Карты маленьких миров

Я твой брат

– Ты что?! – вскинулся Кайли.

Нож просвистел в воздухе и вонзился в дверь. Меньше дюйма – и в голову, но Май даже не вздрогнул.

Если бы кто-то из знакомых заглянул в этот миг в охотничий домик Кайли Дина, виконта Арни, он бы не узнал братьев. Наследник графского титула, первый красавчик и любимец дам Кайли выглядел как изрядно помыканный жизнью свинопас. А Май – его до недавнего времени иначе как Малышом не величали – вдруг утратил метки юности и превратился в мужчину. И хотя оба брата в полной мере унаследовали фамильные черты, сейчас в них трудно было найти сходство.

– Я. Тебя. Проклял.

Май говорил холодно и спокойно, глядя прямо в налитые кровью глаза брата.

– Ты?! Проклял? Ты?!! – задушено сипел Кайли и смотрел на младшего брата так, словно у него вместо человеческой головы отросла змеиная.

– Да, я.

Май прошагал по скрипучему полу к залитому вином и свечным воском столу, придвинул лавку и уселся напротив брата.

Некоторое время они изучали друг друга под треск пламени в очаге, что радостно приплясывало на остро пахнущих сырой осиной дровах. Дрова дымили изрядно, поэтому клубы дыма вальяжно расплывались по комнате, рисуя простенькие, но подвижные узоры.

– Помнишь прошлое лето? – спросил Май.

В рыжеватых с прозеленью, как старые медяки, глазах Кайли вспыхнуло понимание.

– Неужто ты из-за той шлю…

Тут Кайли осёкся. Во всегда безмятежном взгляде младшего брата бирюзовой зарницей вспыхнуло что-то очень похожее на ненависть.

– Если ты про Мариту, то нет. Точнее, не совсем из-за неё. Из-за того, что ты устроил.

«Злится! – понял Кайли. – Было бы из-за чего», – попытался он себя утешить, но мешал непримиримый взгляд брата.

Против увлечения брата дочкой сельского святителя Кайли не возражал. Он и сам к деревенским девахам был неравнодушен, особенно к тем, что не долго ломались. Но когда во время пристрелки нового лука братец заявил, что хочет просить у отца разрешения жениться, Кайли чудом не прострелил себе стопу. Стрела вошла в утоптанную землю стрельбища по оперение.

Сначала Кайли долго смеялся, потом ещё дольше ругался, потом пытался образумить, но Май упёрся. Кайли понял – ему не справиться! И начал подумывать о послании отцу, но тут ему явился Винный бог.

Богам Кайли не особо доверял. Но кому как не ему, будущему владельцу лучших виноградников Алиции, почитать Винного бога? Жертвы он приносил исправно, праздники вина отмечал весело и щедро, о том, что может быть что-то ещё, даже не задумывался.

Пока не задумал новую бочку для вина. Она была нужна, чтобы попробовать сделать собственное вино, такое какое до него никто не делал, с добавлением дикого винограда, что пышно рос в лесу без всякого ухода.

Новая бочка и новое вино дело большое, да ещё и втайне от отца, который никогда бы не позволил подмешивать дичок в благородный напиток. Кайли же думал просто – больше вина, больше денег, но земли под новую лозу у него не было, а вот дикого винограда в лесу полным-полно.

Задумав нарушить принятый порядок, он волновался, поэтому торчал в погребах всё свободное время, а вино лил на жертвенники без счёта. Когда из пролитого на алтарь вина явился некто похожий на человека, но с глазами, волосами и кожей цвета, который матушка величала марсалой, Кайли опешил, но не сказать, что изумился.

Винный бог его и надоумил, как братнюю блажь извести и жертву рождения нового вина принести. Кайли поразился, каким простым было решение. А вот коварство бога его не очень удивило. Вино всегда отличалось непредсказуемостью, стоит только чуть дать слабину, и каверзы не избежать.

Кайли сказал Маю, что прежде, чем беспокоить отца, хочет пообщаться с его зазнобой сам, и предложил позвать её осматривать винные бочки. Май ничего не заподозрил, подготовка погребов всегда была одной из первых забот Кайли.

На девицу Кайли не обратил внимания. Да и смотреть там было не на что. Бледная, худосочная, манерная – таких он вдоволь насмотрелся на вечеринках у соседей. А вот по брату было понятно – влип, и серьёзно. С девицы глаз не сводил, без конца ей что-то рассказывал, лыбился умильно, словно сытый кот над чашкой сливок. Кайли злился. Но заставлял себя сдержаться.

После осмотра бочек предложил брату устроить обед среди гулких стен погреба, услал служителя со срочным поручением и щедро угощал брата и девицу вином и вкусностями. После приказал верным рыцарям – они до поры скрывались среди бочек – привязать парочку спина к спине, вставить кляпы и закрыть в новой бочке, той самой, что требовалось посвятить Винному богу.

Через три дня сам выпустил парочку.

Оба выглядели не лучшим образом. Друг на друга не смотрели, спешили от дерьма отмыться. То, что Май перестал после этого с ним разговаривать, Кайли огорчало, но Винный бог обещал – это пройдёт. Жертвой остался доволен. Сулил – наука будет брату на пользу, а вино в новой бочке будет особенно вкусным.

Так и получилось.

Медово-сладкое с лёгким грушевым ароматом вино из новой бочки пришлось по вкусу матушке, а затем её подругам, они же разнесли слух дальше. Распродали всю партию меньше, чем за месяц. Кайли чуть не приплясывал, подсчитывая доходы.

А брат, по донесениям слуг, после того случая от девок стал шарахаться. И это радовало. Кому нужны бастарды? Позже отец отослал Мая учиться. А Кайли, тем временем, забыл про удачную придумку, которая помогла и брата образумить и Винного бога задобрить. Особенно, после того как с началом нового цикла начались проблемы с девицами.

Май, оказывается, не забыл.

Кайли отпил вина. Прямо из кувшина.

– Хочешь получить наследство после меня? – напрямую спросил он.

Май хмыкнул и покачал головой. Отобрал у Кайли кувшин и шумно отпил. Кайли не возражал, прикидывал, как избавиться от проклятья. Чему бы брат там не научился в школе, способности к магии у него были слабые, поэтому решить проблему, казалось, только вопросом времени и средств.

– Проклятие слабенькое, – подтвердил его мысли Май, – но я твой брат, мы связаны кровью. Этого тебе не перекупить и не разрушить. Ты меня унизил. За такое надо платить. Снять проклятие ты можешь очень просто. Нужно три раза принести Винному богу жертву.

Кайли насторожился при слове «унизил», но тут выдохнул. Всё их семейство каждый год приносило жертвы Винному богу.

– Зря радуешься, братец, – снова прочитал его мысли Май, – ты посвятишь Богу три новых бочки, три раза порадовав его тем, что будешь любиться с мужчиной в каждой из них. Вот как выполнишь, так и сможешь бегать по девкам дальше. Или отслужишь три года целителем при лупонарии.

Май шваркнул недопитый кувшин на пол, призывая Винного Бога в свидетели. Виноградная кровь растеклась на грязном полу огромной глянцевой кляксой, а затем исчезла, подтверждая правоту Мая.

– Удачи, брат. Отец, как раз подыскивает тебе невесту. Так что не затягивай с жертвами, – улыбнулся Май и вышел.

Держи меня за руку

Вот и верь после этого прогнозам!

Утром обещали небольшую облачность. Если кто-то и может счесть сизоворчливую тучу, разом накрывшую ползалива, небольшой облачностью, но только не Дамир. И как назло, заплыл он далеко.

«Только бы успеть! Я должен успеть. Должен!» – думал он, пробиваясь сквозь ставшую тяжёлой воду. Что будет, если приступ застанет его здесь, он не знал.

Где-то вдали насмешливо заворчал гром.

Мир стремительно выцветал, сливаясь в сплошное графитовое полотно. К счастью, почти чёрная линия набережной приближалась.

Из последних сил Дамир рвал свинцовое полотнище воды. Оставалось совсем немного. Но дождь оказался быстрее. Первые капли были крупными, редкими, звонкими. Они врывались в воду с громкими шлепками, но Дамир не слышал. Стоило первой капле коснуться его, как он потерял сознание.

А тело осталось там – внизу. Безвольно качаться, на резко вспенившихся волнах. До берега было не далеко, но ему уже не доплыть. А спасать некому. Кроме той девчушки, что металась сейчас вдоль берега.

Его соседка по пляжу, не самая симпатичная, во всяком случае, не для него, но народу было много, выбирать не приходилось. Отправляясь в воду, он просил её приглядеть за вещами.

Кадьмо ждал его.

Видимо пришла очередь Дамира стать ещё одним его помощником. Старый кузнец брал себе молодых и сильных, тех, кто выдержит работу в кузнице. И, конечно же, хромоногий брал тех, кто, как и Дамир, был трусом.

О том, что он трус Дамир знал давно, но всё никак не мог смириться.

Когда отец заболел, Дамир старался помогать матери во всём. Ходил в больницу, готовил еду, выполнял все поручения. Потом устроился на мойку подрабатывать. Взяли его неохотно. «Слишком молодой» – со слов хозяина. Но был сезон – рук не хватало. А когда сезон закончился, его не прогнали. Он так и работал, только теперь ночами. Днём ходил на занятия. Деньги отдавал матери.

Мать часто плакала, не могла нахвалиться, отец вроде гордился.

Потом сказали, что отцу нужна почка. Его Дамира почка. Со слов врачей выходило, что она лучше всего подойдёт.

Вот тогда Дамир и испугался. По-настоящему. До трясущихся коленок, мокнущей одежды и рвоты.

Он готов был на что угодно – только не это.

Он сбежал, как только получил аттестат совершеннолетия. Собрал нехитрые пожитки и рванул, куда глаза глядят.

И всё было хорошо, пока не начинался дождь.

Стоило хоть капле попасть на его голову, он превращался в сомнамбулу.

Он знал, мать прокляла его, – это печать Кадьмо. Того, кто забирает трусов.

Оставив тело среди дерущихся из-за него волн, Дамир пошёл на звук молота. Ноги сами его повели. И они не ошиблись.

Среди тёмных кипящих бешенством туч небесная кузница полыхала ярко начищенной медью и пламенем. Суетились помощники Кадьмо. Кто-то раздувал огонь, кто-то подкидывал уголь, кто-то тягал раскалённые заготовки.

Хромец ковал. С такой силой и яростью опуская молот на наковальню, что та даже не звенела и не стонала, а пела. Неизвестную Дамиру песню, что бежала сейчас по струнам небесным, заставляя их подпевать.

Дамир застыл на пороге.

Не зная, что ему делать. Помощники Кадьмо на новобранца внимания не обращали, слишком были заняты. Или боялись тяжёлого на руку бога.

«Может, ещё не всё? Может мне удастся выбраться? Ведь он меня не заметил» – растерянно подумал Дамир. И тут Кадьмо оторвался от того, что ковал. Глянул на Дамира, так, что тот сразу понял, насколько глупы и напрасны его надежды.

Глаза у бога цвета пламени, а тело и лицо казалось отлитым из бронзы – никогда не остывающей бронзы. Ничего страшного, обыкновенный бородатый, очень широкоплечий дядька, но Дамир ощутил, как страх ещё более мрачный, чем стонущие от напряжения тучи, вцепился в него.

Кадьмо поманил его пальцем. И Дамир сделал шаг – но почему-то не сдвинулся с места. Он бы удивился, если бы мог соображать. Зато увидел, как удивился кузнец.

Кузнец подошёл к Дамиру – близко, так что тот почувствовал запах пота, и глянул за порог, вниз. Туда, где на волнах осталось беспомощное тело.

Его там не было.

«Утонул!» – похолодев, подумал Дамир.

Но кузнец мотнул головой и ткнул на белую фигурку на серой набережной, занятую непонятной вознёй.

Оказывается, девчонка вытащила его тело, и сейчас из всех сил молотила его по спине, заставляя, перекинутое через колено тело, извергать потоки воды.

«Я не люблю воды», – сказала она ему, когда он спрашивал, пойдёт ли она плавать. Поэтому он и оставил ей вещи.

– О как! Молодец девочка! – уважительно сказал Кадьмо и почесал густую бороду. Небо отозвалось ворчанием.

Девчушка вся промокла, ревела и тряслась, как овечий хвост, но упрямо продолжала вытряхивать из него воду.

Дамир загляделся и не заметил, как за его спиной Кадьмо поднял руку и отвесил ему лёгкий подзатыльник.

Лёгкий-то, лёгкий, но в голове зазвенел целый оркестр из литавр, а перед глазами взмыло огненное море.

Глаза Дамир открыл, потому что его трясло. Это девчонка всё пыталась привести его в чувство.

– Хватит уже, – кое-как проворчал он, – лучше подержи меня за руку. – И отрубился. Но теперь уже просто уснул.

Пломбирчик

Свадебный пир для Эдди летел незаметно.

Весь этот шум, гам, жующие рожи. А там, на другом конце стола, сидела его мечта, его самая прекрасная и желанная, его невеста.

Пока не совсем его.

Люсиль!

Имя таяло на губах, так же быстро как мороженое в летний полдень, оставляя привкус счастья и чего-то горького, волнующего и желанного одновременно. Чего он не знал сам.

Это заставляло сердце частить. В предвкушении.

Сидя среди таких же, как он женихов, Эдди чуть заметно нахмурился. Прогнал сомнение к свиньям. Где ему и место. Сегодня он добьётся своего. Как и всегда.

Ведь не зря же господин Клаус, папаша Люсиль, выбрал его в женихи дочери.

Все знали, что в команде у Хвоста всё по-честному и десятником просто так не станешь. Эдди был не просто самым молодым. Эдди был из тех, кто делал всё самым лучшим образом. Чисто. Тихо. Все довольны. И вперёд не лез. Незачем.

И перед папашей Люсиль он не выставлялся. Пообещал, что заплатит такой выкуп за невесту, какой родитель запросит. И заплатил. Сейчас сидел, в ожидании загадки от невесты.

Таков обычай. Женихом себя мог назвать любой. Нужен лишь выкуп. Для невест попроще – кто какой сможет. Для Люсиль – по решению отца. А мужем станет тот, кто первым выполнит задание.

Как только напольные часы отбили шесть ударов, закутанная в алый шёлк, невеста поднялась. Лица не было видно, но он узнал голос. Он приворожил Эдди ещё до знакомства. По утрам этот самый голос будил Эдди, потому что единственное окно его квартиры выходило на двор господина Клауса. Эдди любил свежий воздух, а Люсиль любила петь за работой.

Эдди замер – сейчас он узнает свою судьбу.

– Я хочу... – почти пропела Люсиль. Гости отложили вилки и ложки, отодвинули бокалы, стало слышно, как кряхтит в коляске её дедушка, пытаясь дотянуться до кувшина с пивом. – Я хочу... в подарок...

Эдди облился потом.

Вдруг она загадает такое, что достать невозможно: чиолетовых сиянчиков или жар-цветов? Такое случалось. Редко, но всё же случалось. Невеста могла загадать то, что добыть за шесть часов испытания было никак не возможно. Тогда женихи отправлялись восвояси, а собранный выкуп оставался семье.

«У неё же сестра! – успокоил сам себя Эдди. – Такой позор семье не нужен.

Кто захочет вкладывать кровные в свадьбу, если семейка отличилась недобросовестностью? Люсиль с сестрой после такого только в Дикое поле за женихами идти.

– Хочу пломбирчик. Настоящий! Не с фермы какой-нибудь! – Невеста добавила что-то ещё, но слова потонули в гуле возмущения.

Обманутые женихи не скрывали эмоций.

Эдди, как и все, был шокирован. Но при этом едва смог сдержать возбуждённую дрожь.

Ведь он знал! Знал, где можно добыть желаемое. Удивлялся, почему остальные с кислыми лицами поднимались из-за праздничного стола и выходили в сырую мартовскую слякоть. Неужели никто не догадался?!

Хотелось смеяться.

Решение было настолько лёгким, что поведение других казалось странным.

«Главное не выдать себя» – опомнился Эдди, и точно так же, как остальные, вышел за дверь.

– Двенадцать кусков! Я выложил за эту шмару – двенадцать кусков! – услышал он визгливый голос кудрявого очкарика в полосатом пиджаке и щегольском галстуке. Явно из верхних.

– Не обеднеешь, кровососик! Нечего на чужих девок зариться! – выплюнул в него, вместе с докуренной сигаретой, Вархо. Боец из тех, что на одном поединке зарабатывали столько, сколько Эдди за декаду.

«Почему он здесь?» – озадачился Эдди. Он был уверен, что нехватка девиц на таких, как Вархо не сказывается. Сколько бы газеты не пестрели рассуждениями, почему женский организм оказался не так подвержен мутации, как мужской, проблемы это не решало. На одну девчонку, готовую вступить в брак, всё так же приходилось минимум два-три претендента. Поэтому Эдди не мог поверить в то, что соперники так легко сдадутся.

Малолетний ростовщик из верхнего города дёрнулся, но сопровождающий его дядька, что-то шепнул ему на ухо. И они двинулись к пролётке, что ожидала их в сторонке.

Недолго думая, Эдди вспрыгнул на запятки. Для решения задачки Люсиль ему нужно было пробраться в Верхний город, не привлекая к себе внимания. А кому интересен лакей? Никому. Разве что Вархо поднял палец вверх в знак одобрения.

«Догадался?» – всполошился Эдди, но успел заметить, как предполагаемый соперник достаёт очередную сигарету и успокоился.

Добраться до цели оказалось проще простого. Купить букет цветов, чтобы изобразить из себя курьера ещё проще. В лавке ему повезло. Пока продавец возился, составляя букет, он незаметно стащил фирменную жилетку, что висела на спинке стула за прилавком.

Поэтому он удивился, что ему так долго пришлось стоять под дверью посольства. Тут всё было как до пандемии, даже камеры сохранились. Чего бояться, какого-то мальчишку. Эдди был не просто лучшим из лучших, Эдди умел трансформироваться. Не очень сильно, но достаточно. И тщательно скрывал эту особенность от всех. Сейчас под дверью посольства мялся подросток с посылкой. И злился. Сырой порывистый ветер, вылетающий из темноты шустрым сорванцом, отчётливо пах весной, но при этом очень ловко подворовывал тепло.

Эдди совсем продрог, прежде чем болотно-зелёные автоматические ворота приоткрылись, пропуская его на территорию людей. Брусчатая дорожка привела к дому. Не найдя кнопки замка, он постучал. Получилось довольно робко, будто он и вправду был рассыльным из лавки «Золотой эдельвейс». А стучать ещё, так и не решился, хотя ждать пришлось долго.

Может быть, в другой раз он осмотрелся бы лучше, чтобы узнать, как живут люди. Но сейчас слишком нервничал, опасаясь, что кто-нибудь из женихов–соперников догадается, как исполнить пожелание Люсиль.

Поэтому стоял и ждал, а ветер, сердито шипя и посвистывая, тормошил ветки деревьев, пока дверь особняка не открылась.

На несколько секунд Эдди остолбенел. Растерялся. Мелькнула мысль отступить. Но он вспомнил медные косы Люсиль, которые плавно спускались по полной груди.

Он ожидал – дверь откроет кто-то из слуг. Но перед ним, завернувшись в серый кардиган из шерсти-букле, стояла сама госпожа посол. Эдди не единожды видел её портреты в газетах, поэтому сразу узнал. Она много выступала, призывая новое и старое человечество к сотрудничеству. О каком сотрудничестве шла речь, Эдди не вникал. Знал только, запрет на отлов и поедание людей, тот самый, что когда-то вызывал немало ожесточенных споров, был самой первой уступкой, которой они добились.

Несколько секунд они просто пялились друг на друга. Потом Эдди протянул ей цветы и, как только она взяла их, аккуратно перерезал ей горло.

Она мало походила на тех людишек, что Хвост разводил на одной из подпольных и очень законспирированных ферм. Была слишком жилистой и старой для хорошего жаркого. Но зато Эдди понравилось выражение её лица. Не было там того тупого равнодушия, что делало обитателей запрещённой фермы одинаковыми.

Даже после того, как он аккуратно слил кровь в траву и отделил голову, лицо её выглядело задумчивым и сосредоточенным, словно даже лёжа в корзине доставки, она пыталась понять, что происходит. Глядя на него, Эдди понял, почему Люсиль хотела именно настоящий пломбир, а не тот, что с фермы, которым хоть и незаконно, но успешно приторговывал Хвост.

Аккуратно спрятав тело в кусты, а голову украсив гирляндой из белых лилий, Эдди помчался на встречу с любимой.

Приключение заняло чуть больше часа. Но возле дома Клауса не осталось экипажей. Гости разошлись. В чём Эдди не замедлил убедиться, войдя в дом. За столом сидели только близкие родственники. Что-то жарко обсуждали. Отец Люсиль, оба её брата, несколько дядьёв и Вархо.

Увидев его, Эдди чуть не выронил корзину.

«Неужто?!» – шваркнула по голове мысль, но почти сразу рассеялась. Священник по-прежнему сидел во главе стола, а над ним белым флагом висел брачный договор, и по-прежнему на нём не появилось отпечатка ничьей ладони, кроме ладони Люсиль.

Но та, почему-то сидела на коленях у Вархо, без положенного невесте покрывала, и заливисто смеялась. И не похоже было, что кого-то смущало такое поведение, и что Вархо хоть куда-то уходил. Разве что покурить. Никто из родственников не обращал на любезничающую парочку внимания. Как и на вошедшего Эдди.

А он застыл в дверях с корзиной, украшенной белой лилиями. В ней лежала голова посла неперерождённой половины человечества. И наблюдал как, жеманясь и хихикая, Люсиль поправляет давно не дающие ему покоя косы, как поводит плечами, притягивая взгляд Вархо к декольте, как касается тонким пальчиком капризной нижней губы...

– Ты что-то забыл, Эдди? – заставил его очнуться голос Вархо.

Все уставились на Эдди. Ясно – никто не ожидал его возвращения. Особенно Люсиль, увидев его, она изменилась в лице. Кожа её вместо привычной нежной серости, стала вдруг лиловой.

Эдди стоял возле входа целую минуту – она тянулась дольше, чем весь этот свадебный фарс – понимал, что денег вложенных в свадьбу в любом случае не вернуть... А потом зашагал прямиком к священнику, чувствуя, что потерял контроль над телом. Суставы ног сгибались, как придётся во все стороны, а не так как нужно, но он всё равно дошёл. Поставил на стол корзину с загаданным невестой свадебным угощением.

– Кушай, дорогая! – пригласил он Люсиль, она всё так же сидела на коленях у Вархо, непрерывно хлопая ресницами. – Ты хотела пломбирчик? Настоящий! Получи!

Не дожидаясь ответа, опустил руку на подушечку с чернилами, что стояла перед священником, и изо всех сил припечатал брачный договор к стене.

Приманка для ангела

Эдик так и не понял, отчего проснулся: от землетрясения или от звонкого щелчка затвора.

В том, что спусковой крючок будет нажат, сомневаться не приходилось. Зло выругавшись, но про себя, Эдик был вынужден оторваться от приятного. Хотя получилось с трудом. Собственные руки сделались непослушны.

Лёгкий электрический разряд обжёг кожу на лице, возвращая способность соображать.

– Близко уже! Садись за руль! – приказ Ди прозвучал спокойно. Но никаких сомнений, что она ещё ткнёт шокером, не было. Недаром никто не продержался у неё в напарниках больше двух рейсов, несмотря на заработки и что все неизменно возвращались живыми.

Если бы не срочная необходимость вернуть Сивому должок, Эдик никогда не связался бы с полоумной бабой.

«Это ненадолго», – успокоил себя Эдик, всматриваясь в снежную круговерть за бортом фургона.

На пустынном шоссе никого не было. Только ветер. Ему что, дёргай себе тучу за водяные пряди, ведь она распустила их до самой земли. Внемли как поют. Даже если среди прядей много белых – ветру хватит песен.

Эдик любил ветер, любил его слушать, но сейчас тот стонал, словно старая шлюха, прилежно отрабатывающая свои марки.

– Сука! – взревел он после ещё одного обжигающего укуса электричества.

– Не отвлекайся! – последовал очередной приказ.

Из сладкой грёзы, где он развлекался с парой симпотненьких близняшек, пришлось возвращаться обратно, в сырую и мерзкую мартовскую метель, которая добросовестно размешивала ледяную кашу под колёсами.

Не миновать бы им неприятностей, если бы дорога не пустовала. А пустовала она, потому что считалась опасной.

Собственно, опасность, из-за которой другие водилы предпочитали крюк в сто пятьдесят километров, поджидала их на обочине. Эдик ударил по тормозам и довольно ухмыльнулся, услышав, как Ди шипит от боли. А буквально через пару секунд забыл и о Ди, и о Сивом, о долгах и обо всём на свете.

Его ждал Ангел.

Худенькая рыженькая девчонка. Живот, без пупка, втянут, будто там вообще ничего нет, проведи ладонью, почувствуешь позвоночник, кожа на рёбрах натянута так, что видно, как колотится сердце, спрятанное под капелькой груди. Справа. Каждый его удар отзывался нестерпимой болью в паху.

Боль огненной плёткой сдавила нутро. Срываясь на визг, требовала: «Возьми! Обладай! Твоё!». Эдик рванулся навстречу и понял: ему что-то мешает.

Ремни!

Кто-то спутал его ремнями и приковал к креслу. Эдик попытался вспомнить. Но Ангел подняла руку и помахала ему. Эдик замер, наблюдая, как ягодка соска поднимается вверх, а потом покачивается маятником.

Не отрывая взгляда от Ангела, рвал путы, срывал кожу и ногти, но освободиться не получалось. Видимо, ей надоело ждать, тогда она шагнула к машине. Эдик поспешно дотянулся и открыл дверь.

В кабине запахло мокрой землёй, палёной резиной и травой. Совсем как в детстве. Когда трава ещё была. И было небо. А не мутная лиловая хмарь, затопившая мир от горизонта до горизонта. И было солнце. А на солнцепёке росла трава, смеялись добродушные одуванчики, тянулись вверх берёзки, лохматились кусты шиповника и сирени. Потом пришёл туман, а с ним и они. Ангелы. Воплощение самых греховных желаний человечества…

На несколько мгновений Эдик почти протрезвел. Вспомнил, как вместе с ребятами Сивого сжигал трупы выпитых. Все они улыбались. Блаженно. Несмотря на то, что внизу живота вместо гениталий красовались запёкшиеся от крови воронки.

Ангел села рядом с Эдиком и опустила прозрачные, будто сшитые из сиреневого дыма, крылья. Под снегом с дождём они укутывали её на манер плаща, сейчас шёлком скользнули по плечам, по груди, по широко разведённым бёдрам.

Эдик забыл и о хмари, и об исчезнувшем в ней солнце, и о трупах, которыми ангелы устилали свои пути.

Ангел погладила его по щеке, затем провела указательным пальцем по его груди, там, где верёвки перекрещивались в несколько рядов, не позволяя ему наброситься на неё. Слегка нахмурилась, отчего брови припухли у переносицы, сосредоточенно прищурилась, глядя на замысловато переплетённые петли и узлы, и они посыпались серой вялой трухой к босым ступням с по-детски крохотными пальчиками.

Эдик радостно отряхнулся и сгрёб в охапку желанное до головокружения тело…

В это мгновение кто-то совсем немилосердный ткнул его раскалённой иглой в правую руку. Эдик оцепенел, на несколько секунд слившись воедино с ангелом, но совсем не так, как ему хотелось. А игла мелькала перед глазами, безошибочно разя тело ангела. Та пыталась вырваться из объятий Эдика, но парализатор сковал его мышцы настолько прочно, что даже разъярённая фурия не могла разорвать их.

Не теряя времени даром, Ди спеленала Ангела и не какой-то там синтетикой, а кожаным ремнём, завязала глаза, заклеила пластырем рот и сковала руки и ноги парой наручников. Вогнала толстенную иглу в яремную вену и опустила трубку, по которой потекла светящаяся кровь, в пластиковую бутылку из-под пепси.

– Ты что?.. – прохрипел Эдик, еле ворочая раздутым языком.

– Да ни хрена ей не будет! – отрезала Ди. – Ослабеет слегка. Нам же лучше. Нам эту чувырлу ещё до места довезти надо, и так чтобы она мне фургон не разнесла. А без кровушки, не побуянишь. Этим, из лаборатории, наплевать, в каком состоянии она будет, лишь бы не дохлая. Им вроде как не для подрочить, а на опыты. Эти дятлы верят, что эти безмозглые твари знают, как разогнать хмарь. Знают они. Ага! Как трахаться знают, и только.

Ди горько усмехнулась. Отчего в углах губ прорезались тонкие полуэллипсы морщин. Как ни странно это сделало лицо её, на которое так туго натянули кожу, что казалось, она вот-вот лопнет, почти симпатичным.

– Нам с тобой кровь пригодится. Вливаешь один шприц кровушки в бак, и горючка расходуется в десять раз меньше. При нынешних ценниках неплохая подмога. А из крыльев получится отличная солнечная батарея, ей никакая хмарь работать не мешает, поэтому их мы тоже экспроприируем. Тварюги их довольно быстро отращивают. Половина добытого, как и полагается, твоя. Но если я узнаю, что ты растрепал, как я их ловлю…

Договаривать Ди не стала. Достала фляжку со спиртом и влила ему в горло. Спирт выбил из глаз слёзы пополам с искрами, но оцепенение после парализатора почти сразу отпустило.

– Ты зачем в меня-то колола? – уточнил Эдик, разглядывая огромный синяк расплывающийся по плечу.

– Не в тебя, а через тебя, – ответила Ди, сделав пару глотков из той же фляжки. – Я знала, что тебе ничего не будет. – Глаза её то ли жёлтые, то ли зелёные потеплели. – Застыл на пару минут, так это не страшно. По-другому ты бы её не удержал, и тогда бы нам пришёл трындец. А так живы-здоровы. Почти целы, – тут она плеснула спиртом ему на расцарапанные руки.

Эдик захлебнулся не очень приличными словами, которыми хотел объяснить, что он думает о методах Ди.

– Сейчас упакуем чудо, и можно будет передохнуть. А потом в путь за нашими денежками, – подытожила она, доставая бинт. – Но придётся тебя снова привязать. Твари эти парами не ходят. Но мало ли.

Эдик кивнул и протянул руки на перевязку.

Обездвиженное тело рядом никакого желания не вызывало, лишь отвращение при воспоминании, каким скотом он был последние две суток, после того, как почувствовал ангельский зов. Ветер за бортом грустно вздыхал в такт его мыслям.

Любовь извечная

Эмиль засучил потёртые рукава сутаны и протянул руки к огню. Сиреневое трескучее пламя нисколько не повышало температуру в склепе, но согревало тех, кому повезло его добыть.

– Может, о любви поговорим? – предложил он, покосившись на Магду. Та застыла в любимой позе. Ноги согнуты, руки обхватывают ноги и смыкаются в районе щиколоток, подбородок на коленях, глаза устремлены на огонь.

– А что о ней трындеть? Всё до нас сказано. Тыщу раз! – буркнула она и недовольно передёрнула плечами.

Старое кресло без ножек, возмущённо скрипнуло под ней, как будто в поддержку.

– Да это-то понятно, а всё равно хочется. Февраль на дворе. Слышишь, как ветер перешёптывается с деревьями? Будто бы у них появились секреты. А солнце? Оно снова играет в сосульки...

Взгляд Магды, до этого неподвижный, внезапно ожил, пробежался по Эмилю сверху вниз – по спутанным чёрным кудрям, по воротничку давно утратившему белизну, по тощим щиколоткам торчащим из-под сутаны и остановился на валяных домашних туфлях.

– Знаю я, почему тебя на любовь потянуло. Никак не забудешь, как молоденьким девицам грехи отпускал? – усмехнулась она. Смешок прокатился по склепу, разбудив эхо, которое немедленно забубнило на разные голоса.

Эмиль обиженно поджал ноги и отвернулся. Если бы не холод, их вечный враг, уполз бы в свою конуру. Магда прекрасно знала, как он переживает из-за того, что похоронили его в этой нелепейшей обуви, но редко находила в себе силы сдержаться и не намекнуть, особенно когда злилась.

А злилась она часто, потому что Эмиль, всё никак не мог оставить свои воспоминания из жизни святейшего представителя Ватикана, вольного казнить и миловать, карать и спасать, направлять в жизнь вечную, не забывая и о земном.

– Если бы не любовь, меня бы здесь и не было, – обронил уязвлённый повеса.

– Причём тут любовь? – Магда свела брови к переносице, как всегда делала, когда начинала сердиться. – Ты бы застыл уже, если бы не я, лежал бы мумия мумией до самого второго пришествия или на сугрев бы пошёл. Повезло тебе, что я Маришку свою искала…

Тут голос Магды дрогнул и оборвался. Судорожным движением она поправила дырявую шаль, что обнимала худые плечи. Рука сама собой дёрнулась к горящим бирюзовым пламенем глазам и остановилась на полпути, как будто не зная, что делать.

Другая рука с длинными холёными пальцами, что при жизни владельца, не раз смущали взоры дам, перехватила её, поднесла на миг к губам и прижала к щеке.

– Вот я и говорю – любовь, – Эмиль мягко выделил последнее слово и замолчал.

Так они и сидели, прижимаясь друг к другу, слушая новую мелодию ветра и глядя, как в пламени тает берцовая кость того, кому не удалось до смерти сохранить внутри себя пламя вечной любви.

Зеркало

Горят разноцветными огоньками ягоды брусники: красные, бордовые, алые, рубиновые. Напитанные солнечным теплом, прихваченные первым морозцем, сладкие, сочные.

Нянюшка знает тысячу лакомств, какие можно приготовить из брусники, но мне ближе самое простое. Сорвал с кустика и прямиком в рот. Зажмурился от удовольствия, подставил лицо ласковому осеннему солнышку и понял – вот оно - счастье! Счастье сидеть в сосновом бору на пружинистой подушке мха, вдыхать воздух, наполненный полупрозрачными ароматами, и неспешно есть бруснику.

Корзинка почти полна, вечером после испытания будет, чем заняться, чтобы отвлечься и успокоиться. Поэтому не спешу, пропускаю через себя каждую секунду, сливаюсь с окружающим миром, слышу звонкое пение жизни, что пронзает его, сплетаясь с дремотным покоем земли... Хрустит ветка под ногой. Звук вырывает из блаженства и возвращает обратно на согретый солнцем пригорок. Передо мной Волк.

Не лохматый лесной зверь, а родной, привычный – хранитель, приставленный отцом для помощи и защиты, а может и для присмотра за своенравным детищем. Прозвище у него такое – Волк. Откуда взялось неизвестно. Нянюшка иногда обмолвится, но если расспрашивать молчит. Но слухи доходят даже до нашего уединенного уголка.

Есть ли там хоть толика правды, не разберешь, для меня Волк верный защитник и помощник. Спокойный, угрюмый, волосы полностью седые и сутулится сильно, но двигается легко и неслышно. Уголок левого глаза опущен из-за тонкого почти незаметного шрама. Никогда не проявляет любопытства, но если мне нужно узнать неприметные глазу детали, смело можно спрашивать. Он замечает всё – даже какого цвета завязки на рубахе у мужика, что привозит нам дрова или сколько кукол у его внучки. Собаки его просто обожают и детишки деревенские тоже. Одна беда неразговорчивый. Нянька моя Катерина часто ворчит на него, из-за того, что он молчит постоянно, и пнём обзывает.

Вот и сейчас подхватывает корзинку и шагает в сторону дома. Мне только и остается подниматься, что я не очень охотно делаю. Но лучше так, чем слушать нянюшкины причитания по поводу того, что дитятко на сырой земле сидело.

Как и положено принцессе, которой нежелательно находится при дворе, живу я в старой башне на пригорке. Место, что я привыкла считать домом, окружает славный сосновый бор, а неподалеку небольшая деревня. Жители снабжают нас продуктами, но встречаемся мы редко. Лесной наш уголок огорожен изгородью из орешника, забираться за неё жителям не то чтобы запрещено, но не желательно. Так что живем мы очень спокойно и, не смотря на некоторую нехватку общения, комфортно.

Башня встречает нас запахом свежеиспеченного хлеба, яблок и горячего сбитня. Нянюшка забирает корзину, накрывает на стол и непрерывно болтает при этом. Румяное её лицо излучает радушие, доброту и умиротворение, как и вся округлая фигура. Отец называет её старой ворчуньей, но меня воркотня успокаивает.

Когда нет гостей, мы ужинаем на кухне. Проведя полдня на свежем воздухе, я проголодалась, но при воспоминании о том, что ждёт наверху, теряю аппетит. Заставляю себя поесть немного свежего хлеба, он сейчас кажется таким же вкусным, как солома. Вижу тревогу в глазах няни, что удивительным образом перекликается с преувеличенной сосредоточенностью Волка, поэтому делаю вид, что всё идет так, как надо и, что мне вовсе не страшно.

Безвкусный ужин заканчивается слишком быстро. Поднимаюсь по винтовой лестнице вверх. Помимо кухни расположенной в подвале, в башне четыре этажа. На первом этаже отгорожены комнаты Волка и няни, остальное помещение для приема посетителей. На втором библиотека, она же мой кабинет, и спальня для гостей, которая почти всё время пустует. На третьем – мои покои.

Чтобы оттянуть начало испытания останавливаюсь возле западного окна и любуюсь пейзажем. Отсюда хорошо видно излучину реки, цветущие луга на другом берегу. Там ещё одна деревня, но я так ни разу не побывала на той стороне за четыре года, что провела в башне. Всё что я вижу – дым от очагов, иногда, как косят сено или удят рыбу. Время от времени хочется выбраться и посмотреть, как живут люди, но редко нахожу силы даже пойти на реку искупаться.

Мне нужно на четвёртый этаж. И с каждой ступенькой вверх, подниматься становится труднее. Сердце срывается и делает несколько лишних сокращений. Мозг усиленно работает, пытаясь найти причину не идти туда. Но я знаю, что отец будет очень недоволен, если попытаюсь сжульничать и пропущу испытание без веской причины.

В полупустой восьмиугольной палате дубовый пол, в окнах красочные витражи, стены обиты дорогим голубым шелком. Даже подсвечники здесь из матушкиных запасов, хорошей старинной работы. Все вещи красивые и дорогие, не сравнить с остальной обстановкой башни. Всё тщательно подобрано, чтобы помочь испытанию вершиться.

В центре – мой мучитель. Принял облик начищенной до блеска гладкой пластины, в раме из множества переплетенных между собой змеек. Они предупреждающе скалятся на мир острыми зубками и смотрят холодными, почти живыми глазами. Когда закатное солнце золотит их медные тела, кажется, что они шевелятся. Маленькие аспиды покрыты вязью старинных письмен, расшифровать их до сих пор пробуют придворные мудрецы, но пока не достигли большого успеха. Язык настолько стар и забыт, что о нём почти не осталось свидетельств.

Поверхность древней вещи мутная и тусклая, ничего не отражает кроме расплывчатых цветных пятен. От зеркала тянет холодом, что проникает глубоко внутрь при попытке заглянуть внутрь, и вполне ощутимой жутью. Заглядываешь в него и видишь только тени и разноцветные всполохи, они произвольно двигаются, образуя странные узоры.

Смотреть – страшно, но оторваться сложно. Зеркало пленяет человека, тянет из него силы и, если слишком задержаться, то сам уже не уйдешь. Это я знаю точно.

Раньше с нами жила служанка из деревни, помогала нянюшке Катерине хозяйничать. Убираясь в комнате, засмотрелась в зеркало и застыла, прикованная взглядом к неведомому миру. Если бы Волк вовремя не спохватился, неизвестно чем бы закончилась. Отрывали сомнамбулу все вместе – я, няня, Волк и кое-как справились. До сих пор помню ужас, что захлестнул меня, когда мы пытались отодвинуть девчонку от зеркала, а какая-то неведомая сила тянула обратно, медленно, но необратимо подтягивая к поверхности.

Помогла кровь. Тогда зеркало выпило из меня столько, что потом я месяц провела в постели. А виновница болезни ничего не вспомнила из того, что произошло наверху. Но от нас ушла и явно что-то наболтала родовичам, потому что больше никто из деревенских не захотел идти к нам в помощники, хотя батюшка предлагал увеличить плату.

Я беру нож из серебряной чаши, что стоит на маленьком столике возле зеркала, и делаю надрез поперек ладони. Капельки алой росы, проступают вдоль раны. Когда собирается достаточно, прикладываю руку к металлу.

Не знаю, как объяснить, что происходит в этот момент, но кровь исчезает – зеркало выпивает её. По ладони бегают кусачие искорки, голова слегка кружится, а в воздухе запах, какой бывает после грозы. В эти минуты часто думаю о том, что будет, если эта штуковина решит забрать всю мою кровь. Вряд ли кто-то сможет помочь, даже верный Волк. Змеи ехидно скалятся, глядя на меня, как будто понимают, что я их игрушка, с которой можно делать что угодно. Когда в ушах начинает звенеть, зеркало отпускает меня. На месте пореза остается только тонкая полоска, что быстро исчезает.

Поверхность покрывается маслянистой плёнкой. Расползаясь, она делает зеркало чистым и серебристым. Теперь в нём хорошо видно комнату, кресло и уродца, который только и годится, чтобы заглядывать в чужие души. Некоторое время изучаю отражение, а оно что-то выискивает во мне. Возможно ту девочку, что любила откапывать на базарах Империи странные, необычные вещи в подарок отцу.

За всё это время я так и не смогла привыкнуть к изменениям в себе, хотя давно почти ничего не меняется. Глаза отливают бирюзой от страха. Лицо бледное как у покойника, и иногда мне кажется, что оно светится. Голова похожа на большое яйцо, узкой частью вниз. Говорят, если у людей слабо выражен подбородок, то они мямли и слабаки. Возможно, это действительно так. Но мне нравится думать, что мой хоть и маленький, но не слабый. Сходство с яйцом, усиливается из-за волос. Точнее их отсутствия.

С горечью вспоминаю свои рыжеватые кудряшки, с таким трудом поддавались укрощению! Как же меня раздражало ворчание няни, когда ей удавалось принудить меня к расчесыванию! Как было скучно, ждать, когда ей удастся привести кучу-малу в порядок. А вот вспоминать матушкины глаза, когда я первый раз добралась до ножниц и сама сделала себе подходящую причёску, весело.

Теперь волос не стало, та белая короткая щетина, что отрастает на голове, за полноценные волосы считаться не может. Зеркало не только пьет мою кровь, оно постепенно меняет меня, и я всё больше и больше похожу на чудищ из няниных сказок, которым пока не пугают детишек в деревне, но только пока.

Когда картинка проясняется, направляю мысли на отца. Мне, нужно понять грозит ли ему опасность, и с какой стороны. Попытаться заглянуть в будущее, в мысли людей, от которых зависит судьба княжества.

Нелегко князем быть и нести ответственность за каждого подданного. Особенно, тяжко властвовать, когда королевство окружено множеством соседей, что спят и видят, как бы захапать чужие земли, выпотрошить казну и сделать так, чтобы о бывшем сопернике даже воспоминаний не осталось. Ещё труднее нести бремя, подчиняясь далёкому сатрапу, которому достался трон некогда могучей, а ныне ветхой империи, чьи окраины давно обрели независимость.

Империя постепенно становится миражом, но настолько манящим, что всё ещё находятся глупцы, они рвутся занять место возле её руля и пытаются возродить былое величие. Естественно, за чужой счет. Империя дряхла и недееспособна, единственное, что ей осталось алчность. Желание поглотить богатств как можно больше. Богатств, что так трудно создавать, но так легко отнять силой. Вот отец и живёт в постоянном страхе, как бы братья-князья не позавидовали его мирному и процветающему княжеству, через которое проходит много торговых путей.

Зеркало пьёт мою кровь, отнимает силы, но в обмен я могу видеть в нём то, что скрыто в покровах будущего. Вижу события и людей, что так или иначе влияют на судьбу княжества, иногда слышу разговоры, изредка могу прочитать чужие письма, или прозреть тьму, что окутала того или иного человека. Понять значение картин, что являются мне, иногда бывает сложнее чем увидеть, но вот уже четыре года прошло с той поры, как я разгадала, для чего можно использовать зеркало, и в княжестве царит мир и процветание.

Но каждый раз, погружаясь в серебристую тьму, я все больше и больше боюсь заблудиться там навсегда.

Аня и Петрович

Отмотав положенные два часа на тренажёре, Анна спустилась в Мышеловку.

Она специально ходила сюда рано утром, чтобы ни с кем не столкнуться. Но каждый раз волновалась. Вдруг это случится. И человек будет знать, что она там, и чем занимается, будет знать тоже.

Ничего постыдного в посещениях Мышеловки не было. Но для Ани это было испытанием. Она с удовольствием увильнула бы, но по закону ей полагалось не менее двух часов релаксации в неделю.

За нарушение полагался штраф и принудительное лечение, с увеличением часов обязательной релаксации вдвое. Если штраф, благодаря наследству от тётушки она могла оплатить, несмотря на небольшую зарплату учительницы, то вытерпеть дополнительную релаксацию – вряд ли. Ей и положенную с трудом удавалось перенести.

Зал Мышеловки, напоминающий старинный восточный будуар, в пять утра пустовал. Выходы к капсулам закрывали слегка мерцающие в приглушенном свете бирюзовые занавески. Вентиляция умиротворяюще гудела, имитируя морской бриз. Пахло морем и немножко жасмином.

Петрович, местный кудесник, ответственный за это великолепие, резался сам с собой в шашки, перекатываясь с одной стороны стола на другую. Для придания игре достоверности, с одной стороны стола он одевал огромный меховой картуз (где он его только добыл?) а с другой очки.

Сам Петрович по виду напоминал перевёрнутое ведро на колёсиках с глазками, но без ушей и носа. Очки он придерживал за единственную дужку, разглядывая доску сквозь них. Это было забавно, и Аня заулыбалась, не смотря на острое нежелание идти на процедуры.

Увидев её, Петрович отложил очки и широко развёл манипуляторы, будто собираясь обнять.

– Анна Викторовна! – обрадовался он.

– Василий Петрович, – слегка склонила голову она.

Петрович ей нравился. Не смотря на его работу. Да и Мышеловка в этом старом доме, в который она попала благодаря наследству, ей нравилась. Ничего похожего на сугубо технические помещения из металла, стекла и пластика в домах, где она жила раньше.

Первый раз, попав сюда и увидев украшенные расписной эмалью стены, тонкие декоративные колонны, стрельчатые арки, она была так поражена, что не сдержала восторга. Чем и заработала симпатию Петровича. После выяснилось, что пастырь, как и она, интересуется архитектурой.

Незаметно они стали общаться и обмениваться бумажными книгами. В квартире, которая досталась ей от тётки, их было полно. Откуда такие взялись у Петровича – Анна не спрашивала.

Вот и сегодня, прежде чем пойти в капсулу, отдала Петровичу сборник популярных логических задач.

Петрович спрятал книгу в ящик стола, того самого, что достался ему от предшественника, ещё человека, и покатил к нише номер семнадцать.

Его колёсики умиротворяюще гудели, но Анна напряглась.

– Ваша любимая капсула сломалась, – сообщил Петрович, – она будет заменена на новую, многофункциональную. Капсула номер семнадцать по характеристикам почти идентична, капсуле номер три.

Петрович отодвинул для Ани звуконепроницаемую занавеску, и она осталась наедине с ящиком из полупрозрачного пластика. Ей нужно было раздеться, лечь в капсулу и активировать подходящий режим.

Но вместо этого Анна в капсулу села, выбрала нужный ролик и приложила ладони к сенсорам. Машина её узнала и тут же принялась фиксировать данные, но крышка капсулы захлопнуться не смогла, толкнула её в бок и откатилась обратно.

Чтобы машина регистрировала движение и пульс, Анна поднимала ноги вверх-вниз. Разогретое тренировкой тело реагировало быстро и как нужно. Машина фиксировала учащение пульса, и незначительное повышение температуры. Как и положено во время сеансов релаксации.

Таким вот нехитрым способом, вычитанном в одной из книжек тётушки, Анна уже два года дурила капсулы, закон об обязательной релаксации и Петровича.

Петровича она дурить не хотела, он был милый и чудаковатый. Одна из самых первых, экспериментальных моделей пастырей для мышеловок. И с ним было интересно поболтать. Но Петрович был робот, и понять, что человек может не хотеть релаксировать, он не мог. Закон считал – человеку обязательно нужно снимать сексуальное напряжение, Петрович тоже. Анна думала иначе, поэтому усердно работала ногами.

Анна не знала – ниша капсулы номер семнадцать снабжена видеокамерой, чтобы пастырь мог наблюдать за теми, кто подозревается в нарушениях. Как не знала, что там имеется отсек, где прячется иголка, для введения снотворного.

Она просто почувствовала лёгкий укол в ягодицу, а спустя четверть часа заснула.

Пока она спала Петрович, уложил её в капсулу, как нужно для релаксации. И долго колдовал над программой. О нарушении полагалось сообщить, чтобы Анну наказали. Но Петрович не хотел, чтобы его милейшую собеседницу наказывали. Он хотел, чтобы она научилась получать от сеансов удовольствие.

Просмотрев, какой сценарий она всегда выбирала, Петрович решил – традиционные сексуальные отношения, Анну не устраивают. После бесед с посетителями он знал – у людей и не такое бывает. Поэтому Петрович не огорчался.

Всё что ему нужно – подобрать для Анны нужную программу. Благо дело машина знала их немало. Анне осталось лишь все перепробовать.