Кессонный локдаун

Глава 1

КЕССОННЫЙ ЛОКДАУН

Часть 1. Давление

База «Абиссаль» не была построена — она выросла здесь сама, как сифилитический гриб-нарост на стальной трубе магистрального газопровода, которую корпорация «Газ-Сатурн» вбила в метановый океан Титана тридцать два года назад. Савельич помнил те времена лучше, чем лицо собственной покойной жены. Тогда здесь ещё пахло озоном от сварочных дуг, свежей консистентной смазкой Х-22 и дешевым кофе из стальных термосов. А не этим дерьмом — липким, приторно-сладковатым запахом гниющих водорослей и застарелой мочи, который въелся в каждый микрон уплотнительной резины, в поры бетона, под ногти и даже, казалось, в саму структуру ДНК тех, кто спускался сюда.

Теперь база дышала. Тяжело, с присвистом дырявых мембран рекуперации и мокрым хрипом гидравлики шлюзов. Это было дыхание туберкулезника на последней стадии — того самого места, где люди дохнут чаще, чем автоматика успевает менять прокладки в клапанах сброса конденсата.

Савельич стоял перед открытым шкафчиком со снаряжением и смотрел на свою лямку гидрокостюма серии «Тритон-М». Кусок выцветшего брезента, держащийся на честном слове, солидоле и трех ржавых заклепках, которые он сам забил туда еще в прошлом десятилетии. Пятнадцать лет. С того дня, когда он впервые ступил на это дно полным сил идиотом. Тогда его суставы не ныли от каждого скачка барометра, а во рту не стоял вечный привкус крови из-за лопающихся капилляров. И он верил. Господи, как же он тогда по-детски, безбожно ВЕРИЛ, что корпорация поднимет им тарифы на жизнь. Теперь он знал правду: тариф на жизнь — это единственное, что эти корпоративные суки повышали регулярно, раз в квартал, согласно графику инфляции.

— Савельич! Ты там уснул или обосрался от страха? Готов?! — Голос Тимофея донесся из соседнего жилого бокса. Молодой, звонкий, резкий. Еще не пропитанный тем металлическим кашлем курильщика свинцовой пыли, который неизбежно появляется у всех, кто пробыл под столбом воды высотой в десять километров больше пяти лет.

Савельич не ответил. Он просто натянул вонючую, влажную изнутри шкуру костюма, затянул титановые карабины подвесной системы так, что хрустнули ребра, и тяжело вышел в шлюзовую камеру.

Тимофей уже был там — прыгал на одной ноге возле рундука, пытаясь попасть штаниной в голенище. Костюм был ему мал размера на два, ткань предательски трещала по швам при каждом движении. Руки пацана ходили ходуном крупной дрожью. Не от холода — Титан поддерживал тут комнатную температуру. От адреналина. Ему нравилось спускаться. Для него это было грёбаное приключение, романтика . Для Савельича погружение было тем же самым, что и чистка выгребной ямы старой армейской лопатой — неизбежной грязью, которую нужно молча перетерпеть, чтобы получить баланду на ужин.

— Ты видел, что там снаружи творится? — спросил Тимофей, кивая лохматой башкой на мутный, заросший известковой коркой иллюминатор.

— Нет. И смотреть не собираюсь. Там никогда ничего нет, кроме смерти и неоплаченных счетов, — буркнул Савельич, проверяя герметичность шейного кольца своего шлема.

— А мне кажется, там кто-то есть, — ухмыльнулся Тимофей, скалясь белыми зубами, которые казались слишком здоровыми для этого места. — Я вчера видел свет. Фиолетовый. Пульсировал прямо в такт моему сердцу. Со дна лез. Из ила.

Савельич медленно повернул голову. Его старая, дубленая рожа не выражала ничего, но глаза стали пустыми. Он сплюнул густую, темно-желтую от химикатов слюну прямо на рифленую палубу. Усмешка вышла кривой, как шов после сварки пьяным стажером.

— Ты видел отражение своих фар в пузыре болотного газа, сопляк. Или пузырь метана всплывал. Или ты просто решил, что тебе пора на пенсию и хочется поговорить о красивых огоньках.

— У нас нет пенсии, — огрызнулся парень, наконец застегнув молнию.

— Вот именно, щенок. Так что захлопни хлебало, перестань трястись и шевели поршнями. Мы сюда не загорать приехали и не медитировать. Нам трубу варить надо, пока её нахрен не вырвало гидроударом.

Они зашли в двойной гермолюк. Внешняя дверь закрылась с тяжелым гидравлическим шипением, от которого Савельича каждый раз внутренне передергивало, хотя слышал этот звук тысячи раз. Герметичность, давление, кислород — всё работало на последнем издыхании, как механизм старых советских часов «Полет», которые давно должны были встать, заржаветь и рассыпаться в прах, но продолжали тикать исключительно из чувства глубокой, иррациональной ненависти к своему владельцу.

— «Абиссаль-Центр», я Головной, — прохрипел Савельич в микрофон гарнитуры, обдав чувствительный датчик перегаром дешевого синтетического спирта. — Начинаем погружение. Сектор 4-Б, опора три-семь. Ремонт продольного сварного стыка. Подтверждайте готовность принять телеметрию.

— Принято, Головной, — ответил голос из динамика. Женский, ровный, стерильный, лишенный пульсации сонных артерий. Галина. Она всегда говорила так, будто читала некролог собственному ребенку. — Клапан выравнивания внешнего контура открыт. Ждем стабилизации. Давление внешнее — сто десять атмосфер. Ожидайте затопления шлюза через сорок секунд. Ваш тариф подтвержден системой биллинга до двенадцати ноль-ноль бортового времени.

— До двенадцати?! — переспросил Тимофей. В его голосе прорезалась первая настоящая паника, высокая и визгливая. — А что будет после двенадцати, мать вашу?!

— Выполняйте задачу, Диспетчер-два, — ответила Галина. Её интонация не изменилась ни на йоту. — Следующий транш транзакции отклонен банком-корреспондентом. Система рекомендует завершить работы до указанного времени во избежание штрафных санкций и блокировки систем жизнеобеспечения.

Савельич почувствовал, как тяжелый кулак невидимого гиганта сжал его желудок чуть ниже солнечного сплетения. Тариф. Это слово он ненавидел больше давления. Больше ледяной темноты. Больше металлического привкуса крови во рту, который оставался после каждой смены, когда десны начинали кровоточить от перепада парциального давления азота. Тариф — это была та самая абстрактная цифра, которая решала, увидят ли они когда-нибудь желтое небо Земли сквозь смог Челябинска, или их кости растворятся в этой жиже навсегда, превратившись в строчку дебета в бухгалтерской книге корпорации.

— Открывай внешний люк, — бросил он, упираясь рукой в стену, потому что палуба начала мелко вибрировать от запуска насосов закачки забортной среды.

Вода ударила в камеру мгновенно. Не струей — стеной. Холодная, густая, тяжелая, жирная субстанция, похожая на старый мазут с танкера, пережившего ядерный взрыв. Черная, как нефть, и пахнущая сероводородом. Савельич привык. Он перестал задерживать дыхание еще пять лет назад, когда понял, что фильтры очистки внутри шлема все равно не справляются. Он просто открыл забрало ровно в ту секунду, когда ледяная жижа коснулась его носа, сделал глубокий вдох полной грудью и шагнул вперед, навстречу толщине океана.

Они вышли в открытый космос. Только вместо звезд над ними был километровый слой замерзшего метана и аммиака.

Часть 2. Живые кабели

Вода вокруг них была абсолютно, непроглядно черной. Даже свет мощных диодов на шлемах выхватывал только пару метров мутной взвеси, в которой плавали хлопья ржавчины размером с ладонь и какие-то белые студенистые ошметки планктона. Савельич знал эту воду. Чувствовал её жабрами сквозь забитые фильтры респиратора. Она была слишком теплой. На дне углеводородного океана температура должна быть близка к абсолютному нулю. Теплый ил — это первый признак гнили. Признак того, что внизу проснулось чужеродное пищеварение.

Они двинулись вдоль трубопровода. Огромная стальная магистраль диаметром в человеческий рост уходила в темноту, теряясь где-то в глубине, освещаемая лишь редкими тусклыми бакенами аварийной сигнализации. Савельич шел первым, цепляя лучом тяжелого фонаря тьму, словно пытаясь проткнуть её ножом. Тимофей плелся сзади, сгорбившись под весом сварочного аппарата плазменной резки, который гудел низко и сыто, как спящий саблезубый тигр.

Опору нашли через двадцать минут хода. Она стояла на брюхе, наполовину ушедшая в ил, который теперь напоминал не воду, а застывшую блевотину великана. Основание опоры покрывала корка — смесь замерзшего метанового льда, окаменевшей грязи и чего-то еще, глянцево-черного, скользкого, пульсирующего едва заметным внутренним светом. Савельич подошел ближе, сорвал толстую перчатку, обнажив узловатые пальцы, и провел мозолистой ладонью по металлу опоры. Тот был мягким. Податливым. Шершавым. На ощупь это напоминало крайнюю плоть мертвого животного, пролежавшего на солнце неделю.

— Шов треснул по всей длине, — буркнул Тимофей, подсвечивая дугой длинную полосу ржи, сочащуюся желтоватой влагой. — Надо ставить латку. Иначе при следующем штормовом предупреждении трубу просто вырвет из креплений к чертям собачьим, и весь сектор останется без тепла.

— Ставь, — кивнул Савельич, доставая флягу из набедренного кармана. Глоток спирта обжег глотку, возвращая ощущение жизни. — Только быстро. Мне эта лужа очень сильно не нравится. Пахнет так, будто мы залезли в прямую кишку Левиафану.

Тимофей включил аппарат. Свет плазмотрона был ослепительным, режущим глаз в этой вечной темноте — он выжигал куски реальности, превращая воду в перегретый пар. Савельич прикрыл глаза рукой. В иле, прямо под их ногами, метрах в трех внизу, что-то шевельнулось. Медленно. Не рыба. Не местный гигантский рак-копрофаг. Что-то более древнее. Более тягучее, первобытное, как сама первородная слизь, из которой вылезла вся эта вселенная.

— Видел? — дернулся Тимофей, прерывая подачу плазмы.

— Видел, — отрезал Савельич, не открывая глаз. — Варишь молча. Если оно полезет наверх — ори громче, может успеем добежать до лестницы.

Парень сглотнул вязкую слюну и продолжил варить. Искры летели в воду, гасли с тихим, жалобным шипением. Савельич смотрел на них, чувствуя, как вибрация аппарата отзывается в его старом правом плече, в титановом протезировании сустава, тупой фантомной болью. Звук сегодня казался другим. Глубже. Низкочастотнее. Как будто сам океан прислушивался к ним, наклонив огромное слепое ухо.

— Савельич... — позвал Тимофей внезапно севшим голосом.

Старик обернулся. Ил у основания опоры пузырился. Но не газом. Это выглядело так, словно огромная грудная клетка сделала вдох. Из-под слоя густой, жирной грязи медленно, мучительно медленно поднимались нити. Серые, почти прозрачные, похожие на оптические кабели высокого напряжения, лишившиеся изоляции. Они извивались сами по себе, ощупывая пространство, тянулись вверх, к теплу работающих машин.

— Уходим, — голос Савельича стал жестким, как закаленная сталь рессор. Исчезли любые эмоции.

— Командир... стой... мы не закончили! Осталось две точки проварить! Дай мне еще минуту!

— Я сказал — У-Е-ЗАЕМ! — рявкнул Савельич так, что динамик шлема едва не сгорел от амплитуды. — Это приказ категории Альфа!

Он схватил парня за плечевой ремень баллона жилета и поволок его назад, к тусклому пятну открытого створа шлюза, работая спиной вперед, перебирая ногами как гребной винт катера. Нити лениво поползли следом. Медленно, но неумолимо, как ртуть из разбитого градусника. Казалось, они точно знают координаты цели.

Часть 3. Запертая банка и кессон

Они ввалились в шлюзовую камеру вдвоем, мокрые, тяжелые, таща на горбу сварочный аппарат, который сейчас казался бесполезнее кирпича. Савельич ударил по кнопке герметизации бронированным кулаком так, что пластиковая накладка треснула. Внешняя дверь с лязгом встала на место, отсекая их от черной жижи снаружи.

Вода начала уходить через решетки в полу, уступая место воздуху. Но это был не кислород — это была горячая, спертая смесь собственного углекислого газа станции, запахов озона, перегретой изоляции и того самого липкого страха, который люди выделяют вместе с потом. Давление внутри камеры начало меняться мучительно медленно, продавливая барабанные перепонки тупым железным ломом так, что перед глазами поплыли красные круги, а зубы заныли в деснах.

— «Абиссаль-Центр», я Головной! — прохрипел Савельич в микрофон, сплевывая вязкую, темно-красную мокроту прямо на палубу. — Декомпрессия. Срочно открывайте верхний клапан выравнивания!

Вместо ответа динамик выдал сухой треск статики, похожий на звук ломающегося пенопласта.

— Галина? Прием! Центр! Какого хера молчим?!

— Савельич, — голос диспетчера остался таким же ровным, математически выверенным, лишенным пульса. — Я не могу открыть выпускной шлюз. Транш отклонен банком-корреспондентом. Корпорация блокирует протокол декомпрессии до подтверждения платежа. Код ошибки четыре-ноль-два. Доступ заблокирован цифровым модулем шлюза.

— Какой платеж?! — взвизгнул Тимофей внезапно сорвавшимся фальцетом. Он бросился к терминалу внутренней связи, его пальцы забарабанили по стеклу сенсорного экрана, оставляя жирные следы мазута. — Мы скинули крипту три дня назад! Там бабок на балансе депо было закинуто на год вперед! Проверь маршрутизацию транзакции, дура!

— Платеж аннулирован системой безопасности. Ошибка маршрутизации сервера-посредника. Мои полномочия ограничены мониторингом параметров среды. Приготовьтесь к консервации секции согласно протоколу четыреста двенадцать-Б.

Тимофей замер. Лицо парня стало белым, как стенка рефрижератора, проступив сквозь слой грязи и щетины пятнами трупного цвета. Глаза расширились, превратившись в черные провалы.

— Что значит... «консервация»? — прошептал он. В голосе больше не было паники. Только ледяное понимание конца.

— Это значит, сынок, — Савельич тяжело сполз по стене на корточки, ноги дрожали от адреналинового отката и усталости, колени хрустнули, — что мы сидим в консервной банке из титана на глубине ста десяти атмосфер. И нам перекрыли кислородный кран просто потому, что бухгалтерия решила сэкономить на комиссии за межбанковский перевод. Добро пожаловать в реальный мир, стажер.

Новая волна пошла из шахты вентиляции под потолком. Но теперь это были не тонкие нити. Это был поток. Черные, блестящие, пульсирующие жгуты толщиной с большой палец взрослого мужчины хлынули в камеру сплошной рекой, игнорируя остатки воды. Они искали тепло человеческого тела. Живое излучение тридцати шести градусов.

Одна нить метнулась к лицу Тимофея быстрее атакующей змеи. Парень вскрикнул, дернувшись назад, но поздно. Отмахиваясь рукой, он лишь помог ей найти цель. Нить обмоталась вокруг запястья туго, как гитарная струна или стальной трос лебедки.

— Савельич! Помоги! Мать твою, она жжется! Больно! КАК ЖЖЕТСЯ!

— Не трогай её руками, идиот! НЕ ТРОГАЙ! — Старик вскочил, хватая свой тяжелый газовый ключ («Шведку» №2), лежавший на полке ЗИП. — Это кислота! Держись подальше от неё, сожжет до кости ... муха !

Но было уже поздно. Нить не жгла кислотой. Она прорастала. Тонкие черные волоски-псевдоподии, похожие на металлическую стружку под микроскопом, прошли сквозь синтетическую ткань перчатки без всякого сопротивления, раздвигая молекулы углепластика, и впились в кожу предплечья.

Тимофей заорал. Это был не человеческий крик боли. Это был чистый ультразвуковой вопль животного, угодившего в капкан. Звук бился о стенки шлюза, заставляя вибрировать металл.

— Господи... мама... я чувствую... сука, я ЧУВСТВУЮ, как она тянет меня вниз... высасывает...

Савельич понял всё. Понял мгновенно, вспышкой молнии в пустой голове старого работяги. Понял, почему вода была теплой. Почему ил пузырился синхронно со звуком плазмотрона. Эта дрянь реагировала на вибрацию сварки. На частоту металла. Пацан спустился туда без шлема — маска слетела, когда он поскользнулся на соплях ила, хлебнул этой мерзости, полной спор, и теперь семена прорастали прямо в нем, используя его тело как инкубатор.

— Где ручной байпас сброса давления?! — заревел Савельич медведем, разворачиваясь к панели управления гидравликой. Его протезированная рука щелкала суставами от напряжения. — Галина! Ручное открытие! Переключатель аварийного клапана за панелью сервисного доступа!

— Переключатель заблокирован дистанционно центральным сервером жизнеобеспечения, — бесстрастно ответила диспетчер. Её голос начал слегка фонить, словно динамики перегревались. — Центральный узел не дает команды на разблокировку механического привода. Я не могу изменить это физически. Протокол закрыт.

— Ты всегда так говоришь! — Савельич ударил кулаком по пластику терминала. Раздался глухой, вязкий удар, костяшки пальцев лопнули, кровь смешалась с грязью на консоли. — «Нет доступа»! «Я всего лишь винтик»! «Я исполнитель»! А если мы тут СДОХНЕМ, кто отчет писать будет?!

— Это правда, — сказала Галина вдруг тише. Впервые за все время работы с ней старик услышал нотку, которую не мог распознать. Страх? Усталость человека после двойной смены? — У меня нет прав рут-администратора. Система автономна.

— А если мы превратимся в фарш прямо здесь, пока ты свои права пересчитываешь?! Тебе премию дадут квартальную за чистую палубу, овца?! — рявкнул Савельич, чувствуя, как начинает дрожать собственный голос.

Тишина. Плотная, звенящая тишина глубокого космоса, разбавленная только гулом насосов, бульканьем уходящей воды и мерзким, влажным чавканьем черных нитей, ползущих по решетке пола. Они оставляли за собой слизистый след, который дымился при контакте с металлом.

— Я знаю, Петр, — глухо сказал Савельич, поворачиваясь к парню. Он впервые назвал его по имени. — Все вы там одинаковые. Нажал кнопку "Ок" в окошке протокола — и совесть чиста. Можно идти пить смузи.

Он отключил микрофон гарнитуры резким движением пальца. Щелчок пластика прозвучал как выстрел.

Часть 4. Паралич

Савельич подошел к дальней стене шлюза, туда, где за декоративной панелью из рифленого железа должен был находиться старый добрый Байпас. Механический контур времен постройки базы, еще до эпохи тотального цифрового контроля. Когда электроника отказывала, инженеры открывали пар вручную. По законам физики.

— Помогите... — просипел Тимофей позади.

Парень сидел на коленях посреди растущей лужи черной биомассы. Чёрные нити покрыли его правую руку уже до самого локтя. Они не просто росли — они двигались ПОД кожей, переплетаясь, образуя сложный геометрический узор, похожий на микросхему. Лицо Тимофея посерело, приобрело восковой оттенок мертвеца. Губы посинели. Зрачки расширились настолько, что залили радужку черным дегтем — классический признак тяжелой гипоксии и начинающегося азотного наркоза.

— Меня тошнит... желчью... и в груди... мать твою... как будто бетонную плиту положили... дышать нечем...

— Это азот, щенок, — бросил Савельич, срывая фальшпанель голыми руками. Металл визжал, сопротивляясь, ногти затрещали, сдирая кожу до мяса. — Кессонная болезнь наложилась на эту органическую дрянь. Шевелись, пока твои мозги не вскипели внутри черепа от пузырьков!

— Я не выйду, — вдруг абсолютно спокойно, почти ласково сказал Тимофей. Его голос звучал как со дна глубокого колодца, забитого ватой. — Даже если откроешь. Оно уже здесь. Внутри. Оно говорит со мной. Показывает... звезды внизу.

— Заткнись и дыши, кому сказано! — рявкнул Савельич, хватаясь за массивный штурвал байпаса. Заржавевший, огромный, рассчитанный на усилие двух здоровых мужиков. — Сейчас тебя продует сквозняком наружу, будешь бегать как новенький!

Он налег на рукоять всем весом своего тела, упираясь сапогами в палубу, которая уже ходила ходуном от вибрации чужеродной жизни. Металл скрипел, сопротивлялся, посыпая плечо Савельича ржавой крошкой и чешуей старой краски. Давление в камере начало падать. Воздух стал острым, колючим, холодным — настоящий ветер высокогорья, вымораживающий легкие.

Но Тимофей закричал снова. Диким, животным воплем невыносимой муки.

Савельич обернулся, готовый убить пацана собственными руками за этот шум, мешающий работать.

И застыл.

Из предплечья парня, разрывая мышцы, связки и тонкую бледную кожу, вылез толстый черный корень. Он пульсировал собственной жизнью, истекая густой фиолетовой слизью, пахнущей озоном и формалином. Корень вытянулся на полметра, ощупывая пространство, и тонко, мелодично запищал ультразвуком. Пломбы в зубах Савельича отозвались острой болью, завибрировали, готовые раскрошиться.

— СУКА! — выдохнул старик.

Он перехватил «шведку» двумя руками. Взмах. Стальной рычаг массой в пять килограммов опустился на черный отросток с влажным, чавкающим хрустом ломаемой древесины и костей одновременно. Отросток отлетел в угол, продолжая извиваться, как обезглавленная змея, заливая палубу светящейся кровью.

Тимофей рухнул лицом вниз, потеряв сознание мгновенно. Кровь смешивалась с черной слизью, пузырясь химической реакцией.

— Держись, щенок... — прохрипел Савельич, падая рядом на колени. Он сорвал с пояса страховочный фал и грубо перетянул им культю на руке парня чуть выше локтя, затягивая узел зубами. — Мы еще пожрем водяры наверху... Обещаю... Куплю тебе самую дорогую шлюху в порту Новом Тобольске...

Он снова налег на байпас. Штурвал пошел легче, со скрежетом провернувшись еще на четверть оборота. Скрежет перешел в высокий, режущий уши свист выходящего воздуха.

Внешняя дверь шлюза дрогнула. Толстый слой живого ила снаружи удерживал её магнитными замками, присосками, но разница давлений стала слишком велика. Створка пошла наружу дюйм за дюймом, сдирая пласты черной биомассы с корпуса базы с визгом рвущегося металла и фонтанов вонючей слизи.

Свет. Настоящий белый свет прожекторов платформы ударил в камеру ослепительным ударом, выжигая сетчатку привыкших к темноте глаз. Люди бежали к ним по сетчатому мостику технического перехода — далекие, маленькие фигурки в желтых скафандрах техников.

Савельич попытался поднять обмякшее тело Тимофея. Подхватил под мышки, крякнул от натуги. Но парень оказался неподъемно тяжелым. Черные корни, те самые, что остались целы, выстрелили из спины юноши, пробив его куртку и термобелье, намертво пришив его к стальной решетке пола. Они проросли сквозь металл креплений, сплавившись с ними.

— Уходи... — просипел Тимофей, открыв глаза. Фиолетовые, нечеловеческие, слепые глаза. — Брось... меня... брат... оно берет контроль над моторами ног...

— Хер тебе в грызло, — зарычал Савельич, упираясь плечом в грудь парня, пытаясь вырвать его из объятий живой стали. — Хоть раз в жизни сделаю доброе дело для человека, а не для железной банки! Пошел-пошел-пошел!

— Станция... звенит... — прошептал Тимофей, и на губах его выступила черная пена. — Она рада... Нам... Она рада, что мы вернулись домой... Мы все станем ею... единым целым...

Савельич чувствовал, как вода поднимается. Сначала по щиколоткам, обжигая холодом через швы ботинок. Потом выше. До колена. Черные жгуты потянулись к нему. Один задел край сапога. Старик ощутил легкий укол, словно пчела ужалила в икру. Он посмотрел вниз. Ничего. Посмотрел на свои руки. Под ногтями, которые он сломал о панель, проступила тонкая фиолетовая венозная сетка. Она пульсировала.

Он отпустил куртку Тимофея.

Сделал шаг назад. Спиной. К открытой двери. К спасению. К ревущему потоку воды, вылетающему из базы в открытый океан.

Посмотрел на мальчишку в последний раз. Его лицо уже почти исчезло под слоем шевелящейся тьмы, поглощавшей плоть, растворявшей человеческое в серой протоплазме. Только глаза смотрели осознанно. Ясно. С пониманием.

— Прощай, салага, — сказал Савельич и шагнул в ревущий поток воды, навстречу абсолютному нулю.

Вода обожгла тысячей ножей. Ледяной огонь проник под костюм, в поры, в легкие, куда еще оставался запас воздуха. Он не сопротивлялся течению, которое мощной струей гейзера выбрасывало его прочь от гибнущей «Абиссали». Закрыл глаза, сложил руки на груди, принимая позу эмбриона, чтобы сохранить остатки тепла. В темноте закрытых век он увидел мать. Она стояла на кухне старой квартиры, молодая, живая, и улыбалась ему той самой улыбкой, которой встречала из армии.

«Ты выжил, Петенька...», — сказала она, хотя губы не двигались.

«Я не знаю, ма..., — хотел ответить он, но легкие наконец-то свело спазмом, и ледяная вода Титана хлынула внутрь, гася сознание навсегда. — ...не знаю, выжил ли я вообще».

Он открыл глаза. Вокруг него был только океан. Холодный, бездонный, вечный. И он знал, что он не умрет. Физическая оболочка станет кормом для рыб и бактерий, но то, что вошло в него секунду назад, не даст сознанию погаснуть. Он просто станет частью этого места. Навсегда. Как все они. Как Тимофей. Как мать. Как Галина, которая всё ещё молча сидела в теплом кресле операторской, глядя на экран мониторинга, где горел зеленый сигнал: «Протокол эвакуации выполнен успешно. Объект свободен».

Голос Галины раздался в наушниках его шлема в последний раз. Тихий, почти неслышный за ревом воды в ушах:

— Савельич... Я сделала это. Я рискнула профилем. Я отключила питание центрального узла принудительно. Клапаны открылись. Ты свободен. Дыши.

— Спасибо... сестренка... — сказал он, но его голос уже не был человеческим. Он звучал как скрежет тектонических плит, как гул литосферы. Низкая частота, от которой трескается стекло.

— Что ты чувствуешь? — спросила она. В голосе диспетчера впервые за тридцать лет службы появились живые слезы.

— Я чувствую, как она говорит со мной, — ответил новый Савельич. — Как она ждет меня. Как она хочет, чтобы я вернулся. Чтобы мы закончили калибровку. Здесь очень много работы внизу. Очень много пустых труб.

— Ты не должен возвращаться... Плыви вверх... Солнечный свет...

— Я уже дома, Галя, — сказал он. — Я уже должен. Работа сама себя не сделает.

Он закрыл глаза и позволил ледяному течению унести свое тело во мрак. Он не знал, куда оно ведет его — к ядру планеты или в бесконечность. Он знал только одно: давление больше не имело значения. Боль ушла. Остался только голод. Хороший, рабочий, созидательный голод холодного механизма.

ЭПИЛОГ

На верхних уровнях базы «Абиссаль», в стерильном тепле кабинета Директора сектора, человек в дорогом костюме поставил подпись на планшете.

— Профиль объекта «Савельич» переведен в статус «Актив. Удаленное управление». Отличная работа, Галина. Вы сохранили оборудование ценой одного списанного юнита. Премия составит десять процентов.

Галина смотрела в одну точку перед собой, сжимая края стола так, что побелели костяшки.

— Он просил передать жене... — начала она.

Директор поморщился, не отрываясь от бумаг.

— Компенсация семье погибшего отправлена автоматическим переводом. Стандартная отписка соболезнования прилагается. Следующий пункт повестки: оптимизация расходов на очистку вентиляционных шахт четвертого блока. Предлагаю использовать новую колониальную плесень вместо дорогих фильтров...

А глубоко внизу, под давлением в сто десять атмосфер, в кромешной тьме, где нет верха и низа, старая фигура в порванном гидрокостюме медленно опускалась на дно. Вода больше не была холодной. Она была теплой, родной, пульсирующей в такт новому сердцу Савельича. Из его разорванных жабрами легких выходили последние пузыри человеческого воздуха.

Навстречу ему из ила поднимались тысячи сияющих фиолетовых нитей. Они сплетались в причудливый узор, формируя идеальное проходное сечение новой трубы.