Карька и жар-птица

Глава 1

— Как за тем ли за Чёрным лесом, да за Дышучим озером, а ещё за холмами да за Чудскими, посреди чистого поля есть Гуляй-гора. Та гора непростая, непростая гора — дивная. Не стоит она на месте, как иные горы каменные, а гуляет по полю чистому, полю широкому, переходит его из конца в конец ровно за тридцать лет и ещё за три года.

Как на той горе, на самой вершине покатой, лежит бел-горюч камень. А до камня того ни птица лёгкая не долётывала, ни зверь прыскучий не дорыскивал. Дохаживал до него один лишь добрый молодец, удалой хоробр Усыня свет Порошевич...

***

Напевная речь матушки течёт легко и плавно, переплетаясь с журчанием веретена и потрескиванием лучины в светце. Карька лежит на полатях, натянув овчину по самые брови, и в который уж раз слушает слова сказки, знакомой с младенчества.

Рядом мирно посапывают младшие братья. В подпечье слышится негромкая возня — не то домовик шалит, не то Журка гоняет мышей. Изредка к сплетению привычных звуков добавляется шипение угольков, падающих с горящей лучины в лохань с водой, отдалённый собачий лай за окошком или похрустывание брёвен сруба, что лопаются от натуги, но не пропускают упорно норовящий пробраться в избу лютый мороз.

Ноздри щекочет запах овчины, дыма и томящейся возле печи опары. Один из братьев что-то неразборчиво бормочет во сне.

***

— ...Немало твёрдых мужей да отважных юношей ходили к Гуляй-горе, да к тому ли горючу камню, тщась коснуться его руками белыми, да и вызвать Жар-птицу, любое желание исполняющую. Много их ходило, да не много ворачивалось. Одни сложили буйны головы на берегах озера Дышучего, иные заплутали в лесу Чёрном, а которые, сказывают, и по сию пору томятся в копях тёмных, в дудках рудных во сырой земле под теми холмами Чудскими.

Тяжек и долог путь до Гуляй-горы. Стерегут её дебри дремучие, топи глубокие да обрывы крутые. А пуще всего стережёт дорогу ту Арысь-зверь лютый. Кружит тот зверь вокруг путника, заступает ему путь-дороженьку, не даёт дойти до белого камня до горючего, вызвать птицу Жар и добыть людям счастье-удачу заветную, — сказывает матушка.

***

Сквозь полуприкрытые веки Карька видит, как, растворяясь в воздухе, вращается в ловких руках матери веретено. Как отблески огня лучины пляшут на морозных узорах, покрывающих слюдяное оконце. Как мерно раскачивается зыбка с маленькой Потехой.

К слову сказать, и звучащая в тиши морозной ночи сказка предназначается именно Потехе, которая всё никак не может угомониться, хотя время позднее — давно перевалило за полночь. Мальчишки, наработавшись и нагулявшись за день, под вечер падают без задних ног. А уж после вчерашней беготни они и вовсе должны спать как убитые.

Накануне к рассвету утихла метель, бушевавшая три дня. Утро выдалось солнечным и морозным. Серебристый иней украсил ветви деревьев, оконные наличники и резьбу на причелинах изб, искрясь на солнце холодными колючими огоньками.

Чуть ли не все ребятишки Малых Подков высыпали на крутой берег Осетровки и принялись скатываться на крепкий речной лёд на лыжах, санках, а то и просто на широких кусках бересты. Вячко, сын кузнеца, так и вовсе приволок старое треснувшее корыто и лихо слетел на нём по нанесённому метелью снежному откосу. Вечером, когда небо на закате уже окрасилось малиновыми переливами, а мороз стал больнее покусывать носы и щёки, возвращались домой. Усталые, замёрзшие, в покрытой ледяными катышками одежде, но счастливые.

Впрочем, веселы в Малых Подковах, как и во всём Красноградье, были в эти дни только малые дети. Да и то лишь, когда увлекались игрой и отрешались от снедавшей всех тревоги...

***

Карька слушал сказку и старался не уснуть. Он не должен был пропустить самый глухой предрассветный час, когда матушка забудется тихим сном на широкой лавке, чтобы вскоре вновь пробудиться и отправиться в хлев доить Пеструху. В этот час хозяйки ещё не сажают хлебы в печи, немногие оставшиеся в Малых Подковах охотники не выходят на путик проверять ловушки на куниц, а старый волхв Мудрило не возжигает на капище огня у ног дубовых изваяний богов. Даже неугомонные сторожевые псы ненадолго смолкают, затихая в настороженном коротком сне. Этот час — самое удобное время, чтобы незамеченным выскользнуть из веси, пересечь заметённые снегом репища и выгон, добраться до опушки леса. Чёрного леса. Того самого.

***

Лишь несмышлёные младенцы уверены, что Дышучее озеро, Чудские копи и Гуляй-гора с волшебным камнем на вершине — просто сказка. Но Карька-то давным-давно вышел из младенческого возраста. Ему уже, как-никак, одиннадцать годков по осени стукнуло. Ещё в прошлом году отец впервые взял его на охоту, сделав небольшой, как раз по силам, лук и подарив старый, сточенный от долгого употребления охотничий топорик.

За добычей они с отцом ходили не в Чёрный лес, угрюмо черневший прямо за выгоном. Вокруг Малых Подков во все остальные стороны раскинулись совсем другие леса — просторные дубравы, напоенные смолистым духом светлые сосняки и весёлые берёзовые рощи. В них-то жители веси и промышляли обычно зверя и птицу, бортничали, собирали грибы, орехи да ягоды, заготавливали дрова и дерево для строительства изб, бань и лодок.

В Чёрном лесу деревьев никогда не валили. Избы, построенные из выросших в нём тёмных мохнатых елей, мрачных кедров и сырых осин, долго не стояли. То вода угол подмоет, а то и молния ударит в кровлю. На дрова они тоже не годились. Поленья разгорались плохо, трещали и разбрасывали искры, от которых и до пожара не далеко.

А вот за зверем иные охотники из Малых Подков в Чёрный лес хаживали. Глубоко, конечно, не забредали. Прокладывали путики у самой опушки, тревожили медведей, порой залегавших в берлоги всего в версте от человечьего жилья. Добыча в том лесу попадалась знатная, но взять её мог не каждый. Бывало, проваливался зверобой в никогда не замерзающее болото, погибал в схватке с лютым зверем или сбивался с пути и выходил к веси спустя много дней, оголодавший и простуженный.

Не жаловал незваных гостей владевший теми местами старый лешак. Ставил он на их пути коварные ловушки, заманивал в глухие дебри, тревожил на ночных стоянках.

***

Из дому Карька выскользнул тихо, как тень. Прихватил оставленные за сенями лыжи и крепкий ясеневый посох, с которым удобно бежать по свежему снегу, а при случае и оборониться можно.

Из своей конуры вылез заспанный Трезор, потянулся, сладко с подвывом зевнул, и вопросительно тявкнул, удивлённый столь ранним подъёмом хозяина. Наверное, пёс, по обыкновению, встопорщив мех, отчаянно размахивал своим пушистым, завёрнутым в баранку хвостом. Но в темноте этого увидеть было нельзя — тени от избы, конюшни и овчарни закрывали скудный свет звёзд, а белого мохнатого Трезора и днём-то на снегу не вдруг разглядишь.

Карьке отчаянно захотелось, чтобы верный друг пошёл вместе с ним в страшный ночной лес. Но оставлять матушку с малыми одних, без всякой защиты, он не мог. Не известно ещё, когда вернётся, да и вернётся ли вообще. Потому Карька, скрепя сердце, велел псу оставаться дома. Трезор недоумённо заскулил, но ослушаться не решился.

Выйдя со двора через заднюю калитку и миновав заваленный снегом огород, Карька добрался до стога сена, где загодя припрятал своё оружие, котомку со снедью и мешочек с огнивом. Раскопал тайник. Котомку, лук и тул со стрелами закинул за спину, спрятал за пазуху огниво и баклагу с питьём, а топор заткнул за опояску.

Вздохнул, оглянувшись на покинутый дом, и, разбивая лыжами не успевшие слежаться заструги, побежал по полю, на котором по весне сеяли репу. Оттолкнувшись посохом, легко преодолел едва торчащую из-под снега жердяную ограду, отделяющую репище от выгона. Чёрный лес всё приближался, мрачные вершины его густых деревьев росли ввысь с каждым шагом, гася одну за другой мерцающие в стылом небе звёзды. Снег громко скрипел под лыжами. Но Карькино сердце билось в груди так громко от всё нарастающего страха, что, казалось, заглушало визг лыж. Несмотря на лютый холод, норовивший забраться под овчинный полушубок и потёртый лисий треух, мальца бросало в жар.

Карька невольно сбавил шаг, но пастбище, казавшееся летом таким широким, всё равно кончилось неожиданно быстро. Прямо перед ним встала сплошная тёмная стена — опушка Чёрного леса. Над разросшимся по самому краю ивняком, волчьей ягодой и бересклетом возвышались едва видимые во мраке осины и косматые ели. Потрескивали от мороза стволы, где-то в отдалении гулко ухал филин.

Снова пожалев в душе о своём решении, Карька стиснул зубы и почти на ощупь начал продираться сквозь кустарник. Упругие ветки то и дело пытались сорвать с головы шапку, расцарапать лицо, цеплялись за лук и лямку котомки. Но опушка была узкой, и ему вскоре удалось проломиться через неё под кроны больших деревьев. Здесь было совсем темно, но просторнее и как будто теплее.

Замирая от страха, Карька стал шаг за шагом пробираться вглубь леса, ощупывая пространство впереди себя посохом. Однажды он неосторожно задел низко растущие лапы раскидистой ели и едва не умер от ужаса, когда на голову со злобным вкрадчивым шорохом свалился ком снега. Посидев немного на месте, хватая ртом студёный воздух, Карька встал, нахлобучил на голову обронённый треух и упрямо двинулся вперёд. Главное, зайти достаточно далеко и не бродить по кругу. Уж он-то знал.

***

Когда летом в Малые Подковы забрела ватага перехожих людей — игрецов, плясунов и баснопевцев, — только-только закончилась пора сенокоса. Скоморохи устроили жителям представление, подобного которому большинство из них в жизни не видывали.

Все, от мала до велика, покатывались от хохота, глядя на ручного медведя, неуклюже пляшущего под звуки жалейки. И на то, как рыжий веснушчатый парнишка, строя смешные рожи, ходит на руках по натянутой между двумя берёзами верёвке. Дивились на заморскую говорящую птицу и никогда прежде не виданных зверей и гадов. А потом украдкой утирали слёзы, слушая надрывный сипловатый плач гудка, ожившего в руках немолодой простоволосой женщины, плавно водившей похожим на маленький лук смычком по натянутым струнам. Горевали и радовались вместе с храбрым витязем и его возлюбленной, воспеваемым сильным низким голосом седобородого старца, сплетавшего слова древней песни с узорчатым звоном гуслей, на которых ему подыгрывал рослый кудрявый парень.

Потом перехожих людей разобрали по дворам — кормить и устраивать на ночлег. А старый певец и молодой гусляр вместе с волхвом Мудрилой направились к капищу. Карька увязался за ними, следуя в отдалении. Он хотел попросить у гусляра дозволения потрогать струны, но робел. А ещё ему было любопытно наблюдать за пришельцами, бывшими, вне всякого сомнения, людьми необыкновенными.

Два старца в сопровождении гусляра поднялись на холм, где располагалось капище — островерхий деревянный храм, в котором горел неугасимый огонь, и стоящие перед ним полукругом идолы. Волхв раздул уголья жертвенного костра у ног Сварога, а игрецы принесли божеству свой дар — выплеснули в огонь по горсти стоялого мёда, смешанного с молоком. Иных жертв боги, кроме воинственного Перуна, не приемлют. Не забыли и остальных покровителей рода человеческого, почтили каждого в его черёд, по старшинству.

Пока свершались обряды, Карька подобрался поближе и затаился в густом пахучем кусте бузины, разросшемся у самой стены храма. Волхв куст рубить никому не велел, узрев в его появлении милость богов. И теперь широкие листья этого божьего благословения давали Карьке отличное убежище. Главное было сидеть тихо и не шевелить ветки.

Завершив жертвоприношение, все трое почтительно отступили от изваяний и, остановившись почти у самого Карькиного убежища, завели неторопливую беседу. Паренёк навострил уши. Ещё бы! Ведь перехожие люди рассказывали о дальних землях, о великом Красном граде, где сидел на золотом столе мудрый и грозный князь Властимил. Сам Карька никогда не бывал дальше Больших Подков, куда они с отцом и матерью изредка ездили на торжище. Не бывал он даже в Сивой Гриве, где жил боярин Лютовой, по первозимку приезжавший в Подковы на полюдье за десятиной для князя. А пришельцы поведали о таких местах и странах, о которых Карька даже и помыслить не мог.

Но потом речь зашла о другом.

— И как это вы не боитесь жить у самого Чёрного леса? — спросил у Мудрилы молодой гусляр.

— Почто его бояться-то? — удивился волхв. — Лес, он, чай, не ворог. Не ходи в него, и он к тебе не придёт. А если с опаской да с умом, то и поохотиться в нём можно, и травки кое-какие пособирать, орехи опять же. Главное, далеко не забредать.

— А как же Дышучее озеро, Чудские копи и Арысь-зверь?

— Молод ты ещё, парень. Пойми, Чёрный лес — он Чёрному лесу рознь. Наш лес насквозь пройти можно, если не заплутаешь или в болоте не потонешь. Далее за ним редколесья пойдут, речки, а там и до людского жилья не далеко. Тот Чёрный лес, за которым путь к Гуляй-горе начинается, он с нашим так же разделён, как явь с навью. И попасть в него не всякий сумеет.

— А как же туда попасть?

— Да ты, удалец, уж не за Жар-птицей ли собрался? — вскинул Мудрило вверх седые брови.

— На что она мне? Любопытно просто...

— Ну, коли любопытно, так слушай. Если зайти подальше в Чёрный лес, тот, что с нашей стороны, то не минуешь одной единственной поляны. Какой бы ты путь ни выбрал, ни за что мимо неё не пройдёшь, разве только в глубь от опушки забираться не станешь. Посреди той поляны стоит старый дуб, едва ли не единственный во всём Чёрном лесу. Толщиной он в две сажени, а вершина его в незапамятные времена сожжена молнией. Возле того дуба торчит из земли замшелый камень высотой в рост человека. Если камень трижды обойти посолонь, повторяя заветные слова, то окажешься в том Чёрном лесу, что по другую сторону. С виду он такой же, но минуешь его и выйдешь на берег озера Дышучего...

— А что за слова такие? — заговорил вдруг старый баснопевец, до того хранивший молчание.

— И ты, старый, туда же! — всплеснул сухонькими ладошками Мудрило. — Неужто решил попросить Жар-птицу молодость тебе вернуть?

— Что ты! Я много лет на свете прожил, но ни об одном из них не жалею и ни одного не стыжусь. Да и слышал я, что птица та иной раз так желание исполнит, что сам не рад будешь.

— Бывает и такое.

— А слова мне нужны, потому что песнопевец я. И слова — хлеб мой, пашня и поле брани. Любым из них дорожу, каждое тщусь узнать и сберечь.

— Что ж, тебе я открою заветное слово, — подумав некоторое время, отвечал Мудрило. — Только ученик твой пусть отойдёт подальше. Молод он ещё, горяч. Как бы ни поддался искушению...

Старец строго посмотрел на гусляра. Тот засопел обиженно, но возражать не посмел и побрёл по ведущей прочь от капища тропе. Старики проводили его взглядами, а затем пристально посмотрели друг другу в глаза. Карька в бузине и дышать забыл.

— Слушай и запоминай, повторять не стану, — предупредил Мудрило и заговорил нараспев. — Над горами, над лесами, над весями и градами, под светлым солнцем, под ясным месяцем, под тёмной тучей раскинулись три радуги, три моста, три дороги. Ты, солнце красное, ты, месяц серебряный, и ты, туча дождевая, проведите меня, добра молодца, по тем дорогам, по тем мостам да по тем радугам и в ясный полдень, и в тёмной ночи, и при утреней заре, и при вечерней. Как пройду ли я, добрый молодец, по трём радугам, трём мостам, трём дорогам да найду три ключа золотых. Отворю три двери в ту землю, что око орлиное не увидит, ухо совиное не услышит, волчий нюх не учует. А слово моё будет крепко, как этот камень и этот дуб.

— И всё?

— Всё.

— Приходилось мне слыхивать слова и помудрёней.

— Так для всякого дела — своё орудие, — усмехнулся волхв. — Дорогой ларец надобно отворять затейливым ключиком, а прорубь на реке и простой пешнёй пробить можно. Однако идти пора, а то молодец твой уж извёлся поди, да и проголодались вы после песен-то...

Старцы, тихо переговариваясь, двинулись с капища. А Карька ещё долго сидел в кусте бузины, боясь пошевелиться и повторяя про себя нечаянно услышанное от Мудрилы заветное слово.

***

Когда начало светать, идти стало легче. Ветви всё так же цеплялись за шапку и рога лука, коряги старались переломать лыжи вместе с ногами, а таинственные звуки угрюмого зачарованного леса вызывали дрожь и оторопь. Но Карька приободрился и шагал веселее, после ночных ужасов теперь было вполне терпимо.

Пройдя ещё с версту, несколько раз свалившись в рыхлый снег и набив шишку о корень, отважный путешественник решил перекусить. Смахнул с поваленного ствола снег, уселся поудобнее, засунул за пояс рукавицы и полез в котомку. Пожевал вяленой оленины с сухарями и запил холодным взваром, до сих пор не замёрзшим только потому, что баклага всю дорогу лежала за пазухой под полушубком.

Заново навьючив на себя поклажу, Карька перелез через ствол, надел лыжи и сделал несколько шагов вперёд. И вдруг, уставившись на снег перед собой округлившимися глазами, замер как вкопанный. По сравнению с тем, что он испытал сейчас, ночные страхи меркли. Во рту сразу пересохло, сердце остановилось, а потом гулко забухало в груди, пойманной птицей колотясь о рёбра. Ладони судорожно сжали ясеневый посох, будто он мог чем-то помочь.

Чистое, раскинутое меж древесными стволами полотно снега, лишь кое-де припорошенное короткими еловыми хвоинками, пересекала цепочка чётких отпечатков звериных лап. Карьку, как и других мальцов в обеих Подковах, с пелёнок обучали различать следы зверей, и отпечатки лап рыси он не мог спутать ни с чем иным. Но какие это были отпечатки! Вдвое больше тех, что ему приходилось видеть прежде.

Карька стоял перед свежей дорожкой следов и испуганно озирался, каждое мгновение готовый узреть страшного Арысь-зверя. Но время шло, а чудовище не появлялось. Искатель счастья мало помалу успокоился, но через след переступить решился не сразу. Однако всё же сделал шаг после того, как с ближайшего дерева на него насмешливо зацыкала нахальная белка.

Дальше пошёл такой бурелом, что стало не до страхов. Лыжи пришлось снять и то тащить их в руках, то проталкивать перед собой сквозь узкие щели между поваленными стволами. Но и у этих непроходимых завалов имелось своё преимущество. Меж ветвей немногих оставшихся на корню деревьев проглядывало чистое голубое небо. Лучи солнца золотили снеговые шапки на вершинах елей. Среди поваленных и припорошенных снегом толстых стволов тут и там ярко рдели гроздья калины. Карька сорвал несколько ягод и положил на язык. Твердые ледяные шарики быстро стали мягкими и податливыми под действием тепла. Тонкая кожица не выдержала, ягоды лопнули, брызнув сладковатым соком, после которого во рту, тем не менее, осталась приятная горечь.

Где-то в стороне заполошно затрещала сорока. Карька опять насторожился, но больше никаких причин для тревоги не обнаружил. А сорока, бывает, и без дела суетится. Он перелез через очередной выворотень, напоследок зацепившись полой полушубка за острый сук, едва не повиснув на нём нелепо и беспомощно. Но кое-как выпутался и, утерев нос рукавом, нырнул под низко нависшие лапы густых елей.

За плотными рядами матёрых деревьев обнаружились молодые пушистые ёлочки. Карька остановился, чтобы надеть лыжи, и почувствовал, как кто-то завозился над его головой. Сверху посыпался снег. Парнишка боком стал пятиться прочь от старой ели, стараясь разглядеть, что за чудище затаилось в ветвях. Цепляясь концами лыж, пробрался через молодой ельник, стряхнув ненароком иней с пушистых лап, и только тогда разглядел того, кто его испугал.

На обломанной верхушке дерева сидел здоровенный глухарь и, нахохлившись, искоса глядел на Карьку. Тот, боясь дышать, обронил на снег посох, стянул с плеча лук, с трудом ослабил обледенелую завязку на туле и вытянул стрелу. Прицелился. Тренькнула тетива, глухарь захлопал крыльями, покинул свой насест и тяжело полетел в сторону бурелома, который Карька преодолел с таким трудом. Стрела, дрожа оперением, засела в стволе ели у самой её вершины. Достать её оттуда не было никакой возможности. Парнишка в досаде сорвал с головы треух и хлопнул им себя по колену. Вот ведь раззява! Мало того, что так позорно промазал с сорока шагов, да ещё и вместо стрелы с притупленным наконечником, предназначенной для охоты на птиц, не глядя вытащил севергу с острым гранёным жалом! Теперь из имевшихся у него восьми стрел осталось только семь.

Ещё раз обругав себя растяпой, Карька нахлобучил шапку на белобрысую голову, подобрал посох и повернулся, чтобы идти дальше. Но тут же понял, что пришёл. Впереди раскинулась просторная поляна, в середине которой растопырил огромные ветви кряжистый дуб. Вершина его, мёртвая и обугленная, укоризненно целилась в синее небо, как иссохший перст сварливой старухи. Справа от дуба над снегом возвышалось нечто серое и корявое.

— Камень! — выдохнул малый и, проваливаясь в рыхлый снег, выбрался на поляну.

Взяв подмышку лыжи и посох, чтобы ненароком не остались по эту сторону, двинулся вокруг поросшего серым заиндевелым мхом стоячего валуна. Начал вслух выговаривать накрепко затверженные слова:

— Над горами, над лесами, над весями и градами, под светлым солнцем, под ясным месяцем...

— Кх-кхе-кхе... Чего это ты там бормочешь? — раздался вдруг над самым ухом Карьки хриплый простуженный голос.

Парнишка замер на месте, забыв опустить в снег поднятую для очередного шага ногу. Медленно поворотил голову в сторону валуна. Из-под покрытого инеем мха на него, не моргая, глядели глаза. Большие, жёлтые, похожие на совиные.

— Окаменел что ли? Отвечай, когда спрашивают! Кто таков, откуда да зачем пришёл?

Карька, наконец, опамятовался и поставил поднятую ногу в снег. То, что поначалу представлялось валуном, зашевелилось. У него обнаружилось вытянутое широкоротое лицо, сплошь заросшее не то серой шерстью, не то мхом. Лицо венчала косматая, припорошенная снегом копна волос с торчащими по бокам пучками шерсти на ушах. Ещё у существа оказались длинные мохнатые руки с долгими когтистыми пальцами и кривые ноги, завершавшиеся непомерно широкими босыми стопами. Туловище, как выяснилось, тоже было длинным, тощим, изрядно сгорбленным.

"Леший!" — мысленно ужаснулся Карька, но, уже оправившись от первого испуга, решил до конца сохранять достоинство. Он низко поклонился хозяину Чёрного леса, коснувшись снега рукавицей.

— Здравствуй, хозяин лесной, — по уставу начал Карька. — Прежде чем добра молодца пытать да расспрашивать, ты бы его накормил, напоил, в баньке выпо...

— Нету у меня баньки, язви её в корягу! — вновь закашлялся лешак. — И кормить тебя нечем. Так что давай уже, выкладывай, недосуг тут с тобой раскланиваться.

Карька подивился такой невоспитанности лешака, но начал степенно отвечать на его вопросы.

— Звать меня Кариславом Радосветичем. Сам я из веси Малые Подковы. Пришёл сюда, хозяин, чтобы отыскать дорогу к Гуляй-горе...

— Давненько к той горе никто не хаживал! А на кой же тебе, добрый молодец, приспичило туда переть в столь нежном возрасте, да ещё об этакую пору?

— Беда у нас, батюшка леший!

— А я-то при чём? Беда у них! Беспокоят тут старика, понимаешь. Кха-кха... Ладно, рассказывай, что там у вас приключилось?

***

Листья с деревьев облетели почти полностью. По ночам края луж подёргивались ледком, таявшим к полудню. С холодного севера в тёплые земли тянулись длинные косяки птиц.

Хлеб на полях был сжат, увязан в снопы и уложен в овины. Репу и прочие овощи тоже выкопали и убрали с гряд. На огородах оставались ещё здоровенные хрусткие кочаны капусты.

Жители Малых Подков готовились к зиме. Запасали дрова, утепляли избы, хлева и конюшни. Год выдался изобильный, и предстоящей зимы люди не страшились.

Именно в эту пору по брёвнам наплавного моста через Осетровку дробно застучали копыта тяжёлых боевых коней. Прибыл боярин Лютовой с полудюжиной ратников.

Боярина в обеих Подковах, Сивой Гриве и ещё нескольких селениях, с коих он собирал дань, уважали и по-своему даже любили. Был он росл, поджар и ловок. Сухое узконосое лицо пересекал старый рубец от вражьего меча. Длинные пушистые усы свисали до серебряной гривны, обвивавшей мощную шею. В густых русых волосах проглядывала седина, а во взгляде серых глаз сквозила уверенность, надёжность и лёгкая смешинка.

Конечно, когда боярин в начале зимы приезжал на полюдье, никто ему особенно не радовался. Кому приятно отдавать десятую часть всего, что добыто тяжким трудом? Однако Лютовой был справедлив, лихвы не вымогал, хотя и от подарков, преподнесённых от чистого сердца, никогда не отказывался.

Другое дело, если боярин наезжал летом, когда сено уже скошено, а жатва ещё не началась, или поздней осенью. Такие неурочные появления его ладьи или конной свиты приносили в Подковы радость и оживление. Боярин устраивал состязания между жителями веси и жаловал лучших стрелков, бегунов и кулачных бойцов дорогими подарками. Или учинял в окрестных лесах охоту на медведей, лосей и вепрей, а потом пировал вместе с охотниками в общинной избе, стоящей посреди загнутой вдоль речной излучины улицы.

Нынче время тоже было неурочным, до сбора дани оставалось ещё не меньше месяца. А потому боярина встречали приветливо. На улицу высыпали все жители Малых Подков, снимали шапки, кланялись. Лютовой резко осадил коня, легко соскочил наземь и низко поклонился на четыре стороны.

Тут только все разглядели, что одет боярин не в цветной опашень, а в кольчугу, мелкие кольца которой поблёскивают из-под мехового плаща. И взгляд Лютовоя не радостен, а суров и тревожен. Приехал на этот раз он не с потехой, а с недоброй вестью.

С западных пределов надвинулась на Красноградье беда. Злой народ, зовущий себя аремами, пришёл с войной. Привёл закованных в железо воинов безжалостный аремский царь, а с ним явились жестокие и коварные колдуны. Чтобы дать отпор врагу, светлый князь Властимил велел собирать воинов со всей земли Красноградской. А потому с рассветом мужи из Малых Подков, способные носить оружие, должны выступить в поход вместе с боярином...

***

— Ясненько, — заявил старый лешак, как только Карька закончил свой печальный рассказ. — Нашествие, выходит, язви её в корень! Это что же, только, значит, вашего брата худо-бедно отвадил, так тут ещё какие-то аремы в мой лес припожалуют? Нет, так дело не пойдёт! Придётся, видно, тебе помочь, показать путь к Дышучему озеру. Ступай за мной!

— А как же заветное слово? — удивился Карька.

— Какое ещё слово? А-а-а, это то, что ты там бормотал? Брось, Карислав, суеверия эти! Идём, пока я не передумал...

Карька вновь нацепил лыжи и побежал вслед за лешим, рванувшим с места не хуже охотничьего пса, почуявшего добычу. Поспевать за хозяином леса оказалось нелегко, несмотря на его почтенные годы и застарелую простуду. Но парнишка не отставал, выкладываясь изо всех сил.

Лес вскоре пошёл совсем уже страшный. Он то щетинился гнилыми бивнями чащоб и буреломов, то пыхтел смрадными пузырями незамерзающих болот. Карька понял, что без лешего он сгинул бы здесь без следа на первой же версте. Но хозяин Чёрного леса умело обходил буреломы, отыскивал одному ему ведомые тропки среди топей и высоких сугробов. Густые колючие кусты перед ним расступались. Сумрачные мохнатые ели поднимали нижние ветви, чтобы дать дорогу, становясь при этом похожими на баб, переходящих грязную лужу и старающихся не испачкать подолы. Несколько раз им попадались стада вепрей и зубров, волчьи стаи, а однажды вышел навстречу страшный медведь-шатун. Но звери почтительно расступались перед хозяином леса, провожая их с Карькой долгими внимательными взглядами.

К сумеркам Карька совсем выдохся и дико проголодался. Лешак заметил это и устроил привал под огромным раскидистым кедром. Небо к тому времени затянулось мутной пеленой, начал падать снежок, задул ветер.

Кедровые лапы, свисающие до самой земли, дали мальчику и лешему укрытие от ветра и снега. Но от мороза, остававшегося довольно крепким, защитить не могли. Лешаку — ему что, он привычный. А Карька понял, что если не разведёт огня, до утра не доживёт. Но как только он заикнулся о костре, леший зарычал, засвистел, замахал на него лапами. Карька смирился, пожевал вяленого мяса, привалился спиной к толстому стволу давшего им приют дерева и стал медленно коченеть.

Лешак сначала делал вид, что ничего не замечает, недовольно пыхтел в темноте. Однако, поняв, что в таком холоде парнишка долго не выдержит, проворчал:

— Ладно уж, разводи свой костёр. Только не здесь! Там валуны есть неподалёку, к ним пойдём...

Карька с трудом разогнул занемевшие ноги и поковылял позади лешака. Тёмная груда камней действительно оказалась рядом.

Лешак быстро приволок огромную охапку валежника и ходил кругами, что-то недовольно ворча себе под нос, пока Карька негнущимися пальцами пытался высечь огонь. Наконец, ему это удалось, и пламя заплясало на ветках. Парнишка подбросил ещё дров, они задымились, затрещали, разбрасывая вокруг снопы рыжих искр. Но даже и такой костёр давал тепло.

Леший вначале отбежал куда-то в темноту, но потом осторожно приблизился и уселся чуть поодаль, подставляя теплу то один, то другой замшелый бок.

На другой день было то же самое. И на третий. И ещё несколько дней кряду. Леший бежал впереди, показывая дорогу и устраняя возможные опасности, а Карька едва поспевал следом, к ночи падая без сил возле чадящего и плюющегося искрами костра. Запасы в котомке ополовинились, а полушубок он прожёг в нескольких местах. Но в одиночку о столь удачном ходе путешествия парнишка не мог бы и мечтать.

На исходе одного из дней, когда в густо-синем небе уже прорезался узкий серп народившегося месяца, лешак вдруг остановился, повернулся к Карьке и, прокашлявшись, произнёс:

— Вот и всё. Чем смог, тем помог. Дальше мне хода нет.

— А где же озеро? — недоумённо заозирался Карька.

— До него тут рукой подать. Заночуешь в лесу, а завтра к берегу выйдешь. Если заплутаешь, ступай вниз по первой же лощине, она тебя куда надо выведет.

— Спасибо тебе, дедушка леший, — поклонился Карька.

— Да ладно, чего уж там, — засмущался старый лешак. — На-кась, возьми...

Леший протянул мальцу полную горсть отборных кедровых орехов. Карька подарок принял, ещё раз поблагодарил хозяина леса, повернулся и пошёл прочь. Но через некоторое время услышал оклик:

— И это, Карислав, ты осторожнее там, язви её в кочерыжку!

***

Путник выбрал подходящее место для ночлега и принялся собирать дрова. Неплохо было бы отыскать добрую сушину и устроить нодью. Но вокруг кривился только сырой корявый осинник, и о хороших дровах можно было забыть.

Карька бродил вокруг места будущей стоянки и обрубал тонкие сухие ветки с причудливо изогнутых, покрытых зеленоватой пупырчатой коркой стволов. Вдруг краем глаза он уловил какое-то движение и быстро обернулся. Всего в нескольких шагах от него стояла огромная рысь. Длинные зелёные глаза зверя пристально уставились на Карьку, чёрные кисточки на ушах едва заметно подрагивали, а под дымчатой шкурой плавно перекатывались округлые мышцы.

Охотничья выучка, так выручавшая его до сих пор, покинула Карьку в единый миг. Забыв обо всём на свете, он опрометью бросился прочь, не разбирая дороги. Спотыкался, перепрыгивал коряги, проваливался по пояс в глубокий снег и не оглядывался. Ему казалось, что страшный зверь преследует его по пятам и вот-вот схватит. Он поднажал ещё, зацепился ногой за какой-то сук и влетел головой вперёд в огромный сугроб.

Сугроб намело здесь не просто так. Он служил крышей берлоги большого, отъевшегося к зиме медведя. Стремительно преодолев слой снега и веток, Карька врезался в мягкий, покрытый густой шерстью бок. Хозяин берлоги вздрогнул, недовольно заворчал и сгрёб похолодевшего от ужаса мальца лапой. Обнюхал, притянул к толстому мохнатому брюху и вновь уснул. Видно, от Карьки ещё пахло как-то по-особому после многодневного пути в обществе старого лешака, и знакомый дух успокоил медведя.

Немного очухавшись, парнишка попытался выбраться из-под покрытой мехом лапы, но вспомнил о страшном чудовище, которое наверняка поджидает его возле берлоги. А медведь был таким тёплым и так сладко посапывал, что Карьку самого стало клонить в сон. Единственное неудобство доставлял тяжёлый запах, царивший в берлоге. Но через пробитое Карькиной головой отверстие веял свежий холодный воздух, и вскоре малец погрузился в глубокий и на редкость спокойный сон.

***

Из берлоги гостеприимного медведя он выбрался, как только на востоке начала заниматься заря. Подобрал лук и тул со стрелами, оброненные во время стремительного полёта в медвежье логово. Настороженно оглядел снег вокруг. Следов ужасного Арысь-зверя нигде видно не было. Похоже, накануне Карька убегал от собственных страхов, а чудовище и не думало его преследовать.

Старательно заделав пробитую вчера дыру в стенке берлоги, Карька отвесил поклон приютившему его медведю, хоть тот крепко спал и не мог ничего видеть. Потом побрёл по глубоким сугробам, старясь понять, в какой стороне искать Дышучее озеро. Лыжи и посох он вчера оставил на месте несостоявшегося ночлега, и теперь двигался, глубоко увязая в снегу. Хорошо ещё, что лук, топор и котомка остались при нём.

Берег озера оказался совсем рядом. Лес неожиданно расступился, и перед Карькиным взором раскинулась широкая ледяная гладь, кое-где переметённая снегом. Справа и слева она терялась за окоёмом, а далеко впереди оканчивалась неровной тёмной полосой.

Карька недоумевал, что такого страшного могло таиться в столь спокойном и мирном на вид озере. Рассудив, что обогнуть огромный водоём всё равно не удастся и придётся перебираться по льду, он решительно зашагал вниз по берегу. Снега здесь намело очень много, и Карька несколько раз проваливался по грудь. А когда до открытого льда оставалось рукой подать, под ногами разверзлась бездна, и искатель счастья ухнул вниз вместе с целым сугробом снега.

Карька ожидал обжигающего холода озёрной воды, но вместо этого почувствовал сильный удар обо что-то твёрдое. Сверху обрушилась волна снега, засыпав его с головой.

Кое-как откопавшись, отплёвываясь и потирая ушибленный бок, Карька изумлённо огляделся, стараясь понять, где очутился. То, что он видел вокруг, представлялось волшебным сном. Поверхность озёрного льда оказалась саженях в двух над головой. Под ногами тоже расстилался лёд. Пространство между двумя ледяными слоями пронизывали бесчисленные сосульки и причудливые ледяные столбы, кривые и ровные, тонкие и в два обхвата толщиной.

В это время солнце как раз выкатилось на небо и осветило поверхность озера. Его лучи пронзили верхний слой льда, раздробились и рассыпались в бесчисленных сосульках и столбах, отразились от тысяч граней, окрасились во все оттенки белого, голубого, светло-лилового и нежно-зелёного. Карька оказался внутри роскошного дворца, раскинувшегося в три стороны на многие вёрсты. Он надолго замер в восхищении, а когда вспомнил где он и зачем, решил, что наверх выбираться не станет, а пойдёт подо льдом. Очень уж не хотелось покидать это сказочное место.

Вскоре выяснилось, что подлёдное путешествие имеет как хорошие, так и плохие стороны. К первым относилась, конечно, радующая глаз и душу красота. А ещё то, что тут оказалось намного теплее, чем наверху. Но лёд под ногами был скользким и неровным, сосульки не только свешивались с потолка, но и росли снизу вверх. Кроме того, здесь трудно было определять верное направление, особенно когда просвечивающее сквозь ледяную крышу солнце скрывалось за облаками. Однако Карька продолжал упрямо двигаться вперёд, не уставая любоваться окружающими красотами. Пока не понял, что совершенно не представляет, в какую сторону нужно двигаться. А потому пошёл наугад, лишь бы не стоять на месте.

Вскоре он набрёл на круглую прорубь почти в сажень в поперечнике. На её краях было видно, что толщина нижнего льда достигает локтя. Над прорубью курился едва заметный пар. Карька достал из-за пазухи баклагу, чтобы зачерпнуть воды. Стоило ему встать на колени и протянуть руку с сосудом к неподвижному свинцово-серому зеркалу, как вода всколыхалась, и над её поверхностью появилась чья-то голова. Парнишка отпрянул назад, едва не выпустив из рук баклагу.

Над краем проруби сначала возникли мокрые зелёные волосы, потом любопытные зелёные же глаза, а следом бледные узкие плечи. Миг спустя гибкое проворное тело выметнулось из воды, и перед изумлённым Карькой возникла худенькая девчонка. Она уселась на край проруби, свесив в воду длинный рыбий хвост.

— Ой, синеглазенький какой! Да ты не пугайся, добрый молодец, — смешно наморщив вздёрнутый носик, проговорила девчонка.

— Я и не боюсь, — стараясь унять дрожь в голосе, ответил Карька. Потом ещё набрался храбрости и спросил:

— А ты кто ж такая будешь?

— Водяница. Неужто не видел никогда?

— Не доводилось...

— Вот диво! Откуда ты тогда вообще взялся?

— Из веси Малые Подковы. Карислав Радосветич я.

— Так ты не чудянин?

— Нет...

— А! Ты, наверное, к Гуляй-горе за счастьем идёшь? Вот хитрец!

— Почему это я хитрец?

— Так все прочие, что в прежние времена туда хаживали, летний путь выбирали. А летом наше Дышучее озеро не обойти, не переплыть. Гады озёрные просыпаются, хозяин водяной сердится, козни творит, волны стоячие поверху пускает. Сейчас, зимой, тихо, спокойно, сонно.

Карька, наконец, насмелился подойти поближе и присел возле водяницы на корточки. Он с любопытством рассматривал занятную собеседницу. Она в ответ тоже мерила парнишку озорным, травянистого оттенка взглядом. От волос цвета сосновой хвои поднимался едва заметный парок, а их кончики уже подёрнулись инеем. Инеем засеребрилась и чешуя, от пояса покрывавшая гибкое тело. По бледной коже рук и живота побежали мурашки. Особенно беззащитными выглядели маленькие острые грудки с зелёными сосками.

— Тебе не зябко? — преисполнившись сострадания, спросил Карька.

— Немного, — повела плечами водяничка. — Ничего, вот отдышусь — и обратно в воду. Там теплее.

— Теплее?!

— Ну, мороза же там нет. У нас кровь холоднее вашей, много тепла не нужно. Только в сон клонит и душно подо льдом. Вот летом здесь привольно, благодать...

— Ага, благодать: гады озёрные, волны стоячие...

Водяница звонко расхохоталась.

— Так это они вам страшны! А нам чего бояться, они наш дом стерегут.

— Скажи, а как получается, что снизу лёд и сверху тоже лёд?

— Озеро наше Дышучим не зря зовётся. Как падёт на землю зимняя стужа, озеро покрывается льдом и начинает дышать. Вода то опускается, то поднимается. Потом, в самый лютый мороз, останавливается на одной высоте и вновь замерзает. И так каждую зиму.

— Ишь ты, дивно-то!

— А мне дивно, как это вы по земле ходите. Твёрдая она, неприветливая... Ну что ж, пора мне, прощай, Карислав Радосветич!

Водяничка соскользнула с края проруби и по плечи погрузилась в воду, собираясь нырнуть.

— Постой! — воскликнул Карька. — Скажи, в какой стороне дальний берег, а то с пути я сбился...

— Сбился, значит... А зачем ты пошёл к Гуляй-горе? Богатства, небось, захотел или скатерть-самобранку?

— Да что богатство! Батька у меня на войну ушёл, да и не воротился...

***

Утром воины, принеся Перуну кровавую жертву — рыжего горластого петуха, уходили в поход. Впереди на борзом жеребце гарцевал боярин Лютовой, за ним дробили конскими копытами молодой ледок его испытанные боями дружинники, закованные в брони, а следом тянулись мужи из Малых Подков. Набралось их более полусотни — бывалых охотников, многие из которых не по разу хаживали с рогатиной на медведя или зубра, смолоду били из тугих луков влёт серых гусей и пёстрых уток. Однако с людьми насмерть рубиться почти никому из них не доводилось. Лишь два или три матёрых седоусых мужика в молодости бывали в пограничных походах ещё с прежним князем, дядькой нынешнего Властимила. Доспехов ни у кого из них тоже не было. Один только кузнец по прозванью Горнило, отец Карькиного дружка Вячко, натянул на широкую грудь самокованую кольчугу из крупных плоских колец.

Мальчишки провожали рать за мост, до развилки, от которой начиналась дорога на Большие Подковы, где боярина дожидались тамошние воины. Женщины дошли до моста и остановились. Замахали платками, стараясь удержать подступившие к глазам слёзы. Оплакивать живых сыновей, мужей и отцов считалось недоброй приметой. Вскоре спины последних воинов скрылись за стеной леса. Притихшие мальчишки понуро плелись назад...

К первому снегу воины не вернулись. Только приехал на полюдье вместо боярина Лютовоя дородный княжеский муж в богатой долгополой шубе. Он придирчиво принимал хлеб, шкуры, мёд, воск, вяленую рыбу и битую птицу, норовя обвесить и обсчитать каждую из хозяек. Чуть что, наливался багровым гневом и принимался браниться высоким визгливым голосом. Сопровождавшим его немногочисленным воинам и возницам было стыдно за своего начальника, но усовестить его они не пытались — побаивались.

О судьбе воинов из Малых Подков приезжие ничего не знали. Сказали только, что княжеская рать бьётся с вражьим войском на западе, близ границы, и на чью сторону склонится счастье, понять пока нельзя.

Вскоре обоз с данью ушёл, и Малые Подковы снова погрузились в тревожное ожидание. Потом от селения к селению стали передаваться недобрые запутанные вести. То говорили, что княжеское войско разбито, и враг подступил к самому Краснограду. То рассказывали, будто князь тяжко заболел из-за злых чар аремских колдунов, а воеводы передрались между собой, деля власть. А иной раз передавали и вовсе несусветные ужасы.

Россказням этим старались не верить, но тревога становилась всё более густой и зловещей. Дни шли за днями, метели сменялись морозами, те — оттепелями, а воины всё не возвращались. Уже и в души самых стойких начали закрадываться недобрые сомнения.

Карькина матушка вся извелась от тоски по своему Радосвету и тревоги за судьбу детей. На людях вида старалась не подавать, но украдкой, бывало, всплакнёт, утирая передником горькие слёзы. Меньшие братья, если не забывались в игре, тоже ходили смурные. Только маленькая Потешка улыбалась, ползая по избе, да мусолила деревянную коняшку, вырезанную отцом из липового полена незадолго до ухода...

***

— Или впрямь помочь тебе? — задумчиво проговорила погрустневшая водяничка, слушавшая Карькин рассказ, облокотясь о край проруби и подперев щёку кулачком.

— Помоги, сделай милость! — взмолился Карька.

— Ладно, так и быть. Лишь бы только водяной не узнал, а то попадёт мне...

Она снова погрузилась в воду и начала крутиться на одном месте, неразборчиво выговаривая какие-то слова и всё ускоряя вращение. Зелёные волосы веером метались над краем проруби, во все стороны разлетались холодные брызги. Когда у Карьки уже стало двоиться в глазах от этого верчения, водяница остановилась и вскинула вверх тонкую руку. Между пальцами пробились зелёные лучики, отразившись от ледяных столбов, наплывов и сосулек. Водяница разжала ладонь, и с неё взлетел, зависнув в воздухе, маленький зелёный огонёк.

— Ступай за этим огоньком, — сказала водяница. — Он тебя выведет к берегу.

— Благодарю, — низко поклонился Карька. — Скажи хоть на прощанье, как тебя звать-величать?

— Плесконегой кличут, — ответила водяничка, улыбнулась, блеснув зелёными искорками глаз, и скрылась в тёмной воде.

Карька вздохнул, постоял немного у проруби, тихонько прошептал:

— Прощай, Плесконега, — и пошёл вслед за огоньком, который уже ждал его, мерцая и дрожа от нетерпения.

***

Дальнейший путь через озеро прошёл без особых приключений. Огонёк исправно указывал дорогу, поджидая Карьку, если тот задерживался. Несколько раз попадались проруби и лунки во льду, но они оказывались пустыми.

Лишь один раз искателю счастья снова пришлось испытать страх. Он как раз проходил под участком тонкого прозрачного льда, сквозь который можно было различить даже смутные очертания облаков. И вдруг на льду возникли широкие мягкие подошвы звериных лап, когти которых были втянуты в подушечки пальцев. Малец испуганно замер. Лапы, над которыми просматривалось мощное гибкое тело, постояли немного на месте, а потом стремительно унесли свою владелицу прочь. С тяжёлым сердцем Карька двинулся дальше.

Ночь он провёл в нише между двумя большими наплывами льда. Огонёк, чуть подрагивая, до утра висел над его головой. А к полудню хмурого ветреного дня безмолвный провожатый привёл парнишку к широкой трещине в верхнем льду и рассеялся, рассыпав вокруг зеленоватые искры, похожие на те, что играли в глазах Плесконеги.

Под ногами здесь похрустывали уже не льдинки, а сухие раковины и мёрзлые водоросли на обнажившейся прибрежной полоске дна. Выбраться наверх по плотному откосу наметённого в трещину снега особого труда не составило.

***

Карька, голодный, замёрзший и изнемогающий от усталости, упрямо брёл по извилистой лощине меж крутых каменистых холмов, кое-где поросших низкими раскидистыми соснами и сиротливо оголёнными дубками. Начинающаяся метель торопливо зализывала его следы холодным суетливым языком позёмки. С белых гребней, наметённых на склонах холмов, срывались водопады мелкой снежной пыли. Небо, укутанное толстой серой шубой туч, хмурилось всё суровее. Ветер зло завывал в теснинах Чудских холмов.

Однажды на вершине утёса сквозь снежную завесу проступило видение — огромная короткохвостая кошка, замершая в напряжённом положении. Карька почти не испугался, он слишком устал. Мгновение спустя видение исчезло.

Повалил густой снег. Ветер подхватывал на лету колючие снежинки и пригоршнями швырял их в лицо. Дышать становилось всё труднее, а ресницы норовили смёрзнуться, стоило на миг зажмурить глаза. Ледяные струйки забирались под полы и в рукава полушубка, в прорехи штанов, холодили исхудавшее и заскорузлое за время долгого пути тело. Идти стало совсем невмоготу.

Справа на белом заснеженном склоне открылось большое тёмное пятно. Мысли текли вяло, но Карька догадался, что это устье какой-то пещеры, и заковылял туда, с трудом переставляя вязнущие в снегу ноги. Пещера у входа была очень широкой, но дальше почти сходила на нет, превращаясь в чёрную нору. Карьке было всё равно. Главное, здесь не было ветра. Парнишка присел, привалившись спиной к глинистой, с выступающими камнями стене, и закрыл глаза. Он решил, что сейчас немного отдохнёт. Совсем немного. А потом пойдёт дальше. Ведь ему нужно непременно добраться до Гуляй-горы, обязательно добраться, чтобы... Зачем? Он не помнил.

***

Очнулся Карька оттого, что чьи-то жёсткие ладони растирали его лицо снегом. Ему хотелось забыться снова, но мешали карябающие щёки колючие льдинки, ломота в руках и ногах, потрескивание дров в огне, полыхавшем где-то рядом. Пришлось разлепить непослушные веки.

— Оклемался малец! — услышал Карька чей-то довольный возглас. — Ну что, живой, путешественник? Кто ж спит на таком холоде, дурная голова?

Маячившее перед глазами лицо расплывалось, но Карька сосредоточил взгляд и рассмотрел, что принадлежит оно добродушному человеку средних лет. Странному человеку. У него оказались светло-голубые, почти белые глаза. Волосы и реденькая — в три щетинки — бородка тоже были белыми. Карька вначале подумал, что они совсем седые, но, вглядевшись пристальнее, заметил лёгкий желтовато-пепельный блеск, какого у седых волос не бывает. Даже лёжа и не вполне оклемавшись, он рассмотрел, что стоящий рядом с ним человек очень маленького роста, вряд ли выше самого Карьки. Впрочем, как выяснилось позднее, он едва доставал парнишке до плеча.

Позади незнакомца в полумраке лишённого окон жилища угадывались ещё люди — двое или трое.

— Ты кто? — с трудом шевеля потрескавшимися губами, спросил Карька.

— Как кто? — удивился человечек. — Чудяне мы, здешних земель хозяева. А вот ты кто такой и как здесь очутился?

— Карислав Радосветич... Из Малых Подков, — представился Карька. — К Гуляй-горе иду...

— К Гуляй-горе? — раздался недоверчивый вопрос из-за спины Карькиного собеседника. — Мы уж думали, забросил ваш брат эту забаву, ан нет!

— И что нам с ним теперь делать? — прозвучал новый голос. Судя по всему, принадлежал он немолодой женщине.

— Да-а... Задача! Был бы он здоровенным мужиком, как те, прежние, мы б его по холмам да теснинам поводили... А этот — малец неразумный! Пропадёт ведь.

— Ладно, чего сейчас раздумывать. Давайте-ка его для начала в баню, потом накормим, и пусть отсыпается. А далее поглядим, как быть.

— В копях меня своих на цепь посадите? — спросил слабым голосом Карька.

Чудяне недоумённо замолчали, а потом дружно рассмеялись.

— И кто ж тебе таких ужасов понарассказывал про нас, малый?

— Так всем ведомо...

— Вот ведь злые языки! Да мы чужого в свои копи ни за какие коврижки не пустим! Ты и не поместишься там. Мы тебя и сюда-то насилу втащили...

Карька не загостился в подземных жилищах маленького народца. Едва набравшись сил, отпарившись в бане и отъевшись, он засобирался в дорогу. Тревога гнала его вперёд, сжимая сердце, как коршун перепёлку.

Идти до заветной цели оставалось недалеко, но занесённые снегом холмы и ущелья — место опасное. Потому чудянин по имени Горян, нашедший замерзавшего Карьку возле входа в своё жилище, вопреки вековому обычаю, воспрещавшему помогать ищущим счастья чужеземцам, взялся проводить мальца.

***

— Повезло, тебе, малый. Черепаха в этом году близко от наших холмов на зиму залегла.

— Какая черепаха? — удивился Карька.

— Та, что вы Гуляй-горой зовёте, — отвечал чудянин, глядя на парнишку снизу вверх.

— Или ты смеёшься надо мной, дядька Горян?! — возмутился Карька. — Нешто я черепаху не видел? К нам летом в Малые Подковы перехожие люди захаживали, гусляры да песельники, так у них была черепаха — махонькая, на ладони помещается...

— Ну, так это у твоих гусляров она маленькая, а здешняя во-о-он какая большая, полнеба загородила! Её, небось, на ладонь не посадишь. Она, брат, сама по всей этой равнине ползает, как по ладони, аж земля дрожит.

— Чудно-то как...

— А ты думал! Ладно, ступай, Радосветич. Удачи тебе! Да гляди, своим там про нас поменьше сказывай...

Благодарно поклонившись Горяну, Карька заспешил к Гуляй-горе, до которой отсюда, от края холмов, оставалось не более двух вёрст. Она и впрямь была похожа на черепаху — покатая, округлого вида. Поверхность её, почти лишённая снежного покрова, вся была в каких-то буграх и выступах. А у подножия горы намело такие сугробы, что в них могли бы утонуть все Малые Подковы заодно с Большими.

С каждым шагом гора приближалась, и на поверхности её проступали всё новые подробности. Глядя во все глаза, Карька убеждался, что это чудо и впрямь похоже на огромный черепаший щит. Слишком похоже, чтобы на деле не быть им. Где у черепахи лапы и голова, он понять не мог. Должно быть, она втянула их внутрь, под щит, а отверстия замело снегом.

Снег оказался плотным и слежавшимся, подниматься по нему было нетрудно. А вот дальше пошли препоны. Подъём уходил вверх слишком круто, а твёрдая роговая поверхность норовила выскользнуть из-под рук и ног. Карька несколько раз, вскарабкавшись уже довольно высоко, съезжал обратно. Опять разорвал штаны, старательно заштопанные заботливыми чудянками, и сбил колени. Но, в конце концов, он преодолел самую крутую часть подъёма, и взбираться стало легче.

***

Вот, наконец, и вершина — округлая и покатая. В середине её, неведомо каким чудом не сползая вниз, лежит желтовато-белая, плоская, самого обычного вида глыба высотой Карьке до колена. Под неё кое-где набился снег, а сверху на одном из углов виднеется метка какой-то непочтительной птахи.

С трепетом в сердце Карька медленно приблизился к столь манившему его камню, снял рукавицу и осторожно коснулся холодной шершавой поверхности дрожащими пальцами.

А если ничего не выйдет?

Но в тот же миг всё вокруг преобразилось. Тусклый зимний день вдруг наполнился весёлым радужным многоцветьем, вспыхнул яркими лучами, заискрился и засиял. В воздухе разлился нежный переливчатый звон. А над Карькиной головой затрепетали лёгкие золотистые крылья дивной птицы.

Все страхи и тревоги, тяжким грузом лежавшие на сердце, покинули его. Карька счастливо засмеялся, поднял к сказочному созданию широко распахнутые глаза и набрал в грудь воздуха, чтобы произнести своё заветное желание...

Стремительная серая тень скользнула мимо Карькиного плеча, звон оборвался и свет померк. Перед не успевшим ещё осознать всего ужаса случившегося малым замерла громадная рысь. Она уставилась ему прямо в зрачки своими длинными густо-зелёными глазами, прижимая когтистой лапой Жар-птицу. Чудесное создание жалко трепыхалось, тщась высвободить измятые крылья и беспомощно разевало клюв.

Карькино сердце будто закаменело.

— Не становись у меня на пути, Арысь-зверь, — медленно выговорил он, вытаскивая из-за опояски топор.

Карьку сейчас совершенно не волновало, сможет ли он одолеть чудовище и сам остаться живым. Душу затопил гнев и яростное возмущение на страшную несправедливость происходящего.

— Прежде чем сделать что-то, хорошенько подумай, — сказала вдруг человеческим голосом рысь. При этом губы её разошлись, открывая острые клыки, а длинные усы встопорщились в стороны.

Карька остановил занесённую для удара руку.

— Зачем ты сделала это? — срывающимся голосом спросил он. — Я же хотел...

— Не сомневаюсь, что намерения у тебя самые добрые. Но исполнение их может обернуться ужасным злом!

— Ты лжёшь, Арысь-зверь! — выкрикнул Карька так, что чудовище на миг зажмурилось и прижало уши.

— Проверь.

— Как?

— Загляни в глаза птице и подумай о своём желании. Только вслух не говори.

Карька присел возле птицы, не выпуская топорища из ладони, и заглянул в выпуклые, радужно переливающиеся глаза.

"Хочу, чтобы отец и другие воины вернулись домой живыми и невредимыми", — подумал он.

***

Заснеженная дорога змеится между толстыми, рыжими, как лисий мех, стволами старых сосен. На пушистых лапах деревьев лежит кухта, время от времени опадая наземь мягкими белыми хлопьями под порывами чуть заметного ветерка.

Растянувшись вдоль дороги и следуя всем её изгибам, движется толпа мужиков. Среди них можно узнать шагающего впереди всех здоровенного кузнеца Горнилу. Рядом, по обыкновению чуть прихрамывая, идёт сивобородый Благомир, отменный плотник и заядлый рыболов. Позади него, в лад покачивая широкими плечами, движутся Радосвет и сосед его Вышата. Оба известные на всю округу весельчаки и отчаянные медвежатники. За ними тянутся все прочие воины из Малых Подков.

Они возвращаются домой. Но вид их угрюм, походка тяжела, а глаза тусклы.

По краям дороги, не давая мужикам свернуть в лес, в два ряда едут всадники в воронёных чешуйчатых доспехах и круглых шлемах с забралами. В руках у некоторых из них бичи, которыми они пощёлкивают, подгоняя пленников...

***

— Нет! — отчаянно выкрикнул Карька. — Не желаю, чтобы так было!

— Но так будет, если ты произнесёшь загаданное вслух, — промурлыкала рысь, не опуская холодных зелёных глаз.

— Я просто подумал неправильно, — сказал парнишка.

— Попробуй ещё.

"Пусть наше войско победит аремов!" — мысленно проговорил Карька, заглядывая в подёрнутые радужной плёнкой птичьи глаза.

***

Злой северный ветер раздувает пламя пожара. Полыхают высокие, непривычного вида крыши чужих домов. Резкие порывы швыряют охапки красных искр на ещё не занявшиеся постройки, и они вспыхивают, будто облитые маслом. Между горящими зданиями мечутся люди. В основном женщины и дети. Треск умирающего в огне дерева, рёв пламени, испуганные крики, визг сгорающей заживо скотины...

Вдоль окружённой полыхающими домами улицы, щетинясь острым железом, катится лавина красноградских воинов. Их дружный воинственный клич заглушает даже гудение пожара.

Навстречу им выскакивают воины в чёрных чешуйчатых доспехах, быстро становятся в ряд и наклонно выставляют длинные тонкие копья. Но лавина красноградцев сметает их, не замедлив бега.

Рослый воин ударом ноги вышибает дверь ещё не успевшего загореться дома. Стремительно мчится по тёмному переходу и врывается в озарённую жировыми светильниками горницу. Становится видно, что воин этот — Радосвет. Взгляд его дик и страшен, лицо и всклокоченная борода забрызганы чужой кровью.

Молодая темноволосая женщина, стоящая на коленях у домашнего жертвенника, испуганно оборачивается. Вскакивает, вскрикнув подбитой птицей, и бросается к колыбели. Схватив и прижав к себе дитя, пытается прошмыгнуть мимо воина к двери. Но Радосвет отбрасывает её в угол сильным ударом и, криво улыбаясь, заносит рогатину...

***

— Не хочу! — крикнул Карька.

— А я же говорила тебе... — начала рысь.

— Знаю, как нужно! — перебил её Карька и вновь склонился над Жар-птицей.

"Пусть князь Властимил заключит с аремами мир".

***

Под ликующие кличи ближней дружины и знатных аремских воинов светлоликий долгоусый Властимил и сумрачный бородатый царь выходят из просторного расшитого шатра. Поднимают кубки, залпом опустошают их и трижды обнимаются в знак мира и дружбы. Радостные крики дружинников становятся ещё громче.

Князь вскидывает ладонь, и голоса смолкают.

— Други! — зычным голосом возглашает Властимил. — Мы с братом моим, великим царём храбрых аремов Джабушей, заключили вечный мир. Отныне между нами царит любовь и согласие, свидетелями чему светлые боги.

Воины вновь разражаются дружными криками, но князь опять вздымает длань, заставляя всех утихнуть.

— В подкрепление нашей дружбы брат мой Джабуша обязался безданно-беспошлинно пропускать через свою землю обозы с товарами именитых купцов красноградских! А мы передаём ему в вечное владение все веси и погосты по Синей речке!

Приветственные крики на сей раз не столь дружны и радостны.

Потом вперёд выступает Джабуша и долго что-то квакает на своём картавом наречии, тряся чёрной бородой. Поодаль мрачно ухмыляются аремские колдуны, закутанные в длинные плащи тёмного сукна...

Красноградское войско покидает Синеречье. Впереди едет на дорогом дарёном коне князь Властимил с довольными и разодетыми боярами. Впрочем, довольны не все ближние княжеские люди. Лютовой и ещё несколько мужей, иссечённых в битвах и обветренных в дальних походах, печальны и держатся чуть в стороне. Следом нестройными рядами движется пешая рать. Воины идут, опустив плечи и пряча от позора глаза под низко надвинутыми шапками. Позади всех, увязая в снежном месиве, тащится обоз.

Возле своих изб безмолвными изваяниями застыли синереченские бабы, ребятишки и немногие здешние мужи, выжившие в бесконечных пограничных битвах и набегах. Никто из них не опускает глаз и не произносит ни слова. Они скорбно глядят вслед уходящему войску...

***

— И так неладно! — простонал Карька.

— Ну что, понял теперь? — спросила рысь.

— Понял...

— То-то же! Человек сам должен судьбу свою вершить, а не на чудо надеяться. И за других решать никто тебе воли не давал...

— А с ней что будет? — спросил несостоявшийся искатель счастья, кивнув в сторону Жар-птицы, слабо вздрагивающей под тяжёлой лапой.

— Что и с прежними — голову сверну, и вся недолга.

Карька отвернулся от рыси, сел на холодный белый камень и обхватил руками колени. Опустил голову и замер, провалившись в беспросветное чёрное отчаяние.

Через какое-то время он почувствовал мягкое прикосновение. Карька поднял голову и встретился взглядом с Арысь-зверем. Глаза чудовища смотрели с пониманием и жалостью.

— Ты бы не сидел здесь на ветру, застудишься, — сказала большая кошка.

— Пускай. Назад добраться всё одно не смогу, — равнодушно отвечал Карька.

— Эх, что бы вы без меня делали, удальцы... — проворчала рысь. — Садись давай, довезу до дома!

— Куда садиться? — не понял парнишка.

— На спину мне, куда ж ещё! Да топор свой не забудь, воитель.

Карька встал, сделал шаг вперёд и запнулся о неподвижное тельце, по оперению которого продолжали гулять радужные сполохи.

— Можно? — спросил он, жалобно посмотрев на рысь.

— А чего ж нельзя? Возьми, всё память будет...

Карька наклонился и, выдернув из пышного многоцветного хвоста мёртвой Жар-птицы несколько перьев, бережно спрятал их в шапку. Приблизился к большому зверю, не сразу решившись сесть на крепкую спину, покрытую густой дымчатой шерстью. Чёрные кисточки на ушах рыси были мягкими и пушистыми...

***

— Всё, слезай, прибыли! Отсюда и сам добежишь. Вон там, не твои ли следы виднеются?

Разминая затёкшие ноги, Карька подошёл к замеченной рысью неровной лыжне и удивлённо расширил глаза. Он мог бы поклясться, что отпечатки на снегу оставлены его собственными лыжами. Теперь лыжи валялись невесть где, а поршни вконец истрепались и едва держались на ногах. Но когда он выходил из дома, следы за ним оставались именно такие, как эти.

— Как же так? Сколько дней прошло, метели и снегопады не раз поднимались!

— Так они по ту сторону поднимались, а не по эту, — терпеливо пояснила рысь.

— Но...

Не слушая Карьку, большой зверь настороженно поднял уши.

— Чу! Идёт кто-то! Прощай, удалец...

Карька завертел головой, пытаясь понять, что насторожило Арысь-зверя. А когда обернулся, рядом никого не было, только оседало тонкое облачко снежинок, взмётнутых стремительным движением.

— И поблагодарить не успел за науку... — вздохнул он и побрёл вдоль лыжни в сторону веси.

***

Впереди за густыми лапами елей раздался скрип снега. Карька не успел испугаться, как навстречу ему на широких лыжах стремительно выбежал кто-то высокий и бородатый.

— Дядька Вышата! — изумился путешественник.

— Так вот ты где! А мы уж с ног сбились, тебя разыскивая, — усталым голосом проговорил сосед.

Карька собрался сказать ещё что-то, но в этот миг кусты слева с треском раздались в стороны, явив кого-то огромного и медведеподобного, но на таких же, как у Вышаты, лыжах. Это был кузнец Горнило.

— Ага, нашлась пропажа! Эге-гей, Радосвет, иди сюда! — рявкнул он на весь Чёрный лес, а потом обратился к Карьке. — Ты что же, безобразник, делаешь? Мы к полудню из похода воротились, а тебя нет нигде! Нам бы в баньку, да на печь, а пришлось в лес брести. Стали искать, а лыжня твоя то появится, то пропадёт — прямо наваждение какое-то!

Из зарослей справа, вихрем перелетев через поваленное дерево, выметнулся Радосвет. Он резко остановился, мигом выпростал ноги из лыжных петель и подхватил Карьку огромными сильными руками.

— Карислав! Я уж думал, пропал совсем!

— Батя... — зарылся Карька лицом в густую, пропахшую дымом бороду отца. Из глаз побежали слёзы. — Вернулся... Живой...

— Ну, заревел. А ещё охотник! Лыжи-то где потерял?

— Где-где... — неопределённо шмыгнул носом Карька. — Бать, а я глухаря видел! Во-от такого!

— Что ж не подстрелил?

— Промахнулся... Бать, а аремов вы прогнали?

— Само собой. Ужо надолго запомнят нашу ласку!

Вокруг них тем временем собралось не меньше десятка мужиков. Они тихо переговаривались и ухмылялись в бороды. Где-то за деревьями перекликались остальные охотники.

Радосвет, морщась от боли в ещё толком не заживших ранах, поставил сына на снег.

— Почему ты матери не сказал, что в лес собрался? Да ещё в Чёрный... Вот схватил бы тебя Арысь-зверь!

— Да ну, бать! Сказки это всё. Суеверия...