Казино

Глава 1

В темноте они не поняли, что произошло, только оба одновременно почувствовали – рядом кто-то есть.

Чёрт! Как можно быть таким неосторожным и увлечься настолько, чтобы не заметить: в погружённом во мрак хранилище скрывается ещё один человек. Или не один? Охрана? Или внезапный сообщник? Вернее сказать, конкурент. Кем бы он ни был, это однозначно не друг. Делиться добычей или сдаваться в плен грабители не планировали.

Даниил затаил дыхание, прощупывая темноту и напряжённо вслушиваясь в посторонние шорохи. Какая несправедливость! Он изучал жизнь казино полтора года, замышляя стать единственным обладателем всех его сокровищ. Он мог бы поклясться, что знает наверняка какие столики в эту минуту обслуживают официанты, какие коктейли смешивает бармен, над чем колдуют крупье и под какую музыку дремлет у камер видеонаблюдения охранник. Он так долго готовился, что чуть не ошалел от восторга, оказавшись в главном хранилище и осознав, что получилось всё проще, чем предполагалось. Так легко всё сложилось, так изящно и тонко, что даже не верилось. Неужели он чего-то не учёл? Дополнительную охрану? Или всё-таки он умудрился попасть под пристальный взгляд видеокамер, хотя и старался держаться заранее вычисленных «слепых зон»? В таком случае должна бы уже появиться группа захвата или иная служба, реагирующая на зов тревожных кнопок и сигнализаций.

Даниил шевельнул рукой чуть в сторону, намереваясь сгрести ценности с широких полок, но вдруг задел чью-то ладонь, вероятно, тоже покусившуюся на содержимое сокровищницы.

– Какого чёрта?! – выругался он вслух.

– Тихо! – приглушённо прозвучало в ответ.

Как можно было не обратить внимания, что в помещении, да ещё так близко, орудует второй вор? Да, фонарей не было, да, они вели себя максимально бесшумно, но стать абсолютно незаметными в заданных условиях не смогли бы даже величайшие иллюзионисты!

Даниил от неожиданности растерялся:

– Ты кто?

– Я Вика. Не самое удачное место для знакомства. Не против продолжить его снаружи?

Даниил пожал плечами. Теперь он чувствовал каждый жест собеседницы, звук подошв, шелест платья – или что там на ней надето?

Он ещё раз обследовал полки и скинул в большую спортивную сумку всё, что на них осталось.

– Пойдём, - скомандовала Вика.

– Сейчас нельзя, пересменка через десять минут, в зале останутся одни крупье, тогда можно будет уйти незамеченными.

– Заткнись и слушай меня! Покидаем хранилище и направляемся к чёрному ходу, там стоит моя машина.

– Да кто ты вообще такая?

– Слушай, парень, не зли меня! Я поставила вчера всё, что у меня было ради одной только цели – ограбить это казино! И я выиграла! Все свои самые нелепые фантазии я наболтала на одну маленькую фишку и сыграла ва-банк! Теперь я нищая, у меня не осталось больше даже самых захудалых желаний, но зато я знаю, что могу без шума и пыли вытащить из этого заведения всё, что мне заблагорассудится!

Даниил опешил. Он так долго готовился, а эта дамочка просто сделала ставку, выиграла и отправилась опустошать хранилище. Она блондинка. Однозначно, блондинка! Но откуда ей знать, что ставка сыграла именно так, как ей хотелось? Ва-банк – игра с придурью, тем более в казино, где играют не на деньги, а на желания.

Он колебался, но что-то подсказывало ему: неспроста он не заметил её появления. Ставка действительно сыграла! Казино, исполняющее чужие желания, выдало разрешение на собственное ограбление! Бинго!

– Последний раз приглашаю! Давай, решайся. Иногда нужно быть идиотом, сумасшедшим, верующим фанатиком и просто сказать себе: «Я так хочу!» Мы сейчас возьмём сумки и без проблем выйдем из здания...

– А дальше?

– Так далеко я не загадывала.

– Ты блондинка? – без обиняков спросил Даня.

– Я – женщина. Ну, поторапливайся!

Им удалось без преград выскочить через двери чёрного хода и быстрым шагом дойти до припаркованной неподалёку «Шкоды-Фабиа» серебристого цвета. Сумка с фишками увесисто оттягивала руку.

На свету Даниил узнал Вику сразу же. Она приходила сюда каждый вечер в течение нескольких недель. Почти каждый... Пропустила, может быть, день или два, а в остальное время – как на работу. Придёт, сыграет разок-другой в рулетку, потом непременно – «Ва-банк». Это отдельная штуковина в казино. Здесь не просто ставки.

Чтобы сделать обычную ставку, нужно что-то иметь. Что-то, от чего хочешь избавиться, что-то, что стоит дешевле задуманного. Если повезёт, среди выигранного в рулетку и покер могут оказаться ценности, но, как правило - всякая шелуха. Что загадано на фишки понимаешь только когда приходишь их обналичивать – всё строго анонимно. Опасный аттракцион – мало ли какого кота в мешке выиграешь. Вроде как с чужим крестом домой уходишь, и не факт, что из ценного металла. Кому-то истинное золото перепадает, а кто-то оловом довольствуется. Обналичивать разрешено только одну фишку – наугад из всего выигрыша. Остальное – сдай от греха.

«Ва-банк» - совершенно потрясающая лотерея. Отдаёшь весь выигрыш без остатка, а взамен загадываешь самое сокровенное желание. Но и тут не без хитрости: перед тобой весы. Положил собранные фишки на одну чашу, своё желание - на вторую. Уравновесились чаши – считай себя в плюсе, сбудется непременно. Перевесило твоё желание – впредь будь скромнее. Перевесили фишки – умей вовремя остановиться в игре.

Разводилово, если честно! Редко кому удавалось куш размером в собственную мечту унести. А этой Вике, гляди-ка, удалось! Не с первого захода, конечно, месяца полтора на достижение цели угрохала, но факт – налицо!

В салоне небольшой машины пахло клубникой.

– Куда мы едем? - Даня окинул взглядом щуплую пацанскую фигурку. Короткая стрижка, мужские джинсы и вытянутая светлая футболка превращали Вику почти в мальчишку.

– Я об этом ещё не думала, – она ответила, серьёзно и сосредоточенно вглядываясь в поток движущихся машин, словно недавно получила права и боялась притереться к кому-нибудь боком или не удержать дистанцию.

– Что ж так? Если уж шла ва-банк, могла бы всю дальнейшую жизнь по минутам расписать.

– Боялась переборщить. Одна малюсенькая деталь – и моё желание оказалось бы избыточно тяжёлым. И так много насочиняла: и само ограбление, и незаметной быть, и побольше ценностей унести, и до машины добраться без приключений. Дальше фантазировать побоялась, и так-то в успех не верила, – Вика грустно усмехнулась, – чего я только прежде ни просила... Играла за столом по минимуму, по одной фишке на весы клала, а чёртов прибор как издевался: то ему моя мечта легкой казалась, то тяжёлой. Не уравнивалась по ценности выигранному, хоть ты тресни. Плюнула вчера, рассердилась и со злости наболтала на свою фишку все эти завиральные идеи насчёт ограбления. Сама буду теперь решать, что и сколько весит!

– Что делать с фишками без весов – об этом ты подумала?

– А ты? - она повернула к Даниилу голову и посмотрела ему в глаза. Глаза красивые, женственные. И цепочка из-под футболки выбилась – золотая, с кулоном. А так – пацан пацаном.

Вика вернула взгляд на дорогу, плавно перестроилась в соседний ряд, словно и не отвлекалась от трафика. Видно, всё же опытный автомобилист, подвело первое впечатление. Или теперь и второе подводит?

– Я – нет! – ответил Даниил с вызовом. Думать-то он, конечно, об этом думал, да так ничего дельного и не надумал. Само сложится как-нибудь, главное набить до верху сумку фишками, открыть её в укромном уголке и мечты сами сбываться начнут. Простофиля...

– Вот придурки, да? – весело заключила Вика, встряхивая головой, и Даня отчётливо представил, как вьются на ней вместо убогого ёжика упругие кудряшки, будто рыжие бубенчики. Не блондинка она... – Я взяла с собой палатку – старьё брезентовое - но крепкую… Немного еды… Пива ящик...

– Ящик пива? – Даня присвистнул.

– Да, думала заночевать в лесу, а потом наколдовать себе какое-нибудь светлое будущее. Километров через сорок начнётся лесополоса.

Сколько ей лет интересно... Тридцать, наверное, не больше. Даниил и сам едва в четвёртый десяток шагнул.

– Дожил, - буркнул он, - еду в машине с незнакомкой, полчаса назад ограбившей казино.

– Я располагаю ровно такой же информацией о тебе. К тому же мы познакомились, если ты не забыл. Откуда ты только взялся? Тебя я на свою фишку точно не наговаривала!

– Если перестать досконально планировать всё в своей жизни, – Даня отодвинул кресло несколько назад, откинул спинку, вытянул ноги и вольготно закинул жилистые руки в клетчатой ковбойской рубашке за голову, - тогда в жизни появится место для приятных неожиданностей! К тому же ты сама сказала: хочу унести из хранилища побольше ценностей!

Вика фыркнула.

– Не льсти себе, Неожиданность и Ценность!

– Ты прикольная!

– Ещё бы, ведь у меня половина награбленного.

Даниил даже не знал, что способен так быстро проникаться к людям. Или это знаменитый стокгольмский синдром в действии? Жертва испытывает симпатию к похитителю?

– Я тебе, можно сказать, в любви признался, а ты? Затоптала порыв! Циничная! – он выпрямился, – давай поглядим, стоит ли добыча хоть чего-нибудь...

Даниил обернулся, с видимым трудом перетащил с заднего сиденья тяжеленную сумку и расстегнул молнию.

– Вот тебе и фишки... – расстроенно протянул Даня, нервно перебирая обнаруженные в сумке округлые плоские камни, какими могло быть усеяно морское побережье. Вроде тех, что выбирают для «блинчиков».

– Теперь понятно, почему ограбление состоялось так легко, – пробормотал он, – вся эта чехарда ничего не стоила! Всё бесполезно! Мы утащили две сумки, набитые камнями! С тем же успехом, можно было ограбить пляж в детском лагере! Только там, пожалуй, можно было бы подобрать ещё и забытые кем-нибудь часы или несколько монет...

От былого веселья и настроя на флирт не осталось и следа. Даня вмиг возненавидел сидящую рядом девушку. Отвлекла! Сбила с толку! Увела из хранилища раньше времени! Уж он-то сумел бы отыскать нормальные фишки, а не эти бестолковые каменные болванки.

– Возможно в моей сумке есть что-нибудь поинтереснее, – Вика закатила глаза, пропуская нытьё спутника мимо ушей.

Не переставая ворчать, Даня открыл и вторую сумку. Глаза его заблестели.

– Уже кое-что...

Поверх новой груды камней лежало несколько весов – точь-в-точь таких, как для игры «Ва-банк».

– Сметала с полок всё подряд, – Вика улыбнулась, – а что ещё оставалось делать? Только надеяться, что вчерашняя ставка сыграла по полной!

– Знать бы, как эта штуковина работает.

– Вот ты и разберись! Не зря же я тебя из казино украла!

И Вика не удержалась – кокетливо показала ему язык.

Ночной костёр горел и потрескивал.

Кто сказал, что беглые преступники боятся огня и открытых пространств? Сидя здесь, в лесу, рядом с пацанкой-Викой, попивая пиво и предвкушая ночёвку в общей палатке, Даниил чувствовал себя уютно и спокойно, и уже забыл на время о двух сумках с камнями, которые, возможно, когда-то исполнят его заветные мечты. А может и не исполнят. Какая разница? Что, если и всех желаний у него осталось – сидеть рядом с новой знакомой, как в детстве жарить на костре сардельки (Вика прихватила их целый килограмм!). Божественно: нанизать толстую колбаску на свежевыструганную палочку и заворожённо наблюдать, как подрумянивается и сочится розовый округлый бок, как загорается и гаснет на конце прутика суетливый огонёк, словно мечтающий попробовать сардельку и точно знающий, что не доберётся по осклизлой сукровице очищенной от коры ветки.

У неё был с собой и хлеб. Чёрный и мягкий. Душистый. И несколько пакетиков с закуской к пиву – сухариками, кальмарами, сушёной рыбой.

Даниил, обжигая пальцы, снял с прутика сардельку, положил её на ломоть хлеба и хрустко откусил, забрызгивая подбородок горячим соком и пачкая губы копотью.

– Вик, от кого ты бежишь? – спросил он, жуя и причмокивая.

– Как и ты – от хозяев казино, – ответила она, укутываясь в плед. Сарделек ей уже не хотелось, но и уходить от костра было жаль. Она задумчиво клала в рот сухарик за сухариком и медленно попивала пиво.

– Я не об этом. От кого или от чего ты бежишь – в глобальном смысле?

Она помотала головой.

– Брось! Все от чего-то бегут, – он глотнул пива. – Преступление и смерть – две вещи, которые всегда будут интересовать человека. Знаешь, почему? Потому что они находятся за чертой понимания. А преступление заманчиво ещё и тем, что заглянуть за черту можно при жизни. Так вот, каждый человек – беглец, и рано или поздно, пересекает либо одну, либо другую черту. От смерти не спасёшься, биологические часы всё равно однажды откукуют траурный марш по любому инстинкту самосохранения, а вот позволить любопытству взять над ним верх, нарушить закон – это может говорить только об одном: беглец в отчаянии, беглец ищет правды. За чертой. Понимаешь, о чём я? Зачем тебе казино? Чего тебе не хватало?

Вика подтянула плед под самый подбородок.

– Хочешь сказать, любой человек так или иначе когда-то отважится на преступление?

– Скажу страшнее. Любой человек просто обязан совершить хоть одно преступление. Человек, ни разу не побывавший за чертой, никогда не поймёт прелести жизни. Ему просто не с чем будет сравнивать своё счастье. Это, если хочешь, единственный способ обнаружить в себе душу.

– Ужасно! – Вика содрогнулась, – что ж я, по-твоему, до ограбления казино жила бездушной тварью?

– А с чего ты взяла, что это твоё первое преступление? Преступления бывают разные. Не обязательно убийство или изнасилование. Ложь – тоже преступление. Одно из самых естественных преступлений на свете, ибо ложь – это проявление инстинкта самосохранения. Кто совестлив, тот - лгал, ибо совесть просыпается после первой лжи. Не слишком путано объясняю?

– Вот уж чушь! Совесть либо есть, либо её нет. Иные люди бессовестны, как ластовицы трусов! Не хочешь же ты сказать, что они никогда не лгали?

– Не бывает бессовестных людей. Один мой знакомый – врач тюремной больницы – сделал занятное наблюдение: чаще всего от инсультов в тюрьме гибнут именно убийцы. Мозг человека не прощает устранения себе подобных! Никогда. Совесть – это внутренняя казнь. Самобичевание, самосуд – и в конечном итоге кровоизлияние в мозг. Каждая клетка, каждый гормон, каждый мускул казнит себя за совершённое деяние – пока не убьёт.

– Как ты с такой философией решился на ограбление? Тебе бы в проповедники! В психоаналитики! А ты – здесь, со мной и двумя сумками камней увязаешь в пороке. Не боишься?

Даниил захохотал. Признаться, ему до одури захотелось по-дружески ударить её кулаком в плечо или воскликнуть: «Дай пять, приятель!» Ну до чего же на парня похожа! Вика стрельнула глазами:

– Кстати, о лжи… На мой взгляд ложь должна опасаться только детекторов, как там они называются по-научному?

– Полиграф...

– Вот-вот, мерзкое изобретение одного из самых гнусных вуайеристов на свете. Это ж как надо любить подглядывать за людьми, чтобы изобрести такое.

– Есть две вещи, которые не стоит делать: жить так, чтобы понравиться детектору лжи и стать похожим на фотокарточку в своём паспорте. Каждый человек – сам себе детектор. Жизненный опыт порождает удобную философию, а не наоборот. Понимаешь, у каждого в душе есть осадок, пыль. Чёрный концентрат. Грязью его могут сделать только окружающие. Как в старой рекламе – просто добавь воды. Плесни глупых мыслей, подозрений, обидных оскорблений, несправедливых упрёков, едких насмешек – и всё, готово! Пыль превращается в зловонную жижу. Потом внутреннее солнце иссушивает, пыль оседает на прежнее место и снова ждёт перемены погоды.

– Чем больше человек таит совершённых глупостей, тем больше он хвастается достижениями, согласен?

– Вполне. Компенсаторно-приспособительная реакция. Попытка достигнуть равновесия, внутренней гармонии. Если совесть чиста, значит сердце разбито, – нараспев протянул Даниил.

– Если ты не свинья, так не ешь из корыта!

– Что?

– Решила осадить тебя! Сыплешь заумными фразочками...

– По-твоему незаконченная, брошенная на середине дороги мысль интереснее? Ты, между прочим, тоже неплохо складываешь слова в предложения.

– Ладно, давай не будем мериться IQями.

– Чем-чем?

– IQями! От IQ. Кто-то меряется Qями, кто-то IQями. Что есть, тем и меряются.

– Скажешь, это не афоризм?

– Больше похоже на пьяный бред. Кажется, я уже напилась... – она замолчала на секунду и снова сменила тему. – Ты кажешься довольно светлым... Должно быть, умеешь безвозвратно влюблять в себя людей и так же безвозвратно отталкивать... Сложный ты…

Даня пожал плечами и усмехнулся:

– Это не у меня характер трудный, это люди вокруг хлипкие. Я – не простой, но лёгкий. Не тяжёлый, в смысле. Со мной будет трудно только тому, кто ищет во мне второе дно. Его нет. Это аксиома. Есть два варианта увлечённости собственной персоной: самолюбование и самокопание. Их нужно уметь смешивать в нужной пропорции, любой перевес губителен. Думаю, я достиг в этом некоторого успеха и теперь знаю себя досконально. Я – свободный. Не умею завидовать и ненавидеть. Наверное, потому что ленив. Ненавидеть людей – тяжёлая работа. Даже любить легче.

– Любить тоже непросто. Любовь состоит из умения ждать и терпеть.

– А прощать?

– Прощение и верность – две особые формы сумасшествия. Мне кажется, любовь умирает после первого же слова: «извини». Если ты просишь прощения, значит, что-то случилось и либо это «что-то» кого-то задело и словами уже не помочь, либо пролетело мимо души, но слова всё равно бесполезны. Это только в детстве фраза: «Прости, я больше так не буду», могла стать индульгенцией…

Некоторое время они молча пили пиво.

– Жить и любить нужно, словно отвечая на вопросы блица: быстро и безудержно радоваться верным ответам, недолго горевать над неудачными, - первым заговорил Даниил.

– Если бы это было так просто!

– Для того, кто любой исход сражения считает победой, не бывает проигранных партий! Мы слишком часто делаем реверансы там, где следовало бы показать средний палец. Говорят, меня многие не любили за то, что я им в жизни говорил «нет», но, вот смешно, запомнил я только тех, кому сказал «да». Но я никогда не обижаюсь на людей за негатив. Обижаться на близких – бездумная трата времени, на посторонних – преступная трата сил. Обиды надо выплёвывать из души, как косточки из вишен.

– Ты ненормальный. Странный! Спорю, частенько любил поиграть с огнём!

– Мне не страшно играть с огнём, потому что сам я – вода.

– Философ Данька. Тебя, небось, и назвали в честь кого-то из великих?

– Меня назвали не в честь, а по мотивам моего славного деда. Быть столь же славным мне, однозначно, не суждено.

– Отчего же? Надо верить в себя.

– Вера в себя – это сумма веры в тебя других людей. А я – одиночка.

– Мне кажется, уже – нет...

Даня смотрел Вике в глаза. Сколько всего ещё хочется сказать и ещё больше – услышать. Не прекращать эту скачку по темам, эту припрыжку по жизненным размышлениям – неритмичную, сбивчивую, как бег через три ступеньки, и всё же такую захватывающую.

– Жаль, что эта ночь кончится. Любое впечатление, как кино, оставляет в нашей душе след и непременное желание повторить, но удовольствие будет совсем не таким, как у тех, кто ещё не смотрел этот фильм, - сказала Вика.

– Хватит грустить!

– От чего, по версии тюремного доктора, умирают расхитители казино? – она кокетливо стрельнула глазами.

– Чёрт бы тебя побрал! Если бы ты не была похожа на пацана, я бы тебя уже поцеловал! – Даня захрустел очередной снятой с огня сарделькой, – сам я точно сдохну не от плохого аппетита.

– Занятно. Ты не целуешь, потому что на пацана похожа, а муж только по этой причине и целовал.

– Гомик что ли? – без обиняков уточнил Даня.

Любитель пари. Но это полбеды. Он ещё и любитель выигрывать любой ценой. Поспорил с друзьями, что сможет влюбить в себя парня и непременно возьмёт его типа «в мужья». Благо, законно такой брак не зарегистрируют. Шутовство сплошное! Миллионер, что возьмёшь. Скучно ему, видите ли. Поспорить поспорил, а самому, разумеется, встревать в однополые игры не захотелось. Вот и схитрил. Нашёл меня такую – похожую на парня, уговорил, заплатил. Эротическую фотосессию устраивали, фиктивную свадьбу играли, всем голову задурили, газеты надрывались: «Миллионер сошёл с ума», «Женился или вышел замуж?», «Кто хочет спать с миллионером?» Мы пари выиграли, облапошили его дружков, те, то ли от брезгливости, то ли по глупости снимки подробно изучать не стали. Два года в таком браке прожили...

Даниил молчал, поглядывая на Вику сквозь огонь. Под очертаниями пледа, укрывшего голову и короткие волосы, он легко представлял себе придуманные ещё в машине рыжие кудряшки.

– Вот как бывает, – горько заключила она, – два года постылой жизни умещаются в двухминутный рассказ. Один абзац, не больше. И никому с этим абзацем не передашь, сколько было слёз и обиды на мужа-миллионера и на себя-идиотку.

– Если человек не был хоть денёк идиотом, он прожил не свою жизнь, – Даниил несколько натянуто рассмеялся: чужие откровения всегда порождают неловкость, – Мы удивительно похожи. Я тоже жил с миллионером...

– Ты?

– Да.

– Гомик что ли? – поддразнила Вика и показала язык.

– Хуже, – Даня от души веселился, – вот тебе мой... абзац. Только прожил я его, как водевиль. А не как вселенскую трагедию. Я проиграл приятелям желание в карты. Эти пьяные дураки ничего умнее не придумали, как переодеть меня в женское тряпьё и заставить спеть в элитном клубе на сцене. Дурости и окаянства в моей голове было предостаточно, увы, допуск в элитный клуб тоже был. Я принарядился, вышел на подмостки и драматично трогательно затянул в караоке: «Стоииииииит берёёёёёёёёза ууууууу опууууууушки, грустиииит однаааааа наааа склоне дня, я расскажуууу берёёёёёёзе, как подружке, что нет любви хорошей уууууу меееееняяяяяя...[1]» Жалостливо?

– Не то слово, – Вика хмыкнула.

– Спускаюсь по ступеням на огромных каблучищах, а у подножия меня окликают охранники: «Пройдёмте!» Друзья пьяные в дым, машут мне камерами, засняли, мол, твоё выступление, я им ответный жест рукой сделал, неприличный сначала, конечно, потом – «Ждите, скоро буду». Отправился за охранниками, привели в комнату, там – дедуля.

– Не было у тебя любви хорошей, – говорит, – теперь есть. Не надо ничего берёзам рассказывать, доверься мне! Люблю тебя с первого взгляда, будь моей женой! Я, натурально, как в фильме «В джазе только девушки» начал доводы приводить, почему нам не быть вместе: не выйдет из меня хорошей жены, готовить не умею, наследника не рожу, и вообще я мужчина! Но дед упёрся! Я – бежать! Меня поймали, запихнули в машину, в богатый дом под замок посадили. Дедуля капитально в маразме: о любви талдычит. Благо, сын его хорошим человеком оказался, разобрался в ситуации. Деда пожурил, меня отпустил. Ненадолго, увы. Приезжает на следующий день с такой речью:

– Разбил ты сердце моему отцу. А сердце у него слабое, разлуки с любимой... тьфу... с любимым... ну с тобой, короче – как бы тебя назвать поласковее? – не выдержит. Я тебя с собой забираю, будешь изображать его жену. Папу я люблю и скончаться ему раньше времени не позволю. Опять в машину запихнули и в тот же дом привезли. Два года прожил со стариком – без газет, заголовков и, к счастью, без интимной близости. Притерпелся даже. Для сына его, бизнесмена, в шутку мачеху изображать порывался, за что чуть не побили. Я тогда шантажировать сынишку начал по-лёгкому: ещё раз нагрубишь или руки распустишь, от папеньки твоего сбегу, и пусть у старика новый рубец на сердце появится. Прикинь, каково дядьке было: сам богат, делами серьёзными ворочает, с влиятельными людьми общается, а престарелый отец с каким-то прощелыгой живёт.

– Ты меня разыгрываешь! – Вика смеялась до слёз. – Таких историй не бывает.

– Истории бывают разные. Эта, например, о том, как я был Дашей.

– Дашей? Это женский вариант от Даниила? Занятно. Я-то, понятное дело, была Витей. Для разнообразия – Виталиком.

Она вздохнула. Не получалось превратить два последних года в водевиль. Как он только смог, этот парень в клетчатой рубашке?

Даня вдруг засмеялся.

– Что? – Вика недоумённо подняла на него глаза.

– Ты забавно ешь сухарики. Словно бросаешь монетки в прорезь телефона-автомата. Или жетоны в турникет.

Вика положила в рот сухарик и от души рассмеялась.

– Мне понравился образ. Жетон... Монета в телефон-автомат. Звонок в свой собственный внутренний мир, который ты сегодня бессовестно разбередил. У тебя есть друзья?

Внезапная смена темы Даниила не смутила.

– Я уже говорил – я одиночка. Для человека с развитым чувством долга друзья – обуза, для человека свободного – обуза вдвойне.

– Сдаться в плен и разделить на двоих свободу – вещи разные. Неужели совсем никого? Приятеля, собутыльника, прохожего с общими интересами?

– Общение с некоторыми людьми напоминает ответ по «несчастливому» билету на экзамене. Пыжишься, тужишься, подыскиваешь слова, съезжаешь с темы, так и не коснувшись главного. Боюсь, все мои приятели были из таких. Девушки – тоже. Мне кажется, именно о них ты хотела спросить. Мне было с ними не интересно.

– Я, увы, тоже не завела подруг. Как дура, могу открыться первому встречному, а тем, кого знаю давно, категорически не доверяю. Наверное, потому, что за годы знакомства я видела их разными, но уж точно не теми, кому следует верить.

– Как-то пасмурно, безрадужно всё в твоих размышлениях. Почему-то мне кажется, что мы с тобой, несмотря на одиночество, одиноки всё-таки каждый по-своему. По-разному...

– Но оба, безусловно, знаем разницу между одиночеством и уединением. На что похожа твоя жизнь?

– Мне нравится думать, что я не живу, а пишу биографию. Возможно, кто-то и купит однажды права на экранизацию. Из всякой жизни можно сделать отличную кинокартину! Главное, как в любом кино, вовремя отвести камеру, сменить кадр, прервать серию, пустить титры. Своевременно нажатая пауза спасает самый глупый фильм от нелепого финала.

– Любишь лихо закрученные фразы и спецэффекты? – она посмотрела на него витиеватым взглядом, полным озорства и алкоголя.

– Люблю, – просто подтвердил он.

– Даня, ты – хороший человек?

– Я – разный человек. Это под буквой «А». Ещё – я человек, который непременно разберётся, как работают весы из казино. Это «Б». И «В» – я человек, который обязательно тебя поцелует. Сейчас же. Только ты плед оставь на голове.

– Фи, как неприлично ставить даме условия.

Она тут же сбросила с головы плед, а он тут же её поцеловал.

***

– Вик... Вика! Чего тебе сейчас больше всего хочется?

– Чашечку горячего кофе, – пробормотала она сквозь сон. В спальном мешке было тепло и уютно. Спокойно. Брезент палатки не пропускал солнечный свет и только под приоткрытый Даниилом полог проскользнули ласковые лучи.

– Подержи в руке и подумай о кофе.

– Откуда он здесь появится? – засмеялась Вика, выпростала из спальника руку (прохладно!), сжала в ладони плоский камешек и представила чашку горячего крепкого чёрного кофе. Увлеклась и добавила к видению маленький молочник со сливками и совсем уж собралась загадать ещё и тосты со сливочным маслом и джемом, но осеклась, памятуя о том, что для исполнения желания надо уравновесить чаши. Мало ли что Даня поставит в противовес...

– Ты разобрался, как работают весы? – она подскочила нелепой гусеницей – спальник сковывал движения.

– Тсс! – Даня приложил палец к губам и сделал манящий жест ладонью, намереваясь забрать у неё камень.

– Какого фига ты тратишь нашу добычу на всякую ерунду? Я вполне могу обойтись без кофе!

– Тсс! – снова повторил он, и Вика покорно отдала ему камень.

Когда Вика выбралась из палатки, Даниил уже сидел у ближайшего пня, спиной загораживая обзор. Со стороны могло показаться, что он разводит костёр, но разлетающиеся из-под его руки зеленоватые отблески наводили на мысль, что парень вершит какое-то колдовство, орудует над чаном с зельем.

Она на цыпочках подошла к напарнику и осторожно заглянула через плечо.

– Ставка принята, – весело сообщил он.

– И где мой кофе?

Зелёное сияние обволакивало весы. Чаши находились на одном уровне. Как при выигрыше «ва-банк».

– Ты взяла с собой только чайные пакетики. Так что довольствуйся чаем. Вода в котелке.

– Я думала...

– Думала она. Я попросил защиты для нас с тобой. Загадал избежать преследования, наказания за ограбление казино и помощь в поиске дальнейшего жилья.

– Губа не дура. А кофе тут при чём?

– Не хватало какой-нибудь мелочи для равновесия. Скоро я усовершенствую эти весы, и нам больше не придётся собирать довески и всякие глупые разменные мечтёнки, чтобы делать ставки.

– Подожди. Чтобы мы могли спокойно жить дальше, ты поставил моё желание выпить кофе. Пожертвовал малым, это я поняла. Но какая была основная ставка? Что ты наговорил на фишку до того, как решил оставить меня без утреннего эспрессо?

Даня поднялся и отряхнул колени.

– Сущую ерунду. Не бери в голову.

– Какую ерунду? Должна я знать, чем мы заплатим за беспечное существование?

– Сказал же: безделицу! – Даня улыбнулся и закатал рукава клетчатой рубашки, – жизнь бизнесменского папашки.

Вика вздёрнула брови.

– Ты купил нашу свободу за жизнь старика и чашечку кофе?

– Ну да! Как видишь, жизнь – не всегда самая крупная ставка.

Вика нахмурилась и через миг взорвалась безудержным гневом:

– Как ты посмел? Это не игрушки! Представляю, какие ставки ты делал до этого!

– А ты? – сурово спросил он, подхватывая Вику за локти и притягивая к себе.

Короткий поединок взглядов завершился вничью.

– Я ни-ког-да, – раздельно и тихо произнесла она, – никогда не ставила на кон чужих жизней.

– А свою?

– Не лови меня на слове. Свою – тоже.

– Я люблю тебя.

– Что?

– Что слышала. Весы оказались сломанными, все три пары, пришлось собрать из них одну – рабочую. Я сделал это всё только потому, что ты мне понравилась. Чинил и думал, как мы будем счастливы, заживём одной семьёй, нарожаем детишек, заведём кур, козу, корову.

– Ты ненормальный? Какой ещё ерунды ты наговорил на нашу фишку? Это тебе не диктофон, чтобы записывать фальшивое пение в душевой! Это серьёзные вещи. Понимаешь?

Он кивнул. Она убавила звук.

– Ты понимаешь?

– Наверное, сейчас имело бы смысл тебя поцеловать, но ты не заслужила.

– Нам пора ехать, – резко ответила Вика, высвобождая локти.

– Куда?

– Искать новое жильё! Или ты думаешь, наш исполнитель желаний настолько всемогущ, что сейчас к нам уже бежит вприпрыжку избушка на курьих ножках? «Здрасьте, – скажет, – извините, припозднилась! Живите во мне, дайте только отдышаться с дороги!»

– Не ёрничай! Если мы сядем в машину и поедем, куда глаза глядят, не факт, что однажды попадём в Простоквашино! «Дом свободный, живите, кто хотите» – такое только в мультфильмах бывает. Останемся пока здесь.

– В палатке?

– Да, в палатке.

– Вот уж о чём всю жизнь мечтала!

– Ты жила с миллионером. Чего тебе не хватало?

Вика отвернулась и обхватила плечи руками.

– А правда, Вик, – Даня подошёл к ней ближе, не решаясь прикоснуться, – почему ты так долго жила с ним? Почему только сейчас решила уйти?

– Жадная была. Роскоши хотелось. Чтобы всё по щелчку, по щучьему велению. Чем плохо – тут тебе и дом с бассейном и оранжереей, и прислуга, и модные шмотки (плевать, что по большей части мужские). Бывало, мечтаю: стащу у горничной платье, наряжусь. Как наркоманка тряслась от одной мысли о короткой юбке и форменном переднике! То-то удивились бы халдеи, застав хозяина за примеркой женского белья! Ходила и твердила про себя одно: хочу, чтобы всё было так же, по щелчку, но чтобы без необходимости изображать из себя невесть кого. Всё было мило: я пыталась любить своего миллионера. Он, как мог, пытался меня баловать. Это было похоже на встречу взрослого сына с блудным отцом. Папаша, несколько десятилетий не видевший отпрыска, из чувства вины начинает дарить ребёнку машинки, железную дорогу, оловянных солдатиков, когда тому уже в пору покупать новый автомобиль. Он испытывал неловкость, с каждым днём идиотское чувство отторжения росло между нами. Мы придумали игру, но чем она должна завершиться, не знали ни он, ни я. Выгнать меня он не решался. Оставаться в мужском обличье не хотела я, признаться в обмане друзьям не мог он. Я случайно нашла казино и поняла, что получила какой-то особенный шанс. Помаленьку спускала в рулетку все свои мечты – о хорошей работе, о карьере актрисы, топ-модели, певицы, даже о детях. Всё проиграла, одну за другой, даже девчоночьи грёзы о куклах, о пышной свадьбе, о принце на белом коне. Раздала сначала всё несбывшееся, потом начала «продавать» вещи: деньги, телефон, серьги. В тот же вечер меня ограбили. Поставила коллекцию антиквариата – неизвестные обнесли дом. Поставила летнюю кухню – та сгорела. Взамен я просила одного – свободы. Не хватало, представляешь? Ничего не хватало! Ни денег, ни имущества, ни личных желаний и стремлений. Чаши не уравновешивались! А позавчера я решилась на ограбление казино. И тут всё сошлось, словно тёмные силы со мной заодно. Продала душу дьяволу... Хочешь стать ещё более скованной обязательствами? Пожалуйста! Кредит на преступление? Милости просим. Даже любовь взамен свободы предлагала. Нет, не сгодилась...

Она замолчала и направилась в палатку.

– Не ходи за мной.

Даня пожал плечами.

– А ты?

Она вернулась спустя полчаса. Даня в одних плавках сидел по-турецки на недавнем пеньке и ковырял перочинным ножом другие – нерабочие – весы.

– Ты почему так долго не уходил от своего старика?

Даня отвлёкся от затейливой игрушки, отложил нож, аккуратно пристроил весы рядом с пнём на траве. Вытянув ноги, изрядно затёкшие в выбранной позе, откинулся назад, опершись на руки, и посмотрел на Вику, лукаво прищурив глаз. Она беззастенчиво рассматривала его почти нагое тело, светлые волоски на руках и ногах, искрящиеся в лучах солнца и размышляла, как скоро она смогла бы позволить себе предстать перед ним обнажённой? Ей нравилось с ним целоваться, и всё же в тренировочных штанах и футболке она чувствовала себя увереннее.

– Я, Вик, боялся.

– Боялся уйти? Тебе угрожали?

– Нет. Не за себя боялся. За них. Боялся сделать больно. Деду этому полоумному. Сыну его чокнутому. Такой вот нелепый любовный треугольник. Старик-маразматик, сын-бизнесмен и парень, переодетый девушкой. Встречала такие прежде?

– Нет.

– Вот и я – нет. А знаешь, в чём соль и перец этой истории? Дед и правда меня любил. А сын действительно любил своего отца. Лишиться любви – всегда больно, какой бы нездоровой она ни была. Нездоровой, пожалуй, ещё больнее. Только я никого не любил, но и уйти не мог. Когда случайно забрёл в казино, прямо как ты, почувствовал – вот он, мой шанс порвать замкнутый порочный круг, прекратить дурацкую комедию, вырваться из опостылевших сетей. Месячишко поиграл, а потом задумал ограбление. Готовился полтора года, но в назначенный день ты сбила мне все планы...

– Странный ты, – она не без удовольствия плескалась в его глазах, – свободный человек, в котором нет тёмных и светлых сторон, а только естественная смена дня и ночи, и вдруг – полтора года кропотливо готовишься к ограблению казино? Пишешь биографию, мечтаешь, чтобы о твоей жизни сняли кино, а сам вдруг решил замереть в скучном лесном мирке... Пожалел старика, побоялся сделать ему больно, а сам первой же ставкой назначил его жизнь. Кажется, ты врёшь мне, Дашутка?

Даня приготовился возразить.

– Пусть это останется при тебе, ладно? Я бы не поверила ни единому твоему слову ещё вчера, но вчера я была моложе на целых три слова: «Я тебя люблю». Или твоё признание тоже ложь? Было бы обидно. За твою любовь я бы отдала свою сумку с камнями.

Она замолчала. Даня тоже молчал, продолжая лукаво осматривать её и щуриться от солнца. Казалось, их диалог не прерывался. А длился и длился – в птичьем щебете, в шелесте листвы, в коротких порывах тёплого ветра...

***

– Запасы питья кончились. Где мы теперь возьмём воду? Как мы будем питаться? Неужели нам так и придётся жить здесь до зимы? – В первые дни девушка предавалась паническим настроениям и сыпала истеричными вопросами. Даниил только посмеивался и подмигивал, что не делало Вику ни спокойнее, ни счастливее.

Вчера вечером он ушёл, оставив её. (Одну! В лесу! На целый час! Как только посмел?)

Вернулся с канистрой воды, литровой банкой молока, буханкой хлеба, тушкой курицы и двумя кусками капустного пирога.

– Где ты всё это нашёл?

Он хотел снова загадочно отмолчаться и отделаться подмигиванием и ухмылкой, но Вика была непреклонна, хоть и голодна:

– Я не притронусь ни к воде, ни к еде, пока не узнаю, где ты всё это взял!

– Вик, не дури! Сейчас я разведу костёр и обо всём тебе расскажу. Испытывая весы, я опробовал множество мелких желаний. Заказал источник пресной воды где-нибудь неподалёку, затем попросил о пропитании, и, наконец, загадал обнаружить в твоём кошельке хоть немного наличности.

– Ты рылся в моём кошельке? Как ты его нашёл?

– Любой свободный человек должен уметь отыскивать чужие бумажники.

– Иным словом, любой свободный человек – вор?

– Иным словом, свободный человек – обладатель небывалого чутья!

– Спасла тебя моя наличка?

– Не меня, а нас. В километре отсюда есть хуторок. Живёт на нём бабка, она продала мне еду, разрешила пользоваться колодцем. Впрочем, колодец нам ни к чему, здесь рядом есть родник. Видишь, весы работают исправно!

– Что ты поставил взамен?

– Какие глупости тебя волнуют.

– Это не глупости. Что ты поставил взамен?

– Всякое барахло.

– Опять чью-нибудь жизнь?

– Кое-что из того, что мне больше не нужно.

– Опять сочиняешь, Дашутка?

– Даже от злости не стану называть тебя Виталькой! Потому что целоваться с Виталькой не хочу! А тебе с Дашуткой – придётся!

Надо сказать, ничто не было у них столь постоянным в эти дни, как привычка внезапно целоваться.

Вика ополоснула лицо из рукомойника, сооружённого из перевёрнутой пластиковой бутылки. Самодельная конструкция крепилась к дереву и всякий раз во время использования норовила обвалиться. Воды со дна канистры едва хватило, чтобы умыться. Полоскать рот ей было неприятно – появился затхлый привкус. Надо хорошенько вымыть канистру и набрать свежей воды из родника.

«Странно, – подумала она, – у нас целая сумка заготовок под всевозможные мыслимые и немыслимые желания, мы можем выковать для себя любой золотой ключик, изваять каменный цветок или нафантазировать поляну цветиков-семицветиков. Можем в конце концов наколдовать дворец, а живём в лесу, питаемся, чем Бог пошлёт, и, кажется, нам ничего больше не надо. Так он, что ли, выглядит – рай в шалаше?»

Она подняла глаза. Над головой высоко-высоко в солнечном свете чернели силуэты кленовых листьев. Вика закуталась в Данькину клетчатую рубашку. Как же быстро он проник в неё, пропитал насквозь. Кажется, скинь она рубашку, красно-синяя клетка всё равно останется на коже несмываемой татуировкой.

Может, бросить всё? Эти груды камней, весы и желания – загаданные и невысказанные, обретённые и упущенные? Просто жить дальше, словно и не было никакого ограбления? Пусть Данька и дальше сочиняет... Она готова с этим смириться... Готова простить... Простить... Любовь уходит с первым словом «прости»...

И лето не вечно. Когда-нибудь пойдут проливные дожди, а потом грянут снега. Рай в шалаше. Формула из двух составляющих: рай и шалаш. В шалашах живут на земле, а вот в рай заживо не попадают.

Даниил вышел из леса с обнажённым торсом и в подвёрнутых джинсах. С недельной щетиной он был чертовски хорош. На ногах доживали свой век изодранные кеды. В руках он нёс весы. Расстаётся он с ними хоть на минуту?

Завидев Вику и разглядев на ней свою рубашку, он засветился от счастья:

– Тебе идёт.

– Мне кажется, она меня раздавит. В ней я словно становлюсь тобой. Это тяжело.

– Быть кем-то другим всегда тяжело.

– Быть – тобой, а не просто кем-то другим. Это особая ноша.

– Ты меня запутала. Ты хочешь сказать, что ты – это я? Или, что я не такой, как все?

– Естественно, не такой! Я люблю штучный товар.

– Похоже ты разбираешься в эксклюзиве, раз остановила выбор на мне.

– Схватила первое попавшееся. Хотя, как показывает время, ты, оказался самой большой ценностью в хранилище казино!

– Спасибо за комплимент.

– Вообще-то это твоя задача – делать мне комплименты!

– Ещё не хватало! Посмотри лучше, что я сделал с весами! И рубашку верни, комары кусают!

– Тогда давай поменяемся: взамен на рубашку отдай мне свои джинсы, кеды и обнажённый торс!

– Снова захотела побыть мужчиной? Извращенка.

– Жадина. Я тут подумала про рай. Почему бы нам не поиграть в Адама и Еву?

– Потому что здесь комары! Прекрати! Что за ролевые игры? Мы с тобой обладатели несметных сокровищ, а у тебя всего желаний – стянуть с меня джинсы?

– Вчера ты был не против.

– Я и сегодня не против. Ты будешь слушать про весы?

Он поставил весы на пенёк.

– А если я кое-что загадаю? Вот прямо сейчас возьму одну фишку и загадаю! Хочу играть в Адама и Еву, и никто меня не остановит!

– О, Боже, – Даня скинул рваные кеды и избавился от брюк, – оставь в покое наши закрома. Я разденусь для тебя и буду играть в Адама и Еву, Икара и Дедала, Машу и Медведя...

Вика прижалась к нему. Обнажённая Ева.

– Почему? – спросила она кокетливо.

– Потому что, дурочка, иногда для исполнения своих желаний вовсе не нужно привлекать высшие силы. Вполне достаточно сил человеческих. Люди, поверь мне, тоже кое-на-что способны.

Он легонько шлёпнул её по ягодице.

– Например, раздеться догола на глазах у старушки.

– Что ты несёшь? Какой ещё старушки?

– Наверное, какой-нибудь жены Мафусаила. Не припомню, была ли такая...

Даня закусил губу от смеха и лукаво поглядывал через плечо новоиспечённой Евы. Его глазам открывалось то, чего она не могла видеть за спиной: из росшего неподалёку кустарника, тяжело опираясь на палку, отдуваясь и отплёвываясь, будто появляясь из вязкой трясины, а не из молодой листвы, вышла пожилая женщина в мешковатой юбке ниже колена, вязаной кофте и цветастом платке на голове. Ноги её укоренились в чёрных галошах, казавшихся такими большими и прожорливыми, что того и гляди отхватят ей ступни. Из них, будто спасаясь бегством, выныривали, обнимая округлые икры, серые шерстяные носки.

– Кажется, тут появилась ещё одна Ева, – пробормотал Даниил, – только изрядно вкусившая с древа познания. Не хотелось бы мне жить в раю, где модными считаются такие носки и галоши.

Шаги сделались более явственными. Вика, сжимаемая в Даниных объятиях, по-прежнему не видела визитёршу, но слышала хруст веток под её ногами.

– Пусти! – Вика попыталась вырваться, но Даня только крепче прижал её к себе, от души хохоча. – Пусти, говорю!

– Не пущу. Это твоя идея была играть в Адама и Еву. Наслаждайся! И, кстати, – Даня прижал губы к её уху и горячо зашептал, – я кое-что изменил в механизме весов, теперь чаши уравновесятся в любом случае, какие бы желания мы ни загадали. Круто?

Окажись они в другой ситуации или в той же, но наедине, Вика, возможно, нашла бы в себе силы удивиться. И обрадоваться! Шутка ли – теперь всемирные катастрофы будут весить в их руках не больше ловли бабочек! А к стоимости чужой жизни не надо прибавлять чашечку кофе. Данька – гений, но какого же чёрта!

– Отпусти меня!

И он отпустил. Вика вылетела из его цепких рук, словно плод в стремительных родах. Женщина, между тем, нимало не впечатлённая увиденным и не обращая внимания на обнажённых лесных отшельников, опустилась на пенёк, едва не сбив весы мешковатым задом.

– Посижу, устала, – житейски поделилась она, ни к кому конкретно не обращаясь и не спрашивая разрешения, – да и ногу натёрла галошами. Идти не могу.

Она скинула галошу и начала счищать с ноги носок, словно кожуру с перезрелого овоща. Даниил подмигнул девушке, вернувшейся из палатки – уже в джинсах и футболке. Смотри, мол, замену тебе нашёл. Раздевается уже. Вика закатила глаза, Даня же, стоя у дерева, самозабвенно грыз большой палец. В женщине он узнал хозяйку хутора, неназойливо пожурил за одежду не по погоде, за дальние прогулки и немилосердное обращение с собственными конечностями.

Кроваво-красная мозоль набухла в районе щиколотки и напоминала древесный гриб.

– Давай подлечим ей ногу? – прошептала Вика.

– Подлечим? Я бы лучше подарил ей более удобную обувь.

– Отдай ей свои кеды! – съязвила Вика, – Неси весы.

И обратилась к гостье:

– Вы не против, если мы попробуем это исправить? – она указала на мозоль.

– Я сейчас на всё согласна.

– Тогда, пожалуйста, подержите этот камень в руках и загадайте любое желание.

– Прям уж так и любое?

– Желательно то, с которым не жалко расстаться.

– Что это за желание такое, с которым не жалко расстаться? Я этих всяких глупостей и непристойностей в голове не держу! – женщина переполошилась и собралась снова натянуть носок.

– Не о непристойностях речь. Скажем, вам очень важно, чтобы сегодня вечером исправно работал телевизор?

– Очень важно, – отрезала бабка, – я сериал смотрю, как раз нынче выяснится, поженятся герои или нет. И новости мне знать нужно. Я шестичасовые пропустила, к 21:00 хочу быть дома.

– Хорошо. Может быть, посуда у вас есть, какой не жалко пожертвовать?

– С чего это я должна посудой жертвовать? У меня все вилки-ложки-тарелки наперечёт! С каждым предметом свои воспоминания связаны!

– Ладно. Может, тогда на неурожай какой-нибудь согласитесь? Чтоб редиска пожухла или горох не взошёл?

– Язык у тебя пусть пожухнет. Или мозги! – женщина подозрительно сощурилась. – Ты, милая, меня лечить собиралась, а сама раз за разом пакости какие-то предлагаешь.

Вика осеклась. Навязчивое желание помочь – первый признак затевающегося мошенничества. Это люди хорошо усвоили. А старики – тем паче.

– Ну? Чего застыла? Знала бы, что таким пройдохам еду даю и колодец открываю, на двор бы не пустила! Сумасшедших к воде вообще подпускать нельзя! Заговорят, а ты пей потом всю их суть сумасбродскую, и сама из ума выживешь!

Вика вместо ответа зажала в руках камень и быстро проговорила:

– Пусть сегодня нам на ужин не достанется ни овощей, ни мяса.

– Курицы от меня не получите больше, усов тараканьих – и тех не дам! Сколько ни просите! Даже на морковкин хвост поглядеть не позволю!

Камень в руках у Вики налился зеленоватым свечением и тут же погас. Девушка мысленно чертыхнулась – слишком быстро желание сбылось, даже на весы положить не успела.

– Хочу, – пробормотала она, – чтобы учёные изобрели суперклей для наволочек!

Наваждение какое-то. И так и эдак сложно: и желание всей жизни сформулировать и пустяк какой-нибудь на-гора выдать. Клей для наволочек. Вот уж бредятина!

Но камень светился ровным зеленоватым светом.

– Простите меня, наволочки. Не видать вам суперклея! – произнесла Вика вслух, чем, разумеется ничуть не успокоила старуху. Та сидела на пеньке, сиротливо прижав к груди носок-кожуру и прожорливые галоши, просчитывая свои шансы вернуться домой к новостям. Желательно не в виде свежих криминальных сводок.

Вика положила на весы сияющий зеленоватым отблеском камень. Чаша опустилась вниз.

– Подержите, – ласково обратилась она к гостье, протянув второй камень, – и загадайте себе...

– Ничего я загадывать не стану! – старуха решительно поднялась, вознамерившись уйти хотя бы и босиком. Даниил наблюдал эту сцену от палатки, вмешиваться ему не хотелось, и Вика, не дождавшись поддержки, опять зажала камень в руках.

– Пусть мозоли на ногах этой женщины заживут, – произнесла она в пространство между ладонями. Увидев знакомый отблеск, положила камень на вторую тарелочку. Чаши весов оказались на одном уровне. Свечение камней погасло – ставка сыграла. Таковы правила: то, от чего хочешь избавиться, бросай не жалея, не раздумывай, не держись, как за святую реликвию, а то, чего доброго, передумаешь, уцепишься за мелочь, так её на чашу весов и не опустишь. Главное и всем сердцем желаемое, напротив, выпестуй, вынянчи в ладонях, как в колыбели, из рук сразу не выпускай, будто навсегда расстаёшься. Обними, представь воочию, будто уже владеешь и только тогда положи на весы.

Главное и не главное, мелкое и значимое, пустое и весомое – ва-банк умел отличать одно от другого. А эти новые весы? Неужели может сравниться клей для наволочек и человеческая боль? Хорошо, когда за такую никчёмную мзду можно получить исцеление. А если за ту же цену захочешь приобрести болезнь или смерть? Бросишь на одну чашу дребедень, а на другую – злой умысел и... Что? Сбудется? Так просто? За клей для наволочек?..

Вика посмотрела на Даниила со смешанным чувством. Гений, умница, на все руки мастер или... Кто он?

– Ребята, детишки мои, радость-то какая! Мозоли прошли! Совсем рассосались! Я теперь идти могу! – старуха вернулась, всё ещё босая, с некоторым налётом зеленцы от пережитого испуга, но в целом счастливая. – Ты прости, милая. Я тебе глупостей наговорила. Ты и впрямь знахарка, хоть и юродивая.

Даня прыснул в кулак.

Сказав это, пожилая женщина убралась восвояси.

Даниил присел перед весами, обернулся, проверяя, смотрит ли Вика, пробормотал что-то в ладонь и положил камень на пустую чашу весов. Картинно запустил руку в сумку, достал вторую заготовку и отчётливо громко произнёс:

– Хочу, чтобы наступил конец света!

– Ты дурак? – Вика взвизгнула и в сердцах выбила камень из Даниных рук. На мох упал обычный кусок гранита.

– Я же пошутил, Вик. Позабавиться хотел.

– Шутки у тебя... – Она посмотрела в его глаза. С болью. С горечью. – Боюсь я тебя, Даня... Ты какой-то...

– Какой? – он тоже ответил ей взглядом - с болью, с горечью.

– Боюсь я тебя, – повторила Вика и скрылась в палатке.

Назавтра пожилая женщина вернулась и сходу взяла быка за рога:

– Вы колдуны! Верно? И отрицать не смейте! Говорите, что нужно делать? Мне надо благоустроить личную жизнь моей сестры! Муж её – ненормальный совсем, кажется, побивает её время от времени. Мира хочу для них и спокойствия! Что и куда говорить? Давайте свои камешки!

Вика покорно ушла в палатку. Вернулась с весами и каменными заготовками.

– Вот, – пояснила она, – сюда положим то, что вы готовы отдать, а сюда – то, что вы хотели бы получить. Когда чаши уравновесятся, желание сбудется. Готовы? Что бы вы отдали за спокойствие и мир в семье вашей сестры?

– Жизнь отдать готова! – простецки, как вчера, тихо и очень искренне произнесла старуха, – сердце за них изболелось! Она помоложе меня, жить бы да горя не знать, так нет, дура, связалась с алкоголиком! Вроде и счастлива, вроде и мается. Если б хоть чем-то помочь смогла – хоть молитвой, хоть приворотом вашим...

Вика понимающе кивнула.

– Жизнь, значит жизнь, – сказала она серьёзно, и, перехватив тревожный взгляд Даниила, спесиво отвернулась и вложила в руки пожилой женщины камень.

– Что говорить? – та развернула ладонь и поправила головной платок, будто камень в руке был глазком видеокамеры и её вот-вот начнут снимать для сельских новостей.

– Так и скажите: отдаю свою жизнь.

Даня переместился поближе и присел на корточки. Эта поза возле весов, словно подле любимого питомца, стала для него привычной. Он казался беззаботным, отводил взгляд в сторону, но, как только камень с жертвенной ношей опустился на тарелочку, незаметно прижал небольшую пружину.

Старушка по Викиному наущению зарядила ещё одну фишку и положила её на вторую чашу. Оба камня светились зеленоватым светом, но чаши весов не уравнивались.

– Ставка не принята, – пояснил Даня, игнорируя Викин недоумевающий взгляд и не отпуская пружины, – ваша жизнь стоит больше счастья вашей сестры.

– Для меня? Нет, нет, поверьте, я не задумываясь, отдала бы всё, что есть!

– Весы не врут. Поменяйте ставку, выберите что-то менее ценное.

Женщина лишь махнула рукой и ушла.

– Что? Это? Было? – зашипела Вика, едва гостья скрылась из вида, – ты что-то нахимичил с весами! Что ты сделал?

– Не дал ей благородно проститься с жизнью!

Он снял с весов камни и отпустил пружину.

– То есть ты хочешь сказать, что одним пальцем можешь повелевать чужими мечтами?

– А ты? – он жёстко схватил её за локоть, окоротив раздражённым взглядом, – что делала ты?

– Пусти, – капризно протянула Вика, – я хотела ей помочь!

– Помочь? Расстаться с жизнью? В чём тут помощь?

– Каждый сам волен распоряжаться своей жизнью, как ему вздумается!

– Что с тобой, Вика? – Даня тревожно всматривался ей в глаза. – Когда я сделал подобную ставку, ты набросилась на меня с упрёками, а теперь сама опускаешь на чашу весов чью-то жизнь! Что с тобой?

– Всё твои дурацкие шуточки! – зло плюнула она, высвобождая локоть. – Твоё дурное влияние!

– Теперь и я тебя боюсь, – обронил Даниил сухо, удивляясь себе прежнему. Тому, что ежеминутно хотел целовать эту женщину, тому, что сказал ей: «Люблю!»

Вика укрылась от него в палатке, она всегда сбегала в палатку, словно в каменную крепость. В райский шалаш. Даня постучал по брезенту:

– Вик, давай выбросим это всё. Я хочу быть твоим Адамом. Голым и неприкрытым. Без единого фигового листка...

Она молчала.

– Знаешь, когда человек уязвим?

Она молчала.

– Когда несчастен. В несчастье человек наг настолько, что любой укол может его убить. Слово, насмешка, плевок – и всё, ты труп.

Она молчала.

– Никогда не показывай своего горя. Никогда не давай другим упиваться твоим горем. А мы с тобой, шаг за шагом, создаём одно общее горе на двоих. Раним друг друга туда, куда раньше мечтали целовать. Целимся в точки, которые раньше клялись оберегать до последнего вздоха.

Она молчала.

– Давай бросим всё! Скинем с обрыва эти чёртовы камни!

Она молчала.

Он не видел – а она плакала.

Она не знала, а он был уверен – у них нет будущего.

Он знал. Потому что ставка сыграла.

И снова вернулась хозяйка хутора.

«Третий раз закинул старик невод в море», – мрачно подумала Вика.

Но женщина пришла за другим. Она уезжала жить к сестре в город. За хутором требовался догляд, и она предложила Вике и Даниилу пожить в её доме.

– Вот и сбывается твоё желание, – сухо прокомментировала Вика, – теперь нам есть, где жить, значит твоего старикашки не стало.

Даниил лишь кивнул, пытаясь побороть дурноту. Если бы Вика была, как прежде внимательна к нему, она бы заметила, как бледен он стал в эту минуту.

Уже к вечеру они перебрались на хутор, выслушали необходимый инструктаж и проводили хозяйку.

Прошло два месяца жизни на хуторе. Еды с огорода хватало, куры исправно несли яйца, волшебные весы исполняли нехитрые прихоти. Время текло неспешно, словно исчезли все даты и календари, кроме смены солнечных и лунных фаз. Словно никогда и не было жизни до ограбления казино. И самого казино – не было! Сумка с фишками, как найденный на чердаке сундук, – всегда стояла здесь. И хутор – был всегда. И Даниил – странный, то внезапно весёлый, то невероятно подавленный, то открытый и доступный, то холодный и жёсткий. Что в нём ложь, что правда, Вика устала разбираться, получая на все прямые вопросы афоризмы, закованные в очередную порцию ухмылок:

– Всё, что ты знаешь обо мне – правда, мною же самим о себе придуманная.

– Правда о человеке, как холст, вырезанный из рамы: не теряет ценности, но расстаётся с прежней привлекательностью.

– Если доведётся, спроси обо мне кого-нибудь ещё. Нет повествования занятнее, чем собственная биография в чужом изложении.

«Даня, Даня, – мысленно сокрушалась Вика, – я так устала от лжи за последние годы. Неужели ты не понимаешь? Мне не нужны смешки и остроумие, я просто хочу быть женщиной, просто хочу доверять мужчине, который живёт рядом со мной. Но не могу... Ты лишаешь меня такой возможности».

– Если я улыбаюсь, это не значит, что я шучу.

В этом был весь Даня. Полный противоречий. Считающий ложь – преступлением, и в то же время видевший в ней проявление инстинкта самосохранения.

Вика не доверяла ему. Но любила.

Он посмеивался. Но любил.

Они вплетались друг в друга, змеились, клубились и закрадывались сладким дымом в самые сокровенные уголки, заполняли друг друга, дополняли, делили и преумножали, зная о взаимных желаниях больше, чем все фишки, вынесенные из казино.

И – к чёрту весы! Наплевать на казино. Нет нужды в тысячах прошений, когда кровь наполняет только одно стремление. Одно, но самое заветное: быть вместе. Всякими! Понятными, доступными, лёгкими или непостижимыми, захламлёнными, загромождёнными, усталыми или полными сил...

Им бы положить это желание на весы. Загадать – один раз и до конца жизни. Неужели это так трудно: перестать обманывать себя и однажды выпросить у Судьбы самое важное. Выкупить – любой ценой. Вымолить – любой мантрой. И выбросить всё прочее – без размена, без торга, без колебаний и жалости. Швырнуть с обрыва бесполезные камни и забить сумки до отказа старым тряпьём или газетами на растопку печи.

«Подержите главное в руке, выпестуйте, вынянчите, как в колыбели, и только после этого опустите на чашу весов...»

Столько раз они видели эту фразу в правилах игры «Ва-банк». Но, увы, наверное, недостаточно, чтобы понять её смысл...

В августе, ближе к вечеру в избу постучали. Громкий звук спугнул Даниила и Вику, словно застигнутых врасплох любовников. Каждый мысленно вывернул наизнанку карманы своих тайн, строя догадки, кто мог бы посетить их уединённый уголок. Дурные предчувствия ловкими сперматозоидами всегда первыми оплодотворяют преступный мозг и быстро появляются на свет, в отличие от радостных – рождающихся в муках.

«Казино»! – всполошилась в головах сообщников одновременная мысль. И не было нужды развивать её дальше.

Что-то будет.

Что-то случится.

– Вот, значит, какие вы! А я приехал полюбоваться, на кого Валька, свояченица моя, хутор бросила.

Коренастый седовласый мужчина, крепкий и приземистый, беззастенчиво плюхнулся на табурет и закинул ногу на ногу, демонстрируя неопрятные грязные сапоги. Обрамив рваной полуулыбкой жёлтые неаккуратные зубы, он вкрутил в рот сигарету, будто колпачок на велосипедный ниппель, и закурил.

– Знакомиться будем? Водку пить?

Даниил протянул руку, незваный гость брезгливо поморщился, глядя на белые тонкие пальцы. Сам распростёр пятерню, выставив напоказ огрубевшие мозоли и наслаждаясь собой, словно эпическим персонажем, соизволил-таки ответить на рукопожатие.

– Арсений, – заявил он, встряхивая руку Даниила настолько весомо, будто вколачивая в его ладонь и собственное имя, и гордость быть поименованным так, а не иначе.

Даниил имя и гордость непочтительно смял в кулак и спрятал в карман, и поделился в ответ своим и Викиным именами сухо, будто собачьими галетами. Сердце его, между тем, бултыхалось в липкой, бурлящей, волнующейся крови: зачем здесь появился этот человек? Неужели снова возникнут проблемы с жильём и едой? Не следует ли втихаря воспользоваться весами и отправить его, откуда прибыл?

– Так что насчёт водки? Я с дороги! Устал и выпил бы!

– Август же. Духота... – апатично возразила Вика. Душно, впрочем, было ей одной. Сердце у них с Данькой сейчас одно на двоих, и беснующаяся жижа крови – тоже. Липкая, потная, забросала сердце солёной изморосью. Оно уже даже не бьётся – чавкает. Хлюпает. Неприлично ведёт себя. Не гостеприимно!– Холодной водки дай, если жарко.

Водку гость пил умело и лихо. Стаканами. Закуски не просил, компании не искал, к любому осуждению на предмет любви к горячительному относился со снисходительным пониманием. Порешив одним махом едва ли не литр спиртного, Арсений заявил, что желает спать, честно предупредив хозяев, что своевременный сон – единственный способ уберечься от матерных частушек, пьяных слёз и мордобоя.

Постель гостю была предоставлена. Лёг он прямо в сапогах.

Решив заночевать на русской печи, Даня и Вика застелили жёсткую поверхность пуховой периной, повозились, выискивая наиболее удобную позу и заснули в обнимку, успокоив наконец осоловевшее от чужого хмеля сердце. Кажется, обошлось. Кажется – никаких перемен. Может, всё-таки стоило избавиться от любителя водки? Нет, ни к чему, пусть спит. Проспится – уберётся сам...

Даня проснулся от ощущения нескромного блуждания посторонней ладони по своему телу. Мозоли, имя, гордость... Всё это проехалось по его ноге снизу вверх, перекинулось сразу к лицу, ощупывая лоб, нос и едва не провалившись в приоткрытый сонный рот...

– Ты кто такой? – последовал грозный вопрос.

Арсений, как был, в грязных сапогах взгромоздился на лавку возле печи. Вика спала, свернувшись калачиком. Даня поплотнее укрыл её одеялом (не хватало ещё, чтобы Арсений и Вику щупал за голые ноги), а сам спрыгнул на пол, едва не столкнув бестактного гостя.

– А, это ты... – мужик хрипло выдохнул, – ну и напоили вы меня, нелюди! Насилу жив остался!

Даниил натянул тренировочный костюм.

– Ты зачем приехал? – хмуро спросил он. – Водку хлестать?

Арсений нетрезвым коромыслом повис через Данино плечо, сгущая вокруг него облако перегара. Парень поморщился, но не отстранился.

– В картишки, может?

– Не может, – Даня мотнул головой, как лошадь под гнётом хомутов.

– Разок. Партеечку! В дурака.

– Ночь на дворе, – прошипел Даниил, – Вика спит.

– Мы тихонечко. Даже свет не зажжём!

– Чёрт с тобой. Есть колода?

– Всегда с собой! На что играть будем?

– На желание.

– Идёт! Если ты проиграешь...

– Не надо ничего говорить, просто подержи камень в руках.

– Как же ты желание моё выполнять станешь, если я его не озвучу?

– Просто подержи камень в руке, – повторил Даня, – этого достаточно.

Зажав камень в мозолистую лапищу, Арсений недоверчиво посматривал на партнёра по игре.

– Слушай, дай ещё выпить! Я у вас тут прямо как в санатории, – хохотнул мужик, - у женщин моих ни одного сеанса алкотерапии не выпросишь!

Даня плеснул водки в стакан и сдал карты.

Гость выпил – игра сделалась ему побоку.

– Спать, – произнёс он и, уже задрёмывая, забормотал, – знаешь, что я загадал? Чтоб Валька, свояченица моя, сдохла! Надоела, живёт в нашей квартире, словно так и надо. Если проиграешь, убей приживалу!

«За семейное счастье своей сестры с этим человеком она готова была отдать жизнь, - тоскливо подумал Даня, – вот, похоже, накликала».

Наутро Арсений был свеж и трезв. Так он сам описал себя, поднимаясь с постели и разминая затёкшую спину. Увы, внешний вид его свидетельствовал об обратном.

– Водки? – саркастично предложил Даня.

– Завтрак, – лаконично отпарировал гость.

Омлет и кофе были ему поданы. Сердце Даниила успокоилось, было весело и по обычаю иронично. Викино сердце, напротив, было встревожено сверх меры.

– Ну, бывайте! Живите, сколько хотите. Хорошие вы люди.

Арсений махнул рукой.

– Вернусь ещё! – и вышел за порог.

– Ты ночью играл с ним! – Вика накинулась на Даню, едва за гостем закрылась дверь.

– Мы не успели!..

– Ты ночью играл с ним на желание! Я всё слышала! Ты что, хочешь превратить наш хутор в новое казино?

– Викуль, он был пьян, – отбивался Даня, – мы даже не начали партию. Желание или деньги – обычные карточные ставки.

– Но не всякий заговаривает желание на фишки! Скажи, что ты задумал? Ты хочешь запустить тотализатор? Рулетку? Ва-банк? Здесь, в этой глуши? Такой план созрел в твоей глупой башке?

– Вика, я...

– Так я и знала! Ты только и ждёшь часа, чтобы ограбить меня! Забрать всё! Устроить своё игорное заведение! Я устала от твоей лжи, но, наконец-то, вывела тебя на чистую воду!

– Успокойся! Этот человек оказался здесь случайно, случайно же предложил сыграть в карты, игра на желание – первое, что приходит в голову, когда спрашивают, какие ставки.

– Естественно! Ты же теперь повелитель желаний! А хочешь быть Властелином? Не так ли? Ты – лицемер и лгун!

Даниил покачал головой. Отвечать на несправедливые упрёки не хотелось.

В дверь постучали снова. Дурным предчувствиям не нужно столько знаков, они всегда появляются нежданно, как байстрюки, как нежеланные дети.

Вошедший был в плаще. Несовременен. С тростью. Интеллигент что ли?

Блестел. Начищенными ботинками. Округлыми очочками. Лысиной.

Он неспешно поглаживал подбородок, будто мечтая выудить из безволосого пространства густую длинную бороду.

Окинул взглядом избу. Скучающим, надо отметить, взглядом. Взглядом, знающим наперёд, всё, что встретится на пути, на чём следует задержаться, а что – пропустить. Человек прошёлся по комнате, взял со столешницы деревянного буфета фишку и весы.

Даниил и Вика смотрели на него – молчаливые и неподвижные.

– Хочу, чтобы всё встало на свои места, – произнёс визитёр надломленным голосом.

Вика отмерла первой.

– Если вы хотите загадать желание, боюсь, в такой формулировке оно не пройдет! К тому же нужно сделать ставку! – залепетала она.

– Кому нужно? Куда не пройдёт? – осведомился посетитель, выказывая через очочки живой блеск заинтересованных глаз.

Вика промолчала, судорожно соображая, кто это, что ему нужно, откуда он знает про весы и зачем она сделала ему замечание?!

– Вы нравитесь мне, – сказал гость. – Вы так наивны и милы в своём порыве помочь незнакомому человеку сделать верную ставку. Жаль, что вашему другу никто не подсказал, чего следует просить у высших сил. Люди слишком горды, чтобы искать хороших советчиков, и слишком глупы, чтобы, найдя, этим советам последовать. Гордыня порождает недоверие, а недоверие убивает близость. Так и ходят, бьются друг о друга, как бильярдные шары, и откатываются в стороны. Нынче век, когда всё больше напоказ половые органы, а языки – за зубами, и души – замкнуты и неподступны. Добрый помощник или умение честно играть друг с другом изменили бы, вероятно, ход истории. Вашей истории во всяком случае. Вы вообще знаете, куда уходят человеческие желания? – спросил он и сам же ответил, – Никуда! Они не летят к высшим силам, они не рассматриваются на небесах, Бог к ним не имеет ни малейшего отношения. Желание – то самое вещество, которое намагничивает человеческую душу, а где-то есть второй полюс, который влечёт намагниченную душу к себе. Тащит и тащит, пока не прижмутся вплотную – желание и его исполнение. Чем сильнее мы чего-то хотим, тем сильнее притяжение. Эти камни – всего лишь съёмный носитель, а весы – упрощённая модель человека. Каждый внутри себя непременно взвешивает разные желания и постоянно делает ставки, однако, выигрывать своё за чужой счёт – пагубная привычка. Рано или поздно каждый человек играет ва-банк! Человек – сам себе казино.

– Вы пришли за нами? – кротко спросил Даниил, чуть бледнея, но в сущности не испытывая страха. Липкая жижа в сердце улеглась, как случается всегда, когда воображаемое становится неизбежностью.

– Я просто хочу, чтобы всё встало на свои места! – повторил гость и положил фишку на чашу весов.

– Так не получится, – ещё раз возразила Вика.

Чаша с фишкой опустилась вниз.

– Любое человеческое желание тяжелее пустоты, – произнёс посетитель, – а значит – важнее. Мне вовсе не нужно ставить что-то в противовес своему желанию, что-то отдавать взамен. Придёт время – и жизнь сама взыщет с меня всё, что ей причитается, а то нет-нет да и подбросит радостных пустячков: шальных деньжат, приятных сюрпризов. А люди – хвать эти мелочи в горсти и тащат их в ломбард, или в казино! Бросают без раздумий на весы, желаю выловить рыбу покрупнее. Чудаки. И вы – чудаки!

Он обернулся на пороге.

– Да, я из казино. И хочу, чтобы всё встало на свои места. Повторюсь: вы мне нравитесь, Вика. К тому же за вашу свободу поставлена жизнь.

Чаши вдруг сравнялись по весу, хотя на медной тарелочке как прежде лежала только одна фишка.

– Ставка сыграна.

Дверь хлопнула, а Вика и Даня долго не могли оторвать взгляда от пришедших в движение весов. Вика ощущала колючий необъяснимый холод. Страх или облегчение? Она ждала кары, а кары не последовало. Она ждала разоблачения, а разоблачение оказалось безболезненным... И всё же ей было жутко. Что за желание загадал посетитель? Что должно встать на свои места?

Даня обнял её со спины, и она благодарно пила его тепло, чувствуя пуговицы пресловутой клетчатой рубашки и мечтая сейчас провалиться в возлюбленного, укрыться в нём, как в уютной каморке, пересидеть волнения и тревогу, потому что он – мужчина, он – сильный, он – перенесёт всё за двоих. А когда гроза пройдёт стороной, он постучит внутрь себя, выведет Вику в безопасный мир. Она любила его сейчас и верила ему – родному, близкому, тёплому клетчатому шутнику, балагуру, немного странному и бесконечно одинокому... Она любила. Последние мгновения. Она любила и не знала, что скоро чаша весов её внутреннего ва-банка окончательно сместится.

Она так часто ставила доверие на кон, что однажды обязана была проиграть...

Дверь снова распахнулась. На пороге возник Арсений – резкий, шумный, взбудораженный. Он влетел в дом, как актёр, выжидавший выхода за кулисой, словно никуда и не уезжал. Или Даня и Вика простояли в обнимку целую вечность?

Арсений обвёл пару воспалёнными блестящими глазами, хищно облизал губы и вдруг проорал, разломив лицо пополам нездоровой жёлтозубой улыбкой:

– Померла! Померла! Позвонили! Позвонили! Померла! – Он указывал себе на карман, вероятно, там лежал мобильный телефон. – Свояченица моя! Померла! Спасибо тебе!

И он энергично потряс Данину руку, но, посчитав жест недостаточно тёплым, сжал парня в объятиях, крепко комкая ручищами клетчатую рубашку в тугие неопрятные складки. От пришельца пахло перегаром и потом. И страхом.

– Спасибо, – бормотал он, – если бы не ты, так и ютиться бы нам втроём в одной квартирёнке! Но ты молодец! Уважаю! - он ткнул Даню кулаком в плечо, - карточный долг – святой долг. Верно? Это ж к счастью – правда? Что померла – к счастью, да?

Он отвёл Даню от себя на расстояние вытянутых рук, и рассмотрел, словно прикидывая, по размеру ли ему рубашка.

– Я думал, мы и не играли с тобой! Не знаю, как ты всё это провернул так быстро, но и не важно. Главное, что баба померла! И главное, что это – к счастью, правда?

Внезапно он, как стоял, так и рухнул на колени – нелепый, большой, грузный, обхватил голову руками и зарыдал.

– Это что же? Я ей смерти пожелал, выходит? Я теперь, выходит, убийца?

Он мазнул по лицу рукавом, утирая слёзы, затем собрал лицо рукой в складки, как недавно Данину рубашку, нахмурил брови сделавшись похмельно-суровым:

– Да нет... К счастью это. Хорошо, что померла, – уговаривал он себя, - спасибо, друзья. У меня ещё много желаний осталось. И у приятелей моих! Я их приведу к вам!

С этим обещанием он покинул хутор.

Все эти приходы и уходы превращали действительность в фарс, делая происходящее нереальным и надуманным.

– Не желаю жить с убийцей, – устало проговорила Вика. Её мутило. Казалось, начнись рвота, и тошнить её будет красно-синей клеткой и пуговицами. Даниилом будет тошнить! Вырывать из неё подчистую! Вместе с её собственным нутром. Но нет уж, дудки, нутро она не отдаст.

– Вика!

– Ничего не желаю слушать! Ты до невозможности легко распоряжаешься чужими жизнями!

– Я не клал желание Арсения на весы! Он слишком долго мечтал о смерти свояченицы, а она готова была проститься с жизнью! Чаши их жизненных весов сошлись без моей помощи! Я никогда не ставил на кон жизни! Хотя нет, вру – одну ставил...

Он постоял на пороге, как недавние гости.

– Ты сама придумала во мне монстра, сама же его испугалась, – тихо произнёс Даня, – вот теперь сама и живи с ним. Я уйду, а монстр останется с тобой навсегда. Кто ты, Вика? Ты знаешь? Наверное, ты не знала этого и раньше, а теперь вопрос стал другим: кто ты без этих камней? Кто ты без меня? Мы оба скажем, что безразличны друг другу, при этом оба сознательно солжём, и всё же развернёмся и пойдём каждый своей дорогой. Что мы за чёртовы существа?

Проводив Даню, Вика – сильная и решительная в слепой ярости – схватила сумку с камнями за длинную лямку и поволокла к обрыву. Здесь они нередко гуляли вдвоём, наслаждаясь видом на сосновый лес и бурную реку со множеством порогов, и радовались, что их случайное жилище находится в таком живописном месте.

– Даниил! – кричала она, пытаясь перебить шум воды, и выбрасывая камень за камнем, – я швыряю эти штуковины в тебя! Заваливаю ими тебя с ног до головы! Вот это (бросок) – несбывшиеся мечты, это (бросок) – разрушенные надежды! Это (бросок) – вся наша нелепая любовь! Пусть улетает! А вот это, – она схватила камни целыми пригоршнями, сколько поместилось в ладони, – ложь твоя! Ухмылки! Ироничные высказывания! Вот! Вот! Вот! И вся твоя неординарность! Противоречия твоего непостижимого внутреннего мира! И рубашка твоя – клетка за клеткой, пуговица за пуговицей! Вот тебе! Вот тебе! Вот! Вот! Вот!

«Со мной сложно только тем, кто ищет во мне второе дно. Его нет...» – ненароком вспомнилось Вике.

А она искала. Всё время искала второе дно.

Вика повертела в руках последний камень, раздумывая, не сохранить ли его?

– Даже памяти о тебе не оставлю, Даниил!

И бросила фишку с обрыва.

А Даня тем временем уходил всё дальше и дальше по разбитой просёлочной дороге в компании странного гостя, забывшего даже представиться. Имя мало что изменило бы...

– Скажи мне, Даня, почему у людей страх быть счастливыми сильнее страха смерти?

– У смерти образ чётче, некоторые даже знают её в лицо. А счастье – многолико и неопределённо.

– И поэтому ты выбрал смерть? Почему, делая ставку, ценой в собственную жизнь, ты попросил укрытия, спокойствия, сытости и тепла только для неё, для Вики? Почему не загадал счастья для вас двоих? Ты бездумно потратил свою жизнь...

– Не потратил, а подарил. Ей подарил.

– Дешёвый подарок, – спутник презрительно фыркнул, – так и прожил эти месяцы: плёл ей небылицы, что кладёшь на весы чужие жизни и мечты, а сам потихоньку растрачивал себя.

– Не хотел показаться ей сопливым романтиком. Сочинял себя. Да, согласен, иногда получалось паршиво.

– Самая нелепая ложь на свете – скрывать, что на самом деле ты хороший человек.

Несколько десятков шагов они проделали в молчании.

– Не понимаю. У вас была возможность осуществить все желания на свете. Но вы не сделали ничего: не купались в роскоши, не занялись благотворительностью, не попросили мира во всём мире. Просто жили на маленьком хуторе, вдвоём, вдали от всех...

– Может, это и было нашим главным желанием, – через плечо огрызнулся Даня.

Собеседник мягко положил руку ему на плечо.

– Так почему же вы всё это не сберегли?

Даня повернул голову и посмотрел в округлые стёкла очков.

– Я поставил на кон свою жизнь ради её спокойствия и счастья. Я знал, на что шёл. Я попросил, чтобы взамен у неё было всё, о чём она мечтает.

– И тебя не смутило, что при столь великих запросах, у неё оставался только ты? Это всё, чего она хотела. А ты – не жил. Ты – читал повесть с заведомо несчастливым концом.

Даня кивнул.

– Да, я ведь знал, что скоро умру.

– Все люди знают, что когда-то умрут. И отнюдь не всем удаётся безнаказанно ограбить необычное казино. Дай людям всё – и они превратят это в пыль. А не давай ничего – они плачут. Пыль и слёзы. Неужели больше ничего никому не нужно?

Он вздохнул, держа Даниила за плечо, как старого друга.

– Ставка сыграна, жертва принята, – обронил он сухо и помягчел, – моя душа склоняется к тому, чтобы отпустить тебя, дать вашей любви ещё один шанс. Увы, люди так редко что-то понимают с первого раза! И так легко бросаются жизнями, что не преподать урока я не имею права.

Даня понимающе кивнул.

– А она?

– С ней всё будет в порядке. Ты ведь этого просил, верно?

– Да.

– Значит, каждый получил, что хотел. Всё честно.

Он посмотрел на Даниила и улыбнулся, тепло и ясно, как всякий, кому известно, что эта встреча – последняя. Как тот, кто знает, что его минуты сочтены...

Июнь 2016 года

[1] «Бежит река», сл. Е. Евтушенко, муз. Э.Колмановский