Катапульта

Глава 1

Катапульта.

Барон Эрик фон Штайнбах был натурой приземлённой, но увлекающейся.

Приземлённость его выражалась в том, что он не требовал от жизни всего и сразу. Он не был из тех, кто мечтает о короне, о титуле маркграфа, о том, чтобы его имя гремело на весь континент. Он не рвался к вершинам власти, не строил планов на захват соседних баронств, не грезил о славе великого полководца. Он просто хотел жить хорошо. Здесь и сейчас. В своём замке, на своих землях, с кружкой пива в руке и тёплой женщиной рядом.

Он любил пиво — густое, тёмное, с горьковатым привкусом хмеля, которое наливалось в большие глиняные кружки и пилось не спеша, с наслаждением, как будто это был эликсир жизни. Он любил чувствовать, как холодная жидкость разливается по горлу, согревает грудь, расслабляет плечи. Он любил сидеть в своём кабинете, смотреть в окно на свои поля и пить — медленно, со вкусом, чувствуя, как мир становится мягче, а проблемы — меньше.

Он любил женщин — полных, круглых, с мягкими бёдрами и громким смехом, которые не боялись его рук и не скулили, когда он был груб. Он любил их запах — тягучий, сладковатый, с нотами мускуса. Он любил их прикосновения, их горячую кожу, их дыхание, которое сбивалось, когда он входил в них. Он любил, когда они смеялись, запрокидывая головы, и когда они стонали, прикусывая губы. Он любил их всех — и не запоминал имён.

Он любил свое поместье — старое, серое, с высокими стенами и узкими окнами, из которых открывался вид на его земли. Он любил свои поля, где колосилась рожь, и леса, где водилась дичь, и реку, где плескалась рыба. Он любил свою власть — не потому что она была ему нужна, а потому что она была у него.

Но кроме пива и женщин, он любил магию и прогресс.

В магии он не разбирался, в технике тоже. Но его желание творить не знало границ. Он хотел создавать что-то новое, что-то, что могло бы изменить мир — или хотя бы его собственное баронство. Он хотел, чтобы его боялись не только за его мечи, но и за его ум. И он хотел, чтобы его соседи завидовали ему.

Последним его детищем стала магическая катапульта.

Идея была проста: если магия работает через жертву и камень, то почему бы не использовать эту силу механически? Зачем полагаться на капризных магов, которые в любой момент могут отказаться подчиняться, не захотят колдовать, или просто сбегут с выданным серебром? Ведь всегда можно просто повернуть рычаг — и механизм сам сделает всё за тебя. Эрик не был учёным, но он был прагматиком. И он знал, что надёжнее всего то, что можно починить молотком.

Два года назад он купил по случаю профессора теоретической механики со странным именем — Клео. Тот попался на совращении студенток, и ему грозило оскопление и долгое заключение, если бы Эрик не заплатил за него пару золотых. Профессор был старым, лысым, с вечно трясущимися руками и слезящимися глазами. Он пах кислым потом и дешёвым вином, но его голос звенел уверенностью, когда он говорил о магии.

Клео вывел теорию о том, что магию можно использовать не только магам, но и как артефакт. Он говорил о резонансе, о накоплении энергии, о том, что камни могут быть задействованы в механизмах. Тут он, конечно, был на коне. В смысле, говорил много и непонятно. Рисовал загадочные схемы, которые выглядели как паутина, запутанная и жуткая, и требовал серебра на какие-то силовые линии.

Эрика это сильно утомляло. Профессор отвлекал его от пива, от женщин, от спокойного созерцания своих полей. Каждый раз, когда Клео появлялся на пороге его кабинета, Эрик чувствовал, как где-то в глубине его левого глаза начинает дёргаться нерв. Он слушал профессора вполуха, кивал, давал серебро, а потом шёл в подвал, где стояла бочки, и пил, пока не переставал слышать голос Клео в своей голове.

Но однажды всё изменилось.

Это случилось прекрасным солнечным утром, когда барон в обнимку с ладной дояркой выходил из сеновала после его инспекции. Солнце светило, птицы пели, доярка дышала ему в ухо сдобным запахом парного молока. Всё было прекрасно, пока его взгляд не упал на перевёрнутую телегу, стоящую посреди двора.

На телеге стоял Клео. Он хрипло кричал, окружённый пастухами, конюхами и несколькими кухарками, которые прибежали посмотреть на представление. Профессор размахивал руками, сжимая в одной из них какую-то схему, и вещал — вещал о свободе применения магии, о прогрессе, о технологическом рывке. Слова его были звучными и непонятными, как заклинания, и они звучали для простого народа страшно, потому что никто не понимал их смысла. А то, что непонятно, всегда пугает больше всего.

Крестьяне смотрели на профессора с открытыми ртами, и в их глазах читался ужас. Они видели перед собой не старого, лысого чудака, а демона, спустившегося с небес, чтобы склонить их к пороку, содомии и непочтению власти как таковой. Кто-то из них уже начал рисовать в воздухе руками защитные круги, кто-то шептал молитвы, а один пастух упал на колени и начал бить поклоны, сечь себя кнутом и просить прощения за то, что испортил овцу.

Эрик смотрел на это, и его левый глаз дёргался всё быстрее. Он отпустил от себя доярку с лёгким шлепком по мягкому месту и медленно пошёл к телеге. Внутри него зрело понимание, что его обманули. Профессор, которого он вытащил из тюрьмы, профессор, за которого он платил золотом, профессор, которого он кормил, поил и давал ему крышу над головой, — этот профессор сумел повлиять на умы его холопов. Присвоил себе власть. Власть Барона. Это было неприемлемо.

Эрик не стал устраивать сцены. Он не стал кричать, не стал спорить, не стал спрашивать объяснения. Он просто развернулся и пошёл в поместье, чувствуя, как под ногами хрустит гравий, а в груди зреет решение.

Он, конечно, сообщил об отступнике братьям-наказателям из ближайшего Храма боли о вопиющей ереси. Братья приехали в тот же день — в серых рясах, с тяжёлыми цепями на поясах, с холодными, пустыми глазами. Они молча выслушали Эрика, молча осмотрели профессора, молча увели его в подвал, где провели допрос, который длился два дня.

Эрик не знал, что они там делали. Он не хотел знать. Он только знал, что после этого допроса профессор сам попросил, чтобы его сожгли. Настойчиво попросил.

Профессора сожгли на площади, перед поместьем барона, как положено еретикам. Костёр был высоким, пламя ярким, и Клео кричал, как кричат все, кто не понимает, что говорить непонятные для простых людей слова — это всегда начало конца. Эрик стоял на балконе, с кружкой пива в руке, и смотрел, как пламя пожирает его профессора. В его левом глазу больше ничего не дёргалось. Наступила тишина.

Но записи профессора Эрик припрятал. Они лежали у него в сундуке, запертом на три замка. Он знал, что там написано. Но не понимал схем, не разбирался в резонансе, не знал, что такое силовые линии. Но он знал, что в этих записях есть сила. И он знал, что когда-нибудь он использует её.

Через год он купил Лизеля — механикуса с востока.

Молодого парня, пухлого, бледного, с длинными худыми пальцами, которые дрожали, когда он брал в руки инструмент. Лизель был немым от рождения — или притворялся, что был немым, чтобы его не брали в солдаты. Эрику было всё равно. Эрик выдрал ему язык на второй день после покупки — на всякий случай. И чтобы не повторять историю с Клео. И чтобы сберечь серебро. И просто потому что мог. Теперь точно никто не будет отвлекать его от пива.

Теперь барон мог творить. Ну как творить? То есть — когда вином, а когда и плетьми заставлять Лизеля изготавливать детали магической катапульты и собирать их в единую систему. Эрик любил стоять у Лизеля за спиной, с кружкой в руке, пить и руководить. Показывать на чертежи пальцем. Стандартный управленческий процесс.

Лизель при работе часто отвлекался. В первые дни он выл громко — голос его был диким, как у зверя, которого загнали в клетку. Он кричал и кричал, пока в груди не заканчивался воздух, а потом снова кричал, и от его криков у Эрика начинала болеть голова. Барон смотрел на это и чувствовал только раздражение. Крики мешали пить. Крики мешали думать. Крики нарушали тишину мастерской, в которой должны были слышны только звон металла и скрип инструментов.

За это барон его нещадно порол.

После порки Лизель обычно сидел в углу мастерской, прижимал руки к лицу, зажимал рот, чтобы не издавать ни звука, и плакал — беззвучно, как ребёнок, которого наказали за то, чего он не делал. Слёзы текли по его грязным щекам, смешиваясь с потом и кровью, и капали на колени. Потом он научился не выть. Просто потому что понял: крики не помогают. Он начал тихо скулить или мычать — протяжно, как больной пёс, которого оставили умирать. Он скулил, когда детали не подходили друг к другу, и мычал, когда пальцы не слушались. Эрика это тоже раздражало. Но меньше, чем крики.

Молоток, зубило и ручная пила — вот тот набор инструментов, что были у Лизеля. В начале работ дело не ладилось. Детали выходили кривыми, края были рваными, а поверхности — неровными. Лизель пытался подогнать одну деталь к другой, но они не стыковались, не совпадали, не держались. Каждый раз, когда он понимал, что работа сделана зря, он начинал мычать громче, и Эрик снова брался за плеть. Тогда Лизель показывал знаками барону, что ему нужны ещё инструменты. Он показывал на свои руки, на металл, на то, как грубая работа портит детали. Он показывал, что ему нужно то, чем можно сделать ровные края, тонкие пазы, гладкие поверхности. Он показывал, что без этого работа не будет правильной. Эрик не хотел понимать его жестов. Он просто стоял над ним, с кружкой пива в руке, и смотрел. Смотрел, как Лизель дрожащими пальцами рисует в воздухе контуры, показывает на свои руки, на металл, который требовал более точной обработки. Но Эрик делал вид, что не понимает. Или действительно не понимал. Ему было всё равно.

Он знал только одно: если механикус не работает — он бесполезен. И если он бесполезен — его можно выбросить. Как сломанный инструмент. Как бракованную деталь. Как пустую бочку из-под вина. И Лизель знал это. Поэтому он работал. Работал с тем, что у него было. Работал, пока его пальцы не покрывались мозолями, а потом — пока мозоли не превращались в кровавые раны. Работал, пока детали не начинали совпадать хотя бы примерно. Работал, потому что знал, что иначе умрёт. Иногда он смотрел на Эрика, и в его глазах была такая тоска, что барон отворачивался и молча пил. Он не хотел видеть эту тоску. Он не хотел чувствовать ничего. Он хотел только, чтобы катапульта работала.

Эрик даже с Отцом-настоятелем Храма боли договорился.

Это было просто: он написал письмо, короткое и деловое, как и полагается человеку, который не любит тратить слова на пустые формальности. В письме было сказано, что барон Эрик фон Штайнбах желает приобрести одного послушника с магическим даром, желательно поумнее, для неких технических нужд. Взамен он предлагал двухсотлитровую бочку молодого вина — тёмного, густого, с терпким привкусом.

Настоятель ответил согласием почти сразу. Письмо было написано на дорогом пергаменте, с каллиграфическим почерком, который мог принадлежать только человеку, привыкшему к роскоши даже в мелочах. Настоятель писал, что он с радостью обменяет одного из своих послушников на бочку вина, потому что он любил молодое вино почти так же сильно, как и боль. И ещё он добавил, что этот послушник — специалист по накоплению энергии, и что он будет полезен барону.

Через три дня настоятель приехал лично.

Он был высоким, худым, с бледным лицом и холодными, цепкими глазами, которые смотрели на мир так, будто он видел в нём только страдания. Рядом с ним стоял послушник — тощий, бледный, с испуганными глазами, которые бегали по сторонам, как у загнанной мыши. Он был одет в серую рясу, которая висела на нём, как на вешалке, и держался так, будто боялся, что его ударят в любой момент.

Настоятель сказал, что этого послушника зовут Маркус, что он обладает редким даром накопления энергии и что он будет полезен барону в его «благородных начинаниях». Эрик усмехнулся про себя. Он знал, что настоятель не спрашивал у Маркуса, хочет ли он быть обменянным. Он знал, что настоятель не спрашивал у него, хочет ли он работать на барона. Он знал, что настоятель просто взял его и привёз, потому что он был послушником, а вино никогда не было бесплатным. А послушники были.

Эрик кивнул и указал рукой на бочку с вином. Настоятель улыбнулся и подмигнул. Бочку дворовые холопы немедленно поставили в повозку настоятеля, и он уехал, даже не попрощавшись.

Послушник остался стоять на месте. Он не знал, что делать дальше. Он не знал, где он будет жить, что будет есть, что будет делать. Он не знал, что его ждёт. Он просто стоял, смотрел на барона и ждал, когда ему скажут, что делать.

Эрик посмотрел на него и подумал: «Ещё один инструмент. Отлично». Он провёл Маркуса в мастерскую, где лежали чертежи профессора Клео, и валялись детали будущей катапульты. Ткнул пальцем в чертежи а затем в детали. Мрачно сказал:

– «Катапульта должна работать».

Послушник смотрел на барона с широко открытыми глазами и кивал. Он не задавал вопросов. Он просто слушал.

Два года тяжёлой работы. Два года барон Эрик фон Штайнбах вкладывал в работу своё время, деньги, терпение и, что самое ценное, — пиво. Два года работы с чертежами, которые он не понимал, но в которые верил. Два года работы с криворукими и ленивыми холопами, которые не могли сразу сделать все как нужно. Два года порки, угроз и сделок. Небольшая плата за такой совершенный механизм.

Катапульта стояла в центре поля — громоздкая, неуклюжая, похожая на чудовище, которое слепили из того, что было под рукой. Дерево в ней было сучковатым, кривым, с трещинами, которые Лизель пытался замазать смолой, но они всё равно оставались видны. Металл — ржавый, с заусенцами, с пятнами, которые невозможно было отчистить. Детали были грубыми, с трудом подогнанными друг к другу, и вся конструкция казалась такой же ненадёжной, как и её создатель.

Но она внушала.

Неподвижная станина из толстых дубовых досок, скреплённых железными уголками, держала всю конструкцию. Внутри неё было ложе — желоб, вырезанный прямо в дереве, куда должна была лечь жертва. Сверху — открывающийся верх, тяжёлый, с металлическими вставками, который опускался, когда рычаг нажимали. Колья — длинные, ржавые, с зазубринами — вонзались в тело, пригвождая его к ложу.

Кровь стекала по серебряным желобам, которые Лизель выковал с особой тщательностью. Они блестели даже в тусклом свете закатного солнца, и их блеск казался почти насмешливым — слишком чистым для той грязи, которая должна была по ним течь. Кровь собиралась в чаше-накопителе, где была нанесена руна «Перст Ваалаха». Руна была вырезана на деревянной основе, которая была вымочена в крови мага — того самого послушника, который так удачно попался Эрику. По периметру основы лежал Тильзит, растёртый в порошок, для защиты.

Руна «Перст Ваалаха» давала высокотемпературный сгусток плазмы, который летел на триста шагов и мог прожечь любой доспех, любую стену, любую башню. Это была сила, которую нельзя было остановить. Это было то, ради чего Эрик и создавал свою катапульту.

Но при срабатывании магического контура что-то пошло не так. При испытании поломалась и катапульта, и механикус, и даже новый послушник.

Вместо того чтобы просто выпустить сгусток плазмы, из чаши вырвались три призрачных когтя. Они проявились на мгновение — чёрные, с длинными, кривыми пальцами, — и рассекли станину катапульты, оставляя глубокие борозды в дереве. Один из когтей прошёлся по телу Лизеля, второй — по послушнику Маркусу, третий — по самой чаше, разорвав её надвое.

Заряд сработал частично. Часть энергии ушла на выстрел — сгусток плазмы сорвался с места и улетел в сторону соседнего баронства, часть — на кольцо огня, которое вспыхнуло вокруг катапульты и моментально погасло, оставив после себя только запах палёного дерева и крови.

Катапульта дымилась. Лизель лежал на полу, сломанный пополам. Послушник лежал рядом, с открытыми глазами, которые смотрели в никуда.

Эрик стоял, пил пиво и смотрел на это. Чувствуя, как внутри него пульсировало что-то незнакомое. Удовлетворение.

Катапульта работала. Она была кривой, ржавой, ненадёжной, но она работала.

Катапульта смогла выстрелить. И это радовало.

Правда, не туда, куда нужно.