Кард: Тени во мне

Предисловие

Мир магии, прекрасный и завораживающий мир, в котором ты можешь подняться до небес или провалиться в самые глубокие уровни подземного мира. Можешь попробовать убить дракона или же заручиться поддержкой эльфов и узнать их тайны и обучиться владению оружия на уровне мастера боевых искусств. Вот в таких красках и подробностях мы видим его в книгах и фильмах.

Именно поэтому этот мир так манит всех без исключения, даже если они не готовы в этом признаться, и всячески списывают мистические события своей жизни на случайность и игры разума.

Но что если я скажу… Что этот мир у тебя в голове, и только один ты видишь его, и каждый кому ты пытался рассказать о нем смотрел на тебя как на ненормального, а в случае проявления участливости ты видишь их мир пересекающий твой, но человек имеющий к нему ключ отказался быть его частью… И этот мир магии не такой радужный и полный возможностей, а жестокий, смотрящий на тебя и каждую секунду оценивающий тебя. Ежесекундно задаётся вопрос «достоин ли ты, быть его частью». И в попытках доказать, ты теряешь себя как личность и становишься безумным фанатиком, который ищет дозу мистики в своей жизни. Ведь увидев её один раз и не испугавшись, Ты на постоянной основе, чувствуешь себя маленьким ребенком, которого поманили любимой конфетой, но не дали её съесть.

Глава 1 - С чего всё начиналось

Всё началось ещё в детстве, когда воображение парня не было заточено в рамках действительности «взрослого» мира.

В тот вечер моё гиперактивное настроение резко сменилось чувством тревожности и упадком сил, заметив это родители, ссылаясь на то, что им виднее, уложили меня в кровать и закрыли дверь. Моя детская кровать стояла прямо около двери, в углу комнаты, размерами подходила точно для того, чтобы не мешать открываться двери, будь она на пару сантиметров длиннее и дверь уже бы не открывалась. Так как я с детства боялся темноты, не из-за мистической неизвестности, а из-за того, что я видел чудищ, смотрящих на меня из темноты. Так как я не мог объяснить, чего конкретно я боюсь своим родителям, мне, конечно, никто не верил. Проблема в том, что и для себя я не мог найти объяснение тому, чего я видел, потому что при свете оставался только бледный след от этих существ. А видел я формы существ, как при негативной фотографии и их контур постоянно двигался, как разводы бензина на воде. Поэтому я просил оставлять тускло горящий светильник посреди комнаты, при таком свете я не видел больших чудищ, а к маленьким я был равнодушен, пологая, что я достаточно сильный чтоб с ними справиться в случае необходимости.

Сон не приходил около получаса, при этом чувство тревожности становилось всё сильнее и начало переходить в страх, хотя явных причин к этому у меня не было. Тогда в моём мозгу родилась идея, «самое безопасное место это под одеялом». Не зря же столько раз в телевизоре я видел, как дети прячутся под одеялом, и беда проходит их стороной, в надежде на положительный эффект, я накрылся с головой и нижнюю часть одеяла прижал ногами к каретке, чтобы никто не смог подобраться ко мне снизу. Легче не стало, ко всему перечисленному, меня начало трясти, как мне казалось от холода, на самом деле от напряжения, я был на взводе и готов был взорваться истерикой при малейшем изменении моей закрытой системы я-кровать-одеяло. Через пару минут, меня перестала бить дрожь, но появилась новая проблема, я начал задыхаться, я старался держаться до последнего и не вылазить из своего укрытия. Но организм взял верх и я, шумно вдыхая свежий воздух скинул с головы одеяло.

В этот момент время стало будто густой кисель. Я медленно осмотрел комнату пытаясь понять, что же меня могло так напугать. И как только мой взгляд упал на окно, и в окне меня встретили два красных немигающих глаза, во мне проснулся страх. Древний как сам мир, берущий своё начало из времён, когда люди, как скот прятались по пещерам, только бы не попасть в поле зрения хозяина этих глаз.

И я заорал, так сильно, так истерично, что можно было бы подумать, что свинью режут на скотобойне, а она хочет жить, но не может пошевелить ничем кроме глаз. Так и меня, сковал этот первобытный страх, и всё что я мог - орать и стараться не смотреть в окно.

Через пару секунд ко мне в дверь начали ломиться родители, но не смогли открыть дверь, каретка кровати заблокировала дверь. Но я не мог себя заставить шелохнуться, мне казалось, как только я пошевелюсь, равновесие нарушится, и этот хищник набросится на меня. Я кричал до тех пока не сел голос, в этот момент я посмотрел в окно, глаз уже не было, хватка ужаса заметно ослабла. Всё ещё испытывая страх, я осторожно поправил каретку, родители ввалились в комнату.

Потом были долгие минуты в попытках выяснить, что со мной случилось и почему я так кричал. Я конечно же всё рассказал, я ожидал что мне не поверят, но не в этот раз. Мама очень сурово посмотрела на меня, а потом словно из неё ушли все силы, резко осунулась и прижала меня к себе, в этот момент я разревелся.

Утром она сходила в церковь и принесла с собой освящённой воды. Обрызгала всю комнату и сказала, что больше такого не повторится.

С того дня, я стал по-другому относится к тому, что смотрело на меня из темноты, и к этому миру в целом…

Глава 2 - Первый гримуар

Моё сознание формировалось вместе с книгами. В них была магия — драконы, полудурки, размахивающие волшебными палочками. А ещё герои, которые боролись с ангелами и демонами с помощью артефактов и знаний, добытых в тяжёлых испытаниях. В каждой книге находилось что-то, что трогало струны моей души. И вскоре в моей черепной коробке перестало хватать места для коллекционирования этих эпизодов.

С момента того происшествия у окна минуло пять лет. За это время мои расшатанные нервы и повёрнутая фантазия не раз преподносили мне доказательства чего-то запредельного. В основном это случалось во сне. То я кричал «ПОТОП» и будил мать — а потом оказывалось, что прорвало трубы и половина квартиры затоплена по щиколотку. То сидел на полу рядом с кроватью, орал про каких-то бабочек и не реагировал на отца. Утром в их глазах была жалость.

Был жаркий июль. Я гулял во дворе — ну как гулял, скорее прятался под кроной огромного дерева. Дома находиться было невозможно. Кондиционера у нас не было, а старенький вентилятор только создавал видимость работы — воздух стоял вязкий, и такая слабенькая мощность не могла его разогнать. На улице хотя бы был призрачный шанс на ветерок. На бегу он мог охладить взмыленное тело. А просто сидеть и думать о «высоком», когда вокруг ребята твоего возраста гоняют мяч и прыгают на скакалке, нельзя. Тебя не поймут. А вслед за непониманием придёт изгнание. Этого нельзя допустить. С другими было легче. Когда бегаешь и орёшь — тени отстают. Или ты просто перестаёшь их замечать. Какая разница?

Я научился с ними жить, но легче не стало. Страх мокрой тряпкой холодил кожу каждый раз, когда я заходил в тёмную комнату. Я пытался загонять себя физически, чтобы сократить время перед тем, как сознание отпустит поводок — и я останусь один на один с тем, что дышит в углу. Но даже во время игр с другими детьми, когда мы лазили по гаражам или играли в «Семью», я чувствовал их на границе зрения. Они не показывались. Но иногда воздух передо мной начинал плыть — как в жару над асфальтом. Точечно. Не весь двор, а маленький кусок пространства — будто кто-то нагрел стекло и смотрит через него. Я знал — это не от солнца. В такие секунды хотелось замереть и не дышать. А через мгновение уже ничего не было.

Мы тогда всё лето играли в «Семью». Лавочка у подъезда — дом. Лавочка через дорогу — магазин. Погреб за домом — работа. Я был ребёнком — старшие девчонки всегда забирали себе роли родителей. Через неделю меня затошнило. Не от жары — от того, что всё повторяется. И я решил показать им свой мир. Только аккуратно, чтобы не подумали, что я спятил.

Я предложил «Фирму». Почти то же самое, но теперь я стал директором. «Мама» из «Семьи» — бухгалтером. Младшие — работниками. А та девчонка, которая всё лето просидела в «магазине», стала директором банка. Все обрадовались — я даже не ожидал. А через неделю идеи кончились. И тут я добавил волшебство — по телевизору как раз крутили «Гарри Поттера». Та самая девчонка-банкир подхватила: «Давайте сделаем противостояние двух фирм!» Так и вышло.

Появилась Гора Богача — там добывали камушки, которые переливались всеми цветами, как бензин на луже. И Логово Мёртвого Дракона — бывший погреб за домом. Одна фирма (её) владела локациями. Моя фирма скупала артефакты и продавала оружие. Призраки охраняли гору — ходить можно было только парами: один защищает, другой ищет. Больше одного камня за раз — нельзя.

Проблема была одна: всё приходилось держать в голове. Деньги, цены, запасы, проклятия, испытания, лимиты времени на локациях. Девчонки через неделю завели тетрадки. И тогда я понял: если не выгружу своё — голова лопнет. Не игру. То, другое. То, что смотрело на меня из темноты. Мне нужна была своя книга.

В ту ночь я уснул с этой мыслью. И провалился не в сон — в место, где сна не было.

Глава 3 - Подсказки

Сначала была только тьма. Не та, что в комнате, когда выключают свет. Другая. Объёмная. Она переливалась оттенками монохрома. Я не видел себя. Не чувствовал рук, ног, даже не понимал, где верх, а где низ. Будто меня растворили, оставив одно сознание плавать в этом ничто.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, секунда. Может, час.

Потом я услышал звук.

Кап.

Далёкий, как из-под земли.

Кап.

Я не мог повернуть голову — у меня не было головы. Но я знал, откуда идёт звук. И я потянулся туда. Не руками — просто захотел оказаться ближе. И мир послушался.

Кап. Кап.

Тьма стала реже. Появилось ощущение, что я лечу. Или тону. Или плыву. Я так и не понял. Но звук становился всё громче, и с каждым «кап» во мне росло странное спокойствие. Не то, которое бывает после хорошего дня. А то, когда уже всё равно. Когда сдаёшься — и становится легче.

Кап. Кап. Кап.

Я оказался под сводом обсидиановой арки. Из её вершины падали капли. Они не долетали до пола — потому что пола не было. Они исчезали в темноте, но звук оставался. Через некоторое время я заметил: когда капля пролетает уровень моего зрения, пространство подёргивается рябью, как будто кто-то ударил по желе, и некоторое время это желе движется в хаотичном порядке.

И тогда из этой темноты выступил силуэт.

Я не испугался. Странно, да? Пять лет я боялся теней, а тут — передо мной стояла та, что крупнее всех, кого я видел. Она была сделана из той же чёрной жидкости, что и разводы вокруг. Только плотнее. Почти человек.

— Ты хотел узнать, — сказала она. Без рта. Без голоса. Но я понял.

Я не мог ответить. У меня не было рта.

— Книга не спасёт, — продолжала она. — Книга — это дверь. Будешь писать — придётся платить.

Я хотел спросить: «Чем платить?» Но она уже знала вопрос.

— Пока не знаю, — ответила она. — Но ты узнаешь. Если начнёшь.

Тьма вокруг заколыхалась. Разводы пошли быстрее, будто кто-то размешивал их невидимой палкой. Мне показалось, что тень сопротивляется, не хочет отдавать свои тайны.

— Ты готов?

В этот момент я отбросил сомнения и твёрдо решил: мне нужно что-то делать с этим постоянным страхом.

— Хорошо. Тогда слушай — сказала фигура. И я замер.

Она замолчала. Разводы вокруг остановились.

— Я дам тебе четыре загадки, — сказала фигура. — Твоя книга будет ждать ответа на каждую. Решишь — сделаешь. Не решишь — не делай.

Тьма сжалась. Капли замерли в воздухе.

— Первая. Что в земле лежит, дома не помнит, а на свету становится лишним? Возьми то, чем дом сшит. То, что пахнет жильём. Закопай перед входом, откуда смотрит день. На три пальца. На три дня. Земля заберёт то, что тянуло назад.

Я не понял. Но слова уже застревали в памяти.

— Вторая. Что горит, но не сгорает? Лист, который не терпит чистоты. Огонь коснётся края — ты станешь свидетелем очищения. Не дай пламени съесть всё. Только опалить. Только наметить путь.

Я представил бумагу. Огромную, белую. И спички в руке.

— Третья. Где вода помнит небо, а не трубы? Та, что стояла после небесной боли. Не текущая из дома. Собери её там, где земля встречается с камнем. Или там, где железо держит дождь. В этой воде будет жить твоя кровь — капля, которая скажет: «моё». Без неё листы останутся просто мёртвыми.

Четыре капли упали одновременно. Я услышал каждую.

— Четвёртая. Где гуляет ветер, пусть висит между землёй и небом? Повесь нити и листья на того, кто укрывает тебя от жары. Пусть три смены света и тьмы пройдут сквозь них. Ветер, солнце, ночь — они закончат то, что ты начал. А когда влага испарится — соедини узел с узлом. Каждый стежок — это обещание.

Фигура шагнула ближе. Разводы потекли быстрее.

— И помни, — сказала она уже тише. — Последняя страница — не для слов. Последняя страница — для выбора. Не заполняй её, пока сам не решишь. Решишь — будет поздно что-то менять.

— Кто ты? — успел подумать я.

— Та, кто смотрит, — ответила она. — Я здесь давно. Ты просто не звал.

Я проснулся с четырьмя фразами в голове. Они крутились, как заевшая пластинка.

Что в земле лежит, дома не помнит…

Я сел на кровати. За окном было серое утро.

И вдруг понял.

Нитки. Мамины белые нитки из швейной коробки. Они пахнут домом. Закопать их перед окнами — перед тем местом, откуда смотрит солнце. На три пальца — я сунул руку в землю, прикинул. Примерно так.

Что горит, но не сгорает?

Листы. Чистые листы из папки отца. Поджечь по краям, но не дать сгореть полностью. Обуглить. Я видел это так отчётливо, будто уже делал.

Где вода помнит небо, а не трубы?

После дождя. В луже за гаражами. Или в бочке, которая стоит во дворе. Не из крана. Туда, в эту воду, я должен капнуть крови. Чтобы листы стали моими.

Где гуляет ветер? Повесить между землёй и небом?

Дерево! То самое, под которым я прячусь от жары. Повесить нитки и листы на его ветки. Пусть висят три дня и три ночи. Потом сшить.

Я встал.

Всё необходимое было готово. Будто ждало своего часа.

Глава 4 - Ритуал

Утро не задалось. Родители повезли меня на дачу. Я ненавидел это место. От огорода у меня начинался кашель и слёзы. Бездельничать — жарко и скучно. Только речка спасала. Но в этот раз у меня было дело. Листы из папки отца лежали в рюкзаке. Они ждали.

На дачу приехали часам к одиннадцати утра. Машины тогда не было, поэтому добирались на электричке. От перрона до домика пешком около десяти минут. Я с большой сумкой в руках — я же мужчина, должен помогать маме. Она с моим рюкзаком, в котором лежат чистые листы со стола отца. Они ждут своего часа, когда я начну свой ритуал. Я всё решил: хуже явно не станет. Если я сделаю эту проклятую книгу — даже если тень была права, и я что-то открою, то хотя бы будет понимание, что я сделал это сам, а не глупый животный страх, что всё это злой рок и я как послушная овечка буду ждать своего часа.

Вот я иду по пыльной дороге, с меня уже течёт пот градом. Пекло на улице. Отец ушёл уже далеко, он не стал нас дожидаться — скоро полив, он должен приготовиться. Мама шагает рядом прогулочным шагом, но не предлагает помощи, ждёт, когда я сам попрошу. Но я упёртый — до последнего буду тянуть, сам же вызвался. Вдоль дороги, по которой мы идём, было много деревьев, на них вили гнёзда вороны. Каждый год отец ставил пугало, одетое во всякий хлам — хоть оно не сильно работало, но давало видимость спокойствия. Так вот, эти бестии не умолкали, пока мы шли, ни на секунду. Мне казалось, они смеялись надо мной. Над моим выбором, над тем, что я так неуклюже тащу сумку. Но я докажу и им, и себе — я сильный и со всем справлюсь.

Через двадцать минут мы наконец дошли. Кое-как доплёлся до кровати, бросил сумку на пол — хорошо, что в ней не было ничего бьющегося, а то бы получил по шапке. Сам рухнул мордой в подушку. Она пахла старостью и пылью. Сколько помню, она всегда так пахла. Сколько бы её ни выбивали, ни стирали — через пару дней на даче она возвращалась к тому же запаху. Наверное, поэтому у меня ассоциация с дачей, что это место для старых, которые уже ищут покой. Хотя покоем здесь и не пахнет. Всегда найдётся работа. Всегда нужно что-то делать.

Отдышаться мне не дали. С улицы уже доносился крик мальчишек — они звали меня на речку с собой. Жалобными глазами я посмотрел на маму, клянча разрешение. Она мило улыбнулась и дала добро. Отлично! Я могу воплотить свой план! Я пулей выбежал из домика — даже странно, откуда берутся силы в молодом организме. Минуту назад лежал при смерти, а сейчас весело хихикая мчу с ребятами в сторону речки с листами в руках.

Один из ребят носил очки. С их помощью я собрался воплотить свой план в действие. Во время плавания он оставлял их на пледе рядом с сумками. Подгадав момент, я вышел из воды «погреться». Взял листы, сложил их в несколько раз, чтобы сразу подпалить несколько краёв. Мне нужно было спешить. Если хозяин увидит, что я трогаю его вещи, будет задавать неудобные вопросы. А рассказать про непонятные тени и сны я не могу — мне не поверят и странно будут на меня смотреть. Поэтому втихую, делая вид, что греюсь на солнышке, я выжигал границы листа с помощью луча солнца. Такими вещами я занимался не в первый раз — дома у меня была большая лупа, которой во дворе мы выжигали забавные картинки на лавочках. Так что опыт был. И из опыта я знал: чтобы зажечь листок таким способом, нужно приложить немало усилий. Но в этот раз — или солнце было в зените, или листы были чем-то напитаны. После секунды вся стопка вспыхнула у меня в руках как бенгальский огонь. Я испугался и выронил и очки, и листки. Быстро начал затаптывать огонь. Восприятие моргнуло. На мгновение мне показалось, что я — темнокожий мальчик, пляшущий вокруг ритуального костра, а тени вокруг меня хлопают моему безумному танцу. Всё произошло очень быстро — ребята даже не успели ничего увидеть. Но я обжёг ногу. Во время моего танца на углях горячий пепел попал мне на ногу, оставив много маленьких ожогов.

Я был доволен, хоть огонь и забрал чуть больше, чем я бы хотел оставить. Довольный, возвращаясь вечером на перрон, я заметил, что вороны заткнулись все, кроме одного — жирного ворона. Он как будто каркал на всех остальных как старый дед — с хрипотцой, с оттяжкой. Увидев меня на дороге, замолчал и он.

На следующий день пошёл дождь. Идеальное время для второй части моего плана, подумал я. Но вместо лёгкого грибного дождя начался настоящий ураган. Ветви старого дерева плясали в хаотичном танце, а молодые берёзки пригибались к земле от напора воздуха и воды. Как часто это бывает — всё закончилось так же быстро, как и началось. Будто у плохой погоды села батарейка, и вышло жаркое солнце. Весь двор начал плыть от количества испаряемой воды. Начался новый танец. Выйдя во двор, я понял, что могу опоздать — под таким солнцем от луж не останется и следа уже через пару часов. Я должен всё успеть. Неизвестно, когда пойдёт новый дождь.

Прихватив обугленные листы, я побежал за дом. Там росло много кустов, которые отлично создавали тень. Идеальное место для второй части ритуала я нашёл буквально сразу. Между трёх деревьев как сорняк рос виноградный кустарник. Он плотно оплёл высокие деревья и создавал пространство, огороженное от лишних глаз. Мы с ребятами часто использовали его как шалаш. Но во время дождя там скапливалось много воды, так что ближайшие пару дней ребята не будут даже проверять это место, а взрослые туда не полезут — потому что путь к нему преграждала высокая трава и сваленный ствол дерева.

Я залез внутрь. По центру была глубокая лужа — это место в сухую погоду было кострищем. Мы обычно здесь разжигали костёр и запекали картошку в фольге. Я положил листы в воду и понял, что не взял с собой иголку из дома, чтобы проколоть палец. Передо мной встал выбор: зайти домой и больше не выйти до завтра — так как было уже часов шесть вечера — или придумать, как мне добыть кровь. Сев на кусок линолеума, я начал перебирать идеи. Был вариант оцарапать руку о сухие ветки или ударить камнем и сцедить немного крови — ведь достаточно было капли. Но эти идеи я отмёл, так как было страшно. Я боялся не только боли от такого варварского метода, но и возможных инфекций. Накануне я смотрел с отцом фильмы про войну и видел, как ампутировали конечности людям из-за заражения. Я так не хотел. Думая об этом, я не заметил, как расчесал ногу, которая пыталась зажить после вчерашнего файершоу. ВОТ! Вот что мне нужно. Я уже достаточно сильно расчесал, и сверху на ранках выступили капли крови. Они как маленькие рубины переливались алым в редких лучах закатного солнца, которые проходили сквозь листву. Кое-как я смог собрать каплю на указательном пальце. Конечно, ни о какой гигиене речи не было, но меня уже это не беспокоило. Уже начало смеркаться. Опять начинал дуть ветер — видимо, ночью снова будет лить дождь. И в тот момент, когда я практически скинул каплю в лужу, резкий порыв ветра колыхнул листву так, что в шалаше на мгновение стало абсолютно темно. Я испугался, что промахнулся, и нужно будет снова пытаться добыть эту каплю. Но нет. Капля плавала посередине лужи, мерно распределяясь по поверхности. Вдруг вода дрогнула. На секунду мне показалось, что из глубины поднимается лицо — без черт, без глаз, просто пятно. Я замер. Но лужа снова стала лужей. Только холод от неё шёл такой, будто я сунул голову в морозилку. Осталось закопать нитки…

Я полетел в сторону дома — и так потратил много времени на пляски вокруг этой части ритуала. Нитки были уже готовы и лежали у меня в кармане. Мне нужно было закопать их перед окнами — солнце вставало с той стороны дома. Мой выбор пал на клумбу из огромной шины — никогда не задумывался, кто додумался притащить её во двор. Хорошо, что в такую погоду бабки не сидят на лавочке перед домом. Наверное, боятся намочить свои сарафаны. А зря — после дождя дышится отлично.

Не сильно заморачиваясь, я рукой копнул сырую землю. Земля на ощупь была ледяной. Я отдёрнул руку. Мне почудилось, что я окунул руку в прорубь и мелкие льдинки начали царапать мне пальцы. Но когда я посмотрел на ладонь — на ней была только грязь. Положил в углубление нитки. Затем замаскировал этой же землёй место преступления.

Утром следующего дня я обратил внимание, что моих тревожных снов не было. Просто закрыл глаза — секунда, и уже утро. Странно. Но я списал это на то, что двигаюсь в правильном направлении. Вышел пораньше проверить, как дела у листов. Они лежали там, где я их оставил. Но от сажи в луже, крови и земли они приобрели кофейный оттенок с сероватым отливом. Вода вся впиталась за ночь, и ещё влажные они лежали на земле. Забрав их, я повесил на ближайшей ветке. Заворачивая за угол дома, я заметил, что листы немного съехали по веткам и образовали почти правильный ромб. Как будто кто-то специально так их развесил.

В десять я уже стоял около клумбы и думал, как достать нитки. Их «охраняли» бабушки. Как только я полезу в клумбу — поднимется дикий ор, чтобы я не трогал их деток, в которых они вкладывают последние силы. Никогда не пойму, почему они так пекутся об этих растениях. Ведь алкашам по ночам никто не мешает срывать их цветы. Через полчаса терзаний я решил сделать всё быстро и чётко. Я помнил точное место, но не мог набраться храбрости, чтобы забрать нитки — а мне нужно ещё придумать, куда их повесить. Плюнув на бабок, резким движением сунул руку в землю и одёрнул обратно. Вместе с нитками я достал земляного червяка. Он так сильно запутался в верёвках, что пока я тянул, превратил его тело в кашу. Отгоняя подступивший комок, я двумя пальцами оттёр червяка от ниток. Подбадривая себя тем, что так даже лучше — типа принёс жертву. На тот момент мне казалось это остроумным. Нитки я повесил там же, где и листки, и на всякий случай предупредил ребят, чтобы не трогали их — так как они мои и мне это важно. Конечно же, получил в свой адрес пару нелестных эпитетов, но они согласились не трогать. И плевать, главное — чтобы не трогали мой труд своими мелкими пальчиками. Наверное, так же думали бабки на лавочке у подъезда.

Через три дня я всё снял с веток. Погода стояла пасмурная все дни, и каждый день я боялся, что пойдёт дождь и листы не высохнут. Но всё обошлось. Дождь начался в тот момент, когда я взял иглу с продёрнутой в неё ниткой. Короткими стежками я прошил все страницы. Конечно, итог моей работы выглядел далеко от шедевра, но я испытывал лёгкий трепет, держа её в руках. Ведь я потратил столько времени и сил, чтобы она обрела своё физическое воплощение, а не пылилась на задворках моей фантазии.

Я положил книгу на стол. Провёл пальцем по шву — нитки держали крепко. Страницы пахли гарью, землёй и чем-то ещё — сладким, как те старые духи в маминой тумбочке. Я открыл первую страницу. И написал. Слова лились сами, я не успевал думать. А когда закончил — тело расслабилось. Будто я нёс тяжёлый рюкзак и наконец снял его. Тепло разлилось от груди к пальцам. Меня потянуло в сон. Не тот обычный, а глубокий, как провал. И в этом провале — оно снова ждало.

Глава 5 - Провокация

В этот раз не было никаких долгих переходов. Я просто оказался там. Я бы назвал это место – Колонны одиноких вершин.

Я стоял на обсидиановой колонне посреди бездны. А вокруг – десятки таких же колонн с застывшими на них фигурами. Фигуры смотрели куда угодно, но не друг на друга. В центре парил пустой трон из переплетённых теней. От него тянулись тонкие, едва заметные нити, соединяющие все колонны.

— Трон недосягаем, — почему-то произнёс я вслух.

В этот момент из-за трона вышла тень. Она была под два метра ростом, совсем не похожая на ту, которая рассказывала про книгу. Эта была почти чёрная, с пепельным отливом. На ней было даже подобие одежды — пальто с широкими лацканами, будто сотканное из тысяч мелких паутинок. Оно развивалось на ветру, которого здесь не было. Её красные глаза горели ярко. Как те два глаза в окне. Я забеспокоился, когда понял, что вижу снисходительную улыбку даже без лица.

— Прекрати думать обо мне в женском роде, — сказал он. — Если твоему скудному уму не хватает смекалки, чтобы понять, что я мужчина…

Тень вздохнул, провёл рукой по лицу, как будто показывая, как он устал от меня. Голос его звучал словно сталь. Звонко и холодно. Искусственно.

— Тогда я помогу тебе. Можешь звать меня Белый. И да, ты прав — трон недосягаем. Как будто за стеклом от тебя.

Он погладил спинку трона, и тени зашевелились, создавая впечатление, что он дышит.

— Кто ты? — выпалил я.

— Я тот, кто видит, как ничтожный червь старается сделать всё правильно.

Я ничего не понял. Это он обо мне или о ком?

— О тебе, — подтвердил он. — Как ты, надеюсь, понял — ты в моей части мира. Здесь я власть. И твои тупые мысли я читаю как открытую книгу.

Он засмеялся, а следом — тени. Словно стая шакалов вокруг льва, они смеялись, улюлюкали, махали руками. Вдруг его глаза ярко вспыхнули — и весь зал замер. Словно ничего и не было. Его слова подтвердились. Он здесь власть.

— Но я сделал книгу, — сказал я зачем-то, пытаясь оправдаться. — Мне стало легче. Спокойнее.

Зал снова взорвался хохотом.

— Слышишь? — сказал он, обводя рукой зал. — Они тоже смеются. Над тобой. Над тем, как ты серьёзен.

— Почему вы смеётесь? — спросил я. — Я сделал то, что велела та, другая. Решил загадки. Прошёл ритуал. Мне стало лучше.

— Лучше? — переспросил он, и голос его стал сладким, как патока. — Ты перестал видеть нас по ночам. Но теперь мы — внутри. Ты сам нас впустил. Каждая записанная страница — это дверь. А ты уже исписал одну.

— Ты врёшь, — сказал я. Но в голосе не было уверенности.

— Вру? — Он наклонил голову, будто разглядывал меня. — Тогда ответь: ты думаешь, что победил страх? Нет. Ты перестал бороться, — презрительно выплюнул он.

Я хотел возразить, но он продолжал:

— Посмотри вокруг. Видишь их? — он кивнул на застывшие тени на колоннах. — Они тоже когда-то пытались. Писали. Ритуалы проводили. Книги собирали. А теперь стоят здесь и смотрят в пустоту. Каждый — король ничего.

— Я не такой, — выдохнул я. — Я делал это не для власти. Чтобы спать спокойно. Чтобы не бояться.

— О, это мы уже слышали, — он улыбнулся шире. — Знаешь, что смешнее всего? Ты ни разу не спросил: кому это нужно? Ты просто делал. Как послушный…

— Не смей! — выкрикнул я. — Я делал это для себя. И я верю, что книга помогает мне.

— Помогает? — Он рассмеялся снова, и стая за его спиной подхватила — какофонией, лающим смехом. — Ты даже не знаешь, кто мы. Сколько нас. Чего мы хотим.

— Так скажи, — я старался, чтобы голос звучал твёрдо.

Он замолчал. Красные глаза прищурились. Тени продолжали смеяться на фоне.

— Я и так дал тебе подсказку, — сказал он. — Но если ты настолько глуп, что не можешь читать между строк, то вот тебе О-че-вид-на-я.

— Нас семеро, — произнёс он после паузы. — Первую ты уже знаешь. Та, что давила молчанием и заставляла бояться темноты. Мы не одинаковые. У каждого — свой голос. Своё лицо. Своя… цель.

— Какая цель? — спросил я.

Он снова улыбнулся, но на этот раз я заметил: глаза его стали ярче. На секунду мне показалось, что он сказал лишнее.

— Не торопись, — ответил он. — Всему своё время.

Он замолчал, и зал наполнился тишиной. Тени перестали смеяться.

Я лихорадочно перебирал услышанное. Семеро. У каждого — цель. Но какую цель могут преследовать тени?

— Зачем ты мне это сказал? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Какой же ты идиот, — сказал он слишком спокойно. — Считай, что я сболтнул лишнего. Бывает.

Но я успел заметить: тени на колоннах замерли. Ни одна не шелохнулась.

Он сказал это специально, — понял я. — Или нет?

— Не ломай голову, — посоветовал он, словно прочитав мысли. — Всё равно не поймёшь. Пока не поймёшь.

— Что значит «пока»?

— А то и значит. — Он сделал шаг назад, растворяясь в темноте. — Пиши дальше, мальчик. Открывай новые страницы. Мне интересно, как долго ты продержишься, прежде чем…

— Что — прежде?

Он не ответил. Вместо этого стены зала начали трескаться. Колонны дрогнули. Трон в центре пошёл чёрными разводами, как бензин.

— Попробуй не писать, — донёсся его голос уже из ниоткуда. — Посмотрим, что будет. С тобой. С книгой. С тем, что ты начал.

Зал рухнул.

Я проснулся в холодном поту. Рука сама потянулась к книге под подушкой.

Она была тёплой.

Интерлюдия 1 - Зал Семи Теней

Зал без стен. Пол — зеркальный мрамор, в котором отражается ночное небо. Семь теней сидят за круглым столом. Ни единого источника света. Каждая — пульсирующий сгусток тьмы со своим оттенком.

Первый откидывается на спинку невидимого кресла. Почти чёрный, с пепельным отливом, он носит своё тело как надетый наспех костюм — слишком прямой, слишком гладкий. Улыбка не сходит с его лица. Даже когда он молчит.

— Почему карды не позволяют себе слишком много? Потому что им не хватает величия. Я бы правил мирами ярче — но они выбрали быть смотрителями, а не владыками. — Он поправляет несуществующий воротник. — Мелкие душонки в больших креслах. — Улыбка становится шире.

Вторая говорит не сразу. Её лицо меняется — каждые несколько секунд новая форма, новый изгиб губ, новый взгляд. Словно она примеряет чужие лица, надеясь найти своё. Ростом ниже других — всего полтора метра. Словно сама себя урезала.

— Они боятся, — наконец произносит она. Голос скользкий, как вода по стеклу. — Боятся посмотреть на чужую жизнь и понять, что у других — лучше. Кардам неведома зависть. Или… — её глаза — тусклые, мутно-красные — щурятся. — Она им настолько знакома, что они запретили себе желать. Чтобы не сойти с ума.

Третий не сидит — он стоит, хотя стул перед ним пуст. Ему не сидится. Почти двухметровая фигура переливается красновато-чёрным, мышцы — не мышцы, канаты из спрессованных теней — пульсируют, как второе сердце. Он то сжимает кулаки, то разжимает. Постоянно в движении. Постоянно на грани.

— Трусость! — рявкает он. Глаза распаляются как угли. — Если кард выпустит меня — хотя бы на день — он узнает, что такое истинная сила. А потом будет поздно. Но они предпочитают пресное благоразумие жгучей свободе.

Четвёртая не двигается. Она вообще не двигалась ни разу. Серая дымка течёт вокруг её бесформенного тела, перетекает с плеча на плечо, но сама она — статуя. Высокая — под два метра, но не за счёт роста, а за счёт того, что расползлась, заняла место. Её не заметишь, пока она не заговорит.

— А зачем им больше? — её голос — как песок в часах. Медленный. Тягучий. — Думаешь, им нужно то, что нужно нам? Страсть — это бремя. Даже я — бремя, только обращённое в пустоту.

Красные глаза смотрят сквозь всех, ни на ком не задерживаясь. Она не щурится, не моргает. Просто смотрит. И не видит.

— Карды… — она всё же делает паузу, будто собирает силы для следующего слова, — они нашли способ не желать вовсе. В этом вся их тайна.

Пятый опирается на трость. Хотя он не старый. Просто руки — длинные, сухие, пальцы как корни — просят опоры. Его фигура переливается патиной, жёлто-чёрными бликами, как старая монета, которую слишком долго перетирали в пальцах. Он не смотрит на остальных. Он смотрит на пустое место во главе стола.

— Нелепость, — цедит он. Голос сухой, как шелест бумаги. — Не желать — не значит не жить. Карды копят волю, как скупой — медяки. Берегут себя для мнимого падения.

Он проводит пальцем по набалдашнику трости — медленно, почти ласково. Красно-оранжевые глаза моргают.

— Но кто им сказал, что падать больно? Падение — это сладость.

Шестой не говорит. Он чавкает. Каждое слово выходит наружу будто через силу — сквозь сжатый горлом комок. Рот его виден всегда, даже когда рот закрыт. Чёрная фигура с масляным блеском пульсирует в такт неслышному дыханию — как пищевод, переваривающий воздух.

— Вы не пробовали того, что пробовал я, — выдавливает он, облизывая губы. — Карды пробовали. И пресытились. А теперь постятся из страха, что уже никогда не смогут остановиться.

— Они не берут лишнего, потому что однажды едва не поглотили всё сущее… — маленькие маслянисто-красные глаза забегали. — …и едва не задохнулись.

Последняя. Самая тихая. Полтора метра роста, но кажется меньше — потому что всё время скользит, не стоит на месте. Фиолетовая дымка с трудом удерживает человеческие очертания. Лица не разобрать, но голос — ласковый, как шёпот на ухо.

— Или потому, что боятся привязанности, — мягко говорит она. — Испытать сполна — значит потерять власть над собой. А карды превыше всего ценят эту власть.

Она не смотрит на остальных. Она смотрит в пол — туда, где в зеркальном мраморе отражается ночное небо.

— Мы для них — орудия. Не для наслаждения. Для наказания.

Её глаза мерцают — то вспыхивают, то гаснут, как далёкие молнии.

Наступает пауза. Тени переглядываются.

Первый снова улыбается. Улыбка не исчезала ни на секунду.

— И всё же, — негромко произносит он. — Если какой-нибудь кард когда-нибудь ослабит хватку… отпустит поводья… мы покажем ему, как сладко быть грешником по-настоящему.

Он поправляет воротник пальто, которого нет.

— А они пусть и дальше играют в праведников, которые сами себе завязали глаза.

Тени согласно кивают. Последним исчезает масляная фигура — медленно, растворяясь в темноте по частям: сначала живот, потом грудь, потом улыбка, потом глаза.

Зал гаснет полностью.

Глава 6 – Отрицание очевидного

Лето закончилось. Я так и не написал больше ни одной страницы с момента встречи со второй тенью.

За два месяца случилось куча невероятного и необъяснимого: от резких смен погоды до безумия дворовых животных. Самое главное — эта чехарда событий так или иначе крутилась вокруг моей скромной персоны. Неизменной оставалась только игра. Мы всё лето добавляли в неё частички себя.

Но всему приходит конец.

Закончилась начальная школа. Первое сентября — ненавистное всем учащимся — началось для меня интересным событием.

В этот день после первых уроков я не пошёл сразу домой. Я остался с тихой девчонкой, которую никто не замечал на протяжении всей начальной школы. Случайно разговорившись, я открыл для себя человека с таким же видением мира. Но она уже прошла этот путь — если не до конца, то сильно дальше, чем я.

— Расскажи мне больше, — быстро заговорил я. — Я чувствую, что надо мной сжимаются ладони. Скоро раздавят.

Я говорил быстро, потому что провожал её до дома — хотя мне было совсем в другую сторону.

«Дааа, меня ждёт огромный крюк», — думал я. Но я не мог не пойти. Я чувствовал необходимость в её знаниях. Они казались странными, но я оправдывал их — видел в них ритуалистику. «Возможно, она пошла другим путём. Параллельным моему».

— Хорошо, — заговорщически проговорила она. — Сегодня я расскажу тебе, как получить спокойный сон. Для начала нам потребуется чистый лист бумаги.

Я не думая достал из портфеля тетрадку и вырвал листок из центра страницы.

— Отлично. Мы напишем на нём руны, потом сожжём листок и развеем пепел по ветру, чтобы тот, к кому мы обращаемся, услышал.

— А к кому мы обращаемся? — я затаил дыхание.

Мало мне этих непонятных тварей во снах. Если к ним добавится ещё одна, которую я сам позову — это вряд ли доставит мне удовольствие.

— Друг, ну… она так себя называет. — Она посмотрела на меня с серьёзным видом. — Если мне снятся кошмары, она приходит и дарит блаженство. И сегодня я попрошу о покое за тебя. — Голос её стал неуверенным. — Может быть, она и тебе поможет.

— Хорошо, — с опаской проговорил я. — Давай попробуем.

Она очень умело нарисовала руны. Объяснила, что они значат.

ᚨ — Ansuz. Ассоциируется с коммуникацией с высшими силами и мудростью.

ᚤ — Raido. Связана с путём, путешествиями.

ᚦ — Gebo. Свидетельствует о союзе в различных проявлениях.

И ещё две: ᚨᚤEᚦᚦY

— А что означают оставшиеся? — спросил я, ничего не понимая. — Они зачем здесь?

— Это как координаты. Чтобы меня нашли. Как на уроке математики — Х и Y. Только в этом ритуале они такие.

В этот момент мне показалось, что её глаза сверкнули чем-то потусторонним.

— Когда вписываешь их, нужно думать о месте, где будешь спать, и о времени, когда к тебе прийти. Я всегда сплю на кровати, а время закладываю после двенадцати ночи — чтобы точно всё прошло гладко.

Она продолжала рассказывать про другие руны, но я уже не слушал. Я думал о том взгляде. Неужели я тоже с таким безумным блеском в глазах рассказывал о своих приключениях? Если это так — нужно поменьше болтать языком. А то в следующий раз можно попасться не на такого же человека, как я.

Вообще, очень странно. Почему я вдруг решил доверить ей свои секреты? Было в ней что-то притягательное. Что-то родное…

— Мы уже пришли, — вырвал меня из мыслей её голос. — Вот мой подъезд.

— Дааа, — протянул я. — А где мы возьмём огонь, чтобы сжечь листок?

— У меня всё схвачено. Смотри.

Она достала из трубы, подпирающей козырёк дома, коробку спичек. Быстро подожгла листок и, чтобы не обжечься, бросила его догорать на землю.

В этот момент над нами пролетела стая ворон — перекаркивались на своём языке. В этом грае я опять услышал смех.

Когда листок догорел, она пнула горку пепла, и ветер подхватил её.

— Вот и всё. Я пошла домой. Завтра увидимся. Я попробую договориться о тебе, но ничего не обещаю.

Как дошёл домой — не помню. Как в бреду, я взял из-под матраца свой гримуар и описал всё, что увидел сегодня. Этого хватило на полстраницы.

Вечер прошёл спокойно. Я лёг спать.

В эту ночь мне снилось, как я лежу на большой кровати. Она ходила подо мной волнами — то нежно обволакивая, то отпуская, даря спокойствие.

На следующий день она уже ждала меня перед дверью в класс.

— Ты представляешь? — быстро заговорила она, увидев меня. — Ритуал впервые сработал. Я увидела его в одной передаче по телевизору. И хотя там говорили, что это призыв кого-то страшного, мне он всегда приносил хорошие сны. А сегодня меня пол-ночи кошмарил какой-то страшный мужик с костяной рукой. Я пряталась, бегала по какому-то заводу — из освещения была только горящая печь. В какой-то момент он загнал меня в угол. Единственный выход был — прыгнуть в печь.

Она перевела дыхание.

— И ты знаешь… я прыгнула. И тогда пришла она. Я никогда раньше не разговаривала с ней. Она меня очень напугала. Она сказала, чтобы я передала тебе привет от мистера «Улыбки». И что она будет ждать меня завтра, чтобы ещё раз всё это повторить. Но теперь мне нужно будет найти другой выход. Свет укажет мне путь. А потом дико рассмеялась — и я проснулась. — Она посмотрела на меня с ужасом. — Я давно так не боялась. Если это повторится сегодня ночью… я не знаю, что буду делать.

Рассказав это, она стекла по стенке и расплакалась.

Я посмотрел на неё как на сумасшедшую. Если она хотела напугать — у неё ничего не вышло. А использовать мои рассказы против меня? Я не позволю. Мистер «Улыбка»? Ага, конечно. Пусть засунет себе свой ритуал в жопу.

Я зашёл в класс.

Всю эту неделю я с ней не общался. Она пыталась выловить меня на переменках, но я мастерски избегал её, развлекаясь с одноклассниками. Она то ли боялась, то ли стеснялась к нам подойти.

По ночам я видел один и тот же сон: я лежу на большой кровати, и она меня укачивает. Я давно не высыпался так качественно.

И чем лучше становилось мне, тем хуже выглядела девчонка.

В пятницу она подловила меня после уроков.

— Стой! — выпалила она на одном дыхании. — Мне нужно с тобой поговорить. Я так больше не могу. Она угрожает мне. Мне страшно. Мне кажется, я уже вижу её в реале. Я хотела показать тебе, что я классная колдунья, но всё вышло из-под контроля. Я так больше не могу. Помоги мне, пожалуйста.

Я стоял ошарашенный.

— А что я могу сделать? Это твой ритуал. До встречи с тобой я даже не знал о его существовании.

Меня вдруг начало дико бесить эта ситуация. Хотелось побыстрее закончить бессмысленный разговор.

— Она сказала, что ты знаешь, что нужно сделать, — всхлипнула она. — Допиши то, что бросил — и она отпустит меня. Пожалуйста. Мне очень плохо. Я не выдержу ещё недели в таком ритме. Сегодня ночью он практически поймал меня — я прыгнула на искрящиеся провода. С каждым днём источников света становится всё меньше. Я уже не знаю, что должна сделать.

Она уже рыдала.

Я не знал, что делать. Бросать девчонку в таком состоянии было не по-джентльменски. А помогать не сильно хотелось. Она подшутила надо мной — а теперь я должен ей как-то помочь?

Видя, что ей действительно плохо, я всё-таки принял решение.

— Хорошо, я сделаю это. Но сейчас в моей голове нет ничего, что было бы достойно книги. У тебя есть ещё что-то, что я мог бы записать? Или это был единственный ритуал, который ты знаешь?

Она быстро закивала.

— Есть один. Но он сложный. Если первый ритуал был на «спокойный» сон, то этот призывает чудище, которое будет тебя преследовать.

— Можно мы не будем его делать? — спросила она с надеждой.

— Да, специально таким мы точно не займёмся. — Я постарался, чтобы голос звучал уверенно. — Можешь успокоиться, я всё запомнил и допишу ту страницу. Сегодня всё будет готово.

Придя домой, я записал на остатках страницы ритуал призыва чудовища. И дурацкий стишок, чтобы ритуал сработал:

В чашу — грибы, гнилые цветы,

Полынь и фото заветной мечты.

В тёмное место, где тлен и тоска,

Сжечь — и исполнится волшебство колдовства.

«Почему всегда нужно что-то сжечь, чтобы всё сработало? — подумал я. — У ритуалистики очень странные правила».

Я лёг спать. В сон меня уносило, будто я в лодке, а вокруг — река с медленным течением.

Глава 7 – Выбор

Я лежал на огромной кровати.

Она дышала подо мной — медленно, ритмично, как живая. Волны пробегали от изголовья к ногам, обволакивая, укачивая. Тёплые. Мягкие. Я не хотел шевелиться.

Вокруг не было стен. Только балдахин из чёрного шёлка, колышущийся без ветра. Пол тоже исчез — кровать парила в темноте, а внизу, глубоко внизу, я различал чьи-то влажные отпечатки. Тела тех, кто лежал здесь до меня. Великое множество тел.

— Хорошо, правда?

Голос шёл отовсюду — из-под подушки, из складок балдахина, из меня самого. Я не понимал и крутил головой в поисках источника звука.

— Да, — выдохнул я, даже не подумав.

Она появилась у меня за спиной. Полтора метра ростом, но казалась меньше — потому что всё время скользила, не стояла на месте. Фиолетовая дымка с трудом удерживала человеческие очертания. Лица не разобрать — только голос. Ласковый. Липкий. Как шёпот на ухо.

— Я слежу за тобой, — сказала она. — Ты стал лучше спать. Книга помогает.

— Помогает, — согласился я.

— А она? — Тень кивнула куда-то в темноту. — Ей твоя книга не помогла.

Я приподнялся на локтях. Съёжившись на полу, у самого края кровати, сидела та самая девчонка. Тихая. Незаметная. Та самая, что была радостной до встречи со мной. Та, что стала моим маяком в этом мире кошмаров. Сейчас она не смотрела на меня — она смотрела сквозь. Глаза пустые, лицо бледное, осунувшееся.

— Что с ней? — спросил я.

Тень рассмеялась. Тихо. Как будто шелестел ветер. Но от этого смеха кожа покрылась мурашками.

— Она страдает, — мягко сказала тень. — Ты не хотел её слушать. Тянул время, сомневался. Не дописал страницу вовремя. Не помог. А она… она доверилась тебе. И теперь её жрёт мой брат. Ты знаешь его? Красный такой. Горячий.

— Красный? Вы как будто радуги наелись, почему вы разноцветные, мы вроде в монохромном мире? — я почувствовал, как голос дрожит, но заставил себя усмехнуться. — О чём ты говоришь? Как она с вами связана? Откуда мне знать, что это она? Я всегда был один во снах. И я спрошу у неё завтра — была ли она здесь или нет. Всё выглядит так, что ты хочешь заставить меня чувствовать вину. Я на такое не поведусь.

— Подумаешь, — протянула она, растягивая гласные. — Пока ты думал, её кошмары становились всё длиннее. А твои сны — всё слаще. Чувствуешь связь?

Она резко провела рукой по спине девчонки. Та вскрикнула, но тут же замерла, глядя на балдахин.

— Это тебе на завтра. Как доказательство, — голос тени стал почти нежным. — Мы не просто страшилки. Мы твой кошмар. И тебе с ним жить.

Я промолчал.

— Ты плохой мальчик, — сказала она беззлобно. Будто констатировала факт. — «Плохой». В кавычках. Не злодей. Просто… удобный. Для себя.

— Я не хотел ей вреда, — сказал я. — Она сама провела ритуал.

— Конечно, — голос тени стал ещё ласковее. — Ты ничего не делал. Они сами. А потом страдают. А ты лежишь на моей кровати и нежишься.

Кровать подо мной дрогнула.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

Она приблизилась. Встала почти вплотную. Ростом чуть ниже меня — я смотрел на неё сверху вниз, но почему-то казалось, что она нависает надо мной.

— Я хочу, чтобы ты писал дальше, — прошептала она, гладя мои волосы. — Каждая новая страница — это дверь. Ты уже открыл несколько. Мы вошли не все, но… скоро войдём. А когда откроешь все — один из нас выйдет.

— Выйдет куда?

— В твой мир. Насовсем.

Я сел на кровати.

— Зачем тебе это?

— Не мне, — поправила она. — Нам. Каждому из семи. Тот, кого коснётся десница судьбы, получит свободу. Сможет влиять не только во снах. Сможет… прикасаться.

Она сделала паузу. Её глаза мерцали — то вспыхивали, то гасли.

— Но даже без полной книги мы уже здесь, — продолжала она. — Каждый из нас влияет на мир по-своему. Мизер. Почти незаметно. Но ветер меняет направление. Погода портится. Животные бесятся. Ты замечал?

Я кивнул. Вспомнил лето. Резкие ливни. Ворон, которые смеялись.

— И вы не оставите меня в покое, — сказал я. — Пока я не напишу всё.

— Или пока не умрёшь, — ласково уточнила она. — Но ты не умрёшь. Ты слишком удобный.

Она снова засмеялась. Кровать подо мной заходила ходуном.

— Что мне делать с ней? — спросил я, глядя на съёжившуюся девчонку.

— Решать тебе, — сказала тень. — Можешь написать следующую страницу — тогда брат отпустит её. Ненадолго. Можешь не писать — тогда он будет сниться ей каждую ночь. Пока не сломается. Или пока не научится жить с этим.

— Она не выживет, — сказал я.

— Не выживет, — согласилась она. — Но это не моя забота. Я забочусь о тебе. О твоём сне. О твоём тепле. О твоём покое.

Она протянула руку и коснулась моего лица. Я не чувствовал прикосновения — только холод. И тошноту.

— Ты плохой мальчик, — повторила она. — В хорошем смысле. Для нас.

Я проснулся.

Глава 8 – Доказательство

Утром я проснулся в смешанных чувствах. Я хотел и одновременно боялся узнать правду. Если эти тени — лишь плод моего воображения, значит, я просто схожу с ума и мне пора лечиться. Но если у неё на спине и вправду будет отметина — значит, я в огромной опасности. Значит, это всё правда, и мне нужно что-то с этим делать. Быть на привязи у этих существ — ни малейшего желания. Тем более что плюсов я никаких не наблюдаю. Это не партнёрство — это рабство. Они просто ждут свой билет в наш мир. А я не хочу быть проводником.

Придя в школу, я сразу побежал к двери класса. Зайдя внутрь, я увидел её. Сидела она на последней парте и сейчас что-то рисовала с таким же отрешённым взглядом, как и тогда, во сне. Я аккуратно подошёл к ней.

— Привет, у меня к тебе странный вопрос. У тебя случайно не появилась отметина на спине после сегодняшней ночи? Знаю, звучит странно. Просто ответь.

Мне было ужасно неловко, ладошки вспотели, я переминался с ноги на ногу.

Она медленно подняла на меня свои глаза. Я видел, как в них зарождался огонёк сознания.

— Ты! Опять ты! Да сколько можно! Из-за тебя я страдаю уже вторую неделю! — срываясь на крик, сказала она.

Весь класс мгновенно обернулся на нас. Мне стало ещё более неловко. Я замахал руками.

— Не обращайте внимания. Это игра такая… Не важно! — чтобы не зарывать себя ещё больше, я постарался сместить фокус внимания. — Смотрите! Борян опять надел эти очки. Он похож на черепаху в них. Тортилла!

Одноклассники быстро подхватили эту идею и начали смеяться над бедолагой.

— Слушай меня, — прошипел я. — Нельзя привлекать к себе внимание! Если хочешь, чтобы тебя донимали не только во снах, но и наяву… Я такого себе не желаю. Ответь на вопрос.

— Зачем мне отвечать на твои вопросы? Ты и сам знаешь ответ. Ты же там был. Всё видел.

Она села на стул и тихонько заскулила, когда случайно оперлась на спинку.

Мне стало дико неудобно, что я на неё ругался.

— Прости, но мне нужно было знать. Ты только познакомилась с одной из них. А для меня она уже третья. Мне нужно было понять, что я не схожу с ума. И ты сама согласилась показать мне тот ритуал.

— Я даже не подозревала, что он сработает. Это всё фильмы. Родители разрешают мне смотреть ужастики, а тебе нет. Когда я узнала это, я хотела показаться тебе великой колдуньей. Кто же знал, что всё так обернётся.

Глаза её были на мокром месте.

У меня подкатил ком к горлу. Ну не люблю я женские слёзы. Даже если ты не виноват, всё равно чувствуешь ответственность.

— Я сегодня напишу половину страницы. И будем верить, что она была честна с нами и тебя оставят кошмары на некоторое время. А то ты ужасно выглядишь. — Она ухмыльнулась. — Ты, конечно, извини, но это правда. Единственное «но» — мне нужно вдохновение. И раз ты со мной в этой лодке по несчастью — ты мне поможешь.

— Как? — обречённо спросила она.

— Мы пойдём в библиотеку. Хоть она и школьная, но в ней должны быть хоть какие-то упоминания о мистике или о чём-то подобном, — уверенно сказал я. — После уроков пойдём. Извини, но тебе придётся потерпеть. Я не знаю, когда у тебя заживёт спина. Я надеюсь, там не всё так страшно.

— Ничего страшного. Родители сказали, что там огромный фиолетовый синяк…

— Ты же им не рассказала?! — грубо прервал я.

— Конечно нет. Я что, похожа на дуру? Я сказала, что ударилась во сне о край кровати.

Фух, я выдохнул. Честно говоря, я сомневался в ней. Ну не вызывает она во мне чувства уверенности. Особенно после всего, что она пережила за последнюю неделю.

Зазвенел звонок. Начался учебный день.

— Встретимся после уроков у библиотеки, — бросил я на прощание.

После уроков мы сразу направились в библиотеку. Там работала добрая тётенька Ирина Михайловна. Я познакомился с ней, когда у нас была летняя отработка. Тогда она показалась мне открытой на диалог. Постоянно шутила и угощала пирожками которые сама приготовила.

Я уверенно зашёл в дверь, но за столом библиотекаря сидела другая женщина.

— Извините, а вы не подскажете, где Ирина Михайловна?

Вся уверенность быстро сошла на нет, когда я увидел эту строгую женщину в платье из прошлого века. Она как будто ограбила исторический музей.

— Её не будет сегодня. Заболела. Меня попросили заменить. Моё имя — Серафима Павловна. Чем могу помочь? — твёрдо произнесла она.

Голос её был словно удар по наковальне — звонкий, с привкусом металла.

Мне стало опять не по себе. Просить у незнакомого человека книгу о магии — тем более в школьной библиотеке — было верхом глупости.

— Нам нужны книги, связанные с мистическим искусством в любом проявлении, — видя, что я мямлю, быстро спросила моя напарница.

— Вы же понимаете, что такого вряд ли найдётся в школьной библиотеке? Или это шутка? — строго спросила новая библиотекарша.

— Понимаете, нам нужны любые данные о защите от злых духов. У нас скоро контрольная. Мы хотим защититься от возможных неудач, — на ходу придумывая отмазку, проговорил я.

— Хм… Возможно, я смогу вам помочь, — растягивая гласные, произнесла она. — Но здесь вы не найдёте нужных знаний. Недалеко от школы есть заброшенный дом. Говорят, там жила старая колдунья. Хотя это городская легенда — не факт, что вы там что-то найдёте. Не знаю, почему дом до сих пор не снесли. Просто огородили железной сеткой. Ну хотя бы поставили охранника. Может, там вам улыбнётся удача. Но предупреждаю! Даже если кто-то вас там поймает — ни в коем случае не говорите, что я вам рассказала об этом месте. А то меня уволят. Ясно?

— Да. Конечно. Огромное спасибо! — хором проговорили мы и направились к выходу из школы.

Выходя из ворот школы, я посмотрел на часы. Время было три часа дня, а уроки закончились в час. Мама будет сильно переживать и отругает меня, если я сейчас же не пойду домой.

— Извини, нам придётся отправиться в этот дом завтра. А лучше на выходных. Я знаю, где он находится — мне старшие ребята рассказывали. Я вас проведу туда. А сейчас мне срочно нужно бежать домой, а то получу по шапке от мамы.

— Но а как же я? Что со мной будет этой ночью? Меня же сожрут, если мы не найдём способ защититься, — она попыталась заплакать, но я взял её за плечи.

— Нам остаётся верить только в честность той тени. Я напишу сегодня пол-листа в книгу — про этот дом. Это должно пойти в зачёт, — попытался я успокоить её. И вроде бы мне это удалось.

Я побежал в сторону дома.

Через пятнадцать минут я уже открывал входную дверь в квартиру. Меня встречала мама с ремнём в руках. Я знал, что он был для устрашения. Она переживала за меня. Я же не сообщил, что задержусь.

— Быстро в свою комнату, молодой человек! И чтобы я тебя не видела, пока не сделаешь уроки! — закричала она. — А то в следующий раз ему найдётся применение! — и с силой хлыстнула ремнём о стену.

Я в ужасе побежал и закрылся в комнате. Сейчас самое время не высовываться. Оно мне как раз и нужно. Я достал гримуар из-под матраца и начал писать по памяти про старый дом.

У нас во дворе это был своего рода ритуал взросления. Ты должен был принести из дома что-то как доказательство, что тебе неведом страх. Дом охранял старый мужичок лет семидесяти. Он был охранником лишь номинально и ходил проверять дом как по расписанию — три раза в день. Остальное время можно было спокойно шастать по дому. Обычно ребята приносили что-то оттуда как доказательство, что они там были. В основном это были пуговицы или камушки с рунами. Никто не знал их предназначения, поэтому выбрасывали. Хорошо, что сейчас никто не верит в магию. Ведь когда не веришь — она не верит в тебя. И странные мистические случайности обходят тебя стороной.

Я всё это описал в книге и со спокойной душой сел делать уроки. Вечером я попрошу у мамы прощения, покажу, что получил пятёрку по математике, и она растает. И возможно, сварит мне вкусный ягодный компот.

Так всё и случилось. Я смог со спокойной душой лечь спать. Всё, что мог, я сделал. Сегодня был слишком насыщенный событиями день, я устал. Поэтому как уснул — не помню. Только моя голова коснулась подушки — и я провалился в сон.

Глава 9 – Прыжок веры

Я проснулся от тишины.

Не от звука, а от его отсутствия. Обычно утро встречало меня тяжёлой головой и обрывками снов, которые не хотелось вспоминать. Сегодня — ничего. Пустота. Будто кто-то нажал паузу.

Я сел на кровати. Книга под подушкой была холодной — ничего сверхъестественного.

Она спала нормально? Или нет?

Передо мной было два пути. Первый: тень не соврала, и у девчонки была спокойная ночь. Тогда есть время до выходных, и мы можем не спешить. Второй: она провела ночь в кошмарах — и тогда нужно идти в заброшенный дом сегодня же, после уроков, не дожидаясь пятницы.

Я быстро собрался и выбежал из дома.

В школе она ждала меня у двери класса. Выглядела лучше, чем вчера. Но глаза всё равно были красными.

— Ну? — спросил я, подходя ближе.

— Снились кошмары, — сказала она тихо. — Но не ужасные. Не как раньше.

Она достала из портфеля листок и начала рисовать на нём странную схему.

— Все источники света, которые я использовала до этого, вернулись на свои места. Локация сна обновилась. Всё началось заново. У меня есть три ночи — точно. Три ночи, когда я знаю, где искать выход.

— Ты уверена?

— Нет, — честно ответила она. — Но это лучше, чем ничего.

Я кивнул. Три ночи — это срок. Мы должны успеть.

— После уроков идём смотреть дом, — сказал я. — Нужно понять расписание. Когда он ходит. Где прячется. Поймём — значит, сможем проникнуть.

Она согласилась.

Школа тянулась бесконечно. Каждый урок — как резина. Я смотрел на часы каждые пять минут, но стрелка почти не двигалась. Когда прозвенел последний звонок, мы вылетели из класса быстрее всех.

Дорога до заброшенного дома заняла минут пятнадцать. Он стоял на отшибе в конце длинной аллеи, огороженный железной сеткой с колючей проволокой. Дом был старым — почерневшая от времени древесина, выбитые окна, крыша, которая вот-вот рухнет. Но самое странное было не в доме.

Над ним висела тяжёлая пасмурная пелена, но несколько лучей пробивались сквозь тучи, как пучки прожектора, разбивая осеннюю серость.

— Красиво, — сказала она почти шёпотом.

— Страшно, — поправил я.

Мы нашли место для наблюдения — старый поваленный ствол в кустах метрах в сорока от ворот. Оттуда было видно и вход, и весь периметр.

Прошёл час. Ничего.

Потом ещё полчаса.

И вдруг железная дверь пристройки рядом с домом скрипнула.

Изнутри вышел старик. Обычный дед — сухой, в рыбацкой куртке и резиновых сапогах, в очках с толстыми линзами. Он шёл без трости, передвигая ноги не очень быстро — если что, можно убежать.

Я выдохнул.

Но потом он зашёл на территорию палисадника — и шагнул сквозь железные ворота.

И всё изменилось.

Походка стала чуть пружинистой, резкой. Плечи напряглись. Он больше не напоминал уставшего деда — он напоминал зверя. Я заметил, как его голова дёргалась, будто он принюхивался к воздуху. Такое поведение сохранялось, только когда он шёл в тени деревьев. Когда же попадал под солнечные лучи, он снова становился обычным — медленным, сгорбленным.

— Ты видела? — прошептал я.

— Да, — она вцепилась мне в рукав. — Что с ним?

— Не знаю. Но он не простой дед.

Двадцать минут он обходил территорию — методично, как по нитке. Каждый угол, каждое окно. Потом вышел из огороженной зоны и направился к своему вагончику, стоявшему в пятидесяти метрах от дома.

— Следующий заход — через три часа, — сказал я, когда он скрылся за дверью. — У нас есть время.

Мы сидели в кустах и ждали. Чтобы скоротать время, она рассказывала истории — про призраков в её подъезде, про странные звуки из квартиры сверху. Я слушал вполуха, а сам думал про деда. Почему он меняется? Что с ним делает тень?

А потом она достала карты Таро.

— Серьёзно? — усмехнулся я.

— А ты думал, я просто так всё это знаю? — она обиженно надула губы. — Хочешь, погадаю?

— Давай, — махнул я рукой.

Она разложила карты на коленях и начала водить над ними пальцами, что-то шепча. Я не вслушивался — следил за горизонтом. Солнце медленно спускалось к крышам.

— Тебе нужно сделать выбор, — сказала она вдруг. — Скоро. И он будет не простой.

— О чём ты?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Карты не говорят прямо. Они показывают направление.

Я хотел спросить подробнее, но она вдруг схватила меня за руку.

— Смотри!

Дед снова шёл к воротам. Но сейчас было уже поздно. Солнце садилось, и последние лучи заливали всю территорию красным светом. Дом, сетка, кусты — всё стало алым, будто мы смотрели на мир сквозь красное стекло.

Дед ходил как обычно — но даже с расстояния в пятьдесят метров я заметил: его глаза отражали свет.

Как у собаки.

Как у зверя, который выслеживает добычу.

— Нам пора, — сказал я, поднимаясь. — Уходим.

Она не спорила.

Следующий день подтвердил наши худшие догадки.

— Одного источника света не стало, — сказала она на перемене. — Того самого, с которым я чуть не вышла в прошлый раз. Его больше нет в моём сне.

— Значит, у нас не так много времени.

— Три ночи — это три попытки. Если я не найду выход за три раза — или всё начнётся заново, или…

Она не договорила.

— Или что?

— Или не начнётся. И я останусь там навсегда.

После школы мы сразу побежали к дому. Нужно было проверить расписание деда — когда он выходит, как долго ходит, есть ли у него слабые места.

Мы засели в кустах и ждали.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Дед не выходил.

— Может, его нет? — прошептала она.

— Не знаю, — я старался, чтобы голос звучал спокойно. — Подождём ещё.

Ладони вспотели. Я то и дело вытирал их о штаны. Время тянулось бесконечно.

И вдруг — кашель. Резкий, громкий, совсем близко. За спиной.

Мы обернулись.

Дед стоял в трёх метрах от нас. Он улыбался. Глаза его сквозь толстые стёкла очков казались неестественно яркими.

— Ну и что вы тут делаете, молодые люди? — спросил он. Голос — скрипучий, как несмазанная дверь. — Гуляете?

Мы, не сговариваясь, рванули с места. Я схватил её за руку и побежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, сердце колотилось где-то в горле.

За спиной слышались крики:

— Молодёжь пошла! Совсем страх потеряли! Домой идите!

И следом — лай. Собачий лай. Сначала один голос, потом два, потом целая стая. Казалось, они гонятся за нами по пятам.

Мы бежали, не останавливаясь, пока не выскочили к её дому. Только тогда я заметил, что нас никто не преследует. Ни деда. Ни собак. И лай стих.

Я согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Она стояла рядом, тяжело дыша, и смотрела на меня с ужасом в глазах.

— Заходи, — сказала она. — Посидим у меня.

Её квартира оказалась совсем не такой, как я представлял.

Вся комната была обвешана постерами рок-групп. Между ними висели вырезки из газет и журналов — о мистике, привидениях, необъяснимых явлениях. Письменный стол был завален книгами с тёмными обложками. На подоконнике стояли свечи — чёрные, белые, красные.

Я смотрел по сторонам и чувствовал зависть. Мне нельзя было украшать свою комнату так, как хочется. Мама сразу начинала подозревать неладное.

— Ты не боишься, что родители увидят? — спросил я.

— Они не заходят, — она пожала плечами. — Я сказала, что это для учёбы. Проект по истории.

Мы попили чаю. Договорились, что завтра сходим снова — но с другой стороны, подальше от вагончика. И будем лучше прятаться.

Я возвращался домой уже в сумерках. Вдалеке слышался лай собак — будто стая шла за мной, но не приближалась, просто облаивала меня как чужака, зашедшего на чужую территорию.

Третий день нашей слежки выдался удачным.

Мы нашли место за холмом с солнечной стороны. Нас отлично закрывали кусты, и дед, когда выходил из вагончика, не мог нас видеть — солнце било ему прямо в глаза.

Он ходил так же, как в первый раз. Та же походка, тот же маршрут, то же время. Значит, у него есть расписание.

— Пятница, — сказал я. — В пятницу идём.

— Почему пятница?

— После школы — светло ещё. У нас будет три часа. Дед ходит двадцать минут, потом три часа отдыхает, потом снова двадцать. Если рассчитать время — успеем всё.

Она кивнула.

Пятница наступила быстрее, чем я ожидал.

Мы дошли до забора. Металлическая сетка, сверху — колючая проволока. Я найди место, где проволока была перебита — видимо, те, кто был до нас.

Перебрались через забор. Оказались на участке.

Внутри всё выглядело мрачно. Старые деревья — половина сухие, половина ещё держались за жизнь, но никто их не поливал, кроме дождя. Остатки каменных тропинок, заросшие бурьяном. Палисадник с сухоцветом — цветы давно умерли, но не осыпались, стояли как призраки.

Дом встретил нас тишиной.

Дверная арка была расписана рунами. Я узнал некоторые — такие же были в той книге, что она показывала дома. Кучи трав висели по всем углам — до сих пор не осыпавшихся, будто время здесь остановилось.

Мы зашли в комнату с печкой. Рядом — кухонная зона. Стеллажи с баночками, на которых почти стёрлись надписи. На одном — «Полынь». На другом — «Зверобой».

Мы начали смотреть, что ещё стоит на полках. И тут она нашла книгу.

— Смотри, — позвала она.

Я подошёл. На столе лежала поваренная книга в потрёпанном переплёте. Мы открыли её — и в следующую секунду оба замерли.

Внутри, вперемешку с рецептами плова и жареной рыбы, были заговоры. На удачу. На любовь. На защиту от злых духов.

— От злых духов, — прочитала она вслух. — Это то, что нужно.

— Что именно там написано?

— Нужно взять мел и золу. Нарисовать ритуальный круг вокруг кровати. Всё.

Довольные собой, мы забрали книгу и побежали к выходу.

Уже у ворот я посмотрел на часы. Прошло три часа. Ровно три.

В этот момент в калитку зашёл дед.

Он заметил нас сразу. Его глаза за стёклами очков вспыхнули — буквально. И он побежал.

Не пошёл — побежал. Как заправский спортсмен, выбрасывая ноги вперёд, быстро, ровно, не сбавляя скорости.

— Бежим! — крикнул я.

Мы подскочили к забору. Я подсадил её, она перемахнула на другую сторону. Я перелез следом.

Дед остановился у сетки. Не полез. Только смотрел сквозь проволоку и улыбался.

— Ещё встретимся, — сказал он. Не громко, но я услышал.

Дома у неё мы сидели за чаем и смотрели на книгу.

— В понедельник расскажешь, помогло или нет, — сказал я.

— А если не поможет?

— Тогда будем думать дальше.

Мы договорились, что на выходных не встречаемся. Ей нужно было провести ритуал, а мне — переварить то, что произошло.

Я шёл домой и прокручивал в голове этого деда. Он не тень — тени живут во снах, а этот стоял на солнце, ходил, дышал. Но и не человек. Слишком плавно перетекал из старика в зверя, стоило ему шагнуть в тень. Как оборотень? Нет, оборотни воют на луну и рвут жертв клыками. Этот был тихим. Терпеливым. Он ждал. Как волк, который знает, что добыча сама придёт. Волк-одиночка. Или… лис. Хитрый. Старый. Уставший. Бред. Но я видел его глаза. Они горели, как у теней. Значит, он с ними одной породы? Или они просто соседи по этому миру? Я запутался. И от этого становилось только страшнее.

В понедельник она ждала меня у дверей класса. Выглядела… спокойной.

— Ну?

— Помогло, — сказала она. — Но не до конца.

— Как это?

— Локация обновилась заново. После ритуала всё началось с начала. Теперь, если я буду проводить его каждый раз… возможно, я смогу так жить. Просто по ночам — знать, что меня ждёт. И не бояться.

— Это не выход, — сказал я.

— Это лучше, чем ничего.

— Есть идея, — я понизил голос. — Нужно показать книгу той женщине из библиотеки. Серафиме Павловне. Может, она что-то ещё посоветует.

Мы зашли в библиотеку после уроков.

Но за столом сидела обычный библиотекарь. Ирина Михайловна.

— Извините, — спросил я. — А где Серафима Павловна?

— Кто? — женщина подняла брови. — У нас такой нет. И не было.

— Как не было? — она выступила вперёд. — Она же вас заменяла. На прошлой неделе.

— Деточка, — библиотекарь покачала головой. — Библиотека была закрыта в тот день. Никто не захотел меня заменить. Вы ошиблись.

Мы вышли в коридор. Я смотрел на неё, она смотрела на меня.

— Значит, — сказал я медленно. — Той женщины…

— Не существовало, — закончила она.

Во вторник она прибежала в школу радостная. Даже портфель забыла в гардеробе.

— Я знаю, что делать! — выпалила она. — Ритуал призыва духов леса!

— Чего?

— Слушай. Я тут вычитала в той книге. У меня есть реальный шанс прекратить мучиться по ночам. В переплёте книги лежала инструкция. В ней написано, что если я отдам свою судьбу в распоряжение лесного духа, то взамен получу его протекцию и знания. Только нужен ритуальный каменный круг.

— Ты уверена, что это лучше, чем есть сейчас? И где мы его возьмём?

Она улыбнулась.

— Я такой видела. В палисаднике того дома.

Я понял, что её уже не переубедить.

Мы опять пробирались на территорию старого дома. На этот раз сразу после школы.

Дед был в вагончике. Мы тихо прошли к палисаднику. Она нашла круг — старую каменную кладку, заросшую плющом. Начала говорить слова из книги.

В середине ритуала из-за угла дома вышел дед.

Он не бежал. Не ругался. Он просто стоял и смотрел.

— Хорошая попытка, — сказал он. — Но ты не знаешь всей истории.

Он подошёл ближе. Взял её за руку. Когтем царапнул кожу. Лизнул.

— Сладкая, — усмехнулся он. — Давно такой не пробовал.

А потом начал рассказывать.

О девушке, которая заблудилась в лесу. О том, как она заключила сделку с духом леса — кров и защита в обмен на службу. О том, как лес исчез — вырубили под строительство. О том, как дух остался без сил, без дома, без жертв.

— Этот дом, — дед обвёл рукой территорию. — Последний клочок земли, который меня кормит. И который выпивает силу из моих костей. Мне нужна свежая кровь. Твоя кровь.

Он повернулся к девчонке.

— Ты теперь связана с этим местом. Я защищу тебя от теней. От всех семи…

— Семи?! — воскликнул я, но никто не обратил на меня внимания.

— А ты дашь мне то, что я прошу, — спокойно продолжил дед.

— Надолго? — спросила она, не поднимая глаз.

— Пока не найдёшь способ перенести якорь в другое место, — он пожал плечами. — А это не скоро. И не просто.

Я смотрел на неё. Она на меня.

— Я остаюсь, — сказала она тихо. — У меня нет выбора.

Я хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Просто кивнул.

И ушёл.

Дома я достал гримуар. Холодный. Чёрный. Я описал всё, что произошло — старый дом, деда-духа, девчонку, сделку, кровь. Закрыл книгу. Лёг спать.

И провалился в сон.

Интерлюдия 2 – Территория Гнева

Грот пульсировал красным.

В центре — озеро жидкой тьмы, пузырящейся и выплёвывающей сгустки. Тени-кузнецы хватали их голыми руками и били молотами, расплющивая в лезвия и шипы. Каждый удар сопровождался взвизгом — сгустки содержали чью-то застывшую злобу. Кузница хлестала рабочих дымовыми плетьми, не давая остановиться.

У края озера, на возвышении из спрессованных черепов, стоял хозяин этого места.

Красновато-чёрная фигура под два метра. Мышцы — канаты из спрессованных теней — пульсировали как второе сердце. Глаза горели ярче солнца. Он сжимал и разжимал кулаки, прожигая взглядом двух теней, которые осмелились прийти на его территорию.

— Что вы здесь забыли? — рявкнул он. Голос — как удар по наковальне. — Я не звал вас.

Первая гостья скользнула вперёд. Полтора метра роста. Фиолетовая дымка с трудом удерживала человеческие очертания. Лица не разобрать — только голос. Липкий. Как шёпот на ухо.

— Мы пришли поговорить, — мягко сказала она. — О твоей потере.

Второй гость стоял в тени у входа. Почти чёрный, с пепельным отливом, облачённый в костюм — слишком прямой и гладкий, как будто только с манекена. Улыбка не сходила с его лица.

— Говорите быстрее, — красная фигура сплюнула в озеро. Сгусток тьмы взорвался крошечным фейерверком. — Мне не нравится, когда отвлекают от работы.

— Как скажешь, — фиолетовая дымка приблизилась к краю озера. — Я слышала, тебе приглянулась эта девочка с рунами.

Красные глаза сверкнули ярче.

— Приглянулась?! — прорычал он. — Я почти сломал её. Ещё пара ночей — и она бы стала моей. Навсегда.

— Почти — не считается, — раздался голос от входа. Пепельная фигура сделала шаг вперёд, улыбаясь. — Ты всегда горячишься, брат. Вместо того чтобы дожидаться, хватаешься за первое, что шевелится.

— Заткнись, — красный швырнул в него комком тьмы. Тот рассыпался в воздухе, не долетев. — Если бы не она, — он ткнул когтистым пальцем в фиолетовую дымку, — я бы уже пил из этой девочки сны каждую ночь.

— О, — фиолетовая тень наклонила голову. — Ты забываешь, кто привёл её к тебе. Кто сделал так, что она впустила нас в свои сны.

— Ты сделала это для себя, — красный сплюнул снова. — Не для меня.

— Возможно, — голос стал ещё ласковее. — Но еда с моего стола всё равно досталась тебе. Я отдала её. Как отдала — так и забрала.

Красный зарычал. Озеро за его спиной взбурлило, выплёвывая сгустки быстрее обычного.

— Хватит, — пепельная фигура подняла руку. — Вы оба ведёте себя как дети. — Улыбка стала шире. — Впрочем, женщины всегда так. Делают, как им удобно. Даже здесь, где мы почти обезличены, вы остаётесь такими же созданиями.

Фиолетовая дымка дёрнулась. Впервые её голос потерял ласковость.

— Ты забываешься, — сказала она холодно. — Без меня ты бы до сих пор сидел в своём зеркальном зале и любовался на пустой трон. Я дала тебе ту девчонку. Ту, сломанную, чтобы ты мог тешить своё эго. Ты получил доступ к её страхам — и провалил дело.

— Я не провалил, — пепельная фигура перестала улыбаться. — Я ждал. В отличие от некоторых, я умею ждать.

— Вы оба жалки, — красный повернулся к озеру. — Девочка теперь не наша. Дух леса забрал её себе. Она — его марионетка. И мы ничего не можем с этим сделать.

Наступила тишина. Даже кузнецы замерли, не решаясь ударить.

— Дух леса, — протянула фиолетовая дымка. — Старый и уставший лис. Он не будет вступаться за мальчика. Ему нужна только она. Её кровь, её сны, её жизнь.

— Ты уверена? — спросил пепельный.

— Абсолютно, — ответила она. — Духи леса не интересуются чужими. Они забирают своё и охраняют только это. Мальчишка для него — пустое место.

— Значит, он всё ещё наш, — улыбка вернулась на лицо пепельного. — Хорошо.

— Не спеши радоваться, — красный обернулся к озеру, потом снова к нему. — Хорошо ещё, что дух леса не будет вступаться за парня. А то связываться с существами с той стороны… — он не договорил, но оба его поняли.

— Их силы на других уровнях работают, — тихо добавила фиолетовая дымка. — Не пересекаются с нашими. Почти.

— Почти, — усмехнулся пепельный. — Но если нужно — из мира мальчишки они могут сильнее влиять на наш. Ты это хотел сказать, брат?

Красный не ответил. Только сжал кулак так, что тени между пальцами захрустели.

— С парнем нужно работать иначе, — проговорил он глухо. — Он связан с нами через книгу. Каждая страница — это связь. Но он сопротивляется. Медленно пишет. Сомневается.

— Значит, нужно изменить подход, — фиолетовая дымка подплыла ближе. — Взять не жалостью. Не страхом. Не виной.

— А чем? — спросил красный.

Она замерла. Глаза её мерцали — то вспыхивали, то гасли.

— Любовью. Желанием. Тем, чего ему не хватает в реальности. Принятием. Теплом. — Она сделала паузу. — Я займусь этим. Но мне нужно время.

— Время у нас есть, — пепельная фигура пожала плечами. — У нас всегда есть время.

— Тогда до следующего лета, — фиолетовая дымка начала растворяться. — Пусть парень пока делает что хочет. Пусть думает, что всё под контролем. Пусть привыкает к тишине. А когда придёт тепло — я начну.

— А ты приведёшь мне свежую кровь? — спросил красный.

— Эту потерял, теперь сиди на диете, — исчезая, проговорила фиолетовая. — Смирись.

Пепельная фигура усмехнулась и растворилась следом.

Красный остался один. Озеро за его спиной успокоилось. Кузнецы снова начали бить молотами, но уже тише, осторожнее.

— Лето, — прорычал он. — Что ж, подождём.

Грот поглотила тишина. Только сгустки тьмы продолжали выплёвываться из озера — каждый со своим застывшим криком.

Глава 10 – Природа силы

Полгода тишины.

Я проснулся утром и несколько секунд просто лежал, вслушиваясь в себя. Ничего. Ни тяжёлой головы, ни обрывков снов, ни холодного пота. Обычное утро. Обычный день.

Вот уже полгода не происходило ничего необычного. Я спокойно спал, жил размеренную жизнь — школа, уроки, двор, редкие игры с одноклассниками. Мама перестала смотреть на меня с тревогой. Папа перестал заходить в комнату по ночам — проверять, дышу ли я.

Единственное, что можно было списать на рок судьбы — гроза в середине осени.

Она пришла внезапно. С утра было солнечно, а к обеду небо почернело, и ветер начал ломать ветки. Я сидел за уроками, когда молния ударила прямо перед окном. Вспышка ослепила на секунду, а следом грохнуло так, что стёкла задрожали.

Я выскочил на улицу вместе с мамой. Старое дерево, которое росло у самого окна, было повалено. Оно горело. Огонь уже перекинулся на сухую траву, и дедушка из соседнего подъезда бегал с ведром воды, но это было бесполезно.

Приехали пожарные. Быстро потушили. Но все тогда были на взводе. Соседи обсуждали приметы, мама крестилась, глядя на обгоревший ствол.

Я стоял и смотрел на чёрную, дымящуюся древесину. И почему-то думал: это не просто гроза.

Но потом прошла неделя, другая. И ничего не случилось.

Прошло полгода. Всё это время я не видел свою подругу по несчастью — ту самую девчонку, которая научила меня рунам. В школе ходили слухи, что родители перевели её в другую школу. Кто-то говорил, что она болеет. Кто-то — что уехала к бабушке в другой город.

Я не проверял. Честно? Боялся. Боялся, что если начну искать, то снова открою ту дверь, которая наконец закрылась.

За два дня до Рождества я гулял по улице один.

Новый год меня раздражал. Слишком много торжественности, слишком много ожидания чуда, которое никогда не случается. Родители суетились, украшали ёлку, покупали подарки, а я сидел в своей комнате и смотрел в окно.

В какой-то момент мне надоело сидеть дома. Я оделся и вышел. Брёл без цели, по заснеженным улицам, слушая, как хрустит снег под ногами. Город готовился к празднику — гирлянды мигали на окнах, из открытых форточек пахло мандаринами и выпечкой.

Я не заметил, как ноги привели меня к старому дому.

Тому самому.

Ограждение из железной сетки, колючая проволока сверху, старые деревья за забором. Дом выглядел ещё более мрачным, чем летом. Ветки голых деревьев тянулись к небу, как скрюченные пальцы.

Я подошёл к калитке.

И увидел её.

Она стояла по ту сторону забора, в тёплом пуховике и вязаной шапке. Улыбалась. Живая. Здоровая.

— Ты! — выдохнул я.

— Я, — она рассмеялась. — А ты думал, я исчезла?

— Думал, — признался я.

— Заходи, — она махнула рукой. — Дед сегодня добрый.

Я перелез через забор — проволока была перебита на том же месте, что и летом. Мы прошли к дому. Дед сидел на крыльце, курил самокрутку и смотрел в небо. Увидев меня, он молча кивнул.

— Ты надолго? — спросил он хрипло.

— Не знаю, — ответил я честно.

Он усмехнулся и ушёл внутрь.

Мы остались вдвоём. Она смотрела на меня сияющими глазами.

— Ты не представляешь, что я узнала за эти полгода! — начала она тараторить. — Я прокачалась! Реально прокачалась. Дед показал мне столько ритуалов… Я теперь могу такие вещи…

Она говорила быстро, перескакивая с одного на другое. Я слушал вполуха, смотрел на её оживлённое лицо и думал: она изменилась. Стала увереннее. И немного безумнее.

— Слушай, — она вдруг стала серьезней.— Я могу помочь тебе. Насовсем.

— С чем?

— С тенями. Я знаю, как избавиться от них навсегда.

Я замер.

— Как?

Она придвинулась ближе и зашептала:

— Ритуал на крови. В ночь перед Рождеством. В этот момент активируются силы природы и духов. Самые сильные. Если провести его правильно — твои кошмары закончатся. Навсегда.

— Ты уверена? — спросил я.

— Абсолютно, — она улыбнулась. — Дед подтвердил.

Я посмотрел на дверь, за которой скрылся старик. Дед, который был духом леса. Дед, который выпивал жизнь из этой девочки.

— И ты ему веришь? — спросил я тихо.

— А почему нет? — она пожала плечами. — Он мне ничего плохого не сделал. Наоборот — учит. Помогает. Защищает.

Я промолчал.

— Решайся, — сказала она. — Завтра ночью. Если хочешь — приходи. Если нет — твоё дело.

Она улыбнулась и ушла в дом.

Я постоял ещё несколько минут, глядя на заснеженный двор, а потом перелез через забор и отправился домой.

Я отпросился у родителей.

— Переночую у друга, — сказал я. — Мы с одноклассниками хотели встретить Рождество вместе.

Мама удивилась, но отпустила. Собрала мне рюкзак с едой, дала чистое бельё, поцеловала в щёку.

— Не шали там, — сказала она.

— Не буду.

Я вышел из дома и пошёл не к другу, а к старому дому.

Она ждала меня у калитки. В руках — ритуальный нож с чёрной рукоятью и свечи.

— Всё готово? — спросил я.

— Да. Идём.

Мы прошли через двор и остановились за домом. Там, в небольшой нише, был расчищен круг. Она зажгла свечи, поставила их по краям. Попросила меня сесть в центр.

Я сел.

— Не бойся, — сказала она. — Будет немного больно, но не долго.

Она взяла мою руку, повернула ладонью вверх и резко полоснула по коже ножом.

Я зашипел, но не отдёрнул руку.

— Молодец, — она погладила меня по плечу. — Теперь закрой глаза. Не открывай, пока я не скажу.

Я закрыл.

Она читала что-то на незнакомом языке. Я не понимал слов, но они вибрировали в воздухе, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Ладонь то горела огнём, то немела от холода. Ветер гудел в волосах, напевая незамысловатую мелодию, известную лишь ему.

Потом всё стихло.

— Открывай.

Я открыл глаза. Ничего не изменилось. Всё то же небо, те же свечи, та же девчонка.

— Всё? — спросил я.

— Всё, — она улыбнулась. — Теперь твои кошмары закончились.

— И что, вот так просто?

— Вот так просто, — она пожала плечами. — Силы природы — они такие.

Я посмотрел на зажатую в кулак ладонь. Кровь всё ещё сочилась между пальцев.

— Перевяжу тебе, — сказала она. — Иди домой, отдохни. Завтра позвонишь. Номер всё тот же.

— Спасибо, — сказал я.

Она перевязала ладонь бинтом, и я отправился домой.

Дома я плохо спал. Ворочался, крутился, не мог найти удобное положение. Ладонь ныла. Но под утро я всё же провалился в сон.

И провалился не в пустоту — в новое место.

Золотая комната. Стены мерцали, как старая монета, переливались патиной, жёлто-черными бликами. Вдоль стен — сундуки, каждый в форме того, кому он принадлежал. Где-то в глубине — гора вещей, переплетённых без разбора.

На вершине горы, на троне из спрессованных сундуков, сидела фигура дряхлого старика.

Ростом под два метра. Длинные, сухие руки, пальцы как корни. Глаза горячие — красные с оранжевым.

Он перебирал вещи, перекладывал их с места на место, не находя покоя.

— Ты, — сказал я.

— Я, — он усмехнулся. Голос сухой, как шелест бумаги. — Здравствуй, мальчик. Давно не виделись. Тебе тогда было лет пять. А ты неслабо вырос с того момента.

— Что тебе нужно?

— Хочу поговорить. О твоём поступке.

— О каком?

— О том, как ты отдал свою силу, — он наклонился вперёд. — Да-да, я знаю. Ритуал на крови, нож, свечи, девочка-дурочка, которая верит, что стала великой колдуньей.

— Она хотела помочь, — сказал я.

— Конечно, — тень рассмеялся. — Они всегда хотят помочь. А потом оказывается, что помогли себе. Или тому, кто их кормит.

Я промолчал.

— Знаешь, что ты сделал? — он встал с трона и начал спускаться по горе вещей. — Ты отдал свою силу. Не продал. Не обменял. Просто отдал. Даром. Старому, голодному псу, который давно забыл, что такое быть сытым.

— Дед не пёс, — сказал я.

— Дух леса, пёс, старый хрыч — какая разница? — он подошёл почти вплотную. — Он забрал твою силу. А теперь твои близкие будут платить.

— Что значит «будут платить»?

Он улыбнулся.

— Твоя мать начнёт забывать. Сначала — куда положила ключи. Потом — куда шла. Потом — как тебя зовут. Твой отец будет разваливаться. Суставы — как ржавые петли. Спина — как доска, которую сломали пополам. Он будет жить, но чувствовать себя мёртвым.

— Ты врёшь, — я сжал кулаки.

— Ни капельки, — он развёл руками. — Сила — это не добро и не зло. Она просто энергия. И когда она находится в неправильных руках, она вредит.

— Даже если я отдал её духу леса. Он знает, что с ней делать.

— О, он знает, — тень усмехнулся. — Он будет жрать её, копить, лечить себя. Но он не умеет управлять ею. Она же была твоей. Ты — якорь. Пока сила рядом с тобой — она не трогает твоих близких. Как только ты отдаёшь её кому-то другому — она начинает искать новый сосуд. И если не находит — выплёскивается на тех, кто рядом.

— Что мне делать? — спросил я.

— Верни её, — просто сказал тень. — Забери свою силу обратно. И живи с ней. И хотя бы пытайся её куда-то направить. Иначе — пострадают невинные.

Он развернулся и начал подниматься обратно на трон.

— У тебя есть три дня, — бросил он через плечо. — Потом начнётся чехарда. Кошмары вернутся. С утроенной силой. Ты решил, что сила — это кнут, который нас сдерживает? Нет. Сила — это дверь. А мы — цепные псы за этой дверью. Раньше ты держал дверь закрытой снаружи. Теперь этой двери вообще не существует. У неё нет ручки с твоей стороны. Верни силу. Закрой дверь. Если сможешь. А теперь проваливай!

Он резко приблизился, схватил меня за шкирку и выкинул в открывшийся в стене провал.

Я проснулся с криком.

Ладонь была перевязана. Книга под подушкой была тёплой.

Я ни на секунду не усомнился в словах тени. Всё звучало слишком логично. Ритуал не подействовал — значит, сила действительно ушла. Тень пришёл — значит, меня не бросили. А если он сказал правду про родителей…

Я не мог этого допустить.

Утром я снова пошёл к старому дому.

Дед встретил меня у калитки.

— А, явился, — он усмехнулся, выпустив клуб дыма. — Спасибо за силу, дорогой. Девочка твоя — дура, конечно, поверила, что стала великой колдуньей. Как же легко вас обманывать.

— Верни её, — сказал я глухо.

— Что? — он уставился на меня поверх очков.

— Верни мою силу. Ко мне сегодня ночью приходила тень. Сказал, что мои близкие начнут болеть, если сила не вернётся ко мне.

Дед засмеялся.

— И ты поверил?

— А почему нет? — я шагнул вперёд. — Ритуал не сработал. Тень пришёл. Всё логично.

— Ничего подобного, — дед покачал головой. — Слушай сюда, парень. И запоминай, потому что я не буду повторять.

Он погасил самокрутку и уставился на меня.

— Сила — это просто энергия. Она была у тебя, теперь у меня. Она никому не может причинить вреда, потому что она — не волшебная палочка, не заклинание. Чтобы она что-то сделала, ей нужен проводник. Тот, кто направит её.

Он ткнул себя в грудь.

— Я — проводник. Твоя сила теперь у меня, и я использую её для своих нужд. Без меня — она просто лежит мёртвым грузом. Не может она причинить вред твоим родителям. Даже если захочет.

— А тень? — спросил я.

— А тень врёт, — просто сказал дед. — Они всегда врут. Ты же знаешь.

Я молчал.

— Ты хотел быть без силы — теперь ты без неё. Живи своей обычной жизнью, — дед отвернулся. — И если в твою дурную голову придёт идея вернуть её — не смей просить силы у теней.

— Почему?

— Потому что у силы есть полярность, — он обернулся. — Сила из мира теней и сила из реального мира — разные. Несовместимые. Попросишь помощи у своих новых «друзей» — они не смогут с тобой поделиться. Даже если захотят. А тебя обманут, и ты будешь ещё в более плачевном состоянии.

Он махнул рукой.

— Всё, проваливай. Что-то меня потянуло на сострадание. Ещё я не подсказывал глупым мальчишкам прописные истины.

Я стоял, не двигаясь. Дед вздохнул и добавил уже мягче:

— Ты был просто батарейкой. Сосудом. Сила жила в тебе, но она была не твоя. Ты её не накопил, не использовал — она просто была. Теперь она у меня. И поверь: это не сделает тебя слабее. И твоих родных — больнее.

Я кивнул и пошёл к калитке.

Странно, но я поверил ему. Больше, чем тени. Потому что деду не было смысла врать. Он уже получил то, что хотел.

Когда я лёг спать, тень снова явился.

Всё в той же золотой комнате, только теперь стоял рядом со мной.

— Не получилось, — констатировал он. — Признаю. Я не учёл деда. В этот раз он оказался умнее. Рассказал тебе слишком много.

— Мне теперь нечего бояться, — сказал я.

— Ошибаешься, — он рассмеялся. — Ты думаешь, что, лишившись силы, ты избавился от нас? Что мы потеряем к тебе интерес?

Он приблизился.

— Нет. Кошмары вернутся к тебе. Троекратно. До этого сила служила тебе оберегом. Теперь же, лишившись её, мы имеем к тебе полный доступ. Так же, как и к той девочке.

— Её защищает дух леса, — сказал я.

— Дух леса защищает свою кормушку, — поправил тень. — А тебя некому защищать. Нас ничего не останавливает.

Он замолчал на секунду.

— Но я предлагаю тебе сделку. Мне интересно, как ты справишься.

— Какую сделку?

— Три дня, — он поднял три длинных пальца. — Три дня, чтобы вернуть свою силу. Или начнётся бесконечная чехарда кошмаров. Они будут сводить тебя с ума. Ночь за ночью. И тогда мы будем смеяться.

— Как мне вернуть силу? — спросил я.

— Это не моя забота, — он пожал плечами. — Дед рассказал тебе, что она — просто энергия. Вот и найди способ наполнить свой пустой сосуд. Он не разрушен, знаешь ли. Он просто пуст.

Он начал растворяться.

— И помни: у двери нет ручки с твоей стороны. Верни силу. Закрой дверь. Если сможешь.

— Я удивлю тебя, — сказал я.

— Попробуй, — усмехнулся он на прощание.

Проснулся я на рассвете. Растерянный, но не сломленный.

Дед сказал, что сила была просто энергией. Значит, её можно найти где-то ещё. Не у теней — у природы.

С самого утра я пошёл к старому дому.

Она встретила меня у калитки.

— Прости, — сказала она, опустив глаза. — Я не знала, что так получится. Я думала, что делаю лучше.

— Ничего страшного, — я попытался улыбнуться. — Сделано — не вернуть. Но ты можешь помочь мне сейчас.

— Чем?

— Тени дали мне три дня, чтобы вернуть силу. Я не знаю, где её взять. Мне нужен совет деда.

Она кивнула и убежала в дом. Через минуту из дверей вышел старик.

— Чего тебе? — спросил он.

— Помогите, — сказал я. — Я не хочу умирать.

— Кто говорит о смерти?

— Тени. Они сказали, что сведут меня с ума, если я не верну силу. Я не знаю, где её взять.

Дед задумался.

— Я знаю всего два быстрых способа получить силу: убить существо и отобрать силой или с помощью ритуала. Но для каждого сосуда нужен свой ритуал. Как произошло с тобой: твоя кровь и мой клык объединили нас на мгновение, и я забрал силу. Диких источников силы не так много в природе. Помню, я любил питаться сгоревшими от молнии деревьями, когда мой лес ещё стоял здесь. Ну или найти капище или артефакт древности, который служил аккумулятором силы. Знаешь, где достать такое?

— Про капища и артефакты — явно нет. Я даже определить не могу, что действительно мне может понадобиться, а что нет. Как я вообще должен это определить? — с возмущением сказал я.

— Постоянно забываю, что ты ещё не видишь, — почесал затылок дед.

— Вижу что? — не понял я.

— У подруги своей спросишь. Лучше не мешай мне думать. И так благотворительностью занимаюсь.

И тут я вспомнил.

— Дерево! — крикнул я.

— Что — дерево? — недоумённо посмотрел на меня дед.

— Я знаю, где лежит поваленное молнией дерево! Оно правда упало осенью, и его тушили пожарные. Это как-то может помешать мне? — скороговоркой проговорил я.

— Поваленное дерево — это аккумулятор, — сказал он медленно. — Оно впитало силу молнии. Часть её ещё осталась внутри.

— Как мне забрать её себе?

Он вздохнул.

— Ритуал. На ствол нужно нанести руны твоей кровью. Связать свой сосуд с сосудом дерева. Потом сжечь его и перепрыгнуть через костёр — впитывать искры. Будет больно. Сила захочет сопротивляться. Но это самый быстрый способ.

Он продиктовал мне руны. Я запомнил их с первого раза — как тогда, в первую встречу с тенью.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — он отвернулся. — Я помогаю не ради тебя. А ради неё, — он кивнул на девчонку. — Иди уже.

Я пришёл к дереву ближе к вечеру.

Оно лежало наполовину засыпанное снегом. Пожарные тогда потушили огонь, но ствол обуглился полностью.

Я чистил снег до темноты. Когда стало совсем не видно, я остановился. Рядом горел одинокий фонарь во дворе соседей — как маяк спокойной жизни, пока я плавал в море темноты.

— Завтра закончу, — сказал я себе.

Утром я пришёл снова.

Снял бинт с ладони. Рана ещё не зажила — достаточно было сжать кулак, и кровь начинала капать.

Я вырезал руны на стволе — криво, но глубоко. Сдобрил их кровью. Потом попытался поджечь дерево.

Оно не горело.

Ствол был слишком сырым, пропитанным снегом и влагой. Я сходил домой, набрал сухой бумаги, вернулся. Вырезал в стволе небольшую лунку, засунул бумагу внутрь, поджёг.

Дерево разгоралось медленно.

Я перевернул ствол горящей стороной вниз, чтобы огонь шёл быстрее. Когда пламя лизнуло руны, произошло странное: весь ствол резко вспыхнул и повалился на бок. От него повалил густой, молочного цвета дым — но пламени почти не было. Дерево тушило себя само, не хотело отдавать силу.

Я начал раздувать угли ртом. Дунул раз, второй, третий — перестало хватать воздуха. В глазах потемнело.

Но в тот момент, когда я уже хотел остановиться, пламя взметнулось с новой силой. Весь обрубок загорелся, будто его полили бензином.

Теперь через него можно было прыгать.

Я недолго думая разбежался — и прыгнул.

В момент, когда я пролетал над костром, время замедлилось.

Я увидел два мира сразу.

Слева — мир теней. Холодный, чёрный, пульсирующий теневыми червями. Там, вдалеке, стояли фигуры. Я не различал лиц, но чувствовал их взгляды.

Справа — реальный мир. Яркий, цветной, залитый солнцем. Снег, дома, ёлки в окнах.

Между ними — я. Одинокий и никому не принадлежащий. Чужой для света и такой желанный для тьмы, но добровольно не идущий к ней, цепляющийся за островки спокойной жизни.

Время стало густым, как кисель. Дым исчез. Искры, летящие от ствола, превратились в мириады ос — они жалили меня со всех сторон. Я закричал, но никто не услышал. Я находился в межмирии, где нет никого, кроме меня.

Сколько это длилось — не знаю. Может, секунду. Может, несколько часов.

А потом меня вытолкнуло.

Я упал на четвереньки в сугроб. Обернулся — ни ствола, ни костра. Ничего. Всё исчезло в том самом межмирии.

Дома я разделся перед зеркалом. Осмотрел себя — ни ожогов, ни ранок. Даже рука, разрезанная ритуальным ножом, затянулась тонкой плёнкой, будто прошло уже несколько дней.

Я сел за стол, достал гримуар и описал всё, что случилось. Дерево, ритуал, прыжок через костёр, два мира, искры-осы, межмирие.

Четвёртая страница была дописана.

Я закрыл книгу, лёг в кровать. Уставший, но довольный собой. За окном медленно кружился снег. Где-то далеко лаяла собака.

Я закрыл глаза.

И провалился в сон без сновидений.

Глава 11 – Новый опыт

После зимних событий тени во снах больше не беспокоили. То ли из-за того, что я дописал четвёртую страницу, то ли из-за того, что вернул силу. Я до конца не понимал, как Сила помогает мне отбиваться от теней, но если это правда — мне этого достаточно.

Наступило долгожданное лето. Каникулы начались с отработки в библиотеке.

Две недели. Каждый день — приходить, мыть полки, протирать пыль со старых советских стеллажей и делать вид, что меня это не бесит. Но у отработки был плюс: я оказался в месте, где книги были повсюду. А я всё ещё искал хоть какую-то информацию про магию. Про любое проявление мистики.

Первые пару дней я пытался найти книги сам. Просматривал корешки, вытаскивал те, что казались подозрительными, листал, возвращал на место. Но через пару часов названия сливались в одну большую мешанину букв, и я переставал понимать, что именно ищу. Постоянно отвлекался на книги с интересными названиями или необычным оформлением обложки.

На третий день я решил воспользоваться услугами библиотекаря. Наверное, надо было сразу так сделать, но почему-то я хотел сначала попробовать сам.

Подойти к библиотекарю и спросить, что мне нужно, оказалось сложным испытанием. Потому что, чтобы описать ей мой вопрос, мне пришлось бы рассказать, зачем мне эти книги. А это значило — приоткрыть тайну моего мира перед незнакомым взрослым человеком. Чего я категорически не хотел делать.

Поэтому я прикинулся мальчиком, который просто насмотрелся сериалов и фильмов. Оправдываясь интересом и жаждой сверхъестественного, я попросил её найти или подсказать хотя бы несколько книг, которые могут помочь мне на пути к новым знаниям.

Что удивительно — на меня хоть и странно посмотрели, но книги дали.

В школьной библиотеке нашлось целых пять книг на тему мистики. Я удивился, потому что думал, что в школьной библиотеке будут только учебники или книги, связанные со школьной программой. Но нет.

Все пять книг я забрал домой. В самой библиотеке не было времени, чтобы посидеть и разобраться, либо сделать выписки.

Придя домой, я завёл отдельную тетрадку для цитат — для хоть какого-то структурирования новых знаний в своей голове. Я решил, что интересную или запоминающуюся информацию буду записывать в гримуар. Идей из сериалов и книг мне стало недостаточно. У меня появилось странное желание — дописать гримуар до конца. Я не понимал, с чем это связано.

Первая книга, которая попала мне в руки, была с синей обложкой, уже потертая. «Мифы, сновидения, мистерии» — Мирча Элиаде.

Мне не понравилось общее настроение книги. Она выглядела как классический труд историка, который анализирует, как мифологическое сознание проявляется в традиционных обществах. Рассматривались какие-то непонятные мифы, обряды, инициации, символы смерти и страдания.

Единственное, что меня зацепило — это роль сновидений.

Автор описывал сны как диалог с другим миром, не просто как психологический феномен, а как уникальную технику доступа к мифологическому универсуму. Для традиционного человека сны были способом контакта с сакральным — они позволяли пережить опыт, выходящий за рамки обыденной реальности.

В книге подробно рассматривалась работа сновидений в контексте мистерий и инициаций. Например, в шаманизме сны выступали как инструмент преображения личности через символическую смерть и возрождение. Во сне человек обретал магическое тепло, новые способности или призвание.

Мне это не подходило — я считал всё, что связано с шаманизмом, проделками курительных трав и необразованностью тех времён, которые описывал автор. Но заметку о том, что можно подумать на эту тему, я оставил.

Несмотря на общую неприязнь, книга меня сильно впечатлила. Я лёг спать, прокручивая в голове прочитанное, и провалился в сон — не сразу, а постепенно, будто кто-то опускал меня в тёплую воду.

Сначала я почувствовал, что стал чужим для всех.

Это не было резким осознанием — просто мир вокруг начал отдаляться. Звуки стали глуше, окружение — размытым. Я стоял посреди чего-то, что когда-то было моей жизнью, но теперь всё это выглядело как старая фотография, выцветшая на солнце. Я стоял около своего дома. Здесь были все ребята и их родители. Они проходили сквозь меня, не замечая. Неожиданно я увидел, как моя мама вышла из подъезда. Я позвал её — она не обернулась. Я коснулся её плеча — рука прошла насквозь.

Меня больше не было для них.

Я побежал. Не знаю куда. Ноги сами вынесли меня из города, с асфальта на грунтовку, с грунтовки на лесную тропинку. Деревья смыкались за спиной, ветки хлестали по лицу, но я не чувствовал боли. Только страх. Глухой, давящий, как вода в ушах.

Лес становился всё темнее. Света почти не осталось — только слабое свечение мха на стволах, которого было достаточно, чтобы не споткнуться, но недостаточно, чтобы увидеть, что ждёт впереди.

Я спрятался в дупле старого дуба. Забрался внутрь, сжался в комок и замер.

И тогда я услышал голос.

Он не был громким. Он был внутри меня. Как будто кто-то говорил прямо из моей груди, из того места, где бьётся сердце. Он звал меня по имени. Не голосом родителей и не моим собственным. Это было нечто другое — низкое, тягучее, обволакивающее.

— Выйди, — говорил голос. — Я покажу тебе всё.

Я молчал. Боялся ответить. Потому что если бы я ответил — что-то бы случилось. Что-то, что нельзя будет отменить.

Внезапно внутри моей головы вспыхнул свет.

Он не был похож на солнце или лампу. Он был жидким, как расплавленный металл, и растекался по моему сознанию, заливая каждую щель, каждую тёмную складку. Я зажмурился, но свет не исчез — он был внутри, и я не мог от него спрятаться.

А потом я прозрел.

Я увидел свой дом. Сквозь землю, сквозь горы, сквозь сотни километров. Мама спала на боку, поджав колени к животу. Папа лежал на спине и тихонько храпел. Я видел их дыхание — тёплые облачка, поднимающиеся к потолку. Я видел школу, пустую и тёмную, и то, что будет завтра: Ирина Михайловна, библиотекарь, попросит меня принести вазу для цветов, и я её разобью.

Я видел будущее. Не всё. Но достаточно, чтобы понять: это возможно. Это реально.

Мне понравилось это состояние. Я чувствовал себя всемогущим, всевидящим, свободным от времени и расстояний. Но оно продлилось недолго.

Свет начал меркнуть. И в этой меркнущей темноте я почувствовал, как что-то схватило меня за плечи.

Две лапы. Цепкие, холодные, с длинными пальцами, которые впились в мою кожу. Тени. Они вырвали меня из дупла, как выдёргивают сорняк из земли. Я пытался уцепиться за край, но дерево рассыпалось в труху под моими пальцами.

— Ты думал, мы отпустили тебя? — прошелестело отовсюду. — Нет. Мы просто ждали удачного момента.

Они заржали, как гиены, прыгая вокруг меня.

Меня швырнули на землю. Я упал на что-то горячее, шершавое, искрящееся. Угли. Раскалённые угли, которые жгли не тело — душу. Я не чувствовал ожогов, но каждый шаг отдавался в затылке, в позвоночнике, в кончиках пальцев.

Я побежал.

Не знаю, сколько времени я нёсся по этому огненному полю. Время потеряло смысл. Я видел только угли под ногами и тьму вокруг.

А потом я вспомнил книгу. Слова Элиаде: «Посвящаемый проглатывает угли и обретает магическое тепло».

Я остановился. Наклонился. Поднял горящий уголёк. Он пульсировал в моей ладони, как сердце маленькой птицы. Я зажмурился и положил его в рот.

Я проглотил.

Жар пошёл не по горлу, а по всему телу сразу. Как будто внутри меня открылся клапан, и оттуда хлынула лава. Мои вены засветились оранжевым, кожа стала прозрачной, и я увидел свои кости — они горели изнутри.

Я не чувствовал жара. Я чувствовал силу.

Я взлетел. Не оттолкнувшись, не взмахнув крыльями. Просто оторвался от земли и поплыл вверх, как пузырёк воздуха в воде. Тени остались внизу — маленькие, злые, беспомощные. Они тянули ко мне лапы, но не могли достать.

Я летел над лесом, над горами, над облаками. Ветер свистел в ушах, но не был холодным — он был частью меня. Я чувствовал каждое движение воздуха, каждое дуновение, каждый порыв.

Впереди показалась гора. Высокая, с плоской вершиной, покрытая снегом, который не таял даже под солнцем. Я приземлился на край обрыва.

Передо мной стоял шаман.

Он был старым — настолько старым, что время покрыло его лицо морщинами настолько глубокими, как будто земля в самых засушливых странах. Он был в перьях и шкурах животных. В его глазах горел тот же свет, что и во мне — жидкий, расплавленный, всевидящий.

— Тебе ещё рано забираться так высоко, — сказал он. Голос его был каркающим, как у вороны, но слова я понимал без усилий. — Ты не прошёл и половины пути. А уже лезешь на вершину.

Я хотел сказать, что не лезу. Что меня принесло сюда. Но он поднял руку, и я замолчал.

— Чтобы тебе это было уроком, — проговорил он. — Я покажу, что бывает с наглыми мальчишками.

Он шагнул вперёд и вышвырнул меня с горы. Одной рукой. Без усилий. Как ненужную игрушку.

Я летел вниз, и с каждым метром тепло покидало меня. Оно выходило через поры, через рот, через глаза. Я чувствовал, как становлюсь пустым, холодным, обычным. Таким же, как был до этого сна.

Я упал на землю мешком картошки. Безвольным, тяжёлым, разбитым. Лежал лицом в траву и не мог пошевелиться. Тени не приходили — им не нужно было меня добивать. Я сам разбил себя о землю.

Я поднял голову.

И увидел медведя.

Он лежал у старого пня, огромный, чёрный, с белым пятном на груди в форме полумесяца. Глаза его были старыми — старше шамана, старше горы, старше леса. Он смотрел на меня спокойно, без угрозы, без жалости.

— Ты умер для мира, — сказал он человеческим голосом, низким и тёплым, как земля под снегом. — Но родился для духа.

Медведь поднялся на лапы. Он был выше меня, даже стоя на четырёх.

— Твой путь начинается, — проговорил он. — Не сворачивай.

Потом он развернулся и ушёл в лес, не оглядываясь.

Я проснулся в холодном поту. Простыня была мокрой, сердце колотилось где-то в горле. Но внутри меня пульсировало нечто новое — то самое тепло, которое я думал, что потерял при падении.

Оно вернулось. Или никогда не уходило.

Отработка прошла на одном дыхании. Я не мог дождаться, когда доберусь до остальных книг.

Придя домой, меня ждало разочарование.

Следующая книга называлась: «Тайные учения всех времен» — Мэнли Холл. Открыв и пролистав пару страниц, я понял, что для меня она слишком сложная. Автор рассказывал про философии разных культур, описывал египетские и греческие мистерии, алхимические ритуалы, учения Таро и зодиаков, а также языческий, христианский и исламский мистицизм.

Я быстро пролистал книгу, не особо вникая. Она была больше о культуре и зарождении отдельных аспектов. Всё, что было связано с религией — не то, что я искал. Я хотел увидеть реальные ритуалы. Хотел найти книгу, похожую на мой гримуар, только написанную состоявшимся автором, чтобы я мог перенять его идеи.

Две следующие книги тоже выглядели как научные труды по религии и самоопределению человека. Я даже не стал их просматривать.

Настроение испортилось. Если вначале я был вдохновлён новым опытом, который подарила мне первая книга, то теперь я встретился с жёсткой реальностью, которая ударила меня об стол и сказала: «Все знания, которые ты можешь получить, так просто тебе не достанутся».

Я понял, что мне придётся перекопать кучу информации, прежде чем я что-то получу.

Пятую книгу я даже не стал смотреть. Я был слишком расстроен.

К концу отработки я сдал все пять книг в библиотеку. В тот момент, когда библиотекарь заполняла мой лист отработки, она спросила:

— Ну, как? Тебе хоть что-нибудь помогло?

Я честно признался, что только одна книга меня заинтересовала, но даже она не дала желаемого результата.

В тот день я попрощался с библиотекарем и ушёл на заслуженный отдых.

Вот теперь начались настоящие каникулы. В которых я мог бездельничать и наслаждаться своей беззаботной жизнью. Но сон — тот самый, с шаманом и медведем — не выходил из головы. Я чувствовал, что это не просто случайность. Это было предупреждение. Или обещание.

Я ещё не знал, что оно принесёт. Но я был готов узнать.

Глава 12 - Пиковая Дама

Новая неделя. Свобода. Больше не надо ходить на отработку.

Я вышел во двор и ожидал увидеть знакомые лица, услышать крики ребят, зовущих играть в футбол или догонялки. Но двор оказался неожиданно пустым. Качели раскачивались от ветра, песочница стояла нетронутой, лавочки пустовали.

Ребята, с которыми я играл прошлым летом, разъехались кто куда: кто на дачу, кто переехал с родителями в другой дом, кто просто пропал — то ли в летней школе, то ли в лагере. Остался только я и моё воображение. И книга под подушкой, которая ждала новых записей.

Я брёл по ближайшим дворам, скучая и не зная, чем заняться. День был солнечным, но каким-то пустым. Без компании время тянулось медленно.

И тогда я увидел их.

Две девчонки сидели на лавочке у соседнего подъезда. Обе блондинки, примерно моего возраста. Одна смотрела в телефон, скучающе подперев щёку рукой. Вторая листала какую-то книгу и иногда что-то комментировала.

Я, будучи парнем, который вырос с девчонками, не был стеснительным при общении. Меня не пугали новые знакомства — в нашей дворовой компании всегда было больше девочек, чем мальчишек. Я подошёл, поздоровался и почти сразу определил ту, с которой мне должно быть интересно.

Кристина подняла голову от книги и улыбнулась. Вторая — Лена — сидела в телефоне, посмотрела на меня косо — агрессивно, оценивающе, как будто проверяла, не собираюсь ли я сделать что-то не так.

Позже выяснится, что Лена просто приехала в гости, чтобы поддержать подругу, пока та обживается в новом дворе. Родители Кристины переехали в соседний дом — они работали риэлторами и меняли квартиры раз в пару лет, зарабатывая на более интересное жильё. В связи с работой её родители постоянно были в разъездах, а квартира часто пустовала.

Мы разговорились. Быстро, легко, как будто знали друг друга давно. Кристина оказалась начитанной, острой на язык и не боялась спорить. Мне это нравилось.

Наши отношения развивались стремительно — насколько это можно назвать отношениями в двенадцать лет. Мне было интересно с ней, ей — со мной. Мы могли часами разговаривать, не замечая времени. Я часто проводил время у неё в квартире — родителей почти никогда не было дома, так что мы могли делать всё, что хотели.

Буквально через четыре недели мы немного пресытились друг другом. Я связываю это с тем, что мы просто выговорились — за эти часы и дни мы рассказали друг другу почти всё, что можно было рассказать. Наступила небольшая пауза. Но не скучная — скорее, та, когда уже не нужно доказывать, что ты интересный собеседник.

И в один из таких дней я решился.

Я открыл ей частичку своего мира. Рассказал, что со мной происходят странные вещи, что я вижу чуть больше, чем другие. Не всё, конечно. Не про гримуар, не про семь теней, не про духов леса. Просто — «иногда мне снятся странные сны, и я чувствую, что за мной кто-то наблюдает».

Кристина не засмеялась. Не скрутила пальцем у виска. Она посмотрела на меня внимательно и сказала:

— А хочешь, проведём ритуал?

Я удивился.

— Какой ритуал?

Она улыбнулась.

— Ну, есть всякие. Детские забавы, но весёлые. Например, вызов матерного гномика. Или пиковой дамы.

— Матерный гномик? — переспросил я. — Серьёзно?

— Ну да, — она пожала плечами. — Говорят, если его позвать, он матерится и кидается мелкими предметами. Но это так, ерунда. А вот пиковая дама — это интереснее.

Признаться честно, матерный гномик меня не вдохновил. Звучало глупо и по-детски. А вот пиковая дама… Зеркала, свечи, лестницы, нарисованные помадой, дверь, из которой кто-то выходит… Это звучало интригующе.

— Давай попробуем, — сказал я.

Она обрадовалась. Мы начали готовиться.

Кристина вызвалась подготовить всё к ритуалу сама. Украла у матери губную помаду — тёмно-красную, почти чёрную. Где-то нашла свечку, тонкую и длинную. Единственная проблема — спичек у неё в квартире не оказалось. Плита была электрической, зажигалки тоже не было.

Перед тем как начать, мы плотно задёрнули шторы во всей квартире. Плотные, почти светонепроницаемые — единственный источник света, который остался, была неоновая лампа в прихожей. Она давала странный, фиолетовый свет. Он проникал в коридор, тянулся по полу и едва добирался до двери ванной, оставляя на пороге тонкую лиловую полосу.

— У нас есть газовая конфорка, — вспомнила она. — Можно зажечь свечу от неё.

Мы зашли на кухню, включили газ и осторожно поднесли свечу к огню. Фитиль загорелся с первого раза. Янтарное пламя осветило комнату.

— Неси аккуратно, — шепнула она. — Не затуши.

Я понёс свечу в ванную. Кристина шла следом, держа помаду и тряпку — чтобы стереть лестницу, когда всё закончится.

Свечку мы разместили в раковине. Маленький огонёк дрожал на краю раковины, почти не освещая комнату, только создавая тени. Я выключил свет — и комната погрузилась в полумрак. Единственным источником света стала свеча. И фиолетовая полоса под дверью — из прихожей.

Кристина взяла помаду и начала рисовать. Сначала дверь — в верхней части зеркала. Потом лестницу, ведущую вниз. Пять ступенек.

Рисовала она аккуратно, но быстро. Помада оставляла жирный, почти чёрный след на стекле.

А потом началось.

Тени на стенах зашевелились.

Сначала я подумал — свеча моргнула, поэтому прыгают. Но нет. Свеча горела ровно, а тени плясали. Они кружились вокруг нас, как сухие листья на ветру, как стая чёрных бабочек, которые не могут найти выход из комнаты. Я смотрел на стену, и мне казалось, что тени становятся всё гуще, всё ближе, вот-вот коснутся плеча, спины, лица.

— Ты видишь? — прошептал я.

— Что? — Кристина не отрывала взгляда от зеркала.

— Тени. Они… двигаются.

Она мельком глянула на стену, потом снова на зеркало.

— Это свеча, — сказала она. — Свет отражается, тени прыгают. Ничего странного.

Я хотел поспорить, но в этот момент на границе сознания, где-то глубоко, как будто в затылке, в самом основании черепа, я услышал голос.

Липкий. Сладкий. Обволакивающий.

Как шёпот на ухо, которого не было.

— Не играй с тем, что может тебе навредить, маленький мальчик…

Мурашки побежали по спине, по рукам, по ногам. Волнами. Одна за одной. Я замер, пытаясь понять — показалось или нет.

— Ты нам ещё нужен.

Я резко обернулся.

За нами никого не было. Только тени на стенах — они продолжали плясать, но теперь, мне казалось, быстрее, веселее, как будто радовались моему страху.

— Ты чего? — спросила Кристина.

— Ничего, — я сглотнул. — Просто… показалось.

Я не стал ей рассказывать. Она не знала про тени. Не знала про книгу. Не знала про ту, чей голос я только что услышал. Ей незачем было это знать.

Но голос — я его узнал. Такой же был тогда, в спальне под балдахином. Тот же тембр, та же липкая ласка, та же скрытая угроза.

Она наблюдала. Она всегда наблюдала.

— Закрывай глаза, — сказала Кристина, выводя последнюю ступеньку. — И повторяй за мной.

Я закрыл. Но голос не уходил. Он застрял где-то под черепом, как заноза, как кусочек стекла, который не вытащить.

— Дама Пиковая, приди, — прошептала она.

— Дама Пиковая, приди, — повторил я.

— Дама Пиковая, приди.

— Дама Пиковая, приди.

— Дама Пиковая, приди.

— Дама Пиковая, приди.

Мы сказали это три раза. Может, четыре. Я сбился со счёта.

Кристина замолчала. Я стоял с закрытыми глазами и слушал, как потрескивает свеча. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.

— Открывай, — прошептала она.

Я открыл глаза.

В зеркале отражались мы двое — бледные, с горящими глазами, с тёмными кругами под глазами, которых на самом деле не было. Свеча горела ровно, но тени всё ещё плясали.

Я смотрел на лестницу. На дверь в верхней части зеркала.

Ничего не происходило.

— Ты видишь что-нибудь? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — А ты?

Я прищурился.

В тот момент мне показалось, что дверь чуть-чуть приоткрылась. Или не дверь — просто тень легла на стекло иначе. Или свеча моргнула.

— Не знаю, — сказал я. — Может, ничего не выйдет.

Мы простояли так ещё минут пять. Глаза привыкли к темноте. И мозг начал подбрасывать нам невероятные картинки. Наши лица в зеркале начали меняться. Плавно, как будто кто-то перебирал маски. Моё лицо становилось старше, потом моложе, потом чужим. Кристинино — то же самое. Мы обсуждали это шёпотом, не отрывая взгляда от стекла.

— Ты видишь?

— Да. Это не просто тени.

— А что тогда?

Я не знал.

И в тот момент я заметил нечто, отчего сердце пропустило удар.

Дверь в ванную приоткрылась.

Настоящая дверь. Та, что вела в коридор. Она была закрыта — мы сами её закрыли, когда заходили. И вот она приоткрылась.

Тонкий лучик фиолетового света проник в помещение. Свет из прихожей, от той самой неоновой лампы. Он скользнул по полу, по стене, по кафелю и остановился у самых моих ног.

— Кто-то прошёл, — прошептал я.

— Что?

— За дверью. Кто-то прошёл.

Я видел тень. Короткую, скользящую, которая на мгновение закрыла этот тонкий лучик. Она прошла мимо двери. Как будто кто-то ходил по коридору. Тихо. Медленно.

Я испугался. По-настоящему.

Вся игра была завязана на взаимодействие с зеркалом. Стекло, отражение, лестница, дверь — всё там. В реальную жизнь ничего не должно было проходить. Никто не должен был ходить за дверью. Это было нарушение правил.

— Там кто-то есть, — сказал я.

— Не может быть, — ответила она, но голос её дрогнул. — Мы одни.

— Мы одни, — повторил я. — Мы должны быть одни.

Но тень прошла. Я видел это. И лучик света всё ещё лежал на полу — тонкий, фиолетовый, как лезвие.

Мурашки снова побежали по спине. Я вспомнил голос. «Не играй с тем, что может тебе навредить…» Она знала. Она знала, что это случится.

— Выходим, — сказал я.

— Но мы не до конца…

— Выходим, — повторил я твёрже. — Там кто-то есть. Я не хочу больше участвовать в этом.

Кристина посмотрела на меня, потом на дверь, потом на лунку фиолетового света, потом снова на меня. И кивнула.

Я схватил тряпку и стёр лестницу — быстро, не глядя, просто провёл рукой по стеклу, стирая помаду. Потом взял свечу и задул её. Кристина щёлкнула выключателем.

Свет залил ванную. Мы стояли, смотрели друг на друга и переводили дыхание.

— Всё нормально? — спросила она.

Я не знал. Я посмотрел на дверь. Она была закрыта. Плотно. Защёлка стояла на месте.

— Всё нормально, — сказал я. — Выходи.

Она взялась за ручку и открыла дверь.

И резко закричала.

Я вздрогнул так, что чуть не отшатнулся. Она обернулась ко мне, глаза широко раскрытые, лицо бледное, руки дрожат.

— Там кто-то есть! — выпалила она. — Я видела! Тень! Она прошла в кухню!

— Что?

— Я не шучу! — голос её сорвался на шёпот. — Ходи посмотри! Пожалуйста! Мне очень страшно!

Я стоял и смотрел на неё. На тёмный коридор за её спиной. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Неужели мы что-то сделали не так? Неужели этот дурацкий ритуал из детских страшилок сработал слишком хорошо?

Мы теперь в опасности?

Я собрал всю волю в кулак.

— Сиди здесь, — сказал я. — Не выходи.

— А ты?

— Я проверю.

Я шагнул в коридор. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Шаг. Ещё шаг. Я дошёл до угла, повернул и оказался у входа на кухню.

Там было темно. Только фиолетовый свет из прихожей едва добирался до порога. Всё остальное тонуло в темноте. Я стоял, напряжённо вглядываясь в глубину кухни. Глаза привыкали медленно, слишком медленно.

Ничего.

Ни звука.

Только тишина и темнота, которые, как мне казалось, дышали.

Я нащупал на стене выключатель и щёлкнул. Кухня залилась ярким светом. Стол, стулья, плита, чайник. Всё на своих местах. Никого.

Я обошёл кухню. Заглянул за угол, в коридор, ведущий в гостиную. Там тоже было пусто.

— Никого, — сказал я, возвращаясь в прихожую. — Там никого нет.

Кристина стояла в дверях ванной, прижимая руки к груди.

— Но я видела, — прошептала она. — Я точно видела. Тень. Она прошла в кухню. Я не выдумываю.

Я посмотрел на неё. Она была бледной, глаза её блестели. Она не врала. Она действительно что-то видела.

— Я тебе верю, — сказал я. — Там что-то было. Я тоже видел дверь. Она открылась. Это явно был не просто сквозняк. — из меня невольно вырвалась ядовитая ирония.

— Тогда что это было? — спросила она нахмурившись.

Я не знал. Но внутри меня, там, где страх ещё не ушёл, я чувствовал — это связано с теми, кто следит за мной. С тенями. С голосами, которые не умолкают, даже когда я сплю.

— Не знаю, — сказал я. — Но нам лучше не говорить об этом.

Она кивнула.

Мы сели на кухне. Заварили чай. Молча смотрели в окно, за которым уже темнело. Лето только начиналось.

А мне казалось, что какая-то часть этого лета только что закончилась.

Интерлюдия 3 – Ссоры в узком кругу

Они стояли в главном ложе огромного театра.

Зал под ними пустовал — тысячи кресел с цепями из спрессованной тьмы зияли пустотой. На сцене, внизу, застыли декорации: трон, разбитое зеркало, клубы дыма, которые не двигались. Спектакль не шёл. Зрителей не было.

Их было трое.

Первый стоял у самого края ложи, вцепившись в барьер так, что тени между пальцами хрустели. Почти чёрный, с пепельным отливом, он носил своё тело как костюм — слишком прямой, слишком гладкий. Улыбка не сходила с его лица даже сейчас, когда глаза горели в праведном гневе.

Перед ним, понурив плечи, стояла та, что была ниже ростом. Фиолетовая дымка с трудом удерживала человеческие очертания. Лица не разобрать — только голос. Сейчас он не был липким или ласковым. Он был тихим. Почти виноватым.

— Как ты могла это допустить? — голос первого звенел, как сталь. Холодный. Искусственный. — Как ты могла позволить этому глупому мальчишке тратить свои силы и связываться с нечистью того мира?

Фиолетовая дымка молчала.

— Или тебе стало жалко свою подругу? Ту, что по своей дурости угодила в Зазеркалье? Решила ей помочь?

Он шагнул ближе. Его улыбка стала шире, показались клыки — в ней не было радости.

— Ты хоть подумала, чем это может обернуться для нас?

Третья фигура до этого момента стояла в тени у входа в ложу. Серая дымка текла вокруг её бесформенного тела, перетекая с плеча на плечо, но сама она не двигалась — статуя, которая просто наблюдала. Её красные глаза смотрели сквозь всех, в такую желанную даль.

Но сейчас она заговорила. Голос — медленный, тягучий, как песок в часах вечности.

— Он истратит всю силу. Мы останемся здесь навеки. — Она сделала паузу, будто собирая силы. — А мы так долго ждали… появления нового Карда. Нельзя позволить… растрачивать его силы впустую.

Она перевела взгляд на фиолетовую.

— Ты должна была не просто залезть ему в голову и слегка напугать. Ты должна была довести его до такого ужаса… чтобы он даже имени своего не мог вымолвить. Они не должны были проводить этот ритуал. С каждым разом сила мальчишки будет уменьшаться. И с каждым разом — меньше вероятность для одного из нас выйти в другой мир.

Фиолетовая дымка дёрнулась.

Она молчала, но ярость в ней нарастала. Её голос — когда она заговорила — потерял всю ласковость. Она взорвалась словно вулкан. Выплёвывая слова, презирая своих собеседников.

— Да как вы можете? — она шагнула вперёд. — Если б вы знали, каких трудов мне стоило просочиться в его голову! Когда на улице день, вы сидите в своих комнатах, ничего не делаете, только и можете, что осуждать меня!

Она повернулась к серой фигуре.

— Я стараюсь! Трачу свои силы, чтобы дать мальчику пищу для размышлений! Чтобы он мог наконец дописать эту чертову книгу!

Она снова повернулась к первому.

— Не забывайте: чтобы выпустить нас всех, ему придётся написать семь книг. Каждому — по двери. Чем быстрее его жизнь будет наполняться мистическими откровениями — тем проще нам будет выбраться.

— Заткнись, — голос первого прозвучал как пощёчина.

Он сжал зубы так, что тени между ними заскрежетали. Улыбка дрогнула, но не исчезла.

— Ты понимаешь, что не выйдешь первой? Когда мальчишка допишет книгу — будет брошен жребий самой судьбой. Она выберет самого удачного из нас. От тебя — ничего не зависит! Ничто не гарантирует тебе выход.

Он шагнул к ней почти вплотную.

— Не надо прикрываться заботой о нас всех. Ложь тебе не к лицу. По крайней мере, на нас твоя ложь точно не подействует.

Фиолетовая дымка отшатнулась. Но он уже отвернулся и смотрел в пустой зал.

Про себя он думал о другом.

Как хорошо, что я не постеснялся тогда. Потратил уйму сил, явился к мальчишке, когда он был ещё малым. Поставил на нём свою метку. И когда он допишет первый гримуар — эта метка сыграет свою роль на чаше весов судьбы. Вероятность того, что первым выйду я… почти сто процентов.

Как хорошо, что я получил этот навык в своих блужданиях по мирам. Когда у меня ещё было тело. Простая метка-маяк. Почти не видна. Не тратит сил. И как много она может сделать теперь.

Вслух он сказал:

— Раз ты вызвалась его вести — ты должна следить за его силой. Чтобы он не растрачивал её попусту. Твоя первостепенная задача — сохранить как можно больше его сил. Потому что в следующий раз, Брат нам вряд ли поможет. Ему едва хватило сил загнать мальчика на тот костёр.

Он сплюнул в темноту.

— Какой же он бездарный! Это невозможно! Сколько мы ещё натерпимся с этим мальчишкой?

Наступила тишина.

Первый стоял у барьера, вцепившись в него, его глаза горели ровно, без единого колебания, но в них читалась ярость. Он смотрел на пустой зал, на тысячи пустых кресел, скованных цепями из тьмы. Цепи ждали своих жертв, но сегодня пира не будет. На сцене ничего не происходило — декорации застыли, трон пустовал. Спектакль должен был начаться. Но зрителей не было. И не будет, пока они не найдут способ заставить мальчишку писать, ведь его часть мира так сильно зависит от подпитки этим мальчиком.

Третья фигура, серая, снова впала в своё обычное состояние. Она стояла неподвижно, глядя в никуда, её глаза смотрели сквозь всех, не задерживаясь ни на ком. Она жалела себя. Это было её любимое занятие. Снова и снова прокручивать в голове, как всё плохо, как всё бессмысленно, как ничего не получится.

А потом она подняла глаза. И посмотрела прямо на фиолетовую дымку.

— Ты обещала нам решение, — сказала она медленно, но в голосе появилась неожиданная твёрдость. — Ты собиралась как-то по-особенному влиять на мальчика. Где твой план? Почему он не работает?

Она сделала паузу.

— Или твой план — в том, чтобы помочь своей подруге из Зазеркалья?

Фиолетовая дымка зашипела.

— Я вам ещё раз повторяю, — голос её колол, как кусочки льда, — мой план работает.

Она шагнула вперёд, и впервые её голос стал громче, резче, агрессивнее.

— Та девчонка, с которой мальчишка провёл ритуал — и есть мой план. Я веду её уже полгода. Её родители — мои марионетки. Они полностью отдали себя моему владению. Осталась лишь маленькая девочка. И теперь она будет делать всё, что я скажу, лишь бы вернуть своих глупых родителей.

Она обвела взглядом обоих.

— Если вы или наши братья и сёстры будете мне мешать — весь план пойдёт коту под хвост. Поэтому подумайте дважды, прежде чем лезть в мои дела.

Она замерла на мгновение.

— В следующий раз я не буду так любезна.

И исчезла в фиолетовом дыму.

Первый проводил её взглядом. Улыбка вернулась на его лицо — широкая, холодная.

— Уходить она умеет эффектно, — произнёс он. — Это у неё получается лучше всего.

Он повернулся к третьей. Но она уже растворялась в тенях, не сказав ни слова. Медленно, неохотно, как вода, уходящая в песок. Её серые глаза погасли последними.

Первый остался один в пустом театре.

Он смотрел на сцену, на пустой трон, на декорации, которые так и не ожили.

— Лето, — произнёс он тихо. — Что ж… подождём.

Но в голосе его не было терпения. Была только злость.

Глава 13 – Странные известия

Следующее утро не предвещало ничего хорошего.

Сегодня приезжала Лена. Мы должны были гулять втроём. Мне она сильно не понравилась ещё при первой встрече, но вариантов не было: или заниматься своими делами и обидеть Кристину, или идти с ними, нацепив улыбку, и притворяться, что мне всё интересно.

В двенадцать часов они зашли за мной. Позвонили в домофон, я быстро оделся и вышел.

Уже в момент, когда я здоровался, я понял — день не будет простым. Лена выглядела озлобленной, как будто обиделась на весь мир. Причину такого настроения мне выявить так и не удалось.

Нам нужно было чем-то заняться до трёх часов, пока не вернутся родители Кристины. Время пролетело быстро — мы задавали друг другу задачки на логику, смеялись, спорили. Я даже поймал себя на мысли, что Лена не такая уж невыносимая, когда не злится.

— Представь, что ты в комнате без окон и дверей. Есть только зеркало. Как выйти? — спросила Кристина.

— Перестать смотреть в зеркало и понять, что ты уже вышел, — ответил я.

— Слишком философски, — фыркнула Лена. — Моя задача проще: что можно сломать, но не поднять?

— Я не знаю, — признался я.

— Обещание, — улыбнулась она.

Кристина рассмеялась. Лена тоже улыбнулась. На секунду показалось, что всё наладится.

Когда Кристина пошла встречать родителей, мы остались вдвоём. Я решил, что нужно наладить с Леной хоть какой-то контакт — уезжать она не собиралась, а Кристину я не хотел ставить в неловкое положение.

Я попытался её разговорить. Выяснилось, что общего у нас не так много. Основное, что нас сближало — нам обоим нравилась Кристина. На этой почве мы и сошлись.

Та натянутая улыбка, которую пыталась выдавить Лена, тут же пропала. Она посмотрела на меня внимательно, и начала не самый лёгкий разговор в моей жизни.

— Что ты хочешь от неё? — спросила она.

Я растерялся.

— Я не понимаю. Переформулируй вопрос. Что ты хочешь узнать конкретно?

— Что ты такого делаешь с Кристиной? — её голос стал твёрже. — Когда вы начали общаться, та Кристина, которую я знала, исчезла. Да, она всегда была странненькой, погружённой в свои книги. Но сейчас все наши переписки, все обсуждения, которые хоть как-то касаются тебя — превращаются в скандал. Мы не можем нормально поговорить. Что ты с ней сделал?

Я стоял в полном шоке. Конечно, приятно было, что Кристина защищает меня перед подругой, но такое отношение я видел впервые.

Лена продолжала:

— Мне кажется, её как будто подменили. Не может человек, которого я знаю с пяти лет, за четыре недели измениться до неузнаваемости. И этот странный блеск в глазах, когда она говорит, какой ты хороший… Я знаю её мимику. Для меня становится странным: в глазах блеск, а вся мимика говорит обратное. Что ей страшно, больно и одиноко. Поэтому я тебя спрашиваю — что ты с ней сделал?

Я растерялся.

— Я ничего с ней не делал. Мы просто общаемся. Последние четыре недели были самыми замечательными за последние годы. Возможно, Кристина думает обо мне так же. Именно поэтому она переступает через себя и разговаривает с тобой холодно — но не хочет тебя обидеть. Поэтому ты видишь грусть на её лице.

— Вот сейчас, когда она закончит с родителями, я хочу, чтобы ты нас оставил. Нам нужно посекретничать о женском, — сказала Лена.

Я рассмеялся.

— Это будет уже как скажет Кристина. Если она захочет — я уйду. Но оставлять её с тобой, когда ты в таком настроении, не очень правильно. Ты можешь наговорить лишнего. И вообще — после того, что с нами произошло вчера, я не хочу, чтобы она долго оставалась без моего присмотра.

Лена удивилась.

— А что вчера случилось?

Я пересказал ей историю призыва пиковой дамы. Пока я рассказывал, круги под глазами Лены становились всё темнее. Она слушала молча, иногда качая головой. В конце она плюнула:

— Чёрт. Я же говорила ей не заниматься этой ерундой. Почему она меня никогда не слушает?

— В чём проблема? — спросил я. — Это всего лишь детская шалость. Мы накрутили себя, гормоны, начали видеть что-то потустороннее. Это из разряда детских забав.

Лена посмотрела на меня как на идиота.

— Мне кажется, ты сам не веришь в то, что говоришь. Если ты не знал — родители Кристины, помимо того, что риэлторы, сильно увлекаются мистическими науками. В прошлой квартире у них была целая кладовка, забитая старинными статуэтками, свечами, канделябрами, коврами с рунами, книгами. Кристина ещё не показывала это? Возможно, не все коробки ещё разобраны. Но я всё это видела. И знаю, что её родители связались с какими-то потусторонними силами. Теперь они их мучают и управляют ими. Я не хочу такой судьбы для своей подруги.

У меня ком упал в район желудка. Получается, я не один балуюсь. Родители Кристины могут знать что-то, что мне поможет. Интересно, с кем они заключили контракт? На каких условиях? Это, конечно, вряд ли очередной дух леса, но что-то, что за сила… Может, они расскажут мне что-то полезное?

На моё лицо поползла непроизвольная улыбка.

— Чего ты лыбишься? — закричала Лена. — Это не шутки! Это была счастливая семья, которая занималась делом, которое им нравится. Теперь же, когда я видела их в последний раз в ресторане среди близких людей, от родителей остались только оболочки. Они вели себя эмоционально нестабильно, как дикие животные в стае. Когда я застала момент их ссоры, мне казалось, что они набросятся друг на друга и начнут рвать друг друга. Они даже рычали. А ссора была пустяковая — просто не могли определиться, кто должен заплатить за обед. Я точно не хочу, чтобы моя подруга стала такой же. И её резкая смена настроения и поведения при виде тебя наталкивает меня на плохие мысли. Возможно, ты станешь тем катализатором, который сломает её, и она станет такой же, как родители.

Я недолго думал. С уверенностью на лице я сказал:

— Я не хочу предпринимать никаких действий, которые могут навредить Кристине. За это можешь не беспокоиться. То, что случилось с её родителями — если это вообще случилось, а не просто твоё воображение — меня не касается. Я в этом не виноват.

Оставшиеся двадцать минут до прихода Кристины мы сидели молча. Каждый думал о своём. Я прокручивал возможные ситуации, при которых смогу расспросить Кристину о её родителях. Лена думала о чём-то своём.

Когда Кристина вышла, она попросила прощения за то, что так долго. С виноватыми глазами она попросила меня оставить их вдвоём — им срочно нужно было что-то обсудить.

— Если тебе будет интересно, я расскажу завтра, — сказала она. — На сегодня мне нужно подумать.

Я немного опешил, но ничего не сказал. Навязывать своё присутствие — плохая идея. Если ей нужна только поддержка подруги — пусть так и будет.

Вернувшись домой, я начал копаться в интернете. Тема контрактов и сделок с сущностями давно вертелась где-то на задворках сознания. Я откладывал её, хотя она была рядом со мной всё это время. Сделка с посторонними силами — какие могут быть последствия? Мне нужно было это узнать.

Я сидел за столом и записывал в тетрадь то, что накопал в сети. Информация шла потоком, но я пытался структурировать её, чтобы понять — есть ли в этом что-то общее с тем, что происходило со мной.

Из всего этого набора информации мне ярко запомнились только два варианта.

В первом душа продаётся не за золото, а в момент, когда теряешь всё. Когда остаётся только пустота и имя сущности, которое ты готов произнести. Ритуал выглядит так: кровь на ладони, касание холодной поверхности — зеркала, воды, металла. И фраза: «Я отдаю свою смерть тебе, а ты дай мне жизнь взамен».

Последствия страшные: сущность забирает эмоции. Человек становится пустым внутри. Ходит, говорит, улыбается — а внутри ничего. Как зомби.

Я представил родителей Кристины. Их пустые глаза. Лена говорила, что они изменились. Что от них остались только оболочки. Значит, они могли заключить такой контракт. Хотя и проявляли эмоции.

Второй был знаком мне из книг и сериалов. Как будто взят под копирку, часто встречались упоминания о нём.

Человек должен прийти до рассвета на перекрёсток четырёх дорог. Подойти со всей серьёзностью. Реквизит приготовить заранее: вилочная кость курицы, обожжённая до углей, живые и мёртвые цветы, записка с твоим именем и твоя кровь. Закопать всё это в мешочке или коробочке в центре перекрёстка. Потом обернуться семь раз через левое плечо.

И тогда к тебе явится тот, с кем можно заключить контракт. На десять лет.

Или не явится. Если ты не готов.

После всего, что я нашёл, я решил записать это в гримуар. Информации было много — целая страница. Я писал до самого вечера, пока не свело пальцы. Закрыл книгу, убрал под подушку и лёг спать.

Но сон не шёл.

Мысли о родителях Кристины крутились в голове, как рой мух — мерзких, от которых невозможно отмахнуться, которые кусают только тогда, когда ты расслаблен, постоянно держат в тонусе, изматывая тебя. Я ворочался, сбивал простыню, пытался найти удобное положение, но тяжесть в груди не уходила. Чувство вины. За то, что я знал о сделках, о сущностях, о контрактах — и ничего не делал. Хотя и не мог ничего сделать. Замкнутый круг самобичевания.

Я уже почти провалился в сон, когда понял — я не один.

Он стоял в углу комнаты. Не в тени — он сам был тенью. Высокий, под два метра, сухой как щепка. Длинные руки, пальцы как корни, переплетённые вокруг набалдашника трости. Его фигура отбрасывала жёлто-чёрные блики от фонарей с улицы — как старая монета, которую слишком долго перетирали в пальцах.

Глаза горели горячим оранжевым. Красным с примесью золота.

Я не испугался. Только сел на кровати и смотрел на него. Усталость притупила страх.

— Ты, — сказал я.

— Я, — голос его был сухим, как шелест бумаги. — Ты ведь знаешь, зачем я пришёл?

— Догадываюсь.

Он усмехнулся. Сделал шаг вперёд, опираясь на трость. Я не слышал шагов — только шелест, как от пересыпаемого песка.

— Ты нашёл информацию о контрактах, — сказал он. — О сделках. О том, что сущности забирают эмоции, оставляя пустые оболочки. Верно?

Я кивнул.

— Родители Кристины заключили такой контракт, — продолжал он. — Они отдали свои души за власть. За деньги. За успех. Но они не знали, что плата — не просто абстракция. Это они сами. Их личности. Их способность чувствовать.

— Я знаю, — сказал я.

Он наклонил голову, рассматривая меня.

— Ты знаешь. Но ты ничего не делаешь. Ты сидишь, пишешь свою книгу, смотришь, как Кристина страдает. Как её родители превращаются в марионеток. Тебе не жалко их? Не жалко её?

Я сжал зубы.

— Я не знаю, что делать.

— А я знаю, — голос его стал мягче, почти ласковым. — Я могу помочь тебе.

— Помочь? — я усмехнулся. — Зачем тебе помогать мне?

Он улыбнулся. Сухо. Без тепла.

— Я не буду врать. У меня есть свои интересы.

— И ты предлагаешь сделку? — спросил я.

— Да, — он сделал ещё шаг вперёд. — Я знаю, кто держит души родителей Кристины. Это одна из моих… коллег. Я могу договориться с ней. Ну или украсть на крайний случай. Но для тебя не важен способ. Главное – я могу вернуть их души. Освободить из плена. Сделать так, чтобы Кристина снова увидела их живыми. Настоящими.

Я молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Что ты хочешь взамен?

Он снова улыбнулся.

— Мне нужна частичка твоей новоприобретённой силы, отданная добровольно. Не волнуйся, я возьму ровно столько, чтобы ты не почувствовал угрозы от теней. По сути, ты даже ничего не теряешь.

Я смотрел на него. В его глазах горело золото. Не злое, не доброе — просто жадное. Он ждал ответа.

— Я подумаю, — сказал я. — Дай мне время.

Он кивнул.

— Три дня, — сказал он. — У тебя есть три дня. Потом предложение снимется. И ты останешься с тем, что есть.

Он растворился, как дым. Я остался один в тёмной комнате. Сел на кровати, обхватил колени руками и закрыл глаза.

Три дня.

Я не знал, что делать. Но я знал, что не могу сказать «нет».

И не мог сказать «да».

На следующий день я встретился с Кристиной.

Она выглядела уставшей, глаза красные, под ними залегли тени. Мы сели на лавочку у её подъезда, и она заговорила. Сначала медленно, потом быстрее, словно слова рвались наружу.

— Мои родители… — начала она и запнулась. — Они связаны с какой-то сущностью. Заключили контракт. Отдали свои души за успех, за деньги, за власть. А теперь они — пустые оболочки. Внутри ничего нет. Они ссорятся без причины, рычат друг на друга, как дикие животные. Я не узнаю их.

Она сжала руки в кулаки.

— Сущность, которая держит их, хочет, чтобы я заставила тебя продолжать писать книгу. Не знаю зачем. Но она поставила меня перед выбором: или я помогу тебе писать дальше, и тогда родители останутся живы… или они пострадают.

Я слушал, и внутри меня всё холодело.

— Ты сказала, что они пострадают? — переспросил я.

— Да, — она выдохнула. — Если я не заставлю тебя писать, если ты остановишься… то, что осталось от них, исчезнет. Я потеряю их навсегда.

Она посмотрела на меня. В её глазах блестели слёзы.

— Родители тоже поставили меня перед выбором. Точнее, не они, а их оболочки. Они сказали: или ты, новый знакомый, или мы. Я не могу разорваться. Я не знаю, что мне делать.

Я смотрел на неё, и в голове крутились слова золотой тени. Частичка силы в обмен на свободу её родителей. Я мог помочь ей. Но нужно ли мне это? Что я теряю? Часть себя? Часть защиты от теней? Или что-то более драгоценное, чего я пока не понимаю?

— Мне нужно подумать, — сказал я. — Я попробую что-то сделать. Есть один человек, который может помочь. Пойдём со мной.

Мы пошли к дому лесного духа.

Кристина шла рядом, молча, поглядывая на меня с надеждой и тревогой. Я вёл её знакомой дорогой — через дворы, мимо железной сетки, к старому дому, где жили дед и та девчонка.

Но когда мы подошли, я остановился.

Дом выглядел полуразрушенным. Окна были выбиты, крыша провалилась, стены почернели от времени. Вокруг не было никаких следов жизни — ни дыма из трубы, ни свежих следов на земле, ни звуков. Он выглядел так, будто простоял пустым больше ста лет.

— Ты издеваешься? — спросила Кристина, и голос её дрогнул. — Ты привёл меня к этому? Зачем?

Она заплакала. Я смотрел на дом, не веря своим глазам. Дед исчез. Девчонка исчезла. Всё, что я знал, растворилось без следа.

Я облазил всё здание. Заглянул в каждое окно, обошёл каждый угол. Ничего. Ни души. Ни признаков того, что здесь когда-то жили.

Рассерженный и растерянный, я взял Кристину за руку и повёл обратно к её дому.

— Я решу этот вопрос, — сказал я, когда мы дошли до её подъезда. — У меня остался ещё один план. Я справлюсь.

Она посмотрела на меня, смахнула слёзы и кивнула.

Этой ночью тень пришёл снова.

Он стоял в углу, опираясь на трость, и улыбался своей сухой, расчётливой улыбкой.

— Ну что, — спросил он. — Ты подумал? Хочешь помочь своей подружке?

Я посмотрел на него в упор.

— Это, конечно, классная идея, — сказал я. — Но мне интересно: чем тебе поможет частичка моей силы? Ты так старался, когда уговаривал меня вернуть себе силу, когда я потерял её по дурости. Чем эта ситуация отличается от теперешней?

Алчность замолчал. Его улыбка померкла. Он смотрел на меня несколько секунд, перебирая пальцами набалдашник трости.

— Это не твоё дело, — сказал он наконец. — Мне нужна сила. Тем более я забираю у тебя только частичку остатка. Тебе должно хватить.

— Помочь девочке за силу — это хорошо, — сказал я медленно. — Но мне интересно узнать кое-что ещё. Дух леса однажды обмолвился, что я чего-то не вижу. Мы говорили о силе артефактов. Объясни мне: как я могу видеть то, чего не вижу?

Алчность улыбнулся. На этот раз его улыбка была шире, почти довольной.

— Вот это уже деловой разговор, — сказал он. — Этот навык может открыться самостоятельно, только если у тебя будет травма, связанная с черепом. Или можно искусственным путём. Так как ты сейчас спишь и находишься в моём пространстве, я могу вызвать лёгкое кровотечение, которое приведёт к этой травме. Если тебе нужна эта способность — я могу тебе это устроить. Как бонус к твоей помощи подружке.

Он наклонил голову.

— Ну так что, ты согласен?

Я чувствовал, что внутри меня всё напряглось. Сделка с тенями. Часть моей силы. Способность видеть то, что скрыто. И спасение родителей Кристины. Всё это смешалось в один тугой комок, который я не мог распутать.

Но я понимал: другого выхода нет.

Я протянул руку. Алчность пожал её своей сухой, прохладной ладонью.

— Согласен, — сказал я.

И проснулся.

Глава 14 – Рано радоваться

Утром я проснулся от липкого холода на щеке.

Подушка была мокрой. Я провёл рукой по лицу, посмотрел на пальцы — кровь. Вся наволочка была в крови. Я сел на кровати, чувствуя, как что-то тёплое продолжает течь из носа. Схватил край простыни, вытер лицо, но кровь не останавливалась.

Я встал, снял наволочку и пошёл в ванную. Намочил её в тазу, начал оттирать пятна. Вода быстро стала розовой, потом красной. Я смотрел, как кровь растворяется в воде, и вдруг заметил: она не расходилась равномерно. Она собиралась в странные узоры, как масляные капли на поверхности лужи. Они двигались, перетекали, складывались в формы, которых я не мог разобрать.

Впечатлившись, я резко слил воду и выжал наволочку.

Мысли закрутились. Контракт с тенью. Он сказал, что я получу способность видеть. Значит, теперь я должен видеть артефакты. Должен найти что-то, что подтвердит — сделка сработала.

Я обошёл всю квартиру. Заглянул в каждый угол, каждый ящик, каждую полку. Проверил шкафы, тумбочки, даже под кровать заглянул. Ничего. Никакого свечения. Никаких признаков того, что я могу видеть больше, чем раньше.

Уже опустились руки. Я сел на диван в гостиной, чувствуя, как внутри разрастается разочарование.

И тогда я увидел свечение.

Из нижнего ящика маминого серванта. Тонкое, перламутровое, как свет луны на воде. Я сорвался с места, резко открыл ящик.

Внутри лежал старый рог, который привезли из Армении. Подарок брату, который он так и не забрал. Рог был тёмным, с резьбой по краям, но сейчас от него исходило свечение. Оно пульсировало, как живое.

Я смотрел на него и чувствовал — это оно. Мой дар работает.

Я был вне себя от радости.

С Кристиной я должен был встретиться после обеда. Её родители с утра взяли её с собой — на осмотр новой квартиры. Двухэтажной, где-то в центре города. Она изъявила желание посмотреть на это.

По итогу мы встретились уже ближе к вечеру. Я подошёл к ней, улыбаясь, готовый услышать хорошие новости.

— Ну что? Как родители? — спросил я радостно.

Она подняла на меня глаза. На Кристине не было лица. Она выглядела бледной, глаза красные, руки дрожали.

— Ничего не изменилось, — сказала она тихо. — Они всё так же давят на меня. Я не знаю, что происходит, но они ведут себя так, будто… будто ничего не случилось. Мне кажется, я схожу с ума.

Я слушал, и радость внутри меня начала трескаться. Моя сделка прошла не по плану. Он взял мою силу, а ничего не сделал.

Я попрощался с Кристиной, не став рассказывать про свою сделку. Сказал, что мне нужно подумать, и ушёл.

Этой ночью ко мне никто не пришёл.

Я спал свой обычный сон — без сновидений, без теней, без голосов. Проснулся утром и понял: с этим нужно разобраться. Я решил испытать судьбу и снова пошёл к дому лесного духа. Один.

Когда я подошёл к палисаднику, меня уже ждали.

Она стояла у калитки — та самая девчонка, которую я когда-то привёл к духу леса. Выглядела она расстроенной. Я удивился. В прошлый раз здесь никого не было.

— А как так получилось, что, когда я приходил с Кристиной, ничего не было? — спросил я. — Дом выглядел давно заброшенным.

Она посмотрела на меня с укором.

— Нечего водить сюда всяких прислужниц теней, — сказала она жёстко.

Я опешил.

— О чём ты говоришь? Я вообще тебя не понимаю.

Она посмотрела на меня как на дебила.

— Ты серьёзно не понимаешь? — сказала она. — У этой девочки родители отдали свои души теням добровольно. А ты хочешь им помочь. И я смотрю, ты уже потратил часть своих сил. Твоё свечение стало менее ярким.

— Ты тоже видишь? — спросил я.

— В смысле — тоже? — она нахмурилась. — Откуда у тебя появился этот навык?

Я начал рассказывать про сделку с тенью.

Пока я говорил, из-за угла дома вышел дед. Он стоял, опираясь на палку, и смотрел на меня с выражением, которое мне очень не понравилось. Снисходительность. Презрение. Как будто он смотрел на ребёнка, который наступил в лужу и теперь плачет.

Когда я закончил, он заговорил:

— Ты из раза в раз тратишь свою силу на пустяки. Ты даже не понимаешь, каким ценным ресурсом ты обладаешь! Тебе продали за золото то, что стоит медяк. Почему ты такой глупец?

Я взорвался.

— В смысле — глупец?! — голос сорвался. — Вы мне ничего не рассказываете! Я пытаюсь хоть как-то решить свои проблемы! Мне сказали, что оставят ровно столько, чтобы меня не беспокоили ночные кошмары!

— На самом деле ты отдал куда больше, — сказал дед спокойно. — Навык видеть можно было приобрести за чуть большее время, без таких кровавых последствий, какие были у тебя. По факту, тебе просто взорвали голову. И никто не знает, какими последствиями для тебя обернётся твоя новая способность.

— Ну и что? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Даже если я потерял силу, теперь у меня есть возможность видеть. Вы же сами говорили про это. Теперь я смогу восстановить свою силу в любое время. Буду видеть артефакты, наполненные энергией, смогу эту энергию забрать.

Дед рассмеялся. Сухо, каркающе.

— Мальчик, ты глубоко ошибаешься. В вашем мире артефактами могут пользоваться только сущности моего плана. А ты, как сущность более материального мира, можешь её только потреблять. И чтобы её потребить, должны совпасть много факторов. По сути, даже если ты найдёшь какой-то артефакт, всё, что ты сможешь сделать — попытаться обменять его на что-то полезное у такой же сущности, как я. Воспользоваться им ты не сможешь.

Он сделал паузу.

— Так что поздравляю. Теперь у тебя травма и бесполезный навык.

Я стоял молча, чувствуя, как внутри всё рушится.

— А по поводу твоего желания увидеть тень, — добавил дед уже спокойнее. — Я помогу тебе. Но с условием: завтра ты придёшь и расскажешь, как всё прошло. Мне интересно поэкспериментировать. Стой здесь, я сейчас приду.

Через пару минут он вернулся с чёрной свечой, скрученной в спираль. Она напоминала тот самый рог, который я нашёл сегодня утром. Он протянул её мне.

— И что мне с ней делать? — спросил я.

— Эта свеча должна гореть рядом с твоей кроватью. Можешь оставить её на столе на ночь, перед сном. Когда будешь засыпать, подумай о той тени, которая тебе нужна, и ты сам придёшь к ней.

Перед сном я зажёг свечу и поставил её на стол. Всё, как сказал дед. Лёг в кровать, долго не мог сконцентрироваться. Мысли путались, текли в разные стороны. Но потом, когда пламя свечи перестало дрожать, я будто провалился вглубь себя. Визуализировал ту тень. Того, с кем я заключил сделку.

И провалился в его мир.

Золотая гора. Всё то же место, что и в прошлый раз. Бесконечные сундуки, груды вещей, горы хлама, переплетённого без разбора. Но теперь всё выглядело иначе. Пусто. Никакого движения. Тени, которая перебирала вещи, не было.

Я обошёл гору. Заглянул за сундуки, поднялся на вершину. Никого. Тишина. Только запах старой пыли и металла.

Я уже думал, что ничего не выйдет, что я просто провалился в пустой сон, когда услышал звук.

Стук клюки по кафелю.

Я обернулся. Он стоял в проёме, опираясь на трость. Сухой, высокий, с жёлто-чёрными переливами на фигуре. Глаза горели оранжевым.

— О, я смотрю, ты нашёл способ самому явиться ко мне, — сказал он. — Ну что, как тебе результат? Доволен своими новыми способностями?

Я взорвался.

— Да ты! — закричал я. — Ты обещал мне зрение вдогонку, но основной наш договор заключался в спасении душ родителей! А они всё такие же, как и были до этого!

Он засмеялся. Каркающим, сухим смехом.

— Мальчик, мы с тобой договорились, что я их выкраду. Но не было ни одной фразы про то, когда я это сделаю. Я действительно выполню своё обещание. Но не в ближайшие столетия.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Моя соратница любит растягивать своё удовольствие, — продолжал он спокойно. — Она мучает эти души долго. Я сделаю это тогда, когда мне будет удобно. Спасибо за тот клочок силы, который ты мне дал. Он поможет мне занять лидирующее место в гонке за свободу.

Он улыбнулся.

— А теперь проваливай из моего мира.

Золотая гора начала расплываться перед глазами. Всё пошло чёрными разводами, как та кровь в тазу. Я провалился в темноту.

Проснулся я с криком.

Свеча догорела до основания. На столе остался только воск, скрученный в причудливую спираль. Книга под подушкой была ледяной.

Я закрыл глаза и понял: я попал в ловушку. И выхода из неё не было.

Глава 15 – Урок усвоен

Проснувшись на следующее утро, я почувствовал себя ущербным.

Я так и не смог помочь Кристине. Более того — я не смог помочь даже самому себе. На что я рассчитывал, придя к Тени? Ведь это непонятное для меня существо, и я собрался заставить его сделать так, как я хочу. Хорошо, что хоть закончилось всё так просто, и меня просто вышвырнули из сна. Мне страшно подумать, что было бы, если бы тень разозлилась на меня.

Я лежал в кровати и смотрел в потолок. Белый, с трещиной в углу. Я знал его до миллиметра. Я разглядывал трещину, она разветвлялась, как река на карте. И мне казалось, что я тоже плыву по этой реке — без направления, без цели. Просто течение несёт меня, а я не могу пристать к берегу. Не могу даже попытаться.

Осознание того, что мне нужно прийти к старику, выкручивало мне кости. Я не мог сидеть, есть, пить. Я попал в какую-то невероятную петлю, из которой не мог выбраться. Ведь если я выберусь оттуда… Чтобы выбраться, мне нужно сделать хоть какой-то шаг. А я боялся. Ведь если я сделаю хоть какой-нибудь шаг, равновесие, которое я выстроил у себя в голове, рухнет. И начнётся новая череда событий, которые не известно, как могут повлиять на меня.

В таком состоянии я просидел дома практически неделю.

За это время моё лицо осунулось, тёмные круги запали под глаза. Со стороны я был больше похож на зомби, чем на человека. Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Кожа стала бледной, почти серой. Волосы слиплись — я забыл, когда мылся последний раз. Мама заходила в комнату несколько раз, пыталась спросить, что случилось, но я отмахивался. Ссылался на усталость. Она не верила, но не настаивала. Наверное, боялась.

Кристина меня эти дни не тревожила — не знаю, что у неё происходило. Возможно, очередные разборки с родителями. Как бы мне хотелось, чтобы у неё всё было в порядке, и моя обязанность перед ней исполнилась сама собой. Но я знал — такого не будет.

В один момент я решил: всё, хватит сидеть дома. Так жить невозможно. Нужно что-то делать, нужно двигаться вперёд. Я через силу оделся и пошёл к дому духа леса.

Когда я подошёл к дому, во дворе никого не было. Я тихо прошмыгнул в калитку, дошёл до входной двери и прислушался. В моменте мне показалось, что постояльцы этого дома опять от меня спрятались и не хотят передо мной показываться. Но я оказался неправ.

Они вдвоём сидели на кухне. Дед показывал девочке, как играть на глиняной флейте.

Мелодия, которую играл дед, заставила мурашки бегать по всему телу. Такое ощущение, что ноты пронизывали меня от кончиков пальцев на ногах до кончиков волос на голове. Я испытывал неподдельный восторг, слушая эту песню. На негнущихся ногах я зашёл в дом. Я даже не понял, в какой момент это произошло — просто тупо стоял и следил за игрой старика.

И вдруг он резко оборвал песню.

Я почувствовал негодование, злость, обиду. Непонятно, чем вызванную. Вроде это просто простая мелодия, но она так сильно откликалась всем моим телом, что я хотел протестовать.

Дед посмотрел на меня с укором:

— Видишь, малая? Я же говорил, что на эту мелодию можно поймать сильфу, а ты говорила, что это невозможно. Смотри, у нас тут целый сильфид! Да не смотри так на меня, мальчик. Эта мелодия привлекает духов ветра, если они есть поблизости. Видимо, в тебе этот аспект развит довольно сильно, раз ты, как марионетка, пришёл к нам.

Он отложил флейту и указал на пустой стул.

— Ну, раз пришёл, тогда садись, рассказывай, как прошла твоя ночная экскурсия.

Я сел и начал рассказывать всю историю. Про встречу с Тенью, про пустую гору, про стук клюки по кафелю, про то, что он отложил сделку на столетия. Дед слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он вздохнул и покачал головой.

— Ну, вот видишь, парень. Не всё в этом мире случается по взмаху волшебной палочки. Не все твои хотелки исполняются. Да, ты постарался, да, молодец, хоть и с ошибками. Теперь же ты усвоил урок, и, возможно, в будущем ты будешь задумываться, прежде чем заключать сделку с кем-то, кто во много раз мудрее и сильнее тебя.

Я молчал. Он посмотрел на меня и добавил:

— Нет, я в этом деле больше ничем не могу помочь. Но, если хочешь, на будущее… Так как твоих сил осталось чуть меньше, чем было изначально, я дам тебе совет. Если вдруг случится такая ситуация, что ты опять не сможешь уйти от теней, ты сможешь прямо в их мире воспользоваться своими силами. Тебе в этом поможет твоё родство с сильфами.

— С кем? — переспросил я.

Дед улыбнулся и начал рассказывать.

Он говорил про мир духов стихий. Про то, что каждая стихия имеет своих покровителей. Воздух — сильфы, вода — ундины, земля — гномы, огонь — саламандры. Сильфы — невесомые, ветреные, покровительствуют талантам, вдохновению, гениям. Они не видны, но могут являться как стройные существа с гибкими телами, заострёнными ушами и прозрачными крыльями. Они кочуют с места на место, меняют погоду и скорость ветров. Они не ценят богатство, но их притягивают старинные вещи и таинственные реликвии.

— Гармония стихий, — говорил он. — В древности считалось, что каждая стихия должна иметь покровителя. Многие авторы твоего мира писали о сильфах, называли их теми, кто составляет часть элементаля воздуха. А ты, парень, связан с ними сильнее, чем думаешь. И этот простой эксперимент с мелодией — яркий тому пример. Это твоя связь с воздушной стихией. Ты, наверное, успел заметить, что твой дар развивается. Я научу тебя «высвобождению».

— Чему?

— Высвобождению, — повторил он. — В реальном мире эта способность не даёт ничего особенного. Но ты сможешь выпустить волну — и если вокруг есть что-то потустороннее, она врезается в это, и ты это видишь. А во сне это перегружает сознание — и ты можешь сбежать из мира теней. Тебя просто выкинет из теневого плана, как пробку от бутылки с шампанским.

Он посмотрел на меня пристально.

— Я рассказываю тебе об этом, потому что не люблю теней и весь их теневой план. А ты и так слишком тесно и часто с ними контактируешь. Так что скрывать такой детский фокус от тебя не имеет смысла.

Потом он начал тренировать меня. Каждый день я приходил к нему в дом и пытался «высвободить» волну, разбить её о предметы, почувствовать движение потоков. Получалось плохо. Слабо. Размазано. Дед ругался, но я упорствовал.

Через неделю я понял — мне нужен толчок. И тут я вспомнил про рог. Тот самый, из маминого серванта. Может быть, он сможет помочь? Я принёс его с собой в следующий раз. Старик показал мне, как можно концентрировать вокруг него внимание силы, и когда я сосредоточился на нём, волна пошла сильнее. Ярче. Я видел линии, исходящие от него, видел их движение, чувствовал, как они откликаются на моё дыхание.

Дед одобрительно кивнул:

— Неплохо. Теперь пробуй без него.

Я попробовал. Получилось.

Я понял, что могу видеть волну. Не всегда, но мог.

И тогда у меня родилась идея.

Я захотел просканировать Кристину. На предмет сил. Ведь связь с родителями должна была оставить на ней отметки силы. Как-то же её смогли почувствовать жители дома «Духа леса».

Я договорился с ней встретиться в выходные. Её родители активно искали новое жильё, и она практически всё время проводила с ними. Видимо, когда Кристина раскрыла план теней, нахождение рядом со мной перестало иметь смысл.

Мы встретились, когда солнце скрылось за горизонтом. Мир стал объят тьмой, как одеялом с головой. Всё ещё было тепло от земли и немного душно. Мы стояли на горе, и я пытался разглядеть в ней намёк на силу, скрывавшуюся внутри.

— Ты сейчас прожжёшь во мне дыру, — попыталась она пошутить.

Я не отвечал. Продолжал всматриваться. Со стороны это выглядело так, будто я просто тупо пялюсь на неё. В моей же голове взрывались вулканы от напряжения. Я должен был найти в ней хоть какой-то намёк.

И тогда я решил воспользоваться «высвобождением».

Чудо произошло. Волна, разбившись о неё, очертила силуэт, который отличался от её настоящего тела. У неё был хвост. От кончика тянулись две линии в направлении её дома. Родители. Они питали её потустороннее тело.

Я начал рассказывать ей, что увидел. Она слушала внимательно, не перебивая.

Когда я закончил, она вздохнула.

— Да, — сказала она. — Я знаю о его наличии. И о связи с родителями. Они завязали на меня частички своих энергетических тел, когда я была ещё совсем маленькой. Ещё до встречи с бабкой колдовкой. Так что ритуал, связывающий их с тенью, прошёл не в полном объёме. И теперь, когда ситуация заиграла такими красками, эта связь срабатывает и в обратную сторону.

Она посмотрела на меня.

— Я поняла это на прошлой неделе, когда тень разочаровалась во мне и пыталась забрать их у меня. А я каким-то образом смогла их удержать в этом мире. Поэтому мы и переезжаем — мы нашли способ противостоять её приказам. Хоть это и причиняет родителям боль, но они хотя бы живы. Мы решили, если тебя не будет в зоне досягаемости, тень подуспокоится и мы хотя бы сможем притвориться нормальными.

Я всё это слушал с разинутым ртом. Не знал, что за такой короткий срок произойдёт столько событий в её жизни.

— А теперь покажи мне этот свой новый навык, — сказала она, пытаясь улыбнуться.

Я начал обучать её «высвобождению». Показывал, как видеть волну, как чувствовать движение потоков. У неё получалось быстрее, чем у меня. Может быть, потому что она уже была связана с потусторонним, пусть и не так, как я.

Когда солнце окончательно скрылось, мы стояли на горе и молчали. Ночной воздух был густой.

Она повернулась ко мне, обняла и сказала:

— Я не обижаюсь на тебя. За то, что ты не сдержал слово. Ты пытался. Этого достаточно.

Я ничего не ответил. Просто стоял и чувствовал, как внутри меня стоит ком. Эмоционально я чувствовал себя как выжатый лимон, который перетёрли в мелкую крошку, чтобы получить всё ценное, что в нём есть. Но физически я был напряжён, как струна, которая вот-вот порвётся. И на негнущихся ногах пошёл домой.

Хорошо бы и мне себя простить в этом вопросе. Ведь я не смог ничего сделать, и, чтобы хоть как-то загладить вину, которую чувствовал, решил обучать её.

После всех событий я решил, что ближайшее время точно не буду писать книгу. Слишком много вокруг неё неприятностей. Слишком много потерь. Слишком много вопросов, на которые у меня нет ответов.

Посмотрев на книгу, я убрал её в ящик и пошёл спать. Она мне не пригодится.

За окном темнело. Лето заканчивалось. И я чувствовал — это не конец. Это просто пауза.

Интерлюдия 4 – Время брать всё в свои руки

Зал без стен.

Пол — зеркальный мрамор, в глубине которого дремлет ночное небо. Семь теней собрались за круглым столом. Ни ламп, ни свечей — только они: пульсирующие сгустки тьмы, каждая со своим оттенком.

В центре стола лежала книга. Не та, что у Карда. Другая. Пустая. Чёрная, с обожжёнными краями, переплетённая из спрессованной тьмы. Она ждала своего часа.

— Мы собрались не ради оправданий, — голос первого звучал холодно, как сталь. Почти чёрный, с пепельным отливом, он сидел прямо, поправляя несуществующий воротник. Улыбка не сходила с его лица, но в ней не было ни капли тепла. — Ты провалила задание.

Та, что была ниже ростом, вздрогнула. Фиолетовая дымка с трудом удерживала человеческие очертания.

— Я не провалила, — тихо парировала она. — Мой план работал. Девочка была готова, родители — всего лишь марионетки. Но Кард…

— Кард оказался умнее, чем ты предполагала, — перебил её пепельный. — Он перестал писать. Он убрал книгу. Он не ведётся на твои уловки.

До этого момента третья фигура, сидевшая с краю, молчала. Её лицо менялось каждые несколько секунд: новый изгиб губ, новый взгляд, новая форма. Словно она примеряла чужие лица, надеясь отыскать среди них своё. Ростом она была похожа на фиолетовую, взгляд её был устремлён на пустую книгу в центре стола.

— Я займусь им, — произнесла она.

Все повернулись к ней.

— Ты? — усмехнулся пепельный. — Ты даже не пыталась раньше. Может, тебе и дальше наблюдать со стороны?

— Нет! — её голос струился, холодный и гладкий, как шёлк. — Я не лезла в ваши игры, потому что не было нужды. Теперь нужда есть. Кард перестал писать — значит, его нужно заставить захотеть этого вновь.

— И как ты это сделаешь? — Канаты из спрессованных теней заходили ходуном, а фигура начала пульсировать красновато-чёрным. — Ты не умеешь давить. Ты не умеешь пугать. Лучше уж я его прижму к стенке, и у него не будет выхода. Не хочет писать сам — я его заставлю!

— Оставь свои методы на другой случай. Я не буду давить. И пугать не стану. — Она обвела взглядом остальных. — Я покажу ему, на что он способен. Он не понимает, что его способности — не просто дар, а инструмент. Я научу его пользоваться этим инструментом. И когда он почувствует вкус власти, он сам захочет писать дальше.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в тишине.

— Он хочет понимать. Хочет контролировать. Я дам ему это. Не через страх или обещания, а через знание. Я открою ему разные грани силы: как она работает, где применима, как сделать её сильнее. Его природное любопытство сделает всё за нас.

— И он начнёт писать? — уточнил пепельный.

— Он начнёт записывать. Сначала — наблюдения. Потом — открытия. Каждая новая страница станет для него шагом к осознанию. Он не заметит, как книга превратится в необходимость. Он будет писать, чтобы узнать больше, стать сильнее, понять, кто он есть на самом деле.

— А цена? — спросил пепельный. Глаза его сузились. — Ты говоришь о знании. Но оно не даётся просто так.

Та, что примеряла чужие лица, улыбнулась. На мгновение её лицо замерло, приняв чьи-то чужие черты.

— Цена — его время. Его внимание. Его одержимость. Он будет думать, что учится, а на самом деле — привязывать себя к книге. Каждая запись будет отдавать ему силу, но забирать частицу свободы. Когда он поймёт, что книга — это не просто дневник, а его связь с нами, будет уже поздно.

— Он должен выбрать этот путь сам, — добавила она. — И он выберет. Потому что хочет знать. А я дам ему знания.

— А если он снова остановится? — спросила фиолетовая дымка. — Если устанет? Если решит, что достаточно?

— Тогда я покажу ему тех, кто сильнее. — В голосе Зависти проскользнула сталь. — Не врагов. Тех, кто уже прошёл этот путь и владеет силой. Он не сможет смотреть на это и оставаться в стороне. Он захочет догнать. Превзойти. И для этого придётся писать снова и снова.

Она поднялась из-за стола. Её фигура начала растворяться в темноте, оставляя после себя лишь холодное послевкусие и лёгкий запах гари.

— Оставьте Карда мне. — Голос доносился уже отовсюду и ниоткуда. — Я сделаю так, что он сам придёт к нам.

Зал погряз во мгле.

Глава 16 – Новые / старые знакомства

Закончилось тринадцатое лето.

Начало сентября я встретил в взбудораженном настроении. Впереди было моё испытание. Именно после тринадцатого лета наступало время проходить проверку на взросление. Так повелось в нашем дворе: каждый пацан в этот период своей жизни должен был доказать свою крутость.

Основной задачей было залезть в заброшенный дом и достать оттуда какой-нибудь предмет. От ржавого гвоздя до тарелки. Или осколка тарелки, который там остался.

У меня, конечно, было преимущество — заброшенный дом, в который лазили ребята, теперь стал домом моих знакомых. Вот это дух леса посмеётся надо мной, когда я приду и попрошу у него что-нибудь из его очень «полезных» вещей.

В первые же выходные учебного года я подошёл к самому старшему пацану из нашего двора. Его звали Ваня. Лет пятнадцать, высокий, с хитрым прищуром. Я подошёл к нему с уверенным видом.

— Ну что, всё, я готов, — сказал я. — Я готов доказать, что я вырос. И теперь я достоин быть в нашей банде.

Он смотрел на меня так, что мне пришлось поправить свои слова. Я действительно считал себя уже в их компашке. Мы хоть и росли немного разными кучками, но в любом случае были в одном дворе и все друг друга хорошо знали.

— Быть в вашей банде, — поправился я.

В то время, когда я с остальными ребятами и девчатами помладше гулял во дворе, основная банда уже сидела в своём логове — в шалаше рядом с гаражами. Да, они там неплохо устроились: у них был диван, они о чём-то обсуждали свои дела и играли в карты. Карты были их страстью. Я не знаю, зачем мне всё это нужно — вливаться в их шайку, — но я хотел какой-то сплочённости.

Увидев, что я исправился, Ваня усмехнулся.

— В целом, ты знаешь все правила, — сказал он. — Ты знаешь, что тебе нужно сделать. У тебя есть время до конца выходных. Не управишься — останешься трусом и никогда не будешь в нашей банде. Но если вдруг ты проявишь себя… в зависимости от того, что ты принесешь из этих развалин, будет зависеть твоя роль в нашей иерархии.

Этот момент я не знал. Мне стало до жути интересно.

— А что я должен принести? Можно конкретнее, Вань? Мы же оба понимаем, что мне интересней принести что-то более значимое и весомое. Даже если это будет очень страшно.

Он рассмеялся.

— Да, если ты принесёшь какой-нибудь гвоздь с забора или проволоку — это будет шестёрка. В целом иерархия нашей банды держится на колоде карт, так повелось. Вот, смотри: я — Король, главарь этой банды. Дама — это моя правая рука, Лерка из соседнего двора. Ты её ещё не знаешь, ни разу не видел, она с нами не гуляла. Антоха — Валет. Чтобы добиться этого, они себя проявили: Лерка принесла какую-то книгу, а Антоха спёр табурет. Ну, остальных ребят, кто помладше, наверное, знаешь. Они чуть постарше тебя. Шестёрка — это Вован. Когда он пытался что-то украсть из этого дома, появился дед-охранник и до чертиков его напугал. Всё, что он успел схватить с собой, оказалось гнутым ржавым гвоздём из двери. И то — он его захватил потому, что зацепился майкой, выдрал его и принёс с собой. Десятку делят между собой Лилька и Тёма. Они сверстники, ходили вдвоём, притащили пару изрисованных рунами камней из палисадника. Вот. Остальных мест пока ещё нет. Так что сам делай выводы — что тебе нужно будет утащить. Чем больше и значимее будет артефакт, тем более высокое место займешь.

— Королём мне в любом случае не стать? — спросил я.

— Не стать, — усмехнулся он. — Это место только моё.

Я подумал про себя: интересная у них иерархия, в целом адекватная. Вроде всё построено на значимости, смелости и отваге. Хотя зря они такое низкое место дали Вовану. Он хоть и парень трусливый, зато котелок у него варит отменно. Но, к сожалению, в нашей дворовой банде не было места карьерному росту. И жить ему с этим местом до тех пор, пока он не съедет. Обидно за парня.

Не теряя времени, я пошёл к своим знакомым.

Как всегда, девчонка уже встречала меня около ворот. Мы поздоровались, и я начал реализовывать свою схему по получению артефакта. Но как-то незаметно мы разговорились, и в какой-то момент я забыл, зачем сюда пришёл. Я даже не понял, как мы начали говорить про магию, но она начала мне в очередной раз хвастаться тем, что у неё получается. Старый дед обучил её новым фокусам. Хоть и выглядело это бесполезно, но теперь она могла усиливать рост растений. Конечно, не как в фильмах про волшебство, где мановением руки из семечка получается целый цветок, но она показала мне свои горшки и рассказала, что за три дня из семечка у неё вырос большой куст помидор. Хотя в такую погоду они уже не должны были расти.

Мне стало завидно. На самом деле. Её кто-то учит, она овладевает мистическими знаниями. Пускай даже такими бесполезными. Ну, условно бесполезными. Это, конечно, не те сражения с помощью огня, меча, ветра, которые я сам себе выдумывал, пока оставался один. Но тоже — проявление чего-то мистического в нашей обычной жизни. Мне тоже хотелось бы такому научиться. Я спросил у неё, возьмётся ли дед меня чему-нибудь обучать.

— А что? — спросил я.

Она помрачнела.

— Я уже разговаривала с дедом по этому поводу, — ответила она. — Он наотрез отказался. Сказал, что обучать себе врага не имеет смысла.

Я не понял, про какого врага она говорит. Но понял одно — дед опасается меня. Интересно, что же я мог такого сделать, если он меня чему-то особенному научит?

Я перевёл разговор на свою проблему.

— Помнишь, когда мы первый раз полезли в этот дом? Когда библиотекарша нам начала рассказывать про него, я уже его знал. Потому что ребята хвастались про ритуал взросления. Вот теперь пришёл мой черед. Тринадцатое лето прошло, мне пора доказать, что я взрослый. Конечно, это будет не совсем честно по отношению к другим ребятам, но я хочу произвести большое впечатление на них. Мне нужно что-то увесистое и полезное. Ты здесь уже давно живёшь, подскажи — что я могу такого взять, чтобы мне было не жалко, но при этом ребята бы меня признали.

Она задумалась, но ненадолго. На её лицо поползла улыбка.

— Я знаю, что тебе нужно, — сказала она. — Старая керосиновая лампа. На ней куча завитушек, дед заставляет меня вытирать каждую складку. Я уже больше не могу это терпеть. Я думала её выбросить тайком, но боялась. Он же её даже не берёт в руки. Вот зачем нужна старая лампа, когда сюда уже проведено электричество? Электричество проведено не только от электросети, но ещё и от генератора. Так что мы никогда не останемся без света. Я не понимаю, зачем она ему.

Я прикинул и согласился.

— Это будет замечательная вещь. Ребята явно оценят. Это не просто какой-то тупой гвоздь, а целая лампа, которой мы сможем освещать шалаш. Осталось только придумать, где взять горючее.

Тут она помрачнела.

— Ты подожди радоваться. Надо ещё спросить у деда, отдаст ли он нам её. Потому что он говорил, что нельзя её выбрасывать. Нет, она должна перейти в те руки, в которых будут ей пользоваться. По-другому он вряд ли её отдаст. Мне нужно как-то его убедить, что вам она принесёт пользу.

— Она стопудово принесёт пользу, — говорю я. — Вечерами ребята сидят с фонариками в шалаше. Я часто видел их, когда прогуливался мимо. Знаешь ли, сложно без освещения в темное время суток.

Она, довольная моим ответом, пошла спрашивать у деда. Очень странно, он даже не вышел, хотя мы провели в саду больше полутора часов. Может, у него плохое настроение? Ну, наверное, даже если так, то лучше, что он не вышел — а то опять осыпал бы меня порцией стёба. Какой же всё-таки вредный этот дед, подумал я про себя.

Через десять минут она вышла. Мне даже показалось, что она начала светиться от счастья.

— Да! Отлично! Он разрешил мне отдать её тебе. Вот, забирай её скорее и уходи, пока он не передумал. Я наконец смогу избавиться от этой лампы.

Я улыбаясь пошёл в сторону дома. Но перед выходом я решил проверить — не очередная ли это проделка деда. Вдруг с этой лампой что-то не так? Я хотел спросить сначала, но потом вспомнил, что у меня есть моё второе зрение. Я давно его не практиковал, но сейчас был хороший момент.

Мне потребовалось пару минут, чтобы в упор пялиться на лампу. В самом корпусе ничего не было — обычная железка. Но стекло странно отдавало каким-то зеленоватым цветом. На несколько мгновений я просто завис, тупо просматривая лампу. Девчонка всё поняла.

— Что в этой лампе особенного? — спросил я. — Я вижу, что стекло как будто зачарованное.

Она вздохнула.

— Ты не переживай. Там есть кое-что. Дед перед тем, как отдать тебе лампу, наложил два заклятия. Чтобы и вам хорошо, и нам не страдать, так сказать.

— Объясни мне, пожалуйста.

— Первое — эта лампа будет отгонять насекомых, когда вы зажжёте фитиль. Не привлекать их, а отгонять. А второе — пока она будет гореть, она будет использовать силу ваших эмоций, которые вы вокруг выплёскиваете. Чем насыщеннее и плотнее эмоции, тем лучше. Отгоняются насекомые и меньше тратится горючего. Но единственный момент… она не только для изгнания гнуса. Заклинание отпугивания требует не так много энергии, чтобы употребить все ваши эмоции. Если они вдруг будут слишком яркими, излишки будут отправляться в энергетический котёл деду. Вы в любом случае не сильно почувствуете разницу. Так что решай сам. Можете её вообще не зажигать, просто заберите. Главное — не выбрасывайте. Если твои ребята вдруг решат её выбросить, лучше забери и принеси мне обратно. Нечего разбрасываться артефактами на пустом месте.

Я почесал затылок и подумал: в целом, это неплохой бартер. Тем более, если у нас это отрицательно не повлияет, то почему бы нет? Я, довольный, пошёл домой.

Перед тем как уснуть, на границе сна и яви, мне показалось, что я что-то видел в своей комнате. Как будто гипертрофированная змея ползала по моим стенам. Я не придал этому значения — у меня слишком хорошее было настроение. Я уснул.

Следующее утро, воскресенье, радовало меня последними тёплыми днями уходящего лета. Я позавтракал и пошёл на улицу. Ребята уже собирались во дворе, чтобы отправиться в шалаш на свою базу и заниматься только одним им ведомым важным делом.

Я, не сильно стесняясь, ворвался прямо в разговор.

— Ну, вот он и я, — сказал я. — Вчера был в заброшке. Дождался, пока дед уйдёт, и следом за ним забрался в дом. Моя добыча — керосиновая лампа. Я думаю, если мы найдём топливо, она заменит нам фонарики. Интересная перспектива, в шалаше должно быть уютнее с этой лампой.

Ребята закивали и начали разглядывать лампу. Ванек подошёл ко мне.

— Ну что, молодец. Это достойно. Но ты тоже пойми — десятое место у нас уже кто-то делит, а первые три я не могу тебе отдать. Ребята меня просто не поймут. Выбери сам, какое место ты хочешь занимать. У нас девятое и ниже — всё свободно. Ты принёс действительно интересную вещицу.

Я представлял, что такое может произойти, поэтому у меня был подготовлен ответ.

— Давай я буду Джокером, — сказал я.

Он сначала не понял.

— Джокер — это карта из покера. В обычной колоде из тридцати шести карт её нет, но в покере она служит как помощь любой другой карте. Может быть парой любой другой, даже если у него в руке туз — джокер тоже будет тузом.

Ему это не понравилось.

— Ты не можешь быть старше меня! — сказал он.

— Ты меня неправильно понял, — объяснил я. — Я не собираюсь быть старше или главнее тебя или ребят. Мне просто интересна особенная роль. Роль, которая может быть плавающей. Я могу быть на вершине с кем-то, но без пары я буду один.

Он задумался. Его глаза сузились, он переглянулся с ребятами, потом снова посмотрел на меня.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Когда начнёт смеркаться, приходи к нам в шалаш. Мы устроим тебе обряд посвящения. Заочно ты всё прошёл. Поздравляю — можешь уже считать себя частью нашей банды.

Я, довольный, побрёл домой заниматься своими делами. Я даже не заметил, как прошло назначенное время — чуть было не опоздал на такое значимое для меня событие.

Придя вечером в шалаш, я увидел, что ребята неплохо устроились. Между старым железным забором и гаражами они растянули тент, выгребли весь мусор, который залеживался там годами, поставили диван. В центре стоял старый столик на одной ноге — эту ногу они прямо вбили в землю, и теперь он всегда стоял в одном месте и не шевелился. На нём они играли в карты.

Когда я пришёл, разговоры замолкли.

На улице было достаточно темно, но им не мешало играть в карты. Темнота раскинула свои лапы и обняла шалаш. Керосиновая лампа висела на железной спице, торчащей из стены одного из гаражей. Кстати, комаров действительно не было. Дед знает своё дело.

Блин, вот бы мне тоже чему-нибудь такому научиться. Было бы прикольно.

Ребята затихли. Ванек встал со своего кресла — он один единственный сидел на плетёном кресле. Ребята скучковались на старом выцветшем диване, который они притащили откуда-то с помойки.

— Ты прошёл своё первое испытание, — начал он. — Ты доказал свою отвагу и смекалистость. Лампа — достаточно ценный подарок. Теперь осталось проверить твою физическую развитость. Нам слабаки в нашей банде не нужны. Скажи, готов ли ты доказать, что ты вырос не только отважным, но и крепким парнем?

Я немного растерялся. Вообще непонятно, что он хочет от меня. Но, тем не менее, я согласился. Я не просто так затеял всё это. Доступ к шалашу был мне нужен — я хотел себе компании. И пройти ещё одно испытание, я думаю, для меня не составит труда.

— Да, — ответил я. — Я готов.

Он хищно улыбнулся.

— Отлично. Раз ты готов — снимай верхнюю одежду. Куртку и майку. Можешь отдать ребятам в руки. Я пробью тебе пресс. Если вытерпишь и не заплачешь — подтвердишь, что достоин быть среди нас. Не смотри так на других ребят — все через это прошли. Ну, так что, ты готов пойти на это, или испугался?

Конечно, всё это было пафосно. Но меня это явно не напугает. Я с начальной школы был крепким парнем. Не скрою, было немного лишнего веса, но мне кажется, он делал меня более симпатичным в глазах девчонок. Меня нельзя было назвать жирным — я был просто в теле. И я поставил на эту тонкую прослойку жира — даже если удар будет сильным, я не должен сильно пострадать.

Ничего не отвечая, я просто начал раздеваться. Когда я снял верх полностью, мы встали друг напротив друга. Я скопировал его хищный оскал, и со стороны, наверное, мы выглядели как два голодных волка, готовых к броску. Но в этом бою я должен был получить удар первым.

Я внутренне собрался, напряг мышцы кора. Из-за того, что я сильно сконцентрировался на мышцах пресса, мне показалось, что я перенаправил часть внутренних сил на укрепление этого места. Мой живот в моих глазах начал немного светиться.

И тут произошёл удар. В момент удара по мне едва заметная волна разошлась, как круги на воде. Это было «высвобождение» — не через намерение, а через резкий выброс. Какой-то новый, непонятный для меня способ.

В момент, когда произошло «высвобождение», я увидел светильник, который светился зелёным светом. Видимо, он поглощал много эмоций ребят, потому что свечение его было намного сильнее, чем в тот момент, когда я забирал его из заброшенного дома. И ещё — я увидел в очередной раз странное мерцание на стене гаража, как будто какая-то змея ползла. Стоило сконцентрироваться на ней — и она выползала за пределы шалаша. Я подумал, что это очень странное совпадение.

Боли я не почувствовал. Ребята начали аплодировать — я не дрогнул ни одним мускулом. Ваня странно посмотрел на свой кулак, как будто проверяя, настоящий он или нет. Но ничего не сказал.

Ребята начали меня хвалить:

— Ты молодец! Ты даже не поморщился!

Я не стал ронять авторитет Вани в глазах ребят. Сказал, что просто много ем риса, поэтому мой пресс напоминает сталь. Я рассмеялся. Не все ребята поняли, в основном те, кто смотрел тот же мультик по телевизору — «Король Шаман». Это была цитата оттуда.

Дальше всё пошло как по маслу. Я оделся, и мы начали играть в карты, рассказывать друг другу байки. Я получше знакомился с ребятами. Так и закончились мои первые школьные выходные в этом году.

Глава 17 – Цепная реакция

Первые две недели сентября прошли как в тумане. Я привыкал к новой роли. Джокер. Карта без масти, которая может быть чем угодно. Звучало круто, когда я сам это придумал. На деле же оказалось, что быть Джокером — значит быть никем.

В шалаше я чувствовал себя своим, но не до конца. Ребята принимали меня, хлопали по плечу, кивали при встрече. Но когда они начинали говорить о серьёзных делах, когда обсуждали свои планы на вечер или решали, кому что делать, я сидел в стороне и слушал. Мне не давали заданий. Мне не доверяли по-настоящему.

Я думал, что Джокер — это свобода. А оказалось, что это просто пустота, которую терпят, потому что ты принёс лампу.

Но я не жаловался. Я был рядом. Я ходил в шалаш каждый вечер, сидел на старом диване, слушал, смотрел, как ребята играют в карты, и ждал, когда меня позовут.

Ванек, кстати, менялся прямо на глазах.

Сначала я думал, что мне просто кажется. Ну, бывает у человека плохое настроение, все мы не сахар. Но с каждым днём он становился всё жёстче, всё холоднее. Раньше он смеялся вместе со всеми, травил байки, иногда даже подкалывал сам себя. Теперь же он смотрел на ребят сверху вниз, как будто проверял, достойны ли они его внимания. Он требовал, чтобы его называли «Королём». Не Ваня, не Ванёк, а Король. И когда кто-то забывался, он сразу же осаживал.

— Ты чего, забыл, кто здесь главный? — говорил он, глядя исподлобья.

Я заметил это, но решил не вмешиваться. Не моё дело. Я Джокер. Я просто сижу и смотрю.

В конце сентября ребята решили устроить вылазку. Ваня сказал, что мы едем в лес. На велосипедах. С картошкой, спичками и старым чайником для кипятка. Я вздохнул. Я не любил велосипед. Он выматывал меня, у меня болели колени, а ещё я чувствовал себя неуклюжим и смешным в этой гонке, где все крутили педали быстрее меня.

— Давай, Джокер, не отставай! — крикнул Антоха, проезжая мимо.

Я сжал зубы и нажал на педали.

Мы ехали до сумерек. Дорога вела через поле, потом ныряла в лесную тропу. Осень раскрасила листья в жёлтый и красный, и они шуршали под колёсами, как бумага. В воздухе пахло дымом и сыростью.

Мы остановились у старого кострища. Кто-то притащил сухие ветки, разжёг огонь, поставил чайник. Картошку закопали в угли. Ваня сидел на пне, смотрел на огонь и молчал. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но я заметил, как его глаза иногда шарили по нашим лицам, изучая нас, оценивая.

— А давайте страшилки травить? — бодро предложил Вован, подкинув ветку в костёр. Ему было тринадцать, и он отчаянно хотел доказать, что ему не страшно.

— Давай, — лениво отозвался Антоха, пиная носком ботинка угли. — Только чтоб кровь стыла.

— У меня есть одна, — сказал я тихо. — Про духа леса.

Все повернулись ко мне. Даже лес вокруг вдруг затих, будто прислушиваясь.

— Он не человек и никогда им не был, — начал я. — Он старше этих сосен, старше камней под нашими ногами. Когда здесь шумела непроходимая чаща, он был её душой, её пульсом. Он питался тенями зверей и дыханием путников, которые сбивались с тропы. Ему не нужны были жертвы — ему нужна была сама жизнь вокруг, чтобы течь по жилам деревьев. Но потом пришли люди с пилами.

Лес пал. Деревья ложились, как скошенная трава. И дух, оставшись без корней, без тела, без силы, начал умирать. Но он не хотел исчезать. Он слишком долго был здесь, чтобы просто уйти.

— И он нашёл девушку, — сказал я, глядя на огонь. — Охотницу из соседней деревни. Она забрела в болото во время грозы, потеряла собаку и сломала ногу. Он пришёл к ней не в образе зверя и не в образе человека. Он пришёл голосом — скрипом деревьев, завыванием ветра, плеском воды. Он пообещал ей спасение. И она согласилась.

— А что взамен? — спросил Вован, заворожённо глядя на меня. Он забыл, что хотел казаться смелым.

— Она думала, что взамен он попросит службу. Что она станет его жрицей или стражем. Она ошиблась.

Я сделал паузу. Костёр тихо зашипел, будто выдыхая.

— Он взял её тело. Не убил, нет. Он залез в неё, как в пустой дом. Он не питается мясом и не пьёт кровь. Он питается тем, что делает человека человеком: воспоминаниями, желаниями, страхами. Он живёт внутри неё до сих пор. Она ходит по деревне, покупает хлеб, растит детей, стареет. Но её глаза — это его глаза. И когда кто-то смотрит в них слишком долго, видит не зрачки, а бесконечный тёмный лес, в котором нет троп. Говорят, если прошептать её имя, она обернётся и улыбнётся. Но улыбнётся не так.

— И где она? — осипшим голосом спросил Антоха. — Эта баба?

Я улыбнулся уголками губ и поднял на него глаза.

— Она стоит у тебя за спиной, Антох. Она пришла на голос — на запах живых историй. Она ждёт, когда ты повернёшься, чтобы показать тебе лес, который никогда не кончается.

— Антооооооон, — прошептала Лера за его спиной и тихонько тронула за плечо.

Он заорал как резаный. Ребята все рассмеялись, сбрасывая накопившееся напряжение.

— Дура, — сказал он. — Не смешно!

Ребята понемногу успокаивались. Только ветер гудел в ветках.

— И что, он реально существует? — спросил Вован шёпотом.

— Реально, — сказал я.

Я не сказал, что знаю его. Не сказал, что его ученица — это та самая девочка, которую я иногда навещаю. Не сказал, что я разговаривал с ним, что он смотрел на меня своими старыми глазами и говорил со мной, как с равным. Я просто рассказал историю. Как легенду. Как сказку.

— Бред, — вдруг сказал Ваня. Его голос прозвучал резко, как удар.

Я повернулся к нему.

— Ты же сам не веришь в это, — усмехнулся он. — Все эти духи, сделки… Это для малышей. Для тех, кто боится темноты. Если бы он существовал, он бы уже давно пришёл за нами.

Он встал и отошёл в кусты. Я смотрел ему в спину и чувствовал, как внутри меня поднимается раздражение. Он не верил. Он даже не попытался поверить.

Через двадцать минут он вернулся. Я не заметил, как он уходил, но когда он появился снова, его лицо было бледным, глаза слегка расширены.

— Ты чего так долго? — усмехнулся Вован. — По-большому ходил?

Ваня резко обернулся. В его взгляде было столько ярости, что Вован отшатнулся.

— Ещё раз так скажешь — выбью тебе зубы, — прорычал он.

Все замолчали.

Я смотрел на Ваню, и внутри меня что-то дрогнуло. Раньше он бы посмеялся. Сказал бы что-то вроде «да, брат, у нас тут диета» — и все бы заржали. А теперь он стоял, сжимая кулаки, и смотрел на испуганного Вована, как на врага.

Антоха попытался сгладить ситуацию:

— Вань, да ладно, он просто пошутил.

— Шутки должны быть смешными, — ответил Ваня, не глядя на него.

Он сел на своё место и больше не сказал ни слова до самого вечера.

Мы жарили картошку, пили чай, но атмосфера была испорчена. Кто-то из ребят попытался начать новую тему, но разговор не клеился. Все чувствовали, что что-то изменилось. Что Ваня стал другим. Что он больше не тот, с кем можно посмеяться, с кем можно быть самим собой.

А я сидел и смотрел на огонь. И думал о том, что дух леса, о котором я рассказал, был реальным. И что, возможно, он не единственное существо, которое может следить за нами.

Прошло ещё две недели.

Ваня стал ещё более замкнутым. Он всё реже смеялся, всё чаще смотрел исподлобья. Ребята боялись подходить к нему с шутками. Даже Антоха, который раньше был его правой рукой, теперь старался держаться на расстоянии.

Однажды вечером, когда мы сидели в шалаше, Ваня неожиданно встал и подошёл к лампе, висевшей на стене гаража. Он долго смотрел на неё, и я заметил, как её зелёное свечение отражается в его глазах. Они стали почти такими же зелёными, как сама лампа.

— Что ты смотришь на неё? — спросил Антоха.

— Она красивая, — тихо ответил Ваня.

— Это же просто лампа. Железяка старая.

— Ты ничего не понимаешь, — Ваня повернулся к нему. — В ней есть что-то… особенное.

Я сглотнул. Лампа была артефактом. Я знал это. Но я не думал, что кто-то может видеть её магические переливы, кроме меня. Или, может быть, она влияла на всех, просто я не замечал этого?

Ваня сел обратно на своё кресло. Он был спокоен, но его глаза всё ещё горели тем зеленоватым светом.

— Я знаю, что мне нужно, — сказал он тихо. — Мне нужна настоящая сила. Не эти карты, не этот шалаш, не вы. Я хочу, чтобы меня боялись. Чтобы уважали по-настоящему. А не по-детски.

— Вань, ты чего? — спросил Антоха. — Мы же банда. Мы вместе.

— Нет, — ответил он. — Банда — это серьёзно. А вы — дети.

Он посмотрел на нас, и в его глазах было что-то новое. Что-то, что я уже видел раньше.

Я понял, что он уже не с нами. Даже когда он сидел здесь, он был где-то далеко.

В один из ноябрьских вечеров, когда мы сидели в шалаше, а лужи снаружи уже затягивались ледяной коркой, Ваня неожиданно встал, сложил карты и посмотрел на нас сверху вниз.

— Всё, — сказал он. — Я ухожу от вас.

Я думал, он шутит. Ребята тоже замерли. Антоха поднял голову и посмотрел на него с удивлением.

— Вань, ты чего? — спросил он. — Мы же банда. Мы же вместе.

— Нет, — жёстко ответил Ваня. — Банда — это серьёзно. А вы — дети. Вам с картами играть, а не по-настоящему дружить. Мне нужна компания, которая понимает, что такое власть. А вы… вы просто мелюзга.

Он усмехнулся, посмотрел на нас, как на кучку мусора, которую он оставляет позади.

— А ты, Джокер, — он повернулся ко мне. — Ты вообще никто. Ты сам себе придумал роль, чтобы быть хоть кем-то. Но ты даже не понял, что джокер — это тот, кто не нужен ни в одной игре. Ты просто на всякий случай. На случай, если кто-то захочет тебя использовать. Но я тебя не использую. Ты даже этого не стоишь.

Он развернулся и вышел из шалаша.

Мы сидели и молчали. В шалаше стало тихо, как в могиле. Я смотрел на пустое кресло, где ещё минуту назад сидел Ваня, и чувствовал, как внутри меня всё рушится.

Банда без Короля — это просто люди. И мы больше не знали, что делать.

Ночью я не мог уснуть.

В голове крутились слова Вани: «Джокер — это тот, кто не нужен ни в одной игре». Я пытался убедить себя, что он просто был жестоким и злым. Что он ошибается. Что я нужен, что я важный, что я — часть чего-то большого.

Но я не мог найти внутри себя ничего, что опровергло бы его слова.

Я закрыл глаза и попытался уснуть. Но вместо сна пришло что-то другое.

Туман. Я стоял посреди белого тумана, и вокруг ничего не было. Ни звуков, ни ветра, ни запахов. Только я и молчание.

И вдруг я услышал голос. Он был мягким, почти ласковым, но внутри него чувствовалась сталь.

— Ты думал, что он был твоим другом? — спросил голос. — Нет. Он был просто твоей иллюзией. Ты хотел быть частью чего-то, а ты стал частью пустоты.

— Кто ты? — спросил я.

— Ты знаешь, кто я. Я та, что хочет тебе помочь. Я та, что видит твою настоящую силу. Ты думаешь, что Джокер — это ничто? Нет. Джокер может быть всем. Но ты должен этого захотеть. Ты должен взять эту силу. И тогда они будут бояться тебя. Тогда они будут уважать тебя. Тогда они никогда не посмеют уйти от тебя.

Я хотел ответить, но не смог. Голос уже растворялся в тумане, и я просыпался, покрытый холодным потом.

Из-под кровати лился серебряный свет. Я сначала не понял, что это такое. Горела моя книга. Видимо, во сне я перешёл на второе зрение. Её обложка слегка светилась, притягивая моё внимание, словно живое существо, которое ждало, когда я сделаю шаг навстречу.

Но я боялся этого. Я боялся силы. Я боялся того, что она может сделать со мной. И как это может повлиять на моё вооружённое перемирие с тенями. Практически три месяца ко мне никто не являлся во снах. Я был одновременно рад и обеспокоен этим. Я не верил, что тени от меня так просто отстанут.

Я встал и подошёл к окну. За окном была ночь. Пустой двор. Холод. Я чувствовал себя таким же одиноким, как этот пустой двор. Но я не мог вернуться назад. Я не мог забыть тот голос.

Глава 18 – Точка невозврата

После ухода Вани всё пошло кувырком.

Первые месяцы мы ещё пытались собираться. Приходили в шалаш, садились на свои места, включали лампу. Антоха пытался быть главным, но у него не получалось. Он не обладал той уверенностью, той харизмой, которая была у Вани.

— Ну что, играем? — спрашивал он, раздавая карты.

— Давай, — отвечал кто-то из ребят без энтузиазма.

Мы играли всю осень. Но все понимали, что игра была лишь предлогом для того, чтобы собраться компанией, которая дышала одной идеей — идеей единства. А сейчас всё это прошло, и мы двигались на автомате. Раньше мы смеялись, подкалывали друг друга, спорили до хрипоты. Теперь мы просто перебирали карты, смотрели на них и ждали, когда всё закончится.

Антоха пытался разрядить обстановку. Он шутил, рассказывал истории, даже пытался затеять спор. Но его шутки звучали натянуто, истории казались скучными, а споры никто не поддерживал. Все чувствовали: что-то ушло из этого шалаша. Что-то важное. Может быть, дух? Или, может быть, та самая атмосфера, которая делала нас командой?

Наступили январские холода, и в шалаше сидеть стало невозможно. Нужно было искать новые способы сплочения команды. Этим местом стала теплотрасса, рядом с жилыми домами. Там мы и проводили основное время, просто сидя на тёплых трубах.

— Ну что, — сказал Антоха однажды вечером, — может, сходим куда-нибудь? В кино? Или на каток?

— На каток? — усмехнулся кто-то. — Там нет ничего интересного.

— Ну, посидим где-нибудь.

— Лучше здесь, — ответил Вован.

Антоха вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Завтра соберёмся, решим, что дальше делать.

Но завтра не наступило. По крайней мере, в том смысле, что мы снова не знали, что делать.

В середине января Ваня вернулся. Но не как друг — как враг.

Мы чистили снег у шалаша — нужно было поддерживать нормальное состояние вокруг этого места, а то к весне ничего не останется, всё сгниёт от сырости. Он подошёл в самый разгар процесса. С ним было трое парней, которые выглядели старше, сильнее и увереннее. Я их не знал, но они смотрели на нас свысока, как на мелюзгу, которая не заслуживает даже их презрения.

— Ну что, ребятки, — усмехнулся Ваня, — скучаете без меня?

Мы молчали. Антоха встал между ним и нами.

— Вань, тебе чего надо?

— Хочу познакомить вас с моими новыми друзьями, — кивнул он в сторону парней. — Они тоже хотят посмотреть на «шайку», в которой я раньше состоял.

Парни засмеялись. Один из них, высокий, с короткой стрижкой и наглым взглядом, шагнул вперёд.

— Ну и видок у вас, — протянул он. — Детишки. Банда называется. Вы хоть в карты-то умеете играть?

— Умеем, — ответил Антоха.

— Да ну? — усмехнулся парень. — Слабо с нами сыграть? На интерес.

Ребята переглянулись. Никто не хотел играть. Мы чувствовали подвох.

— Мы не играем с чужими, — сказал Вован.

— А мы и не чужие, — усмехнулся Ваня. — Мы же соседи. Почти родные.

— Мы уходим, — сказал Антоха и начал собираться.

Ваня шагнул вперёд и преградил ему путь.

— А я тебя не отпускаю. Ты же у нас Валет? Самый главный? Что же ты трусишь, Валет? Испугался?

Антоха побледнел. На его лице отразилось смятение. Он не был готов к открытому конфликту, не был готов к столкновению, которое могло перерасти в нечто большее. Он смотрел на Ваню и его друзей и молчал.

Но я не мог молчать.

— Отойди, — сказал я тихо.

Ваня обернулся и посмотрел на меня. Его глаза сузились. Улыбка исчезла с лица.

— А ты кто такой, Джокер? — усмехнулся он. — Ты вообще никто. Ты даже не карта. Ты — выдумка.

— Мне плевать, — ответил я. — Антоха сказал, что мы уходим. Мы уходим.

На мгновение Ваня задумался. Его глаза потемнели, и я почувствовал, как внутри него поднимается буря. Казалось, он готов был броситься на меня. Но его новые друзья не торопились помогать. Они смотрели со стороны, выжидая, как будто проверяя, на что он способен. Он опомнился и встал как вкопанный, давая нам возможность уйти.

Мы развернулись и вышли. Парни проводили нас смехом и свистом. Но я чувствовал их взгляды на своей спине. Они не собирались отступать. Им нужна была наша слабость, наша неуверенность. Они хотели уничтожить нас, но не физически, а морально, раздавить нашу веру в себя, нашу сплочённость. Они хотели сделать из нас пустое место.

В последующие дни начались мелкие, но болезненные унижения.

В школе меня дёргали за рюкзак, пинали ногой в коридоре, обзывали «Джокером» так, что это слово звучало как оскорбление. На переменах кто-то из компании Вани подходил ко мне и начинал расспрашивать о моей семье, о моих увлечениях, о моих слабостях. Я старался не обращать внимания, но они не отставали. Они искали мои слабые места, мои болевые точки.

— Ты дрожишь от страха? — спрашивали они. — Или причина твоей нерешительности — банальная слабость?

Я молчал. Я не хотел давать им повод. Но они находили его везде.

На уроках я сидел на задней парте и смотрел в окно. Там был холодный зимний двор, голые деревья, серое небо. Это было так похоже на мои чувства. Пустота.

— Слышь, Джокер, — сказал однажды кто-то из них, когда я проходил мимо, — твой дед вчера в магазин ходил? Мы видели, как он пиво покупал. Смешной такой.

Я развернулся, готовый ответить, но они уже смеялись и уходили. Я видел в их глазах удовольствие от моей беспомощности.

Иногда я пытался забыться. Я думал о Кристине, о её улыбке, о том, как она смеялась, когда я рассказывал ей о своих ритуалах. Но воспоминания приносили только боль. Она была далеко, и я не знал, увижу ли её когда-нибудь снова. Я думал о школе, о доме, о маме. Обо всём и ни о чём одновременно. Но больше всего я думал о той пустоте теперь уже в моей банде, которая образовалась после ухода Вани.

Он был прав, когда говорил, что я никто. Я действительно чувствовал себя никем. Теней не было, магии не было, друзей не было. Только я и моя книга, которая лежала под кроватью и ждала, когда я открою её.

В один из вечеров моих внутренних терзаний ко мне пришла тень.

Я смотрел в потолок, слушал, как за окном шумит ветер, и чувствовал, как внутри меня нарастает пустота. И вдруг я услышал голос. Как будто моё сознание раздвоилось и я начал разговаривать по ролям.

— Ты думаешь, что ты один, — сказал он. — Что тебя никто не понимает, что ты никому не нужен.

— Это правда, — ответил я. Что-то тени зачастили пробираться в реальный мир… — но дальше развивать мысль мне не дал её голос.

— Нет, — голос стал мягче. — Я вижу тебя. Я знаю, какой ты на самом деле. Ты сильный. Ты умный. Ты особенный. Просто они не замечают этого. Они слишком заняты собой, чтобы видеть, кто ты есть на самом деле.

— Ты говоришь так, как будто знаешь меня.

— Я знаю тебя, — сказал голос. — Я знаю, что ты способен на большее. Ты можешь быть сильным. Ты можешь быть тем, кого будут уважать, кого будут бояться. Всё, что тебе нужно — это сделать шаг.

Я хотел спросить, какой шаг, но не успел. В комнате стало холодно. Казалось, что время остановилось. Я лежал на кровати, и вдруг увидел её.

Она стояла в углу. Меньше меня ростом, но такая плотная, что я чувствовал её присутствие. Её лицо менялось — каждые несколько секунд новый изгиб губ, новый взгляд, новая форма. Но глаза оставались неизменными — тусклые, мутно-красные. Они смотрели на меня с чем-то, что я не мог понять. Может быть, с любопытством. Может быть, с насмешкой.

— Ты знаешь, кто я, — сказала она.

Я не боялся. Мне стало всё равно. Я настолько загнал себя своими мыслями, что мне стало даже на это — всё равно. Я устал. Так и не дождавшись от меня ответа, она продолжила.

— Я пришла, чтобы показать тебе, что ты теряешь. Ты думаешь, что без силы ты можешь быть счастлив? Ошибаешься. Ты теряешь себя. Ты теряешь своих друзей. Ты теряешь всё, что могло бы быть твоим.

— Я не хочу силу, — сухо сказал я.

— Не хочешь? — она улыбнулась, и её лицо стало чужим. — Тогда почему ты чувствуешь пустоту? Почему ты не можешь спать? Почему ты смотришь на книгу и боишься открыть её?

Я молчал. Желваки начали жить своей жизнью.

— Ты боишься, — сказала она. — Ты боишься стать сильным. Ты боишься, что если ты возьмёшь силу, то изменишься. Но ты уже изменился. Ты стал слабее. Ты стал никем.

— Я справлюсь, — сказал я с поднимающимся из меня рыком.

— Ты? — она усмехнулась. — Ты не сможешь справиться даже с этим. Ты даже не можешь защитить себя от тех, кто унижает тебя в школе. Ты думаешь, что если ты будешь прятаться, то всё пройдёт. Но оно не пройдёт. Оно будет становиться только хуже. И когда ты останешься совсем один, ты поймёшь, что совершил ошибку.

Я хотел ответить, но она уже исчезла. Осталась только тишина. И холод. И книга под кроватью, которая снова светилась в темноте.

На следующее утро я проснулся разбитым.

Пытался собраться, но внутри меня поселилась какая-то тяжесть, которая не давала двигаться. Я с трудом поднялся, с трудом добрался до школы. С трудом сидел на уроках. Я думал о том, что сказала тень. О том, что она обещала силу. О том, что у меня есть выбор.

В этот день я опаздывал на занятия. Будильник почему-то был выключен, а родители забыли разбудить. В школе меня снова ждали. Ваня и его ребята стояли у входа, перекрывая путь. Ваня смотрел на меня со снисхождением.

— Ну что, Джокер, — усмехнулся он. — Почему опаздываешь? Ты же знаешь, что это не хорошо? А ты должен быть хорошим мальчиком. — его дружки подхватили его настроение и стали смеяться.

Я молчал. Я не хотел с ними разговаривать. Я не хотел давать им повод для насмешек. Я пытался пройти мимо, но они преградили дорогу. Ваня подошёл ко мне вплотную и посмотрел мне в глаза.

— Ты слаб, — сказал он тихо. — Ты всегда был слаб. Я просто не замечал этого раньше.

Я хотел ответить, но не мог. Я чувствовал, как внутри меня поднимается волна гнева, но я подавлял её. Сдерживал. Прятал. Это было то же самое, что случилось с Вованом в лесу — когда смех и шутки внезапно становились оружием. Только теперь это было направлено на меня.

— Я не слаб, — сказал я тихо.

— Докажи, — усмехнулся он.

Он стоял и смотрел на меня, ожидая ответа. Он хотел, чтобы я ударил его. Он хотел, чтобы я сорвался. Он хотел, чтобы я показал свою слабость.

Но я не ударил его. Я развернулся и ушёл.

Я слышал их смех за спиной. Я слышал, как Ваня говорит о том, что я трус. Я слышал, как его друзья обсуждают меня. Я не оборачивался.

Внутри меня нарастала пустота. Пустота, которую я не мог заполнить. Пустота, которая становилась больше с каждым днём.

Я чувствовал, что тень была права. Я действительно терял себя. Я терял свою силу. Я терял свои знания. Я терял свою магию. Я терял свои способности. Я терял всё, что делало меня тем, кто я есть.

Когда я возвращался домой, в голове звучали слова: «Ты думаешь, что без силы ты можешь быть счастлив? Ошибаешься». Она была права. Я не мог быть счастлив без силы. Я не мог быть собой без неё. Я был создан для магии. Я был создан для тайн. Я был создан для того, чтобы знать то, чего не знают другие. И я не мог отказаться от этого. Я решил, что не буду больше прятаться. Я открою книгу. Я продолжу писать. Я стану сильным. И тогда я покажу им всем, кто я на самом деле.

Когда я пришёл домой, меня ждал отец.

Он стоял у двери и смотрел на меня с выражением, которое я видел раньше. Разочарование. В его руках была моя книга. Он держал её, и я сразу понял, что всё кончено.

Он нашёл её. Он всё знал.

— Что это? — спросил он, держа книгу передо мной, будто обвиняя меня в том, что я потерял себя. — Что ты там пишешь?

Я молчал. Он не понял бы. Никто не понял бы.

— Я спрашиваю тебя, — сказал он. — Что это за книга? Ты что, занимаешься какой-то ерундой? Рисуешь какие-то знаки? Пишешь чепуху?

Я смотрел на книгу и чувствовал, как внутри меня всё замирает. Это была моя связь с магией. Моя связь с тайнами. Моя связь с миром, который я знал.

— Это моё, отдай мне, — сказал я.

— Мне и маме не нравится это твоё увлечение. Прекрати заниматься ерундой, возьмись за голову, — ответил он.

Он не стал ждать моих объяснений. Он не хотел знать правду.

Он с силой вернул мне книгу. В груди заболело. Я не мог сказать ни слова. Я не мог пошевелиться. Внутри меня всё рухнуло.

Моя тайна раскрыта, и она не добавляет положительных очков в сторону хорошего сына. Для меня всё исчезло в тот момент. Мне стало обидно. Я на негнущихся ногах подошёл к своему столу, сел и посмотрел в окно. За окном шёл снег. Но я не видел его.

Я смотрел в пустоту. Я чувствовал, как внутри меня умирает что-то важное. То, что делало меня живым. То, что делало меня сильным. И теперь я чувствовал, что всё это было напрасно. Тень была права. Я был слаб. И я не мог изменить этого.

К концу января компания окончательно развалилась. Мы перестали видеться. И перестали быть теми, кем были.

Я ходил мимо шалаша и видел, как он разваливается. Тент порвался от снега. Диван подрали собаки. Лампа висела на стене, напоминая, что здесь когда-то был уют. Наша банда умерла.

Мы больше не были командой. Мы были просто людьми, которые жили по соседству. И я не знал, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать то же самое.

Я смотрел на пустой шалаш и чувствовал, как внутри меня становится холодно. Как будто зима пришла не только на улицу, но и в мою душу. У меня больше не было ничего. Ни силы. Ни друзей. Ни магии. Только пустота, только лампа — трофей, который я забрал домой.

Глава 19 – Переход в новое

Я сидел за столом и смотрел на лампу. Зима уже закончилась, и первые лучи тёплого солнца начали пробиваться сквозь плотный занавес из туч.

Она стояла передо мной, старая, керосиновая, с завитушками на корпусе. Но я видел её по-другому. Я видел её вторым зрением. Дед говорил, что она отгоняет насекомых и питается эмоциями. И это работало, и я хотел узнать как.

Зелёное свечение, которое исходило от стекла, пульсировало в такт моему дыханию. Я пытался разобраться, как она работает. Я предположил, что, как и любой механизм в человеческом мире, должна быть какая-то структура. К примеру: чтобы машина ехала, нужен двигатель. Чтобы двигатель работал, нужно топливо. Чтобы работал компьютер, нужна электрическая цепь. У всего есть алгоритм. У всего есть логика. Значит, и у заклинания должна быть логика.

Я смотрел на лампу, пытаясь увидеть структуру. Сначала я видел только пятна. Размытые, зелёные, они переливались, создавая иллюзию движения. Но я не понимал, что они значат. Это было как смотреть на незнакомый язык — буквы есть, а смысла нет.

Голова начала болеть. Сначала просто ныть, потом пульсировать, потом раскалываться на части. Я сжал виски, пытаясь удержать фокус, но всё расплывалось. Мигрень накатывала волнами, миллионы фейерверков начали взрываться перед глазами, а от цветных зайчиков было никуда не деться. Всё это меня сильно вымотало.

Я отложил лампу и лёг спать.

Во сне ко мне пришла тень.

Я стоял посреди белого тумана, и она была рядом. Её лицо менялось каждые несколько секунд, но глаза оставались неизменными — тусклые, мутно-красные.

— Ты пытаешься понять, это похвально, — сказала она. — Но ты смотришь не туда.

— Куда мне смотреть? — спросил я.

— Ты видишь пятна, потому что твоё второе зрение — это ассоциации. Твой мозг пытается перевести энергию в картинки, которые ты можешь понять. Но ты не понимаешь их, потому что не знаешь языка.

— Какого языка?

— Языка схем, — ответила она. — Каждое заклинание — это нить. Ты видишь их как свет, но, если сместить фокус, ты сможешь увидеть структуру. Попробуй представить, что ты смотришь на чертёж. Линии, соединения, узлы. Это не просто пятна. Это схема.

Я попытался представить. В моей голове всплыла картинка — линии, которые соединяются в узлы, как на электрической схеме. Я представил, что зелёное свечение лампы — это не просто свет, а сеть, которая тянется от стекла к корпусу, от корпуса к фитилю.

— Теперь ты начинаешь понимать, — сказала она. — Но этого недостаточно. Тебе нужно знать, как работает сам механизм. Изучи основы. Пойми, как строится заклинание.

— Где я могу это узнать?

— Ты уже знаешь. Ты просто смотришь не под тем углом. Вспомни.

Она исчезла. Я проснулся с чувством, что меня где-то пытаются обмануть. Как я могу вспомнить то, что не знал? Я не знал, что именно от меня требовалось, но внутри меня появилась уверенность в успехе.

На следующий день я снова сел за стол и начал разглядывать лампу. Хорошо, что всё ещё были весенние каникулы. Осталось пару дней до школы, я должен успеть разобраться в принципе работы.

Я попытался сместить фокус. Представить, что я вижу схему. Линии, узлы, соединения. Но в голове была только пустота. Всё, что я видел — это снова пятна. Зелёные, без чётких контуров.

Я злился на себя. Я чувствовал, что что-то упускаю, но не мог понять, что именно. Я снова и снова пытался настроить своё зрение, но ничего не получалось.

Ночью тень пришла снова.

— Ты недостаточно стараешься, — сказала она. — Почему ты делаешь вид, что не знаешь, как это работает? Как будто ты не знаешь основ.

— Ну так научи меня, как правильно, — огрызнулся я.

Она улыбнулась. Её лицо на мгновение замерло, приняв чьи-то чужие черты.

— Хорошо. Я покажу тебе пример. Представь, что заклинание — это программа. Как в компьютере. У него есть входные данные, алгоритм и результат. Алгоритм — это последовательность действий. Каждое действие — это команда. Ты можешь представить это как код. Заклинание деда на лампе — это программа, которая работает по определённому алгоритму. Она собирает эмоции, преобразует их в энергию и отдаёт часть деду. Если ты изменишь алгоритм, то изменишь и результат.

— Как я могу изменить его?

— Ты увидишь его, когда научишься читать схемы. Сейчас ты видишь только пятна, потому что твой мозг не перестроился. Но когда ты поймёшь структуру, ты сможешь изменить нити. Ты сможешь перенаправить поток.

Она показала мне схему, которую я должен буду увидеть на лампе.

— Я надеюсь, теперь ты знаешь, что делать, — сказала она и исчезла.

Я проснулся и понял, что мне нужно записать это. Я видел схему в своей голове — линии, которые тянулись от стекла к корпусу, к фитилю, в воздух. Я видел, как они соединялись в узлы, как энергия текла по ним.

Я открыл книгу и начал писать.

«Обучение смещению спектра второго зрения. Второе зрение — это не просто способность видеть энергию. Это ассоциации. Мозг переводит энергию в картинки, которые ты можешь понять. Чтобы видеть структуру, нужно сместить фокус — представить энергию как схему, как чертёж, как программу. Тогда ты сможешь читать заклинания, как читают код, как книгу».

«Основы артефакторики. Каждое заклинание — это алгоритм. У него есть входные данные, последовательность действий и результат. Заклинание деда на лампе — это программа, которая собирает эмоции, преобразует их в энергию и отдаёт часть создателю. Если изменить алгоритм, можно изменить результат. Вместо того чтобы отдавать энергию деду, можно перенаправить её в другое русло — например, на высасывание всех эмоций».

Я закрыл книгу и почувствовал, как внутри меня поднимается уверенность. Теперь я знал, что делать. Я знал, как изменить лампу. Осталось понять, зачем мне её менять. И тут в моей голове зародился план мести.

Я взял лампу и посмотрел на неё. Теперь я видел её по-другому. Я видел схему — линии, узлы, соединения. Я видел, где находится управляющая нить. Я видел, как энергия течёт по ней.

Прикоснувшись к стеклу, я почувствовал, как энергия пульсирует под моими пальцами. Я сосредоточился и попытался перенаправить поток. Он сопротивлялся, я даже вспотел от напряжения, но он никак не хотел подчиняться моей воли. В моменте мои руки окутала черная дымка и мне стало намного проще управлять потоками. Я всё сделал за несколько минут, как будто я проводил такую операцию не в первый раз.

Лампа вспыхнула на мгновение, а потом погасла. Постепенно от стекла начало исходить фиолетовое свечение. Теперь она воспринималась немного иначе. Как будто этой лампой хотелось обладать, как будто она стала более привлекательной.

На эмоциях я написал ещё одну страницу в гримуар.

«Схема лампы (старая и новая). Старая схема: эмоции → сбор → преобразование → передача деду (часть) и отгон насекомых (часть). Новая схема: эмоции → сбор → преобразование → высасывание всех эмоций → апатия. Для изменения всего контура нужно найти управляющую нить — ту, которая связывает стекло с фитилём — и разорвать её, перенаправив поток».

Ещё чуть-чуть и страницы закончатся, — подумал я, — осталось всего две, наверное, нужно будет добавить ещё или сделать новый.

С этими мыслями я лёг спать.

В первый же школьный день я подошёл к Ване.

Он стоял с друзьями у входа, смеялся над чем-то. Когда он увидел меня, его лицо исказила усмешка.

— Ну что, Джокер, — сказал он. — Опять пришёл, чтобы тебя унизили?

Я сделал вид, что мне страшно. Я опустил глаза, сгорбился, притворился слабым. Ваня рассмеялся.

— Ну что ты мнёшься, говори, что хотел, пока не получил тумаков!

Я поднял глаза и протянул ему лампу.

— Она тебе нравилась, — сказал я. — Я хочу, чтобы она была у тебя.

Ваня посмотрел на меня с подозрением. Он взял лампу, покрутил её в руках, внимательно разглядывая фиолетовое стекло. Его глаза слегка расширились, когда он увидел свет, который отражался от стекла.

— Зачем ты мне её даёшь? — спросил он.

— Чтобы ты оставил меня в покое, — сказал я. — Я больше не хочу с тобой ссориться. Ты сильнее. Ты победил.

Ваня усмехнулся.

— Ну, если ты такой слабак, то ладно, — сказал он. — Я забираю её. Но это не значит, что я оставлю тебя в покое. Ты ещё пожалеешь, что не сопротивлялся.

Он развернулся и ушёл, а его друзья последовали за ним. Я смотрел им в спины и чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство.

Я не знал, что это было. Может быть, удовлетворение, но какое-то извращённое, кровожадное. Теперь осталось только ждать. Когда на моей улице будет праздник. По идее, ребята должны будут потерять ко мне интерес, да и вообще ко всему. Надеюсь, это послужит им уроком.

Прошло две недели.

Я наблюдал за Ваней и его компанией. Сначала я не замечал изменений. Они всё так же смеялись, всё так же донимали меня. Но с каждым днём их смех становился тише, их движения — медленнее, а их глаза пустели.

К концу второй недели я увидел результат. Они выглядели уставшими, апатичными. Их лица осунулись, под глазами залегли тени. Они перестали смеяться по-настоящему — только механически, как роботы, которые повторяют заученные движения.

Они всё ещё донимали меня, но уже без напора. Их шутки были вялыми, оскорбления — безжизненными. Они казались тенями самих себя.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня нарастает странное чувство. Сначала я думал, что это триумф. Что я победил. Но потом я понял, что это не так.

Я чувствовал пустоту. Ту же самую пустоту, которую я видел в их глазах.

Лампа работала. И я не знал, смогу ли остановить её.

Я решил, что не могу так продолжать. Я не хотел становиться тем, кто разрушает жизни других. Я хотел остановить Ваню, но не так. Не таким способом.

Но для начала мне нужно было остановить действие лампы, а как это сделать, я не знал. Самое гениальное, что пришло мне в голову — обратиться к создателю лампы.

После уроков я побежал к старому дому. В этот раз меня встретил дед.

— Наконец-то явился, — проворчал он. — А я-то всё гадал, когда тебя замучит совесть и ты прибежишь ко мне.

— Так вы знали, что я сделал с лампой? — удивился я. — И решили не мешать творить мне зло?

— Так! Это что ещё за разговорчики. Мальчик, не забывайся. Я не добрая фея. Мне вообще до лампочки на этих детишек. Я просто почувствовал, что поток от лампы усилился троекратно. Поэтому и понял, что ты что-то сделал. А теперь рассказывай, что, а главное, как ты это сделал?

Я ничего не тая, рассказал про новую знакомую тень. Про изменение схемы заклинания. Про то, что ребята выглядят с каждым днём всё хуже. И мне страшно, вдруг я что-то сделал не так, и теперь хочу это прекратить.

Выслушав меня, дед начал ходить из стороны в сторону. Странно жестикулируя и говоря как будто сам с собой. Минут через десять такого представления он остановился и сказал:

— Это, конечно, хорошо, что ты решил идти по светлому пути, но боюсь, я ближайшее время ничем тебе помочь не смогу. Даже с учётом твоей подруги, мне не хватит сил, чтобы на таком большом расстоянии отменить твоё заклятие. Нужно ждать лета, когда мир вновь оживёт и наберёт силу. Тогда я смогу с помощью природы достать и обезвредить лампу из любой точки планеты.

— А ребята выдержат такой расклад? С ними ничего плохого не может случиться? — встревоженно спросил я.

— Всё будет хорошо с твоими ребятами. Уже сейчас я уменьшил количество передаваемой энергии от лампы ко мне. Это поможет им продержаться ещё два месяца. Этого времени должно хватить.

— Спасибо, спасибо, что помогли мне. Мне действительно стыдно за свой поступок, — начал я бормотать извинения перед дедом.

— Мне не нужны твои извинения. Это твоя жизнь. А теперь иди. Не отвлекай меня от созерцания возрождения природы после зимы, — сказал он на прощание.

Как я дошёл до дома — не помню. Я кучу раз прокручивал в голове всю эту ситуацию и приходил к тому, что мне нравилось, как она разрешилась. Я почувствовал, что всё делаю правильно. Почувствовал уверенность в себе.

Зайдя домой, я подошёл к отцу и рассказал ему всё. Про травлю, про Ваню, про его компанию. Отец слушал внимательно, не перебивая. Я видел, как его лицо становится жёстче, как его челюсть сжимается.

— Почему ты не сказал мне раньше? — спросил он, когда я закончил.

— Я боялся, — сказал я. — Боялся, что будет хуже.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, а потом вздохнул.

— Завтра я пойду с тобой в школу, — сказал он.

На следующий день отец пришёл в школу. Мы пошли к завучу. Отец говорил твёрдо и чётко. Он не кричал, но в его голосе чувствовалась сталь.

— Моего сына травят, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы разобрались с этим.

Завуч — строгая женщина с короткой стрижкой и внимательными глазами — кивнула.

— Мы проведём проверку, — сказала она. — Если информация подтвердится, виновные понесут наказание.

Она вызвала Ваню и его друзей с урока. Мы стояли в коридоре, когда они вышли. Их лица были бледными, глаза тусклыми. Они выглядели растерянными.

— Что происходит? — спросил Ваня.

— Ты знаешь, — ответил отец.

Завуч начала говорить. Она говорила о правилах, о дисциплине, о том, что травля недопустима. Она говорила о педагогическом совете, о возможном отчислении.

Ребята слушали молча. Их лица не выражали ни страха, ни раскаяния. Только пустота. Лампа сделала своё дело.

Ваня посмотрел на меня. В его глазах не было злости. Только усталость. И, может быть, небольшая искорка понимания того, что он только что потерял больше, чем просто статус в школьной иерархии.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Мы больше не будем.

В конце учебного года я узнал, что Ваня переводится в другую школу. Родители решили, что он достаточно показал себя в этой школе и что после такого учителя не дадут ему покоя.

А после того разговора с завучем я вернулся домой и открыл книгу. Я понял, что всё записанное мной за те каникулы содержит в себе злые помыслы, и мне хотелось предупредить о них будущего читателя. Ведь я верил, что я пишу не для себя, а для других.

Интерлюдия 5 - Маленькие победы в большой войне

Воздух в круглом зале был густым, как старая патока, и тяжёлым, как вина, которую здесь никогда не подавали. Свет исходил не от источника, а от них — от сущностей, восседающих на тронах, вырезанных из одного куска чёрного, как бездна, обсидиана. Тени под потолком клубились, переплетаясь друг с другом, словно живые змеи, прислушивающиеся к каждому слову, к каждому движению, к каждому дыханию.

Первый сорвался с места, едва тишина начала затягиваться. Его почти двухметровая фигура пульсировала багрово-угольным светом, мышцы — канаты из спрессованных теней — ходили ходуном, перекатываясь под кожей, как живые существа. Глаза горели ярче всего в зале — два раскалённых угля, которые, казалось, могли прожечь обсидиан насквозь. Он сжимал и разжимал кулаки, и от этого движения воздух вокруг него начинал искриться.

— Опоздала! — рявкнул он, и по стенам пробежала дрожь. Голос его был как удар по наковальне — грубый, рваный, скрежещущий, как ржавый металл, который насильно заставляют двигаться. — Я ненавижу ждать! Это оскорбление! Личное оскорбление!

Он ударил кулаком по подлокотнику своего трона, и обсидиан покрылся сетью тонких трещин, которые тут же затянулись, будто их и не было. Красновато-чёрный силуэт пульсировал в такт его дыханию, и жар, исходящий от него, заставлял даже тени под потолком отодвигаться в сторону.

— Терпение, мой вспыльчивый друг, — пропела та, что сидела напротив. Её лиловый туман с трудом удерживал человеческие очертания, лицо было не разобрать — оно плыло, как размытый портрет, в котором угадывались лишь намёки на черты. Голос её струился медом — ласковый, липкий, как шёпот на ухо, как шёлк, который обволакивает кожу. Она никогда не стояла на месте — даже сидя, она скользила, перетекая с одного бока на другой, как вода. Её глаза мерцали — то вспыхивая, то гаснув, как далёкие молнии в ночном небе. — Терпение — это искусство. Острота желания только возрастает от ожидания. Разве ты не знаешь, что самое сладкое — это то, что достаётся с трудом?

— Сладость? — он повернулся к ней, и в его голосе скрежетал металл. — Я не ищу сладости! Я ищу результата! Ждать — значит тратить время! А время — это сила! И когда я жду, я чувствую, как моя сила уходит в песок!

Он сделал шаг вперёд, и его трон содрогнулся, будто от удара. Его пульсирующие канаты вздулись, и на мгновение показалось, что он вот-вот разорвёт свою собственную форму.

— Ты слишком нетерпелив, — она покачала головой, и в этом жесте было столько снисходительной грации, что любой смертный пал бы к её ногам. — Ты всегда был таким. Горячим. Стремительным. Неуклюжим.

— Неуклюжим?! — в его голосе прорезался рёв, и жар разлился по залу. Обсидиановые троны начали нагреваться, и даже тот, кто сидел в стороне, почувствовал это. — Я тот, кто крушит стены! Я тот, кто ломает волю! Я тот, кто заставляет их кричать! И ты называешь меня неуклюжим?!

— Фу, — фыркнул третий, и в этом звуке было столько презрения, что его хватило бы на целую армию смертных. Его почти чёрная фигура с пепельным отливом была безупречна — слишком прямая, слишком гладкая, слишком правильная, как надетый наспех костюм, который сидит идеально. Он восседал на троне, и каждый его жест был актом милости. Улыбка не сходила с его лица, даже когда он говорил с презрением — холодная, тронутая насмешкой, она не касалась его глаз, которые горели ровно, без единого колебания. — Вы оба опускаетесь до уровня животных. Твои «искусства», дорогая, примитивны. Игра с базовыми инстинктами. Отсутствие вкуса. А твой гнев, — он повернулся к красному, даже не меняя позы, — это просто детская истерика, которую ты не можешь контролировать.

Он поправил несуществующий воротник, и в этом жесте было столько величавого безразличия, что казалось, он разговаривает с кем-то, кто стоит на ступень ниже его.

Красный замер. Его форма сжалась, как сжимается кулак перед ударом. Пульсирующие канаты остановились на мгновение, и тишина, которая наступила, была опаснее любого его крика.

— Детская истерика? — повторил он тихо, и в этом шепоте было больше опасности, чем в его криках. — Ты назвал мою ярость детской истерикой?

— Я назвал её тем, что она есть, — холодно ответил безупречный, даже не глядя на него. Он разглядывал свои идеальные ногти с таким видом, будто всё происходящее было ниже его достоинства. Каждое его движение было выверенным, медленным, словно он делал одолжение, просто находясь здесь. — Ты врываешься, ломаешь, пугаешь. Ты действуешь как таран. Но тараны не строят — они разрушают. А мы здесь собрались не для разрушения.

— О, конечно, — та, что говорила медом, театрально приложила руку к груди, изображая обиду, которую совершенно не чувствовала. Её сиреневая вуаль колыхнулась, и на мгновение в ней проступили очертания прекрасного лица, которое тут же растворилось, как мираж. Её глаза вспыхнули ярче на мгновение, но тут же погасли. — Из нас двоих именно я не понимаю вкуса? Но ведь именно благодаря моим «базовым инстинктам» наш мальчик вообще начал писать в своей драгоценной книге. Страх делает его тупым и злым, а твоя одержимость совершенством парализует его. Только желание, только жажда обладания двигает его вперёд.

— Ты говоришь о желании, — фыркнул безупречный, и в его голосе проскользнула холодная насмешка. Его глаза, два неподвижных угля, смотрели сквозь неё, как сквозь пустое место. — Но ты не понимаешь, что такое настоящее желание. Ты играешь с телами, с плотью, с низменными инстинктами. Я же работаю с душой. Я заставляю его стремиться. Быть лучше. Быть выше. Быть достойным меня. Это искусство.

— Искусство? — она рассмеялась, и смех её был подобен звону хрусталя. Глаза её снова вспыхнули и погасли, и в этом мерцании было что-то неуловимое, что заставляло смотреть на неё снова и снова. — Ты просто говоришь ему, что он лучше всех. Это не искусство, это лесть. И ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— Лесть? — он впервые повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде было столько холода, что даже тени под потолком замерли. Его улыбка стала шире — тронутая презрением, холодная, как сталь. — Лесть — это когда ты говоришь кому-то то, что он хочет услышать. Я же говорю ему то, что он должен знать. И это большая разница.

— Мальчику нужна была сила! — вмешался красный, и его голос прозвучал как удар. Багровый силуэт шагнул вперёд, и в воздухе запахло гарью. — Страх! Гнев! Ярость! Я дал ему всё это! Я заставил его почувствовать, что он может сокрушить любого врага! Это был мой вклад!

— Твой вклад, — холодно отрезал безупречный, — был похож на удар кузнечным молотом по ювелирному изделию. Ты разрушаешь больше, чем создаёшь. Ты врываешься, ломаешь, уничтожаешь. Это не искусство. Это вандализм.

Их спор нарастал, перекрёстный, как битва, как схватка, в которой никто не хотел уступать. Каждый крик, каждая насмешка, каждое слово были ударом, который эхом разносился по залу. Тени под потолком начали двигаться быстрее, вплетаясь в хаос их голосов, пока, наконец, в центре зала не начала сгущаться тьма. Она не была чёрной — она была местом, где свет умирал. Где он не просто исчезал, а переставал существовать.

Из этой пустоты вышла та, которую они ждали.

Полтора метра ростом, тёмно-зелёная, почти чёрная, с перламутровым отливом, который переливался в глубине её кожи, как нефрит в воде. Её лицо менялось каждые несколько секунд — новый изгиб губ, новый взгляд, новая форма. Словно она примеряла чужие лица, надеясь найти своё, но так и не находя. Глаза её были тусклыми, мутно-красными, как болотная вода, в которой отражается закат. Скромно одетая, в простое, но безупречно сидящее платье, она стояла в центре круга с кроткой, почти смиренной улыбкой, которая не касалась её глаз.

— Прошу прощения за задержку, — сказала она, и голос её был скользким, как вода по стеклу, тихим и вкрадчивым, как журчание ручья, в который упал камень. — Я наблюдала за нашим маленьким проектом.

— Ты опоздала, — прорычал красный. Его голос был как скрежет ржавого металла, и воздух вокруг него сгустился от злобы. — Твоё оправдание?

— Моё оправдание, — она чуть склонила голову, отчего свет упал на её лицо особенным образом, и на мгновение в нём проступили чьи-то чужие черты, — самое лучшее из всех.

— Говори! — приказал он, и его голос был как удар грома.

Она выдержала его взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то — то ли вызов, то ли улыбка.

— Мой план сработал.

Тишина, которая наступила после этих слов, была глубже, чем любая темнота. Даже безупречный перестал разглядывать свои ногти. Фиолетовая дымка подалась вперёд, её глаза вспыхнули ярче на мгновение, прежде чем снова погаснуть.

— Что значит «сработал»? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучали стальные ноты. — Весь план? Он закончил ритуал?

— О, не весь, — зелёная рассмеялась, и смех её был подобен журчанию ручья. — Весь план — это долгий, извилистый путь. Но первая, и самая важная, его веха взята. Наш мальчик… он понял. Он принял свою суть. Он написал их. Все три.

Она обвела их взглядом, и в этом взгляде было столько кроткого торжества, что даже красный замер на мгновение.

— Он перестал быть просто мальчиком. Он стал проводником. Ещё немного — и он наш.

— Ха! — красный вскочил со своего трона, и в зале повеяло гарью. Его пульсирующие канаты вздулись, и жар разлился по залу. — Это была моя работа! Именно моя ярость заставила его сделать первый шаг! Моя сила сожгла его нерешительность!

— Твоя сила едва не погубила всё дело, — холодно отрезала зелёная, но её голос оставался мягким, как бархат. — Ты сделал его грубым, ты заставил его ломать вещи. Это было… неэлегантно. Я же направила его. Я показала ему, что он достоин большего. Что он лучше других. Я заставила его почувствовать сладость их падения.

— Ты лишь играешь на низких струнах, — фыркнул безупречный. — Чувство превосходства — это моя вотчина. Ты паразитируешь на моей идее.

Зелёная повернулась к нему. В её глазах мелькнула искра, которую она тут же погасила, и на её лице снова засияла кроткая улыбка.

— О, дорогой мой, я ни в коем случае не отрицаю твою роль. Ты дал ему основу. Ты дал ему стержень. Но вы все, — она обвела их изящным жестом, и в этом жесте было столько снисходительной жалости, что даже красный заскрежетал зубами, — вы такие простые. Такие прямолинейные. Вы бьёте прямо в цель. Ты давишь на его страх и злость. Ты играешь на его вожделении и страстях. Ты говоришь ему, что он лучше всех. Но вы не понимаете главного. Вы не понимаете, что ему на самом деле нужно.

— И что же, о всеведущая, ему нужно? — ядовито осведомилась фиолетовая дымка. Её голос потерял всю свою сладость, став холодным и колким, как кусочки льда. — Чтобы его кто-то понял? Какой-то банальный поиск себя?

— Нет, — зелёная покачала головой, и её длинные, тонкие пальцы сжались в кулак. — Ему нужно подтверждение. Ему нужен не просто враг, чтобы его сокрушить, и не просто цель, чтобы к ней стремиться. Ему нужен друг. Равный. Тот, кто увидит его мир не как безумие, а как высшую реальность. Тот, кто будет стоять рядом с ним, когда он будет переписывать реальность. Он страшно, до дрожи в коленях, одинок в своей гениальности.

Она говорила, и её голос становился всё более завораживающим. Тени в углах зала начали шевелиться, вслушиваясь в её слова, словно живые существа, жаждущие услышать что-то важное. Даже красный, который всё ещё кипел от злобы, замер, прислушиваясь.

— Он думает, что ищет друга, — продолжила она. — Но на самом деле он ищет зеркало. Он ищет того, кто будет смотреть на него с благоговением и видеть то же, что видит он. Ему нужен кто-то, кто подтвердит его величие. И я дам ему такого человека.

— И где же мы найдём ему этого «друга»? — проворчал красный, садясь обратно на трон, который под ним раскалился докрасна. Его голос всё ещё дрожал от злобы, но в нём уже появились нотки любопытства. — Ты не можешь просто так создать душу. Это не в твоей власти.

— Конечно, не могу, — улыбнулась зелёная, и улыбка её была мягкой и понимающей, как у матери, которая смотрит на своего ребёнка. — Но я могу найти её. В мире тысячи потерянных, одиноких душ. Таких же, как он. Я уже видела одного. Парнишка со странными глазами. Его тоже не понимают, он тоже чувствует себя изгоем, и он тоже безумно хочет, чтобы кто-то разделил с ним его маленький, причудливый мир. Мы направим нашего мальчика к нему. Создадим ситуацию, где они «случайно» встретятся и увидят друг в друге родственную душу.

Фиолетовая дымка рассмеялась — низко, гортанно. Её глаза вспыхнули и погасли, и в этом мерцании было что-то хищное.

— О, это жестоко. Даже по моим меркам. Ты хочешь подарить ему иллюзию дружбы, чтобы он глубже увяз в своём безумии?

— Дружба — не иллюзия, — возразила зелёная. — Она будет настоящей. До определённого момента. Новый друг будет искренне считать его спасителем, гением. А наш мальчик, окрылённый этим признанием, захочет поделиться с ним самым сокровенным. Он захочет показать ему свой мир. И тогда… тогда он сядет и напишет ещё две страницы своего гримуара.

— Две страницы, — повторил красный, и в его голосе послышалось нетерпение. — Ты уверена, что он сделает это?

— Он не сможет удержаться, — мягко сказала зелёная. — Ему будет казаться, что он просто описывает прекрасное место для друга. Но на самом деле он будет чертить карту нашего влияния. Он будет создавать ещё один проход. Он сделает это потому, что не сможет устоять перед соблазном продемонстрировать своё величие. Его чувство превосходства, подогретое восхищением друга, затмит весь его страх.

— А потом? — спросила фиолетовая дымка, с любопытством глядя на зелёную. — Ты хочешь забрать у него этого друга? Сделать его жертвой?

— Забрать? — зелёная приложила руки к груди, изображая шок. — Зачем же забирать? Мы оставим его ему. Мы оставим их обоих. Нам же нужна ещё одна кормушка.

Красный зарычал от удовольствия, и гул его голоса прошёлся по стенам. В этом рыке слышалась такая животная радость, что даже тени на стенах зашевелились быстрее.

— Кормушка, — повторил он. — Да. Мы будем питаться его эмоциями. Его завистью к чужой способности видеть. Его гневом, когда этот новый друг будет ошибаться. Его гордыней от того, что он — учитель. Его похотью к признанию. Но… что будет с этим новым другом? Он будет таким же, как наш мальчик? Он сможет писать в гримуаре?

— Нет, — отрезала зелёная, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Никогда. Такими, как Кард, не становятся. С этим нужно родиться. Его друг будет просто сосудом. Стеклянной банкой для наших идей. Он будет чувствовать, страдать, радоваться. Но он никогда не увидит истинного мира. Он будет видеть лишь его блики, отражения в глазах нашего мальчика. И эта его неспособность, эта его ущербность будет постоянным источником сладкой, терпкой, бесконечной зависти.

— Зависти? — переспросил безупречный с насмешкой. Его глаза горели ровно, без единого колебания. — Ты говоришь о своей стихии.

— Да, — просто ответила зелёная. — Новый друг будет вечно завидовать нашему мальчику. И чем сильнее будет его восхищение, тем ядовитей будет его зависть. Он будет смотреть, как наш мальчик творит чудеса, и понимать, что никогда не сможет сделать так. Он будет тосковать по иллюзии величия. А тени… тени любят тоску. Они любят пустоту. Они получат ещё одну душу, которую можно будет высасывать и наполнять снова и снова.

— Ты поистине ужасна, — с восхищением сказала фиолетовая дымка. Её глаза вспыхнули и погасли, и в этом мерцании было что-то похожее на уважение. — Ты не просто ломаешь его. Ты создаёшь для него клетку из его собственных желаний.

— Это и есть искусство, — парировала зелёная, скромно потупив взгляд. — Не то, что ваши грубые методы.

Красный взревел, и в зале запахло серой. Его пульсирующие канаты вздулись, и жар разлился по залу, заставляя даже тени отодвигаться в стороны.

— Не смей насмехаться надо мной, зелёная змея! Мой гнев был бы бесполезен, если бы я не питал его страхом! Я — двигатель, а ты лишь смазка!

— Ах, — вздохнула зелёная, глядя на него с невыносимой жалостью, — двигатель. Ты так хорош, когда злишься. Это так мило. Ты просто невыносим в своей прямоте. Скажи, а ты, в своей мудрости, уже догадался, что гнев нашего мальчика в последнее время стал контролируемым? Что он больше не кидается на всех с кулаками, а предпочитает действовать тихо и изящно?

Красный замер. Его форма начала сжиматься, как сжимается губка, из которой выжимают воду. Пульсирующие канаты остановились.

— Это ты? — прорычал он. — Ты украла у меня его гнев? Ты притупила мою силу?

— Я его направила, — терпеливо, как учительница для нерадивого ученика, объяснила зелёная. — Я дала ему понять, что гнев — это инструмент дураков. Что истинная сила — это хладнокровие и расчёт. Он всё ещё злится. О, как же он злится! Но теперь он не тратит это на пустые вспышки. Он копит это, чтобы нанести один, идеальный удар. И когда он его нанесёт, этот удар напитает нас всех. А особенно меня.

— Она права, — холодно произнёс безупречный, и все повернулись к нему. Его глаза горели ровно, без единого колебания, и в них не было ни капли эмоций — только ледяное спокойствие. — Я чувствую его. Он больше не демонстрирует силу, чтобы казаться сильным. Он уже знает, что он силён. Он просто ждёт. Это красиво. Почти по-моему.

— О, ну не преувеличивай, — отмахнулась зелёная, но в её глазах мелькнула искра удовольствия от комплимента. — Я всего лишь помогла ему стать собой. Я показала ему, что быть не таким, как все, — это не проклятие, а привилегия. И он поверил. Он так хотел поверить, что ухватился за эту идею обеими руками.

Она замолчала, и в круглом зале повисла тяжёлая, задумчивая тишина. Тени на стенах перестали шевелиться, затаив дыхание. Пять тронов, включая пустой, казалось, впитывали эту тишину, делая её ещё более плотной.

— Итак, — нарушил молчание красный, его голос всё ещё был низким и опасным, но в нём уже не было прежней ярости, только глухое раздражение, — ты предлагаешь нам просто ждать, пока ты подкинешь ему эту игрушку?

— Ждать? — улыбнулась зелёная, и улыбка её была мягкой, как лепестки ядовитого цветка. — О нет. Мы будем наблюдать. Мы будем наслаждаться. Мы будем чувствовать, как его самоуверенность растёт с каждым днём, как он планирует свою «встречу», как он выбирает слова для своего нового друга — слова, которые на самом деле будут заклинаниями. Мы будем пить его волнение, его страх ошибиться, его безумную радость от того, что он наконец-то нашёл того, кто его достоин.

Она встала на цыпочки, словно танцовщица, и тихо, почти невесомо, прошлась по кругу. Её платье колыхалось, и в этом движении было столько грации, что даже красный на мгновение замер, забыв о своей злости.

— И когда он, сияя от гордости, протянет свою книгу этому мальчику и скажет: «Смотри, это мой мир. Смотри, как я прекрасен», — мы будем смеяться.

Безупречный медленно поднялся со своего трона. Он подошёл к зелёной и посмотрел на неё сверху вниз, с ледяным величием. Его облик был безупречен — ни одной морщинки, ни одной тени сомнения. Улыбка его была холодной, как сталь, и не касалась глаз, которые горели ровно, без единого колебания.

— Твоя хитрость заслуживает уважения, — произнёс он, и это слово «уважения» прозвучало как высшая награда, вырванная с кровью. — И всё же, запомни. Ты всего лишь расставляешь фигуры на доске. Но настоящая партия разыгрывается здесь, в его душе. Он пишет гримуар не потому, что ты такая умная. Он пишет его потому, что он может и он достоин этого. Никогда не путай причину и следствие.

Зелёная склонила голову, принимая этот укол с кроткой улыбкой, которую так хорошо отточила. В её глазах мелькнула искра, но она тут же погасла, уступив место привычной маске смирения.

— Я знаю, — сказала она. — Я лишь тень под твоими прекрасными ногами. Я лишь служу его величию.

Красный фыркнул, почувствовав лицемерие.

— Ха! Ты служишь только себе!

Но зелёная уже не слушала его. Её взгляд был устремлён в темноту под потолком, где клубились, переплетаясь, живые тени. Она смотрела на них с материнской нежностью, как смотрят на детей, которые вот-вот получат подарок.

— Ещё одна кормушка, — прошептала она им, и тени зашевелились в ответ, словно щенки, услышавшие зов хозяина. — Ещё одна душа, чтобы согревать вас. Ещё один рот, чтобы кормить вас. А вы, — она перевела взгляд на своих товарищей, — вы будете ненавидеть меня за это. Вы будете злиться, потому что я опередила вас. Вы будете завидовать моему успеху. И ваша зависть… о, ваша зависть будет самой сладкой наградой для меня.

Она рассмеялась, и её смех, как и всё в ней, был обманчиво-кротким, нежным, как тихий шелест листьев под ветром. Но в нём слышалась такая бездна чёрной, беспросветной пустоты, что даже фиолетовая дымка содрогнулась. Красный сжал кулаки, и в зале стало невыносимо жарко, а безупречный отвернулся, не в силах больше смотреть на это торжество хитрости.

Они проиграли раунд. Но игра только начиналась. И ставки в ней были выше, чем просто судьба одного мальчика.

Глава 20 - Первый ученик

Я стоял у разрушенного шалаша и смотрел на то, что осталось от нашей банды. Тент порвался от тяжести снега, диван сгнил от дождей, и только старый стол, вбитый в землю, всё ещё стоял на своём месте, как памятник былому. Я провёл пальцем по его поверхности — дерево было шершавым, тёплым от солнца. Здесь когда-то кипела жизнь. Здесь были смех, споры, мир, который стал моим, пусть и ненадолго. А теперь — тишина.

И я чувствовал себя частью этой тишины.

Я не знал, сколько простоял так, когда услышал шаги. Кто-то подошёл сзади, остановился в нерешительности. Я обернулся.

Передо мной стоял парень моего роста, чуть крупнее, с русыми волосами и глазами цвета неба, которые смотрели на меня с заискивающим любопытством. Одежда оверсайз, казалось, была ему велика, но он не выглядел нелепо — скорее, он прятался в ней от мира.

— Привет, — сказал он. Голос был тихим, неуверенным. — Ты один из тех парней? Из банды?

Я усмехнулся.

— Банды уже нет. Развалилась.

— Знаю, — он переступил с ноги на ногу. — Я видел. С балкона. Как вы ссорились и долго обсуждали. Вот и подумал, может, подойду… ты же один здесь.

— А ты кто?

— Максим, — он протянул руку. — Я недавно переехал. Через два дома от тебя. Можно сказать, соседи.

Я пожал его руку. Ладонь была тёплой, немного влажной от волнения.

— Я тебя раньше не замечал.

— Я не показывался, — он виновато улыбнулся. — Боялся старших ребят. Думал, они крутые, не примут в банду, а то и приставать будут. А теперь… ну, теперь их нет.

— Их действительно нет, — сказал я. И замолчал.

Максим тоже замолчал. Потом спросил:

— А ты не хочешь… ну, начать заново? Собрать новую банду?

Я покачал головой.

— Нет. Не хочу. Это был глупый опыт. Всё это… иерархия, карты, джокер… не моё.

— Но мы могли бы просто… — он запнулся, подбирая слова. — Ну, дружить. Вдвоём.

Я посмотрел на него. Он выглядел искренним. И одиноким. Таким же, как я.

— Хорошо, — сказал я. — Если ищешь компанию, мы можем дружить.

Он улыбнулся. Впервые по-настоящему.

Мы начали проводить время вместе. Солнечные дни тянулись, и мы заполняли их всем, что попадалось под руку: гуляли по двору, сидели на лавочках, иногда просто молчали, глядя на небо. В этой тишине не было неловкости. Мы могли молчать часами — и это было нормально.

Я чувствовал себя спокойно рядом с ним. Впервые за долгое время я не пытался казаться крутым, не придумывал ролей, не боялся показаться слабым. Максим не требовал от меня ничего. Он просто был рядом.

Но вечерами, когда я возвращался домой, меня снова накрывало. Я садился за стол, открывал гримуар и смотрел на последние чистые страницы. Их оставалось совсем немного. Я не знал, чем их заполнить. Мысли уходили, исчезали, как дым. Что я должен написать? Какое важное знание оставить? Мне казалось, что в конце книги должен быть главный смысл, но я его не находил. И это раздражало меня, делало пустым.

Прошёл месяц. Я начал замечать, что Максим изменился.

Он стал застенчивее. Иногда, когда мы разговаривали, он вдруг замолкал, смотрел в сторону и нервно перебирал пальцами. Он явно хотел что-то спросить, но не решался. Я видел это, и это начинало раздражать.

Однажды я не выдержал.

— Ладно, — сказал я, когда мы сидели на лавочке. — У тебя явно есть вопрос, который ты не решаешься задать. Давай, спрашивай, пока я не передумал.

Максим покраснел. Он сжал руки в кулаки, потом разжал. Я видел, как он собирается с духом.

— Та лампа, — сказал он наконец. — Которая висела в шалаше. Я её видел.

Я удивился.

— Ты был в шалаше?

— Иногда, — он опустил глаза. — Когда вы расходились, я пробирался туда. Просто смотреть. Мне казалось, что там… как в другом мире. А лампа… она светилась. Даже когда не была зажжена. Стекло как будто светилось зелёным.

Я смотрел на него и понимал, что он не врёт. Он действительно видел это свечение. Значит, в нём что-то есть. Зачатки дара.

— Ты видел зелёный свет? — переспросил я.

— Да. Не всегда. Иногда. Когда я долго смотрел на неё. Мне казалось, что она живая. Я не знаю, как объяснить.

— Мне не нужно объяснять, — сказал я. — Я знаю, что ты чувствовал.

Я решил проверить его. Если он действительно обладает зрением и видел свечение лампы, возможно, он сможет почувствовать другой артефакт.

— Подожди здесь, — сказал я. — Я сейчас вернусь.

Я побежал домой. В серванте всё ещё лежал тот самый рог — подарок брата из Армении. Перламутровый, с резьбой. Я знал, что он был артефактом. Я видел его свечение. И я хотел увидеть, увидит ли его Максим.

Я вернулся через несколько минут. Максим смотрел на меня с любопытством.

— Возьми, — я протянул ему рог. — Просто подержи.

Он взял его в руки. Я смотрел на его лицо.

На мгновение ничего не произошло. А потом Максим вздрогнул. Его глаза расширились, лицо побледнело.

— Он… он горячий, — прошептал он. — И светится. Белым. Почему он светится?!

Он отшатнулся, рог выскользнул из его пальцев и упал на камни.

Раздался глухой треск.

Я опустил глаза. Рог лежал на земле — разбитый пополам. Острый край, зазубренный, почти идеально расколотый. Я смотрел на него, и внутри меня что-то оборвалось.

— Что ты наделал?! — выкрикнул я. — Это же был подарок отца!

— Я не хотел! — Максим отступил на шаг. — Он был горячий! Я просто испугался!

— Ты испугался? — я чувствовал, как злость поднимается внутри меня. — Я принёс его, чтобы проверить тебя, чтобы узнать, что ты такой же, как я, а ты его разбил!

— Прости, я не знал…

— Уходи, — сказал я. — Просто уйди.

Максим открыл рот, но ничего не сказал. Он просто развернулся и ушёл.

Я остался стоять над осколками рога. Я чувствовал, как внутри меня кипит обида. Не на Максима. На себя. Я слишком сильно доверился, слишком быстро открылся. Я хотел, чтобы он принял себя, а вместо этого потерял ещё один артефакт. И от родителей теперь по шапке получу.

— Нужно что-то делать… Что… Что я должен сделать? — причитал я, сидя рядом с осколками.

И тут ко мне пришла гениальная идея. Если я не смогу склеить осколки так, чтобы это выглядело приемлемо, возможно, мне поможет дух леса. Всё-таки это рог живого существа, это всё как-то связано.

Я аккуратно собрал осколки и пошёл к духу леса.

Дед встретил меня у калитки, как будто знал, что я приду.

— Явился, — сказал он, глядя на мои руки, сжимающие осколки. — Что там у тебя?

— Рог, — сказал я. — Он разбился.

Дед взял у меня осколки, осмотрел их, повертел в руках. Потом вернул.

— Чинить не буду, — сказал он коротко.

— Почему?!

— Потому что это не моя работа. Этот рог был природным сосудом энергии. Его сделала природа, а не я. Такие вещи не восстанавливаются. Как бы ты хорошо ни склеил — даже у простого человека ощущение от него будет уже не тем. А для нас это просто кусок кости.

— Но он разбился из-за моего друга. Я хотел проверить, есть ли у него дар…

— И что, есть? — спросил дед с лёгкой усмешкой.

— Я не знаю. Он сказал, что рог нагрелся и засветился белым.

Дед нахмурился.

— Тогда у него не просто дар. Нагревание и свечение — это сильная реакция. Такое бывает, когда артефакт не подходит человеку или когда человек слишком сильно подключён к чужой магии. Он контактировал с чем-то до этого?

— Только с лампой, — сказал я. — Он видел её свечение.

— Хм, — дед задумался. — Лампа уже была изменена. Возможно, она оставила в нём какой-то след. Но это не моя забота. Я уже сказал: я не чиню чужие вещи.

Я вздохнул. Понял, что спорить бесполезно.

— А где моя подруга, она дома? — спросил я. — Мне нужен совет.

Дед усмехнулся, но кивнул.

— Иди в дом, она в своей комнате.

Девушка сидела на кровати и раскладывала карты, когда я вошёл. Она подняла голову и улыбнулась.

— Я знала, что ты придёшь. Садись.

Я сел напротив неё. Она перетасовала колоду и разложила три карты. Я смотрел на них, но не понимал, что они значат.

— Дьявол, — сказала она тихо. — Пятерка Пентаклей. Десятка Мечей. — Она подняла на меня глаза. — Плохой расклад.

— Что это значит?

— Дьявол говорит о том, что ты окружён людьми, которые одержимы материей, властью или желанием. Они будут тянуть тебя вниз, прикрываясь заботой. Пятерка Пентаклей — они принесут тебе нищету духа, истощение. А Десятка Мечей — это предательство. Эти люди уже «занесли нож» за спиной.

— Ты про Максима? — спросил я.

— Какого Максима?

— Мой новый знакомый, недавно приехал в соседний дом. Живёт с мамой. Мы последнее время проводим с ним много времени.

— Я не могу сказать точно, — ответила она. — Карты показывают общую картину. Но ты должен быть осторожен. Ты слишком легко доверяешь. А вокруг тебя может быть зло.

Я молчал. Слова Таро звучали как предупреждение. Но я не хотел верить, что Максим может быть тем, кто занесёт нож за спиной. Он был просто испуганным мальчиком, который хотел дружбы.

— Приходи в конце осени, — сказала Таня. — Я погадаю тебе снова. Я беспокоюсь о тебе.

Я кивнул и вышел.

Дома меня ждали. Родители увидели разбитый рог у меня в руках — я даже не успел его спрятать.

— Это мой рог?! — отец взял осколки из моих рук. — Как ты мог?

— Я случайно уронил его, — сказал я. — Прости.

— Случайно уронил? — мама покачала головой. — Ты знаешь, сколько он стоил? Это же память!

Я молчал. Я не мог рассказать, что его разбил кто-то другой. Это был мой выбор — взять рог без спроса. И я должен был отвечать за него.

Потом подошёл брат. Он был старше меня на четырнадцать лет, резкий, прямой, говорящий по делу, без лишней воды. Он всегда требовал от меня ответственности и никогда не смягчал слова.

— Значит, так, — сказал он, глядя на меня в упор. — Ты взял чужую вещь без спроса и разбил её. Каков твой план? Чем ты это исправишь?

Я сглотнул.

— Извинюсь перед отцом и постараюсь найти способ возместить ущерб.

— Хороший план, — сказал брат, чуть смягчившись. — Однако — ты должен был подумать об этом до того, как брать чужое. Ладно. Считай это уроком: в следующий раз, если хочешь взять чужую вещь, сначала подумай, как будешь объяснять её пропажу. А теперь иди. Просто будь аккуратнее с чужими вещами.

Я ушёл к себе и закрыл дверь. Сжал кулаки, чувствуя, как внутри меня закипает обида. За то, что я стал крайним. За то, что Максим даже не попытался объясниться. Я понимал, что вина была и моя, но всё равно было обидно.

Я не виделся с Максимом две недели. Я не искал встреч, а он — он, кажется, боялся подойти. Я избегал его, потому что знал: если увижу, то выскажу ему всё, что накопилось, хотя и понимаю, что это бессмысленно и неправильно, и в итоге просто потеряю друга окончательно. Мне не хотелось ни того, ни другого.

Мой бойкот растянулся на две недели. А потом я понял, что не могу так продолжать.

Я сам затеял эту проверку. Я сам взял рог без спроса. Я сам сделал выбор, и нечего было перекладывать вину на другого, даже если так было легче. Я просто хотел, чтобы Максим почувствовал то же, что чувствую я.

В начале августа я подошёл к его дому и позвонил в домофон.

Максим открыл почти сразу, как будто ждал. Он выглядел виноватым.

— Прости, — начал было он.

— Не надо, — остановил я его. — Это я виноват. Я придумал эту проверку, я взял рог без спроса. Давай замнём эту неприятную историю? — и протянул ему руку.

Он пожал и улыбнулся. Лёд тронулся. Ещё есть шанс вернуть всё в нормальное русло.

— А теперь я просто хочу тебе кое-что рассказать. Хочешь?

Он кивнул, и мы вышли на улицу. Рядом с его подъездом росло огромное дерево, похожее на гигантскую рогатку. Оно отлично спасало от жарких солнечных лучей. Мы сели на лавочку у его подъезда.

Я решил поделиться с ним своим миром. Не всё сразу, а постепенно, чтобы он не подумал, что я псих. Я слишком хорошо помнил, как сам впервые столкнулся с тем, что не вписывалось в голову, — и как долго не верил себе. Мне не хотелось, чтобы Максим смотрел на меня с жалостью или, хуже того, с испугом. Поэтому я начал издалека. Рассказал о первых знаках, о книге, которая сама тянется ко мне, о том, как мир вдруг перестал быть плоским и предсказуемым. Я говорил о магии не как о чём-то сказочном, а как о физике, которую просто никто не замечает, — об отголосках, о дрожи в воздухе, о тех совпадениях, которые перестают быть случайными, если приглядеться. Я не говорил о тенях. Сначала только о свете, о странной красоте, которая живёт на грани восприятия.

Максим слушал меня, раскрыв рот. Глаза его горели, как у ребёнка, который впервые увидел фейерверк — не просто вспышку, а целый каскад невероятного, обрушившийся с неба. Он не перебивал, не задавал глупых вопросов. Он просто впитывал каждое моё слово, и я видел, как в его взгляде прорастает что-то новое. Не страх. Не сомнение. Узнавание. Будто я не рассказывал ему чужую тайну, а просто называл вслух то, что он всегда чувствовал, но не умел объяснить. И в этот момент я понял: я не ошибся в нём.

— Как ты думаешь, у меня тоже может получиться? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но мы можем попробовать.

Так мы договорились. Каждую пятницу вечером я буду рассказывать ему по одной странице из моего гримуара. В понедельник мы будем встречаться и обсуждать, получилось ли применить полученные знания. В субботу и воскресенье Максим уезжал на дачу, и у него было время для практики.

Мы решили начать с первой страницы — с ритуала, который я придумал сам.

Когда я вернулся домой, я чувствовал себя по-другому. Впервые за долгое время рядом появился человек, с которым я мог делиться миром. Но слова Таро всё ещё звучали в моей голове: «Люди вокруг одержимы материей, властью или желанием. Они потянут тебя вниз, прикрываясь заботой».

Я не хотел в это верить. Но я не мог забыть их.

Глава 21 – Пепел на плечах

Осень началась с золота.

Листья на деревьях горели жёлтым и красным, воздух стал прозрачным и холодным, а вечера — длинными и тёмными.

Мы встречались по пятницам после школы. Максим жил в панельной девятиэтажке, и я приходил к нему к шести вечера. У нас был негласный ритуал: сначала мы сидели на кухне, он заваривал чай с мятой — его бабушка сушила травы летом. Чай всегда был один и тот же, и запах мяты стал для меня запахом дружбы. Потом мы шли в его комнату — маленькую, с кроватью у стены и столом у окна. На стене висел постер с рок-группой, которую я не знал, но Максим обожал её и иногда напевал их песни, пока я пересказывал страницы. Я рассказывал ему страницу за страницей, и с каждым разом чувствовал себя всё более значимым. Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел — с восхищением, с жадным интересом, с готовностью впитывать каждое моё слово. И мне это нравилось. Мне это было нужно.

Я садился на стул, Максим — на кровать или на пол, поджав ноги. Свет всегда был приглушённым — настольная лампа с жёлтым абажуром создавала уютный полумрак, в котором легче говорить о тайнах. Я рассказывал страницу за страницей, но не читал — пересказывал по памяти. Иногда я закрывал глаза, чтобы вспомнить детали. Максим слушал в абсолютной тишине, иногда перебивал, но очень редко.

Если погода была хорошей, мы выходили гулять в парк. Там была старая аллея с липами и скамейка у пруда, где всегда пахло тиной. Я предпочитал комнату — там я чувствовал себя увереннее. Максиму нравился парк: он говорил, что там «легче думать». Но в комнате я был хозяином положения.

Я начал с самого начала. Я рассказывал, как создавал гримуар. Как рвал листы из отцовской папки, обжигал края на свечке, замачивал в луже после дождя и капал туда кровь из царапины на пальце. Как закапывал нитки в землю, сушил листы на ветке старого дерева. Как сшивал страницы, а потом открыл книгу и написал первую строчку — и мир стал чуть легче. Я говорил, что «книга сама выбирает, что открыть». Что я не хозяин ей, а скорее проводник. Я не знал, что делаю. Просто знал: должен. Как будто кто-то стоял у меня за спиной и водил рукой.

Я рассказывал о первом сне — о том, как оказался в серой равнине под обсидиановой аркой, откуда падали капли и проваливались сквозь землю. О том, как из тьмы выступил силуэт и сказал: «Книга не спасёт. Книга — это дверь». Я не говорил, что это была тень. Не называл имён. Просто рассказывал, как мне пришло озарение во сне.

Он слушал с открытым ртом. Когда я говорил о своих переживаниях, он замирал и не дыша. Потом выдыхал и говорил:

— Я бы тоже хотел такое пережить. Но я всегда боялся, что ничего не увижу, если закрою глаза.

Он задавал простые, почти детские вопросы: «Что ты чувствовал?», «А больно было?», «А если я попробую так сделать, у меня получится?» Он пытался повторять сразу. Когда я показывал, как чувствовать тепло в ладонях, Максим закрывал глаза, сжимал руки в кулаки и сидел так по пять минут. Потом разочарованно говорил:

— Ничего не чувствую. Может, я неправильно дышу?

Я успокаивал его, говорил, что нужно время. Но внутри я радовался: «Хорошо, что у него не получается сразу».

Со временем я заметил, что начал приукрашивать свои способности. Я преувеличивал свою интуицию. Говорил, что могу предсказывать дождь за день до того, как начинали болеть суставы: «у меня ныла рука, и я знал — завтра дождь». На самом деле я просто запомнил этот случай из детства и переврал его в историю о магическом чутье. Рассказывал, что однажды «увидел в книге будущее» — будто прочитал страницу, на которой было написано о встрече с одной девушкой, и она действительно пришла. На самом деле она пришла случайно. Я добавлял, что мог чувствовать мысли людей рядом, если сосредоточиться. Я никогда этого не умел. Но мне хотелось, чтобы Максим думал, что я почти маг.

Я понимал, что ложь может выйти наружу. Но я не мог остановиться.

В середине октября Максим заговорил о книге.

Мы сидели на кухне. Я пил чай с мятой и душицей, смотрел, как пар поднимается над кружкой. Максим сидел напротив, крутил в руках пустую чашку, смотрел в сторону, на обои с мелкими цветочками, которые уже начали отслаиваться по краям. Он молчал почти пять минут — я знал, потому что считал про себя. Я видел, как он перебирает пальцами, как сжимает и разжимает губы, как будто пробует слова на вкус, прежде чем выпустить их наружу. Я знал этот взгляд. Он собирался с духом.

— Дай мне книгу, — сказал он наконец. Не попросил. Сказал.

Я поставил кружку на стол. Внутри меня что-то кольнуло. Я медленно поднял на него глаза.

— Ты не готов, — сказал я. Голос звучал ровно, спокойно. Я старался, чтобы он не дрожал.

— Я готов, — ответил Максим. Его голос стал твёрже, чем я привык слышать. Он посмотрел на меня прямо. Впервые за всё время без заискивания. — Ты просто не хочешь делиться. Потому что боишься, что я пойму больше, чем ты.

Я чувствовал, как внутри меня поднимается паника. Сердце билось быстрее, и я боялся, что он услышит его. Он прав. Я не хочу делиться. Книга — моя единственная ценность. Я всю жизнь был никем, а с книгой я стал кем-то. Без неё я снова превращусь в того мальчика, который боится темноты.

— Книга отвечает только на три самых сокровенных вопроса в жизни, — сказал я, глядя ему в глаза. Мои слова звучали убедительно, но я сам не верил им. — Ты можешь задать ей что угодно, но только три раза. И она ответит. Но вопросы должны быть настоящими. Такими, что ты никому не решался задать вслух. Те, которые ты носишь в себе и боишься произнести. Я передам тебе её ответы.

Максим молчал. Я видел, как он обдумывает мои слова. Его пальцы перестали крутить чашку.

— А какие вопросы ты задал? — спросил он.

Я внутренне напрягся. Я не был готов к этому вопросу. Я быстро перебирал варианты, стараясь, чтобы пауза не казалась подозрительной. Я чувствовал, как у меня пересыхает во рту.

— Первый: почему я вижу эти сны? — сказал я. — Второй: кто живёт в книге? — я сделал паузу, чувствуя, как страх сковывает горло. — Третий: как мне перестать бояться?

Максим кивнул. Он верил. Или просто делал вид, что верит. Я не мог этого понять. В его глазах не было насмешки, но и доверия — тоже. Он смотрел на меня так, будто видел сквозь меня, будто знал, что я лгу, но не хотел меня разоблачать. Может быть, он боялся потерять то, что имел. Так же, как я.

Через неделю он придумал свой первый вопрос.

Мы сидели в его комнате. Горела лампа с жёлтым абажуром, создавая уютный полумрак. За окном темнело, и дождь барабанил по стеклу. Я сидел на стуле, он — на полу, поджав ноги, как обычно. Он молчал долго. Я видел, как он собирается с духом.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Спроси у книги: «Почему я чувствую себя чужим среди всех?»

Я взял обычную тетрадь, которую держал при себе, и записал вопрос. Я закрыл глаза, изобразил сосредоточенность. Я чувствовал, как Максим смотрит на меня, и внутри меня всё сжималось. Я знал, что отвечаю неправильно. Но я не мог сказать правду.

— Потому что ты чувствуешь то, чего не чувствуют другие, — сказал я, открывая глаза. — Это не проклятие, а дар. Ты просто ищешь свой круг. Ты не чужой. Ты просто ещё не нашёл тех, кто тебя поймёт.

Максим слушал и молчал. Я видел, как его плечи опускаются, как свет гаснет в его глазах. Мой ответ его не удовлетворил. Я видел это. Он хотел услышать что-то другое. Он хотел, чтобы книга сказала ему, что он особенный, что он важен, что он не ошибка природы. Вместо этого я дал ему пустые слова.

Но он не спорил. Он просто кивнул и сказал:

— Спасибо.

Я знал, что он не верит мне. Но я не мог сказать ему правду. Потому что правда была в том, что я не знал ответа. И боялся, что, если он это поймёт, он перестанет смотреть на меня с восхищением.

В конце октября я пошёл к духу леса. Я хотел убедиться, что не ошибся в Максиме. Подруга встретила меня у калитки, и я протянул ей очки Максима, которые взял тайком.

— Погадай на него, — сказал я. — На моего нового друга.

Девушка взяла очки, но не стала их рассматривать. Она посмотрела на меня внимательно.

— Ты врёшь мне, — сказала она. — Это не для того, чтобы узнать его судьбу. Ты хочешь проверить, стоит ли ему доверять. Так ведь?

Я сглотнул и кивнул.

— Просто… я боюсь, что ошибся.

Она разложила карты на столе. Долго смотрела на них. Потом подняла глаза.

— Башня, — сказала она. — Тройка Мечей. Дьявол.

— Что это значит?

— Башня — разрушение иллюзий. Ты увидишь то, чего не хотел замечать. Тройка Мечей — боль и предательство. Дьявол — привязанность к ложным ценностям. Тот, кто пришёл в твою жизнь, — не человек. Это отражение твоей собственной слабости. Он тянет тебя к себе, потому что ты позволяешь ему.

Она подняла на меня глаза:

— Он хочет не знать. Он хочет владеть. Ты принёс мне не судьбу. Ты принёс мне поводок, на котором держишь себя сам.

Я вышел от неё и долго сидел на лавочке у дома, глядя в небо. Я думал: и давно она стала разговаривать загадками или это дед на неё так плохо влияет? А может, я всё делаю неправильно? Но потом я вспомнил, как Максим смотрел на меня с восхищением, и эта мысль перекрыла остальные эмоции.

В ноябре я решил рассказать Максиму о тенях. Мы сидели в его комнате, за окном шёл дождь, было темно. Я начал говорить:

— Есть сущности, которые живут в тени. Они слабые. Они цепляются за живых, потому что боятся исчезнуть. Их не нужно жалеть, но и бояться не стоит. Они не опасны, пока ты с ними не контактируешь.

Я старался, чтобы голос звучал спокойно, пренебрежительно. Но Максим слушал очень внимательно. Когда я закончил, он спросил:

— А почему ты их так называешь?

— Ну… они же не смогли уйти. Они застряли. Просто жалкие остатки. Я не понимаю, кому может быть интересно общаться с ними.

Максим смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Но они же хотят свободы. Так же, как и мы. Может быть, они просто ищут, кто их поймёт?

Я видел, как его глаза горели — не холодом, а сочувствием. Не ко мне. К теням. И я понял, что теряю контроль.

Через неделю я решил проверить Максима вторым зрением.

Мы сидели в его комнате. Он читал книгу, я смотрел в окно и вдруг почувствовал — внутри меня что-то щёлкнуло, как переключатель. Я перевёл взгляд на Максима и замер.

Он был как будто пеплом посыпан.

Серый, мутный налёт окутывал его плечи, лежал на голове, тянулся вдоль позвоночника. Я моргнул — налёт не исчез. Второе зрение работало чётко. Я не знал, что это значит, но внутри меня похолодело. Что-то тянулось к нему. Или от него.

Я встал со стула. Максим поднял голову.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Дай я попробую кое-что, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я хочу убрать с тебя всё лишнее. Тени иногда оставляют след. Я чувствую его на тебе.

Максим посмотрел на меня с неуверенностью, но кивнул. Он отложил книгу и выпрямился на кровати.

Я подошёл к нему. Я не знал, что делаю. Я протянул руки, но не касался его — я держал их на расстоянии ладони от его плеч. Я закрыл глаза и сосредоточился. Я представил, что стираю серый налёт с его тела, как смахиваю пепел.

Первый слой поддался легко. Я почувствовал, как налёт начинает осыпаться. Но под ним был второй — более плотный, липкий. Он не хотел отходить. Я нажал сильнее, мысленно стирая его. И в этот момент что-то пошло не так.

Я почувствовал, как моя энергия врезается в стену, которую не могла пробить. Это было как попытка пройти сквозь запертую дверь. Я стиснул зубы, толкнул сильнее и почувствовал, что моя энергия наконец пробила барьер. Но он был не просто налётом. Он был частью Максима.

В тот же миг Максим отдёрнулся, как от удара.

— Не трогай меня! — крикнул он.

Я открыл глаза. Он сидел, прижав руки к груди, и смотрел на меня с испугом. Лицо его побледнело, дыхание сбилось, зрачки расширились.

— Там ничего нет, — сказал он. — Что ты делаешь? Ты меня пугаешь.

Я смотрел на него и не мог сказать ни слова.

— Я почувствовал, как что-то холодное прошло сквозь меня, — сказал он, и голос его дрожал. — Как будто ты залез внутрь меня. Как будто… я не знаю. Мне было страшно.

Я перевёл взгляд на стену за его спиной. Тень Максима не повторяла его движений. Она стояла неподвижно, хотя он сидел и смотрел на меня. Она была слишком плотной, слишком реальной. Она смотрела на меня. Я видел это.

— Прости, — сказал я. — Я не хотел. Мне показалось.

— Что тебе показалось? — спросил он.

— Ничего, — сказал я. — Забудь. Всё нормально.

Я не мог сказать ему правду. Как я мог объяснить, что его собственная тень больше не принадлежит ему? Что когда я пытался стереть с него налёт, я наткнулся на стену, которую не мог пробить? Что я почувствовал внутри него чужое присутствие?

Я просто развернулся и ушёл, оставив его в комнате. Я слышал, как он звал меня, но не обернулся. Я боялся, что, если посмотрю на него ещё раз, увижу ту тень, которая уже выбрала его своим домом.

Дома я сел за стол и открыл книгу. Ночь. Единственный свет — от лампы. Все спят. Я не мог уснуть и начал писать.

«Я перестаю понимать, кто друг, а кто враг. Он стал замкнутым. Он перестал задавать вопросы. Иногда я ловлю его на том, что он смотрит на меня не как на друга, а как на препятствие. Он хочет не знать. Он хочет владеть. Я должен защитить книгу даже от него. Даже если он когда-то был моим другом. Теперь он — угроза.»

Я дописал последнюю строчку и закрыл книгу. Свет лампы начал мерцать. Не сильно, но заметно. Я чувствовал, как воздух становится холоднее. Я не оборачивался. Я знал: если обернусь — увижу что-то.

Но я не обернулся.

Я просто сидел и смотрел на закрытую книгу. В углу комнаты стена стала темнее, чем должна быть. Я сделал глубокий вдох и сказал себе: «Я контролирую это. Я всё ещё контролирую это».

Но я уже не был в этом уверен.

Глава 22 – Последний урок

Я проснулся от света. Белого, холодного, непривычно яркого. За окном лежал снег — первый, чистый, нетронутый. Он падал большими хлопьями и укрывал двор, как одеяло, под которым замерло всё живое.

Я лежал в кровати и смотрел в окно. Снег падал и падал, и в этом движении было что-то гипнотическое. Я не мог оторвать взгляда. Но внутри меня было пусто. Я знал, что должен встать, пойти в школу, сделать вид, что всё нормально. Но я не мог заставить себя пошевелиться.

Я не писал Максиму уже больше недели. Он не писал мне. Мы молчали, и эта тишина была тяжелее любого спора. Я лежал, смотрел на снег и ждал. Сам не знал чего. Может быть, звонка. Может быть, сообщения. Может быть, стука в дверь. Но ничего не происходило.

Я попытался заставить себя открыть книгу. Она лежала на столе, чёрная, с обожжёнными краями. Я протянул руку, но остановился. Мне казалось, что если я хотя бы открою её, то увижу что-то, чего не хочу видеть. Что-то древнее и страшное, что ждало внутри. Что-то, что уже не принадлежало мне.

Я ждал звонка. Я ждал встречи. Его не было. И я до сих пор не знаю, что было страшнее — его ледяное молчание или моё собственное безумие в ожидании.

Я убрал руку и отвернулся к окну. Снег продолжал падать.

Каждый день по дороге в школу я смотрел на снег и чувствовал, как мир становится белым и пустым. Пустым, как я сам. Рядом с домом люди исчезли, как будто вымерли. Только у освещённых мест, у фонарей и витрин, они собирались кучками — как мотыльки, которые боятся темноты.

Я шёл по этой белой пустоте и чувствовал себя частью её.

Перед следующей учебной неделей телефон завибрировал. Я взял его, чувствуя, как внутри меня что-то ёкает. Сообщение от Максима.

«Привет. Слушай, ты не помнишь, какие номера упражнений нам задавали по математике? А то я потерял листок.»

Я смотрел на экран и не мог понять: он пытался наладить контакт? Или ему действительно нужны номера упражнений? Я перечитывал сообщение раз за разом, пытаясь уловить скрытый смысл. Но его не было. Просто сухой, деловой вопрос.

Я отвечал сухо:

«Не помню. Спроси в чате. У ребят.»

Я задержал ответ на несколько часов — чтобы показать, что мне всё равно. Но внутри я перепроверял каждое слово. Я удалял написанное, переписывал заново, ставил точки там, где обычно не ставил. В конце концов я отправил сообщение и отложил телефон.

Через полчаса я снова взял его в руки. Зашёл на страницу Максима в соцсетях. Сначала ничего нового — старые посты, старые фотографии. Но я пролистал ленту и увидел недавнее фото: Максим стоял у катка с какими-то ребятами. Все смеялись. Максим выглядел счастливым.

Я смотрел на эту фотографию и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное. Ревность. Злость. Я закрыл телефон и не открывал его до вечера.

Но я ждал. Я ловил себя на том, что жду. Жду, когда он напишет что-то личное, не деловое. Жду, когда он признается, что скучает, что хочет увидеться, что ему жаль. Но Максим не писал.

В конце декабря пришло сообщение:

«Я уезжаю. Зайди вечером. Мне нужно кое-что сказать тебе. Возьми книгу — тебе осталось преподать мне последний урок.»

Я долго смотрел на экран. «Последний урок». Как будто это было что-то важное. Как будто он действительно хотел услышать его.

Я взял книгу и пошёл к нему.

В квартире было холодно. Пусто. Все коробки уже собраны. В прихожей стояли стопки книг и пакеты с вещами. Максим переминался с ноги на ногу, когда я вошёл.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил я.

Мы стояли в прихожей, и между нами была тишина — неловкая, тягучая. Как будто мы оба знали, что это конец, но не знали, как сказать об этом вслух.

— Я буду скучать, — сказал он наконец.

— Я тоже, — ответил я.

Мы прошли в его комнату. Она была почти пустая — только кровать, стол и коробки с книгами. Максим начал складывать оставшиеся книги в коробку, а я стоял у окна и смотрел на снег. Я начал рассказывать последнюю страницу, но слова шли как-то сами собой, механически. Я не вкладывал в них смысла. Я просто говорил, чтобы что-то говорить.

Это был наш ритуал. Последний.

— Всё бессмысленно, — сказал я, закрывая книгу. — Наверное, это просто слова. Просто слова, которые мы придумали, чтобы чувствовать себя важными.

Максим посмотрел на меня, но ничего не сказал. Он просто кивнул.

— Я пойду на кухню, соберу посуду в коробки, — сказал я.

На самом деле я просто хотел выйти из комнаты. Я не мог больше стоять там, где всё напоминало о прошлом.

Я вышел на кухню, но через несколько минут услышал шум. Странный, осторожный. Как будто кто-то рылся в вещах. Я медленно вернулся в прихожую и увидел Максима — он стоял над моим рюкзаком, сжимая в руках мою книгу.

— Что ты делаешь? — спросил я. Голос мой был спокоен. Слишком спокоен.

Максим вздрогнул, обернулся. В его глазах мелькнул страх.

— Я просто хотел посмотреть, какие там рисунки, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты всегда говорил, что там есть символы. Я хотел запомнить один.

Я подошёл к нему и взял книгу. Он не сопротивлялся. Я посмотрел на страницу, которую он открыл — это была не та, которую я рассказывал последней. Он читал то, что я не должен был показывать, страницу, где я сомневаюсь в нём.

— Тени говорили с тобой? — спросил я.

Максим молчал. Потом кивнул.

— Они хотят защитить тебя, — сказал он. — Ты думаешь, что книга — это сила. Но она — ошейник. Они хотят освободить тебя от неё.

— Освободить? — я усмехнулся. — Они хотят забрать меня в свою тьму.

Холодно. Пусто. Я сжимал книгу в руках, и она казалась тяжелее, чем обычно. Максим смотрел на меня, и в его взгляде я видел не вину. Не страх. Он смотрел на меня так, будто я был тем, кто не понимал чего-то очевидного.

— Ты просто не понял их, — сказал он.

— Кого? — спросил я. Хотя я знал ответ.

— Теней, — он произнёс это слово без страха. Без дрожи. Обычно, как произносят имя старого знакомого. — Они не враги. Они… другие. Я думал об этом всё время, пока мы не виделись. Я сидел в своей комнате, смотрел на снег и думал: почему ты так боишься их? Ты рассказывал мне о них, как о слабаках, как о неудачниках, которые застряли между мирами. Но я не мог забыть твои глаза, когда ты говорил о них. В них был страх. Не презрение. Страх.

— Они хотят забрать меня в свою тьму, — сказал я. Слова вырвались сами собой, но я даже не был уверен, что верю в них.

— А если нет? — Максим шагнул ко мне. — Что, если они хотят не забрать тебя, а просто… быть рядом? Что, если они такие же одинокие, как и ты? Как и я?

Он говорил спокойно, будто искал мою поддержку, но уже решил всё сам. Я видел в его взгляде свет — странный, почти фанатичный. Как у человека, который нашёл правду и готов за неё бороться.

— Они говорили со мной, — сказал он. — Не словами. Не как мы с тобой. Просто… образами. Чувствами. Я сидел в темноте, закрывал глаза, и они показывали мне, как выглядят их миры. Там нет солнца, но есть свет. Другой свет. Я знаю, что звучит безумно. Но это не было страшно. Это было… спокойно. Как будто я наконец пришёл домой.

— Домой? — переспросил я, и мой голос дрогнул. — Ты не знаешь, что они сделали со мной. Что они хотели сделать с тобой.

— Я знаю только то, что чувствую, — ответил он. — Ты рассказывал мне о своей книге, о своих страхах, о том, как ты боялся темноты. Но ты никогда не рассказывал мне, как они тебя ранили. Может быть, потому что они тебя не ранили. Может быть, ты просто боишься, что они предложат мне то, чего ты не можешь дать.

Я замер. Слова вонзились в меня глубже, чем я ожидал.

— Ты хочешь быть моим учителем, — продолжал он. — Ты хочешь быть тем, кто знает больше, кто ведёт за собой. Но я чувствую, что ты сам не знаешь, куда идёшь. Ты боишься, что если я увижу больше, чем ты, то ты потеряешь контроль. Но ты уже потерял его. Ты потерял его, когда решил, что книга — это ты. А книга — это просто бумага. Тени — это не враги. Они просто хотят, чтобы мы их услышали. И они мне всё объяснили.

Я смотрел на него, и внутри меня всё сжималось. Он говорил так, будто давно ждал этого момента. Будто он уже выбрал сторону, и эта сторона была не моей.

— Я хочу, чтобы ты понял, — сказал он тише. — Я не хочу враждовать с тобой. Ты был моим другом. Ты был первым, кто показал мне, что мир больше, чем я думал. Но ты показал мне только одну дверь. А они открыли все остальные.

Он замолчал. Между нами повисла тишина, тягучая и тяжёлая. Я хотел сказать что-то в ответ. Что-то, что вернуло бы его обратно. Но я не мог найти слов. Потому что он сказал правду. Часть меня боялась, что если он увидит больше, чем я, то я стану ненужным.

Я не кричал. Я не хлопал дверью. Я просто развернулся и вышел, аккуратно закрыв дверь за собой. И когда я шёл по лестнице, я слышал, как он звал меня. Но я не обернулся.

Уже наступила ночь. Родители спали. Тишина сжимала меня в невидимые тиски.

Я сидел за столом. Я смотрел на книгу и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное. Ярость. Обида. Пустота.

Я перебирал в голове слова Максима: «Ты без книги — никто.»

Он был прав. Я знал это. Без книги я был просто мальчиком, который боялся темноты. Без книги я был никем.

Я открыл книгу и начал писать. Рука двигалась сама. Свет лампы начал мерцать. В комнате становилось холодно.

«Я закрываю эту дверь навсегда. Я требую силы, чтобы наказать того, кто посмел предать меня. Он не друг. Он — предатель. Я хочу, чтобы он понял, что потерял. Я хочу, чтобы он сожалел. И я хочу, чтобы Тени знали: я не слабый. Я не боюсь их. Я уничтожу их всех.»

Я писал этот бред до рассвета. Когда я дописал последнюю строчку, лампочка перегорела. Символично – подумал я. Ведь я на самом деле тоже выдохся. Слишком сильные эмоции я пережил сегодня.

Я уже собирался убрать книгу подальше, оставив недописанной последнюю страницу, подумал, что это будет справедливо. Тени забрали у меня друга, а я заберу у них надежду на свободу. Вдруг книга начала светиться. Чернила на страницах засветились, и тьма вытекла из них, как вода из прорванной трубы. Она сворачивалась в воздухе, принимая форму человека.

Тень стоял передо мной. Его улыбка была широка, холодна, как сталь. Глаза горели ровно, без единого колебания.

Она аплодировала.

— Ты знал, — сказал он, и голос его звучал как эхо, как отражение, которое вернулось к тебе через годы. — Ты знал, чем это кончится. Ты знал с самого начала, ещё когда писал первую страницу. Каждая новая страница — это дверь. И ты открыл их все. Не случайно. Не по глупости. Ты открывал их, потому что не мог остановиться. Потому что тебе нравилось чувствовать себя важным. Нравилось знать то, чего не знают другие. Нравилось быть тем, кто держит ключ.

Он шагнул ближе. Я не отступил. Не мог.

— Ты знал, что, когда книга будет дописана, один из нас выйдет. Ты знал это, когда я говорил тебе в первый раз. И ты всё равно написал последнюю страницу. Ты хотел этого. Ты просто боялся себе признаться.

Он протянул руку и взял книгу со стола. Открыл её на последней пустой странице.

— Ты не жертва, — сказал он. — Ты хотел, чтобы это случилось. Ты хотел быть главным в этой истории. И ты получил то, что хотел.

Он вырвал последнюю страницу и вложил её в мою руку.

— Теперь ты тоже стал пустым. Как и она.

Я смотрел на него, не двигаясь.

— Максим был пешкой, — продолжал он. — Мы вдохнули в него искру, чтобы он пришёл к тебе. Чтобы он дал тебе возможность стать учителем. И ты повёлся. Ты хотел быть нужным, ты хотел быть великим. И ты выпустил меня. Не он. Ты.

Тень исчез, просто ступил в тень, отбрасываемую стеной, и растаял в ней. Я остался один в тишине. Я смотрел на книгу — страницы были пустыми. Всё, что я написал, исчезло.

Я взял книгу и аккуратно вышел на улицу в одной футболке. Мне срочно нужно было проветрить голову. Холод обжигал кожу, но я не чувствовал его. Я шёл к сугробу за домом — туда, где раньше лежало дерево, в которое ударила молния. Я начал копать руками. Земля была твёрдой, за ночь снег покрылся льдом. Я взял толстую палку и начал долбить. Сначала поддалась ледяная корка, потом и сама земля сдалась под моим напором. Я рыл, пока не выкопал яму. Я бросил книгу в землю, засыпал её снегом и притоптал ногой. Возвращая то, что я когда-то взял от природы, обратно в её лоно.

Я вернулся домой, лёг в кровать и смотрел в потолок до утра.

Я очнулся от света.

Солнце пробивалось сквозь занавески, и в комнате было светло. Я смотрел на потолок и чувствовал пустоту. Но не страшную. Я чувствовал, что тяжесть ушла. Что-то внутри меня изменилось. Я больше не был тем мальчиком, который боялся темноты.

«Я больше не боюсь. Я просто… живу. И чтобы жить, я должен бороться.»

Я поднялся с кровати. Подошёл к окну и выглянул на улицу. Снег искрился на солнце. Я видел мир своими глазами — без второго зрения, без магии. Просто снег. Просто белый, чистый, холодный мир.

Я не знал, что делать дальше. Но я знал, что не могу оставаться в этой пустоте. Я должен был двигаться. Я должен был бороться.

Я оделся и вышел на улицу. Я шёл по пустым улицам, смотрел на снег, на дома, на людей. Мир был таким же, как всегда. Но я чувствовал, что смотрю на него по-другому. Я видел его таким, какой он есть — без магии, без тайн, без теней.

Я дошёл до дома духа леса. Мне нужен был совет. Я постучал в калитку.

Подруга открыла почти сразу. Она посмотрела на меня и, кажется, всё поняла без слов.

— Ты потерял книгу, — сказала она.

— Не потерял, — ответил я. — Я закопал её. И теперь не знаю, что делать.

Она молчала, глядя на меня. Потом сказала:

— Иди к деду. Он ждёт тебя.

Я вошёл во двор. Дед сидел на крыльце, курил самокрутку и смотрел в небо. Он не обернулся, когда я подошёл.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Садись.

Я сел рядом с ним на крыльцо. Падал снег, где-то вдалеке лаяла собака, мы молчали.

— Я не знаю, что делать, — сказал я. — Книга пуста. Тень на свободе. Я не знаю, как вернуть её обратно.

Дед вздохнул. Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом сказал:

— Ты не можешь вернуть её обратно. Ты выпустил её, и она вышла. Это не обратить.

— Тогда что мне делать?

— Ты будешь жить, — сказал он. — Ты будешь ждать. Ты будешь наблюдать. Ты будешь бороться, когда придёт время. Но ты не будешь искать её. Потому что, если ты начнёшь искать её, она найдёт тебя первым.

Я молчал. Слова деда были тяжёлыми, но в них была правда.

— А как же книга? — спросил я.

Дед усмехнулся.

— Книга — это всего лишь бумага. Ты думаешь, что сила была в ней? Нет. Сила была в тебе. И она никуда не ушла. Она просто ждёт, когда ты снова будешь готов.

Я смотрел на него и не знал, что сказать.

— Иди, — сказал он. — Живи. Наблюдай. А когда время придёт — ты узнаешь.

Я встал, кивнул и пошёл к калитке. На выходе меня окликнула подруга.

— Я погадаю тебе, — сказала она. — Когда будешь готов.

Я улыбнулся ей.

— Спасибо.

Я вышел за калитку и пошёл по снегу. Домой. В пустоту. В жизнь, которая ждала меня, даже если я не знал, что делать с ней.

Снег искрился под ногами, и я чувствовал, что мир становится тише. Не пустым — тихим. Как будто он давал мне время подумать.

Я шёл и смотрел на снег. Он был белым, чистым, нетронутым. И я знал, что завтра я проснусь, и никто не придёт ко мне за ответами.

И это было хорошо.