит без единой трещинки не оставлял никому возможности ни закапывать, ни искать клады.

Глок постучал посохом по непроницаемой стене.

— Горынюшка, отоприся отворися! Выгляни в окошко, дам тебе горошка!

В ответ на это небывалое заклинание раздался глухой рёв, и в каменной стене открылся провал, ограниченный полосой тьмы.

— Кто меня тревожить надумал? Лишних голов много? Так я поубавлю!

— Горынюшка, это я. Поговорить пришёл.

Из пролома никто не появился, но рёв смягчился, насколько может смягчиться разъярённый рёв.

— Говори, раз пришёл.

— Я спросить хотел… У тебя ведь в пещере, наверное, золота полно и дорогих камней?

— Ну…

— Так что ты с ними делаешь, к какому делу они у тебя пристроены?

— Ни к какому. Но ты не надейся, я тебе и полушки не дам.

— Что ты, Горынюшка, я как раз наоборот, не знаю куда мне своё золото девать.

— Это у тебя золото завелось? Чудны дела на свете творятся.

— Так оно получилось. Я думал, ты мне подскажешь, куда золотишко девать.

— И много у тебя золотишка набралось?

— Да порядком. Пуда два, и камушки ещё.

— Это не много. Столько можно и дома хранить.

— Не получается. Городские златолюбы мигом учуют, что у меня золото есть, и быстро меня разорят, а то и смертью убьют. Не отплююсь. Вот ты, скажем, почему своё золото людям не раздашь? Раскидаешь, например, по площади перед собором, кому бог пошлёт.

— Всё равно, они поймут, откуда золото взялось, и даже если я всё до последнего грошена раскидаю, решат, что у меня тут стократ больше осталось. На том, что я раскидал, они богатством ахинеют, накупят оружия и инструментов камень ломать, так что никуда я от них не денусь, не оставят меня в покое, пока я их всех не перебью. А так они знать не знают, что я под скалой живу, и сами живут бестревожно.

— И что ты со всеми богатствами делаешь?

— Ничего. Самоцветные камни стаскал в дальний закуток пещеры, и они там самоцветятся. А то ведь они твёрдые и грани у них острые, могут чешую порвать, и придётся потом лечиться. Слитки золота и самородки, какие покрупнее, сложил в другом дальнем закуте, чтобы под лапами не мешались. Ну а мелкую монету рассыпал по полу, на ней лежать хорошо.

— Ишь как у тебя всё ладно продумано. Слушай, Драконыч, ты мне не пособишь? У меня в этом мешке золота пуда два и камешки цветные, причём не просто так, а всё девичьи украшения. Ты не возьмёшь их на сохранение, а то мне самому их прятать негде. Я бы сам раскидал вещички по площади, два пуда это не так много, но ведь все эти серёжки и брошечки соберутся в девичьих руках, и посыплются на голову водяному новые утопленницы.

— Ну, давай, погляжу, что у тебя за девичьи игрушки.

Глок снял мешок, опустил возле самого уреза темноты. На миг мелькнуло что-то длинное, и мешок исчез. Глок не понял, был ли это язык дракона или кончик его хвоста, а спросить остерёгся, и без того он задал слишком много вопросов.

— Да, у тебя тут забавные вещички. Только жемчуг у меня храниться не станет, изотрётся о камень.

— Ну и пусть его. Речного жемчуга всегда можно нового найти.

— И вот эта серёжка не парная. Самая причудливая и едва ли не самая древняя, а пары ей нет.

— Ничего не поделаешь, потерялась за столько-то лет. Давай я её себе оставлю. За одну непарную серёжку меня, поди, убивать не станут. Я её буду на парадную мантию прикалывать, пусть всяческие мудрецы гадают, что это, и к чему оно здесь. А остальное ты у себя припрячь и никому не отдавай, даже мне.

— Договорились. Ну, будь счастлив.

Щель в камне закрылась, словно её тут и не было. Глок размял затёкшие руки, спрятал на груди причудливую старинную серёжку и, уже не выстукивая дорогу, а размышляя, чем бы заняться завтра с утра, направился к дому.

Возле городских ворот навстречу ему попалась стайка молоденьких девушек. Глок представил, как бы на них смотрелись украшения, от которых он только что избавился. Хорошо бы смотрелись, просто великолепно! Жаль красоты, сгинувшей за гранитной стеной в тёмном драконьем царстве. Но о девушках тоже подумать надо. Пусть светятся не золотом, а живой девичьей красотой.