Кайлен и Эйрин

Глава 1

Кайлен и Эйрин

Разум мой угас, точно светильник, в который забыли налить масла, и во тьме его поселились призраки.

Из старинной новеллы

Корвинус Фабул Четвертый вошел в деревню Карн-Бан, когда день близился к полудню. Его кошель был пуст, словно брюхо монаха на исходе постного дня. В руке он держал дорожный посох из ясеня, шляпу украшало потрепанное гусиное перо, а за спиной висела лютня, и солнечные лучи играли на ее лакированных боках.

Как вы, вероятно, уже догадались, Корвинус Фабул Четвертый был бардом. Разумеется, никаких Корвинусов Фабулов Первого, Второго и Третьего никогда не существовало. И звучное сценическое имя, и славную династию предшественников он выдумал. С рождения его звали просто Оуэн, и был он пятым сыном торговца из города Баллимар. Его старшие братья, все как один, отличались отменным здоровьем, лицами цвета спелой репы и телосложением, которому позавидовали бы даже осадные орудия. В такой компании рассчитывать на мало-мальски пристойную долю наследства Оуэн не смел и мечтать.

По достижении Оуэном совершеннолетия отец выдал ему небольшой мешочек медяков и спровадил в столичный университет. Вероятно, сей поступок был продиктован не столько заботой об образовании сына, сколько стремлением избавиться от лишнего рта.

В университете юноша прежде всего познал искусство дружеских пирушек — тех самых, что быстро превращают робких школяров в дерзких поэтов. Освоил игру на лютне и арфе, научился ловко складывать слова в рифмы. К точным наукам, таким как математика, алхимия и астрология, он отнесся с прохладцей, ибо длинные ряды цифр и мудреные формулы нагоняли на него зевоту. Зато обнаружил охоту к дисциплинам гуманитарным, с аппетитом глотал хроники королевства и запоем читал сочинения покойных поэтов.

Как-то раз, шаря по пыльным библиотечным стеллажам в разделе, предназначенном для незамысловатого чтения, он наткнулся на небольшую книжицу, озаглавленную «Струны славы или Зерцало странствующего менестреля», сочинение Магнуса Аврелия Каллидиуса, легендарного барда, скончавшегося примерно полвека назад. Сей труд являл собой диковинную смесь мемуаров и назидательного устава для бардов-новичков, этакий калейдоскоп наставлений и бахвальства, от которого у Оуэна буквально захватило дух. Пока соседи зубрили право и богословие, он перечитывал «Струны славы» десятки раз и выучивал наизусть целые абзацы.

Каллидиус описывал свою карьеру как нескончаемую череду триумфов. Главы «Как я завоевал Зал Серебряных арф» или «Аплодисменты, от коих содрогнулись стены цитадели» живописали странствующего барда избранником муз, осеняющим смертных своим искусством. Смертные, в свою очередь, платили сторицей — славой, звонкой монетой и любовью.

Последней, к слову, были посвящены весьма пикантные разделы: «Прекрасная герцогиня И. шептала мне на ухо строки моих сонетов» и «Ночной приватный концерт для баронессы К. в ее опочивальне». Если верить изложенному в книге (а у Оуэна не было оснований ему не верить), однажды Каллидиус умудрился очаровать даже фею.

С особым чувством автор воспевал романтику бродячей жизни, сон под звездным небом, на ложе из корней и созвездий, призывал боготворить дорожную пыль, которая драгоценнее золота, ибо ею усыпан путь к бессмертию.

Каждая страница книги настойчиво внушала Оуэну, что его место не в душных аудиториях, а на торных стезях королевства. Ее тезисы, помноженные на рассуждение о том, что в родном доме его ждут с той же охотой, с какой ждут чуму, в итоге побудили его покинуть университет и избрать поприще барда.

Сегодня, однако, после ночлега в лесу, все тело Оуэна немилосердно ныло, а кожа зудела от укусов лесного гнуса. Почесываясь, он размышлял, почему, перечисляя прелести странствий, Каллидиус ничего не сообщил о комарах. Он сделал вывод, что либо автор обладал кожей, способной отражать даже арбалетные болты, либо в своем сочинении мэтр был не до конца откровенен.

***

Оуэн, то бишь Корвинус Фабул Четвертый, держал путь на запад, в портовый город Инвер-Глен. Инвер-Глен! Сколько легенд ходило о нем в студенческих компаниях, передаваясь из уст в уста, обрастая подробностями, как днище корабля ракушками! Говорили, что тамошние гостиницы ломятся от богатой публики: южных купцов, в мошнах которых никогда не переводилось серебро, а также моряков, спускавших нажитое каторжным трудом на эль, арак, жареную баранину и доступных женщин, и без сожаления кидавших последнюю монету музыканту. Что для барда там всегда найдется работа — хоть в таверне, хоть на частной вилле. Что светские дамы благоволят служителям муз и частенько подыскивают себе среди них фаворитов, хвастаясь ими друг перед дружкой. Что… да много чего рассказывали про этот сказочный город. Вот только путь туда был не близкий.

Корвинус шел не спеша и не самой прямой дорогой. Завидев хоть сколько-нибудь крупное поселение, где мог оказаться трактир или постоялый двор, он сворачивал с тракта. Желудок барда, увы, не умел питаться одними гармониями и рифмами. Но, несмотря на поэтический дар, бархатный тенор и отменный музыкальный слух, госпожа Фортуна не спешила поворачивать к нему свое капризное лицо. Посетители питейных заведений чаще предпочитали его балладам грохот кружек, сочную ругань и мордобои. Заработанного едва хватало на еду и ночлег, а в кошеле по-прежнему гулял ветер.

Деревня Карн-Бан располагалась на перекрестке двух дорог, у подножия холма с тем же названием. В переводе с древнего оно значило то ли «Белый курган», то ли «Кэрн духов». Последнее, по мнению Оуэна, звучало куда интригующе. Здесь же стоял трактир «Усталый вол», в котором Корвинус Фабул намеревался дать выступление. А если повезет, то и не одно.

Насколько он понял из невнятных объяснений сонного пастуха, гнавшего отару овец на пастбище, трактир находился на дальнем конце деревни. Чтобы до него добраться, надо было пройти по единственной улице, что петляла между беспорядочно стоящими домами. Корвинус поправил шляпу и зашагал вперед. Но едва он миновал пару убогих лачуг на окраине, как дорогу барду преградила сцена, заставившая его остановиться.

Посередине улицы сидел человек, не слишком молодой, но далеко еще не старый. Его штаны были испачканы дорожной грязью. Выцветший и потертый камзол когда-то, возможно, был бархатным. Однако незнакомец не походил на уличного попрошайку. Не замечая никого, он сосредоточенно занимался странной чепухой: перебирал кучку голышей, выкладывая из них на земле непонятные, лишенные смысла фигуры. Подобно мухам над падалью, вокруг него вилась стайка мальчишек. Они громко смеялись, гримасничали и швыряли комья земли, всячески глумясь над сидящим.

Человек поднял голову, и Оуэн сразу все понял. Глаза незнакомца были совершенно пусты. Он смотрел не на дорогу, не на мальчишек и не на барда, но словно бы сквозь ткань бытия, в какие-то лишь ему одному ведомые дали. На лице застыла отрешенная улыбка, на губах пузырилась слюна.

Корвинус оперся на посох и стал наблюдать. Случайная встреча с юродивым вроде бы сулила дурные предзнаменования, но, во-первых, не настолько дурные, какие сулила встреча с прокаженным, горбуном или сборщиком податей. Во-вторых, бард не был суеверным, а в-третьих, в учебнике Каллидиуса ничего про юродивых сказано не было. Но Оуэну не нравилось поведение мальчишек. Он ожидал появления стражника или кого-то из родителей юных сорванцов, дабы те пресекли безобразие, ибо обижать блаженного — грех. Но никто не появлялся.

Тем временем озорники распалялись. Дошло до того, что один из них, самый наглый, с размаху пнул сидящего. Тут уже Оуэн не выдержал.

— Эй, а ну прекратите! — возмущенный бард топнул ногой и замахнулся посохом. — Разве матушки не учат вас почтению к старшим?

Мальчишки тут же брызнули в стороны.

— Дяденька прохожий, ты чего пристал? — прокричал один из них. — Это же наш местный дурачок! У него в голове туман, он ничего не понимает! Ему все едино, что пинки, что поцелуи!

— Я тебе покажу пинки, негодяй! — Оуэн наступал, придав лицу свирепое выражение. Юные разбойники отбежали на безопасное расстояние, откуда принялись корчить рожи и кривляться в ответ.

В этот момент дверь ближайшего дома распахнулась. На пороге показалась молодая женщина, одетая в простое домотканое платье, какими обычно уродуют свои фигуры крестьянки. Однако ни само платье, ни чепец из грубого льна не в силах были скрыть ее красоты и грации. Она была образцом того природного очарования, во имя которого, должно быть, поэты и изобрели сонеты. В голове Корвинуса немедленно сложилась первая строфа. Но раскрасневшиеся щеки и сверкающие гневом глаза красавицы не слишком располагали к лирике.

— Убирайтесь прочь, мерзавцы! — ее звонкий голос заставил мальчишек втянуть головы в плечи. — Розги захотели? Я так вас отхлещу — живого места не останется!

С этими словами красавица вырвала из ближайшего куста длинную хворостину.

Отроки бросились наутек, и вскоре их простыл и след. Приблизившись к юродивому, женщина опустилась на колени прямо в дорожную пыль и принялась заботливо отряхивать его испачканные штаны. Затем достала белоснежный платок и вытерла слюну с его подбородка. Тот продолжал безучастно перебирать камни.

Тронутый этой картиной, Корвинус Фабул Четвертый шагнул вперед. Грозное выражение лица он поменял на маску скорбного участия, каковая, согласно Каллидиусу, подобает менестрелю перед лицом чужих невзгод.

— Прелестное дитя! — изрек он с чувством. — Жесток и бессердечен Фатум, расчетливо плетущий свою нить! Позволь же страннику, чье сердце чуткое открыто всем печалям мира, тяжелое с тобою бремя разделить…

Тут он осекся, ибо женщина подняла голову и мрачно оглядела барда с ног до головы. Оуэн снял шляпу и отвесил поклон.

— Корвинус Фабул Четвертый, к вашим услугам, сударыня.

Ответа не последовало. Не обращая на барда внимания, красавица помогла юродивому подняться, поддерживая его под локоть. Оуэн попытался подойти и помочь, но женщина внезапным жестом остановила его.

— Шел бы ты отсюда, сударь, — устало произнесла она. — Нечего здесь топтаться. Нас не касаются твои дела, и тебя не должны касаться наши, а потому прошу тебя оставить нас в покое. Уходи.

Сказав это, она отвернулась и повела своего подопечного к дому. Бард успел заметить, как сзади на штанах юродивого расползается мокрое пятно. Пара скрылась за дверью.

Оуэн постоял еще немного, чувствуя, как поэтический пафос испаряется, уступая место неловкости. Он задумался. Прекрасная женщина в домотканом платье, гордая как королева. Безумный мужчина в бархатном камзоле, послушный и кроткий как дитя. Интуиция барда подсказывала ему, что там, за старой, покосившейся дверью, частично зеленой от наросшего мха, частично белесой от плесени, скрывается не просто деревенская драма.

Там скрывается тайна.

Он поправил лютню за спиной, перехватил поудобней посох и зашагал по направлению к трактиру.

***

Трактир «Усталый вол» помещался на месте древней башни, а точнее, непосредственно в ее руинах. От башни сохранилось полтора этажа. Верхний этаж, где находились комнаты для постояльцев, был кое-как достроен при помощи бревен, досок и обломков камней, и столь же скверно перекрыт соломенной крышей. Как бы там ни было, ничего крупнее и приметнее в деревне не имелось, поэтому Корвинус Фабул без труда его отыскал.

Войдя, он направился к стойке, намереваясь договориться с трактирщиком о концерте. Трактирщик, угрюмый на вид детина с багровыми щеками и носом, был занят тем, что отмерял солод для пивного сусла. Он окинул барда оценивающим взглядом и запросил пять медных кернов за аренду сцены. Бард оглядел полутемный зал, освещенный дюжиной масляных светильников — сцены нигде не было видно. Но все же согласился, ибо в его положении выбирать не приходилось. Затем спросил о ночлеге. Почесав в затылке, трактирщик сообщил, что к ночи все комнаты будут заняты купцами, едущими на ярмарку, и что доброму страннику можно предложить разве что соломенный тюфяк на чердаке, по цене один керн за ночь.

Корвинус пожал плечами. В принципе, он был готов ночевать даже на сеновале, так что предложение трактирщика его вполне устроило. Из кухни доносились запахи тушеной баранины с репой, однако вертевшийся на языке вопрос заглушал даже чувство голода.

— Скажи-ка, хозяин, — непринужденно начал он и потянулся было к кошелю, дабы звякнуть для убедительности парой монет, но вовремя вспомнил, что звенеть там нечему. — Войдя в деревню, я увидел престранную пару…

— А! — трактирщик быстро и остро глянул исподлобья. — Видел их, стало быть.

Оуэн кивнул.

— Красавица и безумец.

Трактирщик отложил мерную миску.

— Это Кайлен и Эйрин.

Бард сдвинул шляпу на затылок, шагнул ближе и облокотился на стойку.

— Кто они такие? Меня поразило, с какой заботой и нежностью та женщина обращалась с юродивым. Такое нечасто увидишь.

Трактирщик ответил не сразу. Он взял с подноса стаканчик, что-то налил в него под стойкой и единым махом опрокинул в глотку.

— Когда-то, добрый странник, — начал он, ставя пустой стаканчик перед собой, — не было во всей округе пары краше. Кайлен — первый щеголь, его бархатным камзолам завидовал сам староста, и в то же время был он упрям и отважен, как матерый вепрь. А его возлюбленная Эйрин — прекрасна и нежна, как июльская роза. Когда они вдвоем шли по улице, никто не в силах был отвести глаз. Кто-то смотрел с восхищением, а иные и с завистью. Но Фатум, как известно, обожает ломать красивые вещи.

— Вон там, — трактирщик махнул рукой куда-то себе за спину, — за дубовой рощей есть у нас старый курган. Называется так же, как и деревня — Карн-Бан. В кургане похоронен чародей, который жил здесь в незапамятные времена, вот в этой самой башне, которую сам и построил. Про курган сказывают разное — что место это нехорошее, и птицы над ним не летают, и зверье обходит стороной, и по ночам туда лучше не соваться. Еще говорят, что в кургане вместе с чародеем спрятаны несметные сокровища, и лучше их не трогать, ибо они прокляты. Но нашлись в деревне трое недоумков — надеюсь, их грешные души сейчас грызут в преисподней демоны, — что решили слухи про сокровища проверить. Взяли с собой лопаты, кирки и фонарь. Каких они дел в кургане натворили — никто уже не узнает, потому что сгинули те дурачки с концами. И ладно бы сгинули сами, никто бы по ним не заплакал. Но они разбудили и выпустили наружу древнее зло.

Кайлен в тот день ушел далеко в лес, на охоту. А когда вернулся… Первое, что его насторожило, была Гвинет, которая каждый вечер сидела на лавочке перед своим домом и каждый вечер с ним здоровалась. А тут не поздоровалась, но сидела и молча смотрела куда-то в пустоту. Кайлен стал озираться, и постепенно до него дошло, что случилось что-то страшное. Деревня утопала в тишине. Не доносилось ни сплетен баб у колодца, ни гомона детей. Двери домов были распахнуты, но слышался лишь скрип петель на ветру. Кайлен заметил соседского мальчишку — тот стоял посреди дороги и раскачивался из стороны в сторону, глядя в одну точку. Какая-то женщина ползала на четвереньках в зарослях крапивы и ощупывала землю, будто что-то искала, но глядела при этом вверх, в предзакатное небо. И еще многих видел Кайлен, но не увидел никого, кто вел бы себя осмысленно. Деревню поразило безумие.

Не помня себя от ужаса, Кайлен побежал домой, где была Эйрин.

Красавица Эйрин сидела в доме у догоравшего очага, и нянчила в руках обугленное, еще тлеющее полено. Ее ладони были в ожогах, но она не чувствовала боли, а баюкала полено, точно ребенка, и пела ему колыбельную. Но, странник, пела она на таком наречии, что Кайлена прошиб озноб. Звуки, которые она издавала, были не просто чужими или диковинными — они были пугающе нечеловеческими. Надо ли говорить, что своего суженого она не узнала, а продолжала баюкать деревяшку? И сколько Кайлен ее ни тряс, сколько ни звал по имени, сколько ни лил над ней слез, ничего не менялось.

— И что же он сделал? — затаив дыхание, спросил бард.

— А как бы ты сам поступил, добрый странник, если бы на твоих глазах рухнул твой мир? — трактирщик криво усмехнулся. — Кайлен в отчаянии кинулся в лес. В том лесу, в самой чаще, живет ведьма, старая, как первородный грех. Никто не знает, сколько ей лет, но веришь или нет — даже мой покойный дед знал ее уже старухой. Так ее все и зовут — Старуха Мэб. Та еще карга, скажу я тебе. Кайлен упал ей в ноги и принялся умолять о помощи. «Помоги! — твердил он. — Спаси Эйрин!» Ведьма выслушала его и сказала, что кто-то разбудил зло в кургане, и деревня теперь проклята. «Сними проклятие!» — воскликнул Кайлен. Старуха молча глядела на парня, и глаза у нее были цвета болотной воды, мутные и неживые, но что-то шевелилось там, за этой мутью. «Есть один древний обряд, — сказала она наконец, — но он дорого обойдется». Кайлен бросил на стол кошель: «Все забирай». Ведьма покачала головой: «Монеты мне без надобности, дитя». Кайлен посмотрел на нее в упор. «Тогда назови цену, — сказал решительно. — Какую угодно, только верни Эйрин». Старуха склонила голову набок, словно прислушиваясь. «Какую угодно? — переспросила. — И ты заплатишь?» «Клянусь», — ответил он. «А рассудком своим расплатишься? Своей памятью? Всем тем, что делает тебя Кайленом?» — «Расплачусь».

— Я тебе так скажу, добрый странник, — трактирщик налил в стаканчик новую порцию и выпил, после чего его щеки и нос побагровели еще сильнее. — Будь наш Кайлен посмекалистей, он бы с Мэб поторговался. Ибо старая карга наверняка закинула цену повыше, чтобы даже в случае торга не остаться внакладе. Но Кайлен не стал торговаться. Понимал он, что отдает взамен не кошелек и не овцу? Или в тот миг ему было все едино? Я не знаю.

Ведьма, возможно, и сама удивилась такой поспешности, но виду не подала. Отвернулась к очагу и стала шевелить кочергой угли. Кайлен терпеливо ждал. Наконец старуха заговорила: «Ступай на вершину кургана и жди, когда взойдет луна. А как взойдет, начинай петь песню, которой я тебя научу. Ты ее не забудешь. Пой до конца, не останавливайся, даже если покажется, что в голове у тебя темнеет, и если начнешь забывать, кто ты и зачем там стоишь. А как допоешь, так проклятие уйдет из деревни».

«И все?» — спросил Кайлен.

В ответ ведьма пропела ему песню. Кайлен слушал, и слова намертво отпечатывались у него в памяти, и с каждым словом лицо его делалось все бледнее, ибо звуки песни были точь-в-точь те, какие напевала Эйрин. Но он все запомнил, до последнего слова.

И он сломя голову помчался на курган, дождался восхода луны и запел. Поначалу казалось ему, что он просто поет. Но постепенно что-то в нем начало угасать. Сперва он забыл, сколько ему лет. Затем забыл о ведьме и о назначенной цене. Забыл дорогу домой. Потом из памяти стерлись имя и лицо той, ради кого он все это затеял. Он продолжал петь, уже не понимая, что делает, и что означают звуки, слетающие с его губ.

Когда песня кончилась, Кайлен стоял на вершине кургана и смотрел на луну. Он больше не знал — кто он и зачем здесь находится. Он сел на землю и принялся выкладывать странные фигуры из камешков, которые нашел под ногами.

А в это время, в деревне, Эйрин очнулась от забытья. И заплакала.

Безумие покинуло деревню Карн-Бан так же быстро, как и пришло.

Осталось оно только в одном человеке.

***

Трактирщик замолчал. Повертел в руках пустой стаканчик, затем поставил его на стойку.

— Эйрин забрала Кайлена с кургана, отвела домой. С тех пор так и живут. Она кормит его, моет, водит за руку. Он ее не узнает. И никого не узнает. Мальчишки дразнят его, кидаются всякой дрянью. Эйрин прогоняет мальчишек. И так каждый день. Уже три года. Не позавидуешь ее доле.

— А что же люди? — спросил Оуэн. — Соседи, жители деревни — все те, кого он спас? Как они с ним обошлись?

Трактирщик развел руками.

— Да никак. Живут себе. Пекут хлеб, пасут скотину. А Кайлена с Эйрин стараются не замечать. Сторонятся, опускают глаза. Матери прячут маленьких детей, когда Эйрин ведет его по улице. Не то чтобы их гнали — нет, не гонят. Просто — терпят. Ибо кому понравится, когда рядом живет сумасшедший?

— Но ведь он не простой сумасшедший! — негодующе воскликнул Оуэн. — Он пожертвовал собой ради них, ради всех вас!

— Послушай меня, добрый странник, — вздохнул трактирщик. — Ты не местный, наверное, тебе со стороны видней. Но сам посуди. Если бы Кайлен пал смертью храбрых, защищая соседей — тогда да. Тогда его похоронили бы со всеми почестями, водрузили над могилой рунный камень, наполнили за упокой поминальную чашу, а бард сложил бы о нем балладу и пел ее в каждом трактире отсюда и до столицы. А все бы вздыхали и говорили: вот был человек. Вот был герой.

Трактирщик достал тряпку и принялся стирать пыль со стойки.

— А сейчас? Сейчас он никому, кроме своей Эйрин не нужен. Он обуза, которую надо кормить, одевать, постоянно мыть, стеречь, чтобы не ушел в лес и не заблудился или, не дай боги, не замерз. Сплошные хлопоты.

Оуэн открыл было рот, но трактирщик покачал головой.

— Не сердись на людей. Я не хочу сказать, что это правильно. Я хочу сказать, что это так, как оно есть. Люди не злые. Они просто люди. Иногда им проще отвернуться и забыть, нежели сгорать от стыда.

Корвинус Фабул глубоко задумался. В его голове оформлялась идея. Следом за идеей начали оформляться строфы, им становилось тесно, и они просились на волю.

— Хозяин, — сказал он наконец. — Найдутся ли у тебя чернила и лист пергамента?

Трактирщик поднял бровь.

— Зачем тебе?

— А затем, что сейчас я сяду и напишу балладу, — ответил бард. — Ибо такой самоцвет должно облечь в надлежащую форму. Клянусь шляпой Каллидиуса, вечером твоя публика будет рыдать над моей историей!

Какое-то время трактирщик изучающе смотрел на барда. Затем кликнул служанку и велел подать обед, пинту эля, а также принести чернильницу, флакон чернил и лист пергамента из чулана.

— Пиши, добрый странник, — молвил он напутственно. — Видят боги, Кайлен и бедняжка Эйрин того заслуживают.

Корвинус Фабул сел за стол у окна и сперва отдал должное сытному обеду и отменному элю. Затем вытащил из шляпы перо и разгладил лист пергамента, выскобленный до такой степени, что местами начал уже просвечивать. Но прежде чем вывести первую строку, он припомнил наставления Каллидиуса, которые припоминал всякий раз, садясь за сочинение баллады.

«О различии между песнями для простого люда и песнями для вельмож, и почему первые суть истинное искусство, а вторые — лишь его бледная тень.

Знай же, юный собрат по перу, что баллада, предназначенная для трактира, постоялого двора или всякого иного публичного сборища, где публика твоя суть купец, ремесленник, моряк и пахарь, требует совершенно иного склада, нежели та, которую ты дерзнешь исполнить перед герцогом или баронессой. Сие есть два разных искусства, пусть материя их и одинакова, как одинаковая глина идет и на благородный кувшин, и на ночную вазу.

Для слуха утонченного и пресыщенного потребна возвышенность и сложность. Посему в палатах знати излагай цветисто, плети замысловато кружева из метафор, нанизывай аллюзии на аллюзии, как жемчуг на нить. Ибо там ценят затейливость, и всякий слушатель жаждет ощутить себя умнее соседа, разгадывая твои словесные энигмы. Там ты подобен павлину, и вееру твоего хвоста должно быть расправленным.

В таверне же, о наивный пиит, тебя слушает не досужий ценитель искусств, а публика, у коей от выпитого меркнет вся утонченность восприятия. И здесь, мой друг, начинается истинное ремесло. Сему собранию потребна не тонкость, а ясность. Дай им злодея, и пусть тот будет черен как деготь. Дай им героя, и пусть твой герой сияет, как начищенный шишак на солнцепеке. Всякую мысль повторяй дважды, ибо с первого раза плохо услышат. На кровь и любовь не скупись, ибо чем гуще сдобрено ими варево, тем охотней уронит над ним слезу захмелевший люд, а прослезившийся бывает щедр на монету.

Излагай просто, не мудрствуй. Ежели в палатах ты можешь изречь что-то вроде: «Славный Тедельмид, узревши на трибуне лик прелестницы Кордейлы, поверг оружье ниц и оземь пал, смиренно преклонив главу свою», то в трактире спой: «Увидел он ее и вмиг пропал. И голову, и гордость потерял». Ибо из тамошней публики мало кто бывал на торжественных ристалищах, а голову от любви терял, пожалуй, всякий.

И помни главное таинство сего ремесла: дай публике то, за чем она пришла. В богатых палатах ты можешь кончить балладу на полуслове, оставить слушателя в недоумении, в сладкой тоске неразрешенности — и тебя назовут тонким мастером. В трактире же тебя назовут дураком и не дадут ни гроша. Всякий конфликт должен быть исчерпан и всякое притеснение наказано. Слушатель жаждет справедливости, коей ему так недостает в его убогой доле. Пусть твой герой погибнет, коли того требует история, но пусть боги поднимут его на длани свои и вознесут превыше туч. Ибо сердце простолюдина не терпит баллад без утешения, как желудок наш не терпит эля без поджаренных гренок.

Запомни сие, юный собрат. И пусть музы направят перо твое и настроят струны твои».

Бард кивнул сам себе, обмакнул перо в чернильницу и принялся писать.

Строчки ложились гладко, одна за другой, перо легко скользило по пергаменту. Рука будто неслась под горку, и бард едва за нею поспевал. Стихи рождались сами, их не приходилось вымучивать, подгоняя строки под размер, и подбирая рифму. Он не считал строфы, не прикидывал, сколько еще осталось. Он писал не отрываясь, словно боялся упустить нахлынувшее вдохновение. Писал, и по его спине бежали мурашки.

А когда финал был уже близок, он застрял. Рука с пером зависла над пергаментом. Что-то было не так. Он перечитал последнюю строфу. Казалось, все на месте — ритм, размер и рифма. Но содержание его смущало.

Оуэн отхлебнул эля, задумался. Еще раз перечитал написанное. Затем достал нож, которым очинял перо и без колебаний соскоблил несколько последних строф. И написал новые. Отложил перо, залпом допил остатки эля, и перечитал получившуюся концовку. Теперь все было в порядке. Довольный собой, он достал из сумы песочницу и посыпал свежие чернила мелким речным песком. Баллада была готова.

***

Весть о том, что в «Усталом воле» гостит бард, разнеслась по деревне быстрее сплетни о неверной жене. К вечеру трактир был набит битком.

Наиболее шумно вела себя компания проезжих купцов, расположившихся за двумя сдвинутыми столами и уже изрядно нагрузившихся элем. Они громко кричали, стучали кружками по столу, сыпали скабрезностями, от которых рослая дородная служанка краснела и закатывала глаза, затевали друг с другом перепалки на предмет того, чей товар лучше. Один из купцов, обладатель широкой и красной физиономии, уже несколько раз пытался затянуть застольную, но каждый раз забывал слова и начинал заново, чем вызывал хохот соседей.

Наконец кто-то крикнул:

— Хозяин! Где твой музыкант? Пусть играет!

— Песню! Песню давай! — подхватили другие.

— Он нам песню, мы ему — эль! — предложил кто-то из купцов, и эта формула была встречена одобрительным гулом.

Оуэн не заставил себя упрашивать. Он взял лютню и направился к очагу, где ему расчистили место.

— Добрый вечер, почтеннейшие! — он поклонился и одарил зал самой любезной улыбкой. — Корвинус Фабул Четвертый, к вашим услугам! Нынче вечером я подарю вам кое-что подороже золота, ибо в отличие от золота их нельзя украсть, они не обременяют карманы и не подлежат обложению пошлиной. А именно — песни!

Из купеческой компании донесся смех. И Оуэн запел.

Начал он со знакомой всем школярской песенки про аббата, который зашел в кабак и не вернулся в монастырь к вечерне. Продолжил не менее известной историей про монаха и мельничиху, в которой каждый из куплетов заканчивался все более непристойным двустишием. Публика заревела от восторга, а красномордый купец принялся подпевать, чудовищно фальшивя. Служанка хихикала, стыдливо прикрывая лицо передником. В стоявшую у ног барда пустую миску уже упали несколько медяков.

И только трактирщик был серьезен.

Бард исполнил еще несколько песен и замолчал, дожидаясь, когда публика остынет. Пальцы замерли на грифе лютни. Затем он тронул струны раз, другой, и принялся играть вступление. Красивая мелодия зазвучала в зале, и гул голосов стал мало-помалу сходить на нет. Корвинус Фабул начал свою балладу:

Жил в деревушке молодец,

Пригожий, удалой.

Была тверда его рука,

И ясен взор живой.

Была зазноба у него —

Ах, хороша собой!

Прекрасней не было в краю

Июльской розы той.

Где корни вились средь камней,

В кургане вековом,

Безумный древний чародей

Спал окаянным сном.

Зал затих. Истории про чародеев публика любила. А может, дело было в голосе барда, в том, как проникновенно он пел, будто заново проживая каждую строчку. Купцы примолкли посреди очередной перебранки. Кто-то отставил в сторону кружку, не донеся до рта.

Он пел про деревенского молодца и его прекрасную возлюбленную. Про древнее зло, что пробудилось в недрах кургана, про безумие, накрывшее деревню черной мглой. Про отчаявшегося влюбленного, что бросился в лес к ведьме, про страшную цену. Про песню, звучавшую при лунном свете на вершине кургана.

Голос барда то усиливался, то вновь слабел. Он видел, как из зала за ним следят десятки глаз, как служанка застыла на полдороге с кружками в руках. В очаге потрескивали дрова, но даже этот звук казался слишком громким.

Взошел он на курган в ночи,

Под бледный свет луны,

И песнь запел, чтобы спасти,

Любовь свою от тьмы.

Он пел — и забывал свой дом,

Родителей, друзей,

Но помнил ту, кого любил,

И пел еще смелей.

Забыл и имя той, кого

Поклялся не предать;

Но пел — и самого себя

Уже не мог понять.

Последний слог сорвался с губ,

Угас рассудка свет,

Как гаснет лампы огонек,

Когда в ней масла нет.

Но расступились облака,

И грянул трубный глас,

То боги к молодцу сошли,

Что деву песней спас.

И душу приняли они,

И унесли с собой,

Из скорбной доли в вечный свет,

Где царствует покой.

Она нашла его в траве

У древних серых плит.

Он, мертвый, улыбался ей,

Как тот, кто сладко спит.

Пусть дева слезы льет над ним,

Утихнет боль в груди.

Он ждет ее среди светил —

Вся вечность впереди.

Налейте эля, добрый люд,

Наполним чаши вновь!

Взошла на холм, сразила смерть

Бессмертная любовь!

Положив ладонь на струны, Оуэн погасил звук последнего аккорда. И замолчал.

В зале повисла тишина. Никто не шевелился. Лишь в углу, в охапке соломы, возились мыши.

Бард слышал, как стучит его сердце. В голове у него крутились две мысли. Первая: баллада удалась, и сейчас зал зашумит, его хлопнут по плечу, напоят элем и заставят петь заново. Вторая: баллада удалась, но не так, как было задумано, и сейчас его будут бить. Оба варианта в его практике встречались с достаточной регулярностью. Он украдкой покосился на соседние столы — не тянется ли уже чья-то рука к кружке, чтобы запустить ею в певца.

И тут красномордый купец — тот самый, что весь вечер вдохновенно и фальшиво подпевал, медленно поднялся с места. Встав, он едва не потерял равновесие, но устоял, и нетвердой, но целеустремленной походкой направился к трактирщику. Подойдя, бросил на стойку два серебряных гиля. Монеты звякнули о столешницу.

— Хозяин, эля всем! — провозгласил он, и обернувшись к залу, добавил: — И барда не забудь.

Его слова будто сняли чары безмолвия. Все разом загомонили, застучали кружками. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то крикнул: «Славно!» В миску у ног барда посыпались медяки.

— Вот ведь были времена! — какой-то старик перекрикивал общий гул, колотя кулаком по столу. — Вот были герои! А нынче что? Пни замшелые, да зеленая молодежь, что даже лису из курятника выгнать не способна!

— У нас тут только один замшелый пень — это ты! — отозвался кто-то под общий смех.

— А разве я не герой? — вдруг приосанился один из купцов. — Забыли уже, как я по дороге из Тирсандера в одиночку от грабителей отбился?

Его сосед едва не поперхнулся элем.

— Чего? Отбился он! — возмутился тот. — Да я своими глазами видел, как ты за колесом телеги прятался, пока мы с парнями оглобли доставали!

— Я не прятался! Я маневрировал!

— Ага, маневрировал. На четвереньках, задницей к неприятелю!

Купцы захохотали, толкая друг друга локтями. Стали наперебой припоминать истории из своих торговых экспедиций, которые на глазах обрастали новыми подробностями. Служанка едва успевала подносить эль.

Про барда все успели забыть. Он молча сидел у очага и прислушивался к разговорам. В миске набралось изрядно монет. Пожалуй, столько он еще не зарабатывал, и сегодняшнее выступление можно было, безусловно, считать успешным.

Вот только никто из слушателей, ни один человек, не вспомнил Кайлена. А ведь в трактире было немало местных.

Оуэн вздохнул, пересыпал монеты из миски в кошель, который впервые за много дней приобрел приятную тяжесть. Поднялся, пристроил лютню за спиной, и пошел к стойке.

Он застал трактирщика, когда тот тайком опрокидывал в глотку содержимое очередного стаканчика.

Бард отсчитал из кошеля несколько кернов.

— Вот тебе, хозяин, полный расчет за аренду сцены и обед. А ночевать я не останусь.

Трактирщик мельком глянул на монеты, отмахнулся.

— Ты мне ничего не должен, добрый странник. Ты сполна за все расплатился.

— Меня зовут Оуэн.

Трактирщик кивнул.

— Хорошо. Спасибо тебе, Оуэн. И доброй дороги. Вот только… — трактирщик нерешительно поскреб затылок. — Не оставишь ли ты мне пергамент с балладой?

Бард кивнул.

— Вот, возьми, — он протянул свернутый в трубку пергамент. — Мне он не нужен, я помню ее наизусть.

— Это хорошая баллада. Пой ее везде, где только сможешь.

— Непременно. Инвер-Глен далеко, надеюсь, она мне поможет по дороге.

Трактирщик спрятал свиток под стойку, потом, подумав, положил перед Оуэном серебряный гиль.

— Знаю, куда ты сейчас пойдешь, — сказал он. — Это для нее. Только ей не говори. И никому не говори.

Оуэн поднял гиль двумя пальцами, рассмотрел. Его любопытство было обоснованным: серебро нечасто попадало в его руки. Монета была новенькой и блестящей. Он кивнул и спрятал ее в кошель. Помедлил, словно собирался сказать что-то еще. Затем приподнял шляпу, отвесил поклон и вышел из трактира.

Было уже темно. Выпала роса, в воздухе пахло влажной травой и дымом из трактирной трубы. Над крышами домов висела луна цвета старой, дочиста обглоданной и высохшей под солнцем кости. Оуэн посмотрел вдаль, и там, где расступались деревья, разглядел вершину кургана Карн-Бан. Ее серебрил лунный свет.

Он отвернулся и пошел по улице — в ту сторону, откуда пришел.

***

Старая, покосившаяся дверь, частично зеленая от наросшего мха, частично белесая от плесени, была закрыта. Закрыты были и ставни на окнах. Бард постучал. Сперва робко, потом, не дождавшись ответа, еще раз, настойчивей.

За дверью долго было тихо. Наконец послышались шаги, заскрипел засов, и дверь приоткрылась на ширину ладони.

— Кто там? — раздался за дверью женский голос.

— Корвинус Фабул Четвертый, сударыня. Я — странствующий бард, мы с вами встречались сегодня около полудня, — Оуэн отступил на шаг, чтобы свет луны упал на его лицо.

Дверь открылась шире, и Эйрин вышла на порог. Без чепца, с распущенными волосами, кутаясь в одеяло.

— Я тебя помню. Чего тебе понадобилось среди ночи, бард?

— Немного вашего времени, — Оуэн снял с пояса кошель. — Подставьте ладони.

— Что?

— Сударыня, прошу вас, подставьте ладони.

Эйрин нахмурилась, но, видимо, что-то в голосе барда убедило ее. Она протянула сложенные лодочкой руки. Оуэн развязал кошель и высыпал в них все, что было, до последнего медяка.

Эйрин молча смотрела на монеты. Затем подняла глаза на барда.

— Сударыня, я не волшебник, — сказал тот. — Я не умею лечить недуги и снимать проклятия. Я простой менестрель. Поэтому я ничем не могу помочь, хотя и очень хотел бы. Но вот деньги. Сегодня я пел в трактире, и здесь вся моя выручка. С этой суммой вы можете обратиться к столичным магам, любой из которых во много раз образованней самого лучшего деревенского знахаря. Уверен, у них найдется средство вылечить болезнь Кайлена.

Он снял шляпу и поклонился.

— Доброй ночи, сударыня. Не смею вас больше тревожить.

И направился прочь.

— Вернись.

Бард остановился. Эйрин стояла на пороге, все еще держа монеты в ладонях. Она была бледна и выглядела усталой.

— Все это без толку, бард, — она покачала головой. — Ничто и никто не поможет Кайлену. Поверь, я знаю это лучше, чем кто бы то ни было.

Она помолчала. Встряхнула горсть монет, словно взвешивая их.

— Но эти деньги нас прокормят какое-то время. Выходит, теперь я твоя должница. Так?

— Сударыня, о чем вы? — Оуэн всплеснул руками.

— О том, что не люблю быть должницей. Заходи в дом.

Растерянный, Оуэн стоял на месте.

— Заходи, не стесняйся, — она посторонилась, пропуская его в дом. — Я ведь вижу, что я тебе нравлюсь.

В доме едва тлел очаг, пахло дымом, сушеной болотной мятой и еще чем-то кисловатым. На лежаке у стены спал Кайлен, укрытый лоскутным одеялом.

Эйрин закрыла дверь на засов и подошла к барду так близко, что он ощутил на лице ее дыхание.

— Эйрин, я правда…

— Ну же, не робей. Он не проснется.

Одеяло упало на пол.

***

Потом они лежали рядом и глядели в потолок. Эйрин не сразу отодвинулась, и ее плечо еще какое-то время прижималось к его плечу. В очаге мерцали угольки. С лежака доносилось сопение Кайлена.

— Я уже обращалась к магам, — тихо заговорила Эйрин. — Трижды. Первый сказал, что на Кайлене порча, взял за снятие порчи десять гилей, но у него ничего не вышло. Второй назвал болезнь повреждением эфирной сущности, и приготовил микстуру для промывки астральных каналов. От этой микстуры Кайлена три дня рвало, но обещанного излечения не последовало. Третий после осмотра взял образец крови, запросил пять гилей на лабораторные исследования, пообещал вернуться через неделю и не вернулся. А потом у меня кончились деньги.

Оуэн помалкивал. В его голове роилось множество мыслей. Честно говоря, сейчас ему не очень хотелось о чем-либо думать. Но мысли не слушались.

— Наконец я пошла к Старухе Мэб. Та взглянула на Кайлена и сказала, что на нем нет ни проклятия, ни порчи, ни каких-либо чар. А то, что с ним случилось, он приобрел по доброй воле в результате честной сделки при полном согласии сторон. А сделку, совершенную по обоюдному согласию, не расторгнет ни один маг на свете, и любая ворожба здесь бесполезна. Нельзя снять с человека то, что не было наложено силой.

Вздохнув, Эйрин замолчала. Молчал и Оуэн. Да и что тут можно было сказать? Нужные слова не приходили на ум, а те, что приходили, выглядели пустыми и фальшивыми.

— А теперь иди, — не глядя на барда, сказала Эйрин. — Считай, что мы в расчете. Уходи и забудь сюда дорогу. Нам не нужна ничья жалость, и уж тем более не нужен бард с его сонетами и балладами.

Оуэн поднялся, молча оделся в полутьме, взял посох и лютню. Уже шагнув к двери, он вдруг обернулся. Эйрин сидела, обхватив колени руками и смотрела на тлеющие угли.

— Эйрин… Те камешки, с которыми играл сегодня Кайлен, откуда они у него?

Женщина пожала плечами.

— Он принес их с кургана. Набил полные карманы, и с тех пор только этими камнями и занимается. А я не против. Пусть играет.

Оуэн кивнул, надел шляпу. Перед тем, как выйти за порог, не удержался и бросил взгляд туда, где спал Кайлен. Тот лежал на боку, и на губах его расплылась безмятежная улыбка. До носа барда донесся резкий запах — Кайлен обмочился во сне.

Оуэн вышел и закрыл за собой дверь.

Луна поднялась высоко, и в ее свете бард без труда нашел несколько камней, валявшихся в пыли посреди дороги, на том месте, где сегодня днем сидел Кайлен. Он опустился на корточки и стал их разглядывать. Камни выглядели как обычная галька — гладкие, окатанные водой голыши, каких полно на дне любого ручья или речной отмели. Такими любят играть дети.

Он взял один камешек, положил на ладонь. Тот был холодный, темно-серый, с блестящей прожилкой кварца. Оуэн поднял голову и поискал глазами курган. Откуда на его вершине взяться речной гальке? Бард еще раз вгляделся в голыш, но ничего примечательного не увидел. Камень как камень. Затем спрятал его в свой опустевший кошель и завязал тесемки. Перехватил посох поудобнее, поправил за спиной лютню и зашагал прочь из деревни.

По дороге ему припомнились главы из книги Каллидиуса, где тот живописал свои романтические авантюры и в которых фигурировали шелковые простыни, ароматные свечи, белоснежные подвязки и нежный шепот очарованных баронесс. Поразмыслив, бард решил, что упоминать в его собственных мемуарах о сегодняшнем приключении вряд ли будет разумным. В конце концов, у мэтра, должно быть, тоже имелся перочинный нож, которым тот выскабливал из рукописи сомнительные места.

К счастью, мемуары виделись делом очень далекого будущего. У Корвинуса Фабула Четвертого все было впереди.

Где-то далеко на западе его ждал портовый город Инвер-Глен.