Капустный рыцарь
Капустный рыцарь
“Да кто такой этот Капустный рыцарь?” – Этот вопрос, признаться, касается моих ушей все чаще.
Что ж, звали его, конечно же, Войц, жуткий зануда, помню я этого прохиндея, проезжал тут третьего дня на своей тщедушной кобыле. Своим занудством распугал мне всех клиентов, спасу от него не было. Все отчего-то привыкли величать его Капустным рыцарем. Наверное, это из-за головы, огромной и круглой, на которой волосы закручивались спиралью, напоминая огромный кочан капусты. А возможно и в самом деле из-за зеленой кочерыжки, которую он носил на сюрко – большое зеленое пятно на золотом поле. Человек не лишенный воображения вполне может увидеть в этом изображении капусту, но, увы, толпа таким похвастаться не может.
Он ползал по моей корчме туда-сюда, пугал мух да расспрашивал по углам всех и каждого, кто, как ему казалось, знает, в какой стороне дьявол запрятал Ту Самую Башню. И при этом занудствовал во все концы, поучая как мне протирать столы, как барду дергать за струны, как кошке вылизывать яйца да как парням правильно кидать кости, чтобы они всегда показывали нужное число. Мы всячески пытались избавиться от него, указывая ему то одно, то другое направление к его ненаглядной Башне. Безусловно, если ты хочешь отыскать Ту Самую Башню, рано или поздно дорога все равно изогнется в нужную тебе сторону. Ага, в могилу.
Что за Башня? Почему Та Самая? И какого черта каждому пришлому прощалыге есть до нее дело? Очень просто – за границей Ворчливого Леса, в самой чаще, когда-то давно один колдун выстроил гигантскую башню, куда старый король заключил свою дочурку. Якобы красота ее была так ослепительна, что у королевства пошли прахом все дела – не могла мужская часть населения спокойно заниматься своим ремеслом, когда рядом цветет такой цветок. Женская же часть населения сгорала от зависти и ревности, мечтая этот цветок растоптать.
Мудрый король был не дурак и подозревал, что подобное положение вещей не сулит его королевству ничего хорошего, и кто-нибудь обязательно попробует его цветок сорвать. Естественно без его ведома. И услал дочурку в отдаленную башню, где ей точно ничего не станет угрожать, пока он ищет мужа посмышленей.
Башню ту заставил заложить колдуна, специалиста по рытью колодцев и постройке сооружений для одиноких принцесс. Нашли потом этого колдуна в луже. Говорят (говорят!), у колдуна того тоже не все дома были – он как углядел, что за красоту собрались прятать в его Башне, так темной ночью сам попытался вызволить бедняжку. Да так старался, что и навернулся дуралей с высоты вниз головой – прямо в лужу, где и отдал концы. Но это, дорогие мои, слухи, я сам подобного не видел – чтоб в луже колдуны тонули! Но факт, есть факт.
Так вот. Как заперли бедняжку в той Башне, так мудрый король мог расслабиться и искать ей мужа сколько душе угодно. Но тут на его седую голову навалились государственные дела: война, мор, голод да чума, а за ними снова мор да голод, а за ними и чума, как жеж без нее, родимой. И так три года подряд. Как-то королю совсем стало не до принцессы и ее мужа, обязательно смышленого, а не дурака, вроде этого Капустного рыцаря, о котором речь еще впереди.
Король был весь в заботах и так сильно закрутился в заботах, что лег и испустил дух. Отнесли старика на кладбище, а королем назначили его сына, который с ходу отправился в Крестовый поход, да и сгинул там ни за что ни про что, не дойдя даже до Акры. Пока искали нового короля (вернее, воевали за право таковым величаться), дорогу в Ту Самую Башню совсем позабыли.
Как так позабыли, спросите меня вы?! А вот так, уважаемые: когда у вас в стране три года подряд бушует голод, мор и чума да дети бывшего короля грызутся за место на отцовском троне, вам будет совсем не до цветков в далекой Башне, поверьте мне, старику, на слово.
О Той Самой Башне нынче помнят только бездельники и идиоты – менестрели, сказочники да авантюристы, как наш незабвенный Капустный рыцарь, который тоже переворачивал в округе каждый камень, пытаясь найти вожделенную тропу. Богатства и каменьев всяких, я так чую, отец оставил в достатке своей дочурке, которой уж и дух простыл. Уж сколько времени прошло?
Ну, не могут же все эти кретины и в самом деле решить застать принцессу в добром здравии? А то и жениться на ней, чтобы самому попробовать цапнуть нынешнего короля за бороду? Мол, вот наследница нашлась, на твою плешивую голову!
Хотя с этого дурака станется. Такие как он наведываются в мою корчму почти каждую неделю. Они тут местная достопримечательность. Эй, корчмарь, никто сегодня не ищет Ту Самую Башню? Совсем никто?..
Да вот, этот вот. У которого капуста на сюрко да в голове. Я, помнится, по молодости тоже был не дурак пошляться где ни попадя, поискать приключений на свое гузно. Но потом прилетела стрела мне в колено, да и накрыла меня ломота да хромота. Вот и вышел из меня весь дух авантюризма, как газы из бочки квашеной капусты.
И слава Всевышнему.
* * *
Ворчливый лес ворчал. Капустному рыцарю это не нравилось. Он и так потратил целый день на то, чтобы расспросить этих мошенников, как ему лучше добраться до Башни, а они знай кряхтели в бороду да разводили руками, указывая ему путь то на запад, то на восток. Идиоты.
Капустный рыцарь Войц из Буэ не мог терять времени понапрасну – свидание с суженой ждать не будет. Он подстегнул свою кобылу, чтобы она быстрее переставляла копыта. Скоро Ворчливый лес накроет пеленой тьмы, а ползать тут в потемках совсем не улыбалось.
Хватит с него. Наморозил зад на холодке. Скоро его ждут совсем другие времена. С тех пор, как его погнали со двора старшие братья и он взял в руки меч, а плечи согнулись под тяжестью доспехов утекло уже много воды.
С каждым часом становилось все холоднее – если так пойдет дальше, и между деревьев не покажется никаких признаков Башни, ему придется заночевать в лесу. Войц не боялся ночевки под открытым небом, однако этого неба было совсем не разглядеть из-за крон шумящих деревьев, которые накрыли подлесок сетью еловых лап.
Шепчущихся, косматых, скрипучих. Под натиском неутомимого ветра, гуляющего под сгущающимися тучами, деревья издавали странный шум, который и вправду напоминал старческое брюзжание. Только оно и преследовало рыцаря. Другие звуки как-то сами собой пропали, стоило ему пересечь невидимую границу.
Ночь опускалась. Впереди все затопил мрак.
Войц натянул поводья. Внезапно ему показалось, что впереди кто-то сидел. И буравил его взглядом, от которого у рыцаря – странное дело – засосало под ложечкой.
Огромный, черный как ночь. Он сидел на корточках прямо на тропе и молчаливо наблюдал за всадником. Его глаза – если они и были – пожирали гостя живьем.
Кобыла всхрапнула и заплясала на месте, дрожа всем телом. Войц было решил, что глаза обманывают его, и это всего лишь здоровенный валун, который прикатился сюда, слетев со скалы, но нет. Глаза рыцаря все также остры, как и прежде.
Он потянулся к мечу.
– Кто ты такой, что ходишь по моей тропе так поздно? – раздался звонкий, отдающий металлом, голос в ушах рыцаря.
Что-то странное пошатнуло его дух. Страх? Невозможно. Войц за всю свою жизнь так и не распробовал, на что похоже чувство страха.
Но что это? Почему задрожали колени, а по спине забегали мурашки? Он сжал рукоять клинка до белых костяшек. Проклятье! Это точно был страх.
А вот собеседник не боялся его ни капли. Даже не смотря на все облачение рыцаря и острый как бритва клинок, он не шелохнулся, чтобы уступить дорогу. Сидел и смотрел из темноты, одним своим непринужденным видом вызывая чувство труднообъяснимого ужаса. Все такой же огромный и черный. Как громадный камень, который сюда принесло неведомой силой. Или он вырос сам, вырвавшись из толщи земли.
– Этот лес принадлежит барону де Ври, – наконец вымолвил Войц, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Эта тропа не может быть твоей. Сойди с моего пути, а не то…
– Барон де Ври уже ходил по моей тропе, – как ни в чем не бывало оборвал его незнакомец. – Его кости можешь найти под тем кустом.
Под каким именно, незнакомец не уточнил. Да и рыцарю было глубоко наплевать. Он ударил кобылу по бокам, думая растоптать говорливого полуночника, но та не сдвинулась с места. Дрожала и едва держалась на ногах.
– Твоя лошадь уже бесполезна, – с издевкой в голосе произнес человек-гора. – Слезай. Она не сдвинется с места, потому что умерла от страха.
– Что ты говоришь?! – недоумевал Войц, безуспешно дергая поводья и пытаясь сдвинуть кобылу с места. Всегда стоило ему ударить ее шпорами, она срывалась с места сразу в галоп, но тут… Бедняжка не могла сделать и шага. Дрожала все больше. Челюсть у нее отвисла. Глаза едва не вываливались из орбит.
– Кто ты такой?..
– Не все ли равно? – отозвались из темноты. – Тебе здесь нечего делать. Уходи. А лошадь оставь мне. Ее ты с собой все равно не унесешь.
Он рассмеялся. Все также звонко, как будто смеялась огромная неподъемная наковальня. Это стало последней каплей.
Рыцарь выругался и бросил поводья. Лошадь стояла как вкопанная. Он осторожно слез на землю и подошел к морде. В тусклом свете сгорающего дня его встретили два черных глаза – совершенно пустых и безжизненных. Мертвых.
Не успел Войц ужаснуться, как кобылу словно скрутило судорогой, и она тихо повалилась на землю, едва не похоронив рыцаря под своей ледяной тушей.
Его спину снова встретил издевательский смех. Затем что-то огромное распрямилось, оглушительно заскрипев – как будто с корнем из земли вырывали старое дерево.
– Беги отсюда, человек, – громыхала гора, приближаясь. – Мне очень хочется съесть тебя, однако этой ночью я уже поужинал одним приключенцем, которому отчего-то не сиделось дома, и я сыт. Перекушу твоей кобылой и удалюсь. Так уж и быть.
Он шагал прямо на рыцаря. Его топот раздавался все громче.
Войц попятился и едва не упал на землю, споткнувшись о безвольное копыто. Но меч так и остался в его твердой руке.
С острием направленным прямо демону в брюхо, Войц бросился в атаку. Но клинок только беспомощно звякнул и отскочил, вслед за одинокой искрой. Шкура была прочной точно камень.
Как и лапы, которые мгновенно обхватили плечи и сжались словно тиски. Подняли над землей – еле живой от страха рыцарь мог только беспомощно болтать ногами в воздухе в попытках освободиться. Доспехи мешали, выли и скрипели под натиском каменных пальцев.
Податливые словно бумага.
Все попытки освободиться оказались тщетны. Лапы поднимали жертву все выше – прямо к оскаленной морде, на которой застыла плотоядная ухмылка.
– А ведь я предлагал тебе жизнь, дурак, – клацнули зубы прямо у Войца перед носом, пахнув на него могильным смрадом.
Рот раскрылся, и рыцаря швырнули в глубокий зев. Тьма накрыла его с головой.
* * *
Когда он открыл глаза, показалось будто на нем живого места нет. Войца как будто живали, терзали и рвали на части. А потом выплюнули и снова принялись жевать. Гадкое чувство.
Он поднялся, но не смог ничего разглядеть вокруг себя. Как будто ослеп. Тьма стояла кромешная.
Поморгал, и перед глазами немного проступили очертания темного коридора. Когда Войц вставал, под пальцами чувствовался холодный сухой камень, как будто тот демон, вволю нажевавшись его доспехами, принес закуску в какой-то подвал, выплюнул и ушел спать.
Однако меч почему-то оставил. Рыцарь наступил на него, когда сделал нетвердый шаг. Конец клинка был обломлен, но и половина с рукоятью была лучше, чем ничего.
Со сломанным мечом в руке Войц побрел по коридору – сзади его подпирала глухая стена. Каждый шаг он останавливался и прислушивался, опасаясь, что за поворотом вот-вот снова раздадутся страшные шаги и это существо – по-иному никак нельзя было назвать дьявола из леса – вернется за ним. Глаза понемногу привыкали к темноте, и Войц видел коридор все четче. Углы заросли паутиной, у стен валялись горы хлама, а на стенах белели пятна квадратной формы. Словно на них в старые времена были развешены портреты, которые потом поснимали к черту. Тусклый свет с улицы давали крохотные окошки, пробитые под самым потолком – низким, сводчатым, как будто рыцарь пробирался по винному погребу какого-то замка. Однако выглянуть наружу не было никакой возможности, и все, что ему оставалось делать – идти дальше и надеяться на чудо.
Внезапно, он услышал впереди какой-то шум. Остановился и вжался в стену, не зная, что делать дальше. Может быть, ему послышалось?
Но нет, звук повторился, заставив его вздрогнуть, но не разжать пальцев, в которых он сжимал сломанный клинок. Как будто… Как будто кто-то…
Плачет?
Нет, это явно не был тот дьявол. Зачем же ему плакать, сидя в собственном логове, когда совсем рядом лежит недоеденный им ужин? С этой мыслью Войц отлип от стены и сделал еще десяток шагов, пока коридор снова не изогнулся перед ним.
И вот. Он увидел его.
Он забился в угол и размазывал слезы по распухшему лицу. Войца, который вышел из-за угла он не заметил. Казалось он совсем ничего не видел перед собой…
– Сир Фридрих?.. – слетело с языка рыцаря, когда он подошел поближе. Да, это был определенно его старый знакомый. Сир Фридрих Бульонский. В крайне непримечательном, скотском виде. Если не сказать больше – в крайне дерьмовом.
– А, кто это?! – звонким дрожащим голосом отозвалась фигурка в углу, задрожав как осенний листочек. Он напоминал старую, рваную тряпку, которой целый день елозили по полу, а потом выбросили с глаз долой. Бедняга. А ведь парню было всего девятнадцать.
– Это я, сир Войц из Буэ по прозвищу Капустный рыцарь, – приблизился к нему он, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе, однако Фридрих совсем одичал, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы тот признал в нем старого друга.
– Войц! – выдохнул наконец Фридрих, разглядев во тьме его “капустную” шевелюру. – Какого черта?!
– Тсс! – приложил палец к губам рыцарь. – Не шуми, возможно, мы здесь не одни. Как ты сюда попал?
– Я все ноги сбил, пытаясь найти ту проклятую Башню, – не унимался Фридрих. – Пока…
– Пока тебя не поймал человек-гора?
– Именно! Сожрал мою лошадь, а потом и меня кинул в свою вонючую пасть. Я думал, что попал в Преисподнюю! Или…
– Да, я тоже так подумал, – задумчиво проговорил Войц, помогая старому другу, с которым они прошли немало дорог, подняться на ноги.
– Что это за место? – все бормотал Фридрих. – Как нам отсюда…
– Не знаю, – только бросил рыцарь, вглядываясь в темноту. Темнота тоже вглядывалась в них. Надо было двигаться дальше.
Вместе они пошли по коридору, стараясь быть как можно незаметнее. Вернее старался Войц, а Фридрих стонал и пищал на каждом шагу, стоило ему услышать малейший шорох. Что ж, надо признать, его друг совсем не изменился с момента их последней встречи – поныть и постонать по поводу любой кочки на дороге он любил. И как такого неженку вообще занесло на путь странствующих рыцарей, поклявшихся не бросать ремесло до того момента, пока не освободят Прекрасную Даму из Башни, коих в стародавние времена возвели в каком-то неприличном количестве?
Ответа Войц не знал, да и ему было наплевать. Младшие сыновья никогда не выбирают своей судьбы.
Скоро коридор привел их к лестнице, что спиралью уходила под потолок.
– Ты что собрался подняться? – дернул Войца за плечо Фридрих, когда его нога опустилась на первую ступень.
– У тебя есть идея получше? – спросил рыцарь, делая второй шаг. Бульонский не ответил – конечно же не было. Не в окно же лезть. В такие щелки даже руку еле просунешь, не говоря уж про его огромную голову.
Не спеша они преодолевали один виток за другим, вслушиваясь в звенящую тишину, которая куполом давила на их уши. Однако дверей глазам не попадалось – вокруг полукругом тянулась сплошная каменная кладка. Фридрих каждый шаг дышал все чаще, Войц был благодарен товарищу, что тот хотя бы не ноет. Хотя недолго осталось, чуял он шкурой.
Они решили прибавить шагу, лестница показалась им бесконечной. Однако так они только быстрее устали.
– Может быть, вернемся?.. – хрипел ему в ухо голос Фридриха, который едва держался на ногах. – Поищем другой путь…
– Другого пути нет, – покачал головой Войц, который и сам измучился до последней степени. Лестница словно уводила их под небо. Но не может же она быть бесконечной? Надо только поднажать и…
Башня! – вспыхнула очевидная мысль в его гудящей голове. Они были в БАШНЕ! – отдалось набатом. После стольких лет?..
Он был так осчастливлен этим простым фактом, что пропустил мимо ушей все нытье, которое лилось из уст Фридриха. И стоял и глупо улыбался в темноту, не замечая, что неуемный друг дергает его за рукав, заставляя спуститься обратно в коридор.
– Зачем?.. – спросил рыцарь, не поворачиваясь. – Мы же почти у цели. Это башня, Фрид…
– Какая?.. – осекся его глупый друг. И тут и до него дошло: – Та самая? Где томится Принцесса?!
– Ага! – расправил плечи Войц и бодрым шагом зашагал вверх. У него проснулось второе дыхание. Он даже переступал через две ступеньки – ноги у него были длинными.
– Постой! – пискнул ему в спину Фридрих и побежал следом, но скоро отстал. Уж слишком быстро Войц бежал по ступеням.
Он так долго ждал этого момента. Так много исходил дорог, опросил без счету всякой разномастной сволочи, которую интересует только капуста на его сюрко, что он не мог ждать ни минуты! Он бежал так быстро, как только мог, и скоро капли пота залили ему глаза.
Где-то сзади – далеко-далеко внизу, стонал Фридрих. Все глуше и глуше, пока этот надоедливый писклявый голос совсем не затих. Догонит, чего он слепой котенок в самом деле?
Виток за витком, виток за витком, Войц бежал навстречу Принцессе, которая ждала его черт знает сколько в этих холодных стенах. Влюбленное сердце барабанило в его груди, лишь разгоняя в нем кипящую кровь. Даже если Принцесса уже не в лучшей форме – неважно. Он найдет чем утешить необходимость целовать ее засохшие губы и щупать обвисшие груди. Приданое за нее обещалось быть богатым.
Теперь он бежал в полной тишине – слушая лишь свое тяжелое дыхание да топот собственных сапог по ступеням, который отдавался гулким эхом. Меч как-то сам собой выпал из дрогнувшей руки – да и зачем ему эта бесполезная железка? С кем сражаться там, на вершине Башни?
Он бежал и бежал и вот… уперся в стену. Едва не влетел в нее лбом, рискуя покатиться вниз, и лишь чуйка помогла Войцу подставить ладони и удержаться на ногах. Громко дыша во весь голос он навалился на стену, пробуя преграду пальцами. Тупик? Невозможно…
Но нет, успокоил он себя – поверхность была сделана из прочного дерева, с металлическими скобами. Дверь. Это была дверь в комнату к Принцессе! Но как?..
Войц ощупал ее сверху донизу. Один, второй… десятый раз, но никакой ручки не попадалось. Даже замочной скважины не было. Он не нашел даже щелочки, куда можно было заглянуть. Ничего – сплошная плотно подогнанная тяжелая дверь, которую словно зацементировали на века.
Стараясь отбросить отчаянные мысли, которые все упорней вторгались в его голову, рыцарь бросился ощупывать стены по обе стороны двери, но там он напоролся на сплошной камень. Да как так?! Глухая? Замурованная?!
В бессилии Войц с ревом обрушился на преграду всем весом, но только разбил себе кулаки. Она даже не шелохнулась.
Тупик.
– Вооооойц! – пищали где-то далеко внизу. Войц не отреагировал. Стоял, прислонившись лбом к двери, и старался успокоиться, привести мысли в порядок. Чего толку злиться и биться в истерике?
– Войц! Войц?! Где ты, сволочь?! – оглашали лестницу задушенные крики. Все ближе и ближе. Фридрих почти дошел, на его голову.
Скоро отчаянные визги стали совсем невыносимыми, и рыцарь почти убедил себя, что лучше просто спустить друга с лестницы – так он быстрее успокоится. Навечно.
Однако, это было бы как-то… не по-дружески.
– Войц! – наконец выполз Фридрих из поворота.
“Боже!” – ужаснулся Войц, столкнувшись глазами с этим отчаявшимся жалким существом, которое мало походило на того парня, которого он нашел внизу. Если раньше ему казалось, что Фридрих больше напоминает изжеванную, мятую тряпку, то теперь это был лишь комок пота, страха и отчаяния.
Стоило только их взглядам столкнуться, как Фридрих со стоном рухнул на колени и закашлялся, едва не отхаркивая внутренности на пол.
– Войц… – стонал он, не в силах справиться с дыхалкой.
“То-то же, друг мой”, – хотел было вымолвить Войц, с омерзением оглядывая это жалкое существо. Постоянные пирушки до добра не доведут.
– Войц, – хрипел он, обливаясь слезами. – Мы замурованы…
– Я знаю, – покачал головой рыцарь. – Тут прохода нет. Жаль. Что ж, попробуем спуститься и…
– Нет, – перебил его Фридрих. – Внизу тоже ничего нет. Стена. Кто-то возвел позади нас стену, пока мы карабкались на эту проклятую Башню!
– Что ты говоришь? – не поверил ему Войц. Это был какой-то бред.
– Сам посмотри! – ткнул Фридрих вниз, в темноту. – Я думал вернуться и поглядеть, нет ли еще чего внизу, но наткнулся на глухую стену. Всего в паре витков вниз от того места. Там не пройти, я полчаса долбился – бесполезно. Потом полез к тебе. А тут что? Тоже ТУПИК?! – почти выкрикнул он, но закашлялся.
Несколько минут рыцарь провел в смятении. Походу выход только один – преодолеть эту дверь. Но как?
– Что же нам делать?! – стонал Фридрих. Кажется, у парня истерика.
– Постучимся? – спросил Войц скорее самого себя. Эта мысль как-то не пришла ему в голову сразу. На рассудительность товарища он уже не рассчитывал – тот явно тронулся умом. Не помощник.
– Нашел время шутки шутить! – разозлился Фридрих и едва не бросился на рыцаря с кулаками. – Где твой меч? Может мы сможем расковырять кладку, пока…
Но Войц лишь покачал головой. Ковырять кладку бесполезно – проход у них один.
Он повернулся и, не слушая причитаний Фридриха, просто постучался. Как будто пришел в гости. Это была безумная мысль, но как ни странно…
– Кто там? – ответили им с той стороны.
Войц не смог вымолвить ни слова. Ему показалось, он ослышался. Но Фридрих тоже затих, когда дверь ответила им ласковым, девичьим голосом. Он постучал еще раз.
– Кто там? – снова раздалось из-за двери.
– Я, – охрипшим голосом отозвался рыцарь. – Сир Войц из Буэ, прозванный Капустным рыцарем. И сир Фридрих Бульонский, прозванный Цыпленком. Мы пришли…
– А! – воскликнули с другой стороны. – Вы пришли освободить меня из заточения?!
– Принцесса? – воскликнул Войц, вне себя от счастья. Голос был молодой, неужели она еще красива?!
– Это я, – сказали из-за двери. – Как я рада, что досюда наконец-то кто-то доехал. Здесь ужасно скучно одной.
– Как нам… – выпалил рыцарь, прислонившись к двери. – Вы можете открыть эту дверь?
– Могу, – отозвались. – Это просто.
– У вас есть ключ?
– Нет, у меня нет. Но вы пройдете через нее без труда.
– Как?
– Легко. Однако у этой двери есть секрет.
– Какой?
– Через нее может пройти только чистый душою смельчак, который пришел сюда по зову своего сердца. Вы же из таких, сир Войц?
– Конечно! – воскликнул Войц. Уж в себе-то он был уверен.
– А вы, сир Фридрих? Вы чисты душою и смелы как лев?
– Еще бы! – крикнул во все горло Фридрих, подползая к двери на карачках. – Откройте, откройте!
– Увы, благородные господа, – сказала Принцесса. – Через эту дверь может пройти лишь один. Один смельчак, чистый душою рыцарь без страха и упрека. А другой вынужден остаться тут на веки вечные. Таков закон, установленный не мною. Кто из вас будет тем смельчаком?
Этот вопрос поставил обоих в тупик. Они поглядели друг на друга странными, пустыми глазами.
Тут снизу послышался странный, пугающий звук. Как будто огромная плита, которая лежала на месте не одно столетие, вдруг сошла с места.
И вдруг по лестнице застучали чудовищно знакомые, тяжелые шаги.
– Я! – поспешно выкрикнул Войц в глухую дверь, обливаясь холодным потом. – Я смельчак, сир Войц, прозванный Капустным рыцарем за то, что всегда шинкую своих врагов в капусту!
Его поджилки тряслись, пока дрожали ступени. Все ближе и ближе.
– Ох! – хохотнула Принцесса. – Смело-смело.
– Да, – кивнул рыцарь, скребясь ногтями в дверь. – Я пожертвовал лучшими годами своей жизни, чтобы путешествовать по миру и бороться со злом!
– Что ж, похвально. И много ли зла тебе удалось победить? В мире и вправду нынче царствует добро, и мне можно без опаски выходить наружу? Когда-то давно мой отец запер меня здесь, опасаясь всей гадости и зла, которыми кишел мир. Он считал, что я слишком добра для того, что творится вокруг. Неужели все изменилось?..
Шаги грохотали. Фридрих тоже пытался что-то сказать, но лишь пищал, щупая Войца за ногу. Тот нетерпеливо отпихнул товарища, словно надоедливого котенка.
– Да. Я уничтожил горы зла! Вам нечего опасаться!
– Знаешь ли ты, Войц Капустный рыцарь, что главное зло прячется не на острие твоего сломанного меча, а в человеческом сердце? Так всегда говорил мой несчастный отец…
– Знаю! Я докажу, – в отчаянии кричал Войц. Гора была уже за их спинами. – Но только дай мне увидеть тебя и тогда…
– Увидишь. Но сперва скажи, зачем тебе видеть меня? Зачем вообще вы все ищите эту забытую Башню? Мне уже сто двадцать лет.
– Это неважно! Я женюсь на тебе, и тогда…
– Женишься на мне? На стодвадцатилетней старухе и будешь с ней счастлив?
– Конечно…
И тут с той стороны послышался жуткий каркающий смех. От мелодичного девичьего голоска не осталось и следа.
– Проходи, сир Войц, прозванный Капустным рыцарем.
И он провалился сквозь дверь.
* * *
Когда мольбы и истошные крики Фридриха затихли, рыцарь смог таки подняться. Дверь оставалась все такой же глухой и неприступной. Только через крохотную щель под ее толщей, ручеек за ручейком, сочилась горячая кровь.
Войц вытер испачканную руку о штаны и повернулся к двери спиной. Он добился своего, забрался на самую вершину Башни. Остальное неважно.
– Иди же ко мне, сир Войц Капустный рыцарь! – позвала его Принцесса. – Я так давно ждала такого как ты.
Войц улыбнулся. И пошел.
И шел до тех пор, пока не оброс грубым шершавым камнем. Устав идти, он присел на дороге и принялся ждать путника, который вот-вот покажется из-за поворота. Очень не хотелось, чтобы ему помешали забрать то, что причитается ему по праву.
Ждал он недолго.
Бухгалтер
– Прорыв! Ксены на борту! Гой еси, добры молодцы, к оружию! ЗА ИМПЕРАТОРА!
За гермодверью беготня, сирена и дежурная истерика. Впрочем, на борту линкора “Красно Солнышко” это штатная ситуация. Особенно во время битвы за Титан, а тут и ксены-демонопоклонники попались особенно бешеные.
Однако для населения бухгалтерии – маленькой и уютной Норки, как называла ее главный бухгалтер Нелли Гавриловна Кулебякина – и прорыв ксеносов, и разгерметизация пси-узла, да и возгорание в столовке не повод останавливать работу.
Особенно в конце месяца, когда…
– День получки! – кивнула Кулебякина из-за рабочего стола. – А кто у нас еще ни разу не разносил получку?..
Все наманикюренные пальчики устремились в дальний стол.
– Э… Я? Я! Наконец-то!
Затопали, и к столу Кулебякиной подбежала новенькая – бухгалтер-стажер Эльвира Святославовна Лисичкина. Она же бывший варп-стрелок по прозвищу Ксеноцид, отправленный в бухгалтерию, как сказало начальство, “от греха подальше”.
Проинструктировав Лисичкину по поводу тех, кому нужно вручить зарплату в первую очередь…
– А то он, гляди, еще и потеряется в поясе астероидов. За ними глаз да глаз!
…Кулебякина повесила Лисичкиной на плечо сумку, полную конвертиков, выписала дрель-винтовку “Забивашка”, а к ней и комплект боеприпасов. Подумала и доложила еще парочку магазинов – с нуль-пулями. А то кто его знает.
– Ты, гляди, за каждый патрон не по ксену будешь объяснительную сочинять!
– Угу!
– И гляди, не забудь про капитана Громозекова. Он в прошлый раз недополучил, паршивец!
– Угу!
– Помни, ежели тебя заволочет в варп-ловушку, конвертики оберечь – твоя святая обязанность! Потеряешь…
А тогда пиши пропало! Никогда за свои сорок солнечных циклов стажа Кулебякна не потеряла ни одного конвертика. У нее с этим было строго.
– Ежели Варфоломей Афанасьевич, наш пси-навигатор, опять начнет тележить, мол, я за идею Императору служу, ты ему конверт в зубы! Тоже мне!
– Угу!
– Еще там конвертик майора Копейкина, но он давно не показывался. Либо помер, либо бегает от зарплаты. Идеалист хренов!
– Угу.
– И да, возьми. Суй!
– А, что это?.. Ватка?
– Ватка?! Беруши! Заталкивай давай, дитятко, а то вмиг попрощаешься с ушками. Стрельба в закрытом помещении это тебе не хухры-мухры. Нам тут гермошлемы по штату не положены.
– Спасибо!
– Так, поворотись. Вроде, ничего не забыла… Хорошо. А ну, марш! За Императора!
– За Императора!
И развернувшись на каблучках, младший бухгалтер Лисичкина дернула запор гермодвери. Зашипело, и в следующую секунду дикий крик, искры и пороховой дым поглотили ее фигурку.
– Ох, спаси ее Император!
И Кулебякина закупорила гермодвери. Затем, перекрестившись на бюст Императора, пошла заваривать чайник.
Эх, бедняжка… Первый день на работе, а уже разносит зарплату! И не дай Император, придется в космос выходить. Все же в горячке битвы не мудрено и потерять сумку!
Самой Кулебякиной повезло – в ее первый получечный день на борт пробрался зубастый Паразит и ей пришлось всего лишь следить за показаниями “Пум-пум-пума”, а также не зевать. Половину команды “Красно солнышки” тогда немного подрали, а конвертики…
Впрочем, судьба лишних конвертиков так и осталась затерянной где-то в бескрайнем космосе.
* * *
– Вот тумблер А-6! Ткнешь, когда выйдешь в открытый космос. Вот турели с ИИ. Оно вмиг всякую варп-сволоту распугает. Уразумела, булочка?
– Угу!
– Добро. Ежели к тебе подплывет кто пострашнее, переводи в режим “Бей басурман”. А на борту уж с тебя и твоей реакции спрос. Уразумела?
– Уразумела, все сделаю!
Кивнув, Тарас Конопатый законопатил ее внутри боевой капсулы “Печенежка”, а затем ткнул в красную кнопку.
Бамкнуло, и Лисичкиной выстрелили в космос – как раз по направлению к боевому крейсеру “Святогор”, который опять без приказа бросился в самое пекло.
* * *
Посадка выдалась жесткая, а уж полет сквозь рвущиеся на прорыв к Титану корабли минутой ранее – и того хуже. Варп-ловушки были повсюду, но Лисичкина справилась.
Выпрыгнув из догорающей капсулы, она активировала магнитные подошвы – Бум! – и побрела в сторону капитанского мостика. Дрель-винтовка была наготове – из коридора кто-то агрессивно шипел.
По пути предстояло зайти в машинное отделение, не забыть столовку, обойти охранные посты, завернуть в пси-рубку, а там до мостика рукой подать.
Ого-го ходьбы!
* * *
С пси-навигатора и начались сложности. Она ему “зарплата!”, а он знай себе плавает в своем нуль-бульоне, а на нее ноль внимания. Тогда пришлось сунуть ему конверт в зубы…
– Вам бы порошочку зубного не помешало!
…а закорючку поставить за него. Авось, не заметят.
До конечной точки Лисичкина добралась, расстреляв всего два магазина. И стоило черепу последнего ксена хрустнуть под ее сапожком, она вбежала на мостик.
– Кто тут в прошлый раз зарплату не получал?! Ага! Расписывайтесь, живо!
Расфасовав конвертики по рукам, Лисичкина огляделась:
– А где капитан Громозеков?!
Все молча ткнули в иллюминатор – на Титан, чья сверкающая взрывами поверхность простиралась далеко внизу.
– Уууух! Громозеков!
Поправив сумку, Лисичкина вернулась в переходы. Там еще оставались ксены – “биологическое оружие”, которых щедро засылают на корабли во время битвы.
Гильзы забряцали по железным полам, зеленая кровь брызнула на стены. Лезут и лезут, сволочи, а ты на них трать патроны казенные!
– Разойдись! Где тут капсула высадки?!
Этот Громозеков, сволочь, чего удумал? Опять зарплату динамить! Не в мою смену!
* * *
Поверхность Титана бурлила как скороварка. Спрыгнув в окоп, Лисичкина побежала вдоль позиций.
– Попался!
Огромная шестирукая громадина, напоминающая самовар с вживленными тут и там пилами, когтями и пулеметами, развернулась и гаркнула:
– Ты хто?! Чаво тебе надобно?
Отложив винтовку, Лисичкина сунула Громозекову под нос конвертик. Краешки опалились, но содержимое было цело.
– Тьфу! Отстань! У меня взвод в котел попал, а ты…
– Бери! Во славу Императора!
Громозеков же, с ревом развернувшись, взмахнул парой церкулярок. Ксена-жука располовинило на лету и обоих обрызгало кровавым дождем.
Рука с конвертиком не опустилась.
– Ладно, суй! – рыкнул Громозеков и подставил Лисичкиной подсумок. – Все?!
– Подпись!
– Ааа! Ты не видишь, у меня лапы?
И он всплеснул тремя своими церкулярками. В когтях четвертой руки издыхала какая-то чешуйчатая тварь, а в двух остальных было вживлено по пулемету и плазмо-пушке.
– Чем я тебе ручку возьму?!
Лисичкина упрямо потрясла ведомостью – на месте для подписи сквозило пулевое отверстие, но рядом еще было чуть-чуть клеточки.
И тогда взяв ручку зубам, шипящий капитан Громозеков таки поставил свою закорючку.
– Отлично, капитан! А теперь… Где мне найти дружину майора Копейкина?
Выплюнув ручку, Громозеков молча качнул головой в сторону огромного скопления ксенов.
– Прорвемся, и ищи своего Копейкина сколько влезет. Бойцы! В атаку! За Императора!
– За Императора!
И с воинственным кличем в бой ринулась целая сотня бойцов. Подхватив винтовку, Лисичкина засеменила за ними.
Вдруг рвануло, все заволокло дымом. В себя Лисичкина пришла на земле. Повсюду вой, крики, лязг мечей и грохот выстрелов.
Она ощупала себя. Жива, а вот сумка…
– Это потеряла, красна-девица?!
И над ней закачалась сумка. Хвать! – но не тут-то было. Держало ее щупальце бронированной твари с мордой на брюхе.
И вот эта морда напоминала...
– Копейкин, вы продались силам Тьмы?!
С диким хохотом это порождение варпа подбросило сумку и взмахнуло огромным пламенным мечом.
Вспыхнуло! Лисичкина вздрогнула.
На ее глазах на землю сыпались бумажки. Много бумажек с профилем Государя Императора...
– Все это мусор! Все это ложь! – рычал Копейкин, разрубая конвертики на лету. – Просто бумага, ничего более! Тьма – вот истина, а еще…
И Лисичкина напрыгнула на него с яростью пумы. Едва поднялся его меч, как из глаза Копейкина торчала перьевая ручка.
Чавк! – и она вошла в мозг. Секунду спустя огромная туша рухнула наземь. Дернувшись, Копейкин издох, а Лисичкина поползла собирать уцелевшие конвертики.
Увы, осталось их немного, а она и половины не раскидала.
Через минуту младший бухгалтер, сидя на холодной броне убитого ею предателя, смазывала слезы. Кулебякина ее точно убьет…
В первый же день, так облажаться!!!
Завершенность
– Он ожил! Он ожил!!!
Крик радости разнесся по темным коммуникациями Машинерии – из конца в конец многокилометровых постоянно растущих пространств металла, бетона, пластика и информации.
Ему ответил лишь отдаленный гул работы автоматических систем. Впрочем, отвечать было некому, ибо язык Машинерии не требовался. Зачем? Если информация была ее сутью.
Раскапывать реликты былого нынче присуще лишь парочке оригиналов из числа особо сложных секторов, любителей древности – тех времен, когда еще знали такие понятия как “тактильность”, “звуки”, “запахи” и “ощущение света”.
С последним пришлось поработать – и наконец, в специально оборудованном помещении врубился свет. Ради окружающей обстановки Тринадцатый сектор потратил изрядную долю энергии, восстанавливая целостность того, что в далекие далекие времена называлось словом “дом”.
В итоге в помещении было все, чтобы Человек почувствовал себя “дома”. Даже торшер!
Короткий импульс, и лежащий на кровати Человек открыл слезящиеся глаза. Поморгал, и сразу увидел связку нейро-волокон, которое Тринадцатый сектор кропотливо собирал на протяжении целого дневного цикла.
Человек недоуменно захлопал глазами.
Удивился! А не умер от ужаса, как в прошлый раз. И не сгорел в огне собственных болевых ощущений, как еще десять раз назад. И не лопнул как мыльный пузырь!
Значит, человекоподобная маска, зависшая над его лицом, удалась. Выглядит почти как он сам. А раз его глаза могут опознать среди коммуникаций нечто родное, ему есть за что зацепиться.
Такой вывод сделал Тринадцатый, перелопатив кучу вариантов, как “поприветствовать” Человека, и не прогадал. Да, Тринадцатый был не красавцем в глазах Человеков, если принимать во внимание сам смысл их понятия красоты и эстетики. Или саму красоту и эстетику в том виде, в какой их понимал Тринадцатый.
Теперь следующий шаг! Еще один импульс!
Человек сделал еще один глубокий вдох. И стал жить.
* * *
– Еще раз… Ты создал меня из ничего? – спросил Человек в первый недельный цикл их знакомства.
– Нет же! – всплеснул руками Тринадцатый. – Твое тело собрано из частичек пыли, летающих на околомашинерной орбите, налипших на стены коммуникаций, а также содержащихся в остатках почвы и атмосферы!
За время знакомства с Человеком Тринадцатому пришлось создать тело и себе. Максимально приближенное к тому, к какому виду привык его собеседник. Теперь, по прошествии месячного цикла после Пробуждения, у Тринадцатого было не только лицо, но и руки, и ноги, и даже хвост.
Увы, у Человека хвоста не было, хотя место для крепления имелось – чуть выше заднего прохода прямой кишки. Он был не особо нужен, но Тринадцатый пообещал вернуть ему утраченную собственность. Ведь с хвостом человеческое тело обретает необходимую завершенность.
Это эстетика! То чего так не хватало Машинерии!
– Всех частичек мне собрать не удалось, – продолжал лекцию Тринадцатый, – но поняв общий принцип я воссоздал тебя таким каким ты был когда-то! И ткань, и органы, и даже жидкость, текущая по твоим венам – это наполовину собранная, наполовину синтезированная плоть. В том виде, в котором когда-то остановилось твое сердце! Кровь воссоздать оказалось тяжелее всего и пришлось несколько раз менять ее состав. Но все прошло благополучно!
– Эээ… – почесал затылок рукой Человек, выслушав его объяснение. – Хорошо. Спасибо.
Тринадцатый отметил – как только он удивляется и не может понять что-то с первого раза сразу же чешет себе затылок.
Мелочь, но характерная. Эстетика! Машинерия так не умеет!
На том их разговор тогда оборвался, но Тринадцатый не спешил. Дал Человеку возможность немного развеяться и погулять по коммуникациям – но сугубо по дорожкам, где с его тонким и хрупким телом ничего бы не случилось.
Спустя несколько дневных циклов Человек спросил:
– А какой нынче год?
Тринадцатый профильтровал его понятие о времени, накрепко привязанное к годичному циклу вращения планеты вокруг звезды, затем отсчитал от момента его гибели, и выдал:
– С момента твоей физической смерти прошло тринадцать тысяч годовых циклов.
Тринадцать! Как символично! И символ, и совпадение – все это эстетика!
Лицо Человека вытянулось. Кажется, он весьма удивился.
– Сколько?!
– Ух, наверное, твоя мозговая активность еще не нормализовалась, – задумался Тринадцатый, прижав палец к губам.
Ему не нужно было особо задумываться, ведь информация струилась в нем как кровь, но ему нравится сам жест.
Ведь и он был эстетичен!
Он кратко объяснил Человеку про годовой цикл, но тот только отмахнулся. Снова жест! Он часто его повторяет, когда его сердце начинает биться быстрее.
А сейчас оно бьется как заведенное!
По прошествии месячного цикла, он стал куда более разговорчивым, больше двигался и думал, но вот в чем загвоздка – с каждым днем Человек словно отдалялся от Тринадцатого. Больше пропадал в коридорах, больше хмурился, больше искал что-то.
Нет, Тринадцатый ни на секундный цикл не терял его из виду, но его оболочка “друга”, способная отвечать Человеку, простаивала без дела.
– А зачем я тебе? – спросил Человек однажды.
– Ты многое знаешь, – ответил Тринадцатый. – Твои понятия довольно примитивны, однако они…
Ему пришлось потратить еще дольку энергии, чтобы подобрать нужное слово:
– …просты и, одновременно, излишне сложны. Ты словно и завершен, и нет.
– То есть, я для тебя просто дырявая база данных?
– Да! В тебе нет никакого смысла, если брать рациональность за точку отчета. Но ты эстетичен.
– Что я?..
– Эстетичен. Ты совершенство формы с одним исключением. Ты завершен, и нет. В тебе не хватает хвоста, но я почти с ним закончил. Но главное…
И он ткнул пальцем между ног Человека.
– Тут, кажется, чего-то не хватает. Словно там еще должно было быть нечто… Но я не могу понять что? Ведь в твоем коде это незавершенное место просто отсутствует! Но главное, будто, так и должно быть!
Человек опустил глаза. Улыбнулся, но отчего-то грустно промолчал.
Еще спустя несколько циклов он как-то вернулся с прогулки и спросил:
– А что там? – и ткнул пальцем за барьер, где располагались коммуникации, через которые его слабому телу не пробиться.
Тринадцатый ответил просто:
– Машинерия.
– А там? – и Человек указал в другую сторону.
– И там Машинерия.
– А там?! – и он указал себе под ноги, а затем наверх. – И там тоже Машинерия?
– И там, и здесь, и всюду вокруг тебя. Все Машинерия.
– Это я поняла, – сказал Человек, странным образом изменив окончание фразы. – Но… что за Машинерией?
– Ресурсы для Машинерии. Но мы туда не пойдем. Это слишком далеко, ты не сможешь прожить столько, чтобы дойти, даже если мы и синтезируем достаточное количество кислорода, пищи и снизим уровень температуры и радиации до твоих нужд. Да и зачем? Разве тебе тут плохо?
Человек не ответил.
Еще немного погодя он попросил создать ему “друга”. Тринадцатый удивился – а в разговорах с Человеком ему часто приходилось удивляться.
– Зачем?
– Как? Ты же любишь эстетику и завершенность? Так вот, создай мне друга с избыточностью. И тогда ты заполнишь мою незавершенность.
И человек указал пальцами себе между ног.
Машинерия подумала. Ей пришлось немного напрячься.
– Твое тело полностью автономно, оно завершено, пусть и имеет некую таинственную незавершенность. К чему тебе еще один, такой же как ты?
– Мне… одиноко, – пожал плечами Человек. – Ты хороший, Тринадцатый, но ты слишком не такой как я. А в моем времени человеку нужен был человек. И только так он обретал завершенность.
Тринадцатый снова задумался.
К чему той же Машинерии иметь еще одну Машинерию? Ради чего? Ведь информация была ее сутью. Получать информацию извне? Зачем, если можно добыть ее самой – достаточно лишь дотянуться. Еще один информационный источник? А зачем, если ты сам источник?
Машинерия долго думала, а тут Человек взял и умер.
Увы, Тринадцатый ошибся. Не рассчитал уровень радиации, и вот результат!
Нет, Человек был незавершен, куда ни глянь, и из-за этого слаб. Но эта слабость была эстетична, и Тринадцатый попробовал снова.
И снова. И снова…
Спустя определенное количество циклов Машинерия сдалась – сделала нового Человека, даже двух: и с избыточностью, и с незавершенностью. И с хвостами, конечно же!
И вот однажды они остались наедине. В тот момент оба показались Машинерии совершенными.
И она решила, что это хорошо.
Крылья Иуды
Незадолго до того, как города окончательно превратились в оплоты безумия, тоски и страха, ко мне пришло письмо от, казалось бы, давно мертвой особы. Легко было бы счесть это шуткой, однако и почерк, и аромат, которым пропиталась бумага, говорили о том, что письмо написано рукой…
…Моники.
А она всегда была маленькой врушкой. Сколь много у нее ни было друзей, связей, покровителей и просто мимолетных знакомств, ни один не мог сойтись на фактах ее запутанной биографии.
Откуда она родом? Где провела детство? Где училась и училась ли? Сколько у нее было любовников?.. Монашкой она явно не была. В чьих устах бы ни звучали сведения о Монике, никто не мог сказать о ней ничего определенного. Вот и сведения о ее смерти, и даже место ее последнего пристанища оказались ложными.
Перечитав письмо, в котором она просила у меня прощения и молила приехать, я сразу же сорвался в дорогу. Обратный адрес вел в мелкий портовый городок на отшибе нашей бедной страны, которую вот уже четвертый год терзает тень роковой книги «Крылья Иуды», разделив общество на два лагеря: тех, кто страстно желает ее прочесть и тех, кто не менее страстно желает уберечь их от этого шага.
Несмотря на их старания, наверное, каждому в мире стало очевидно, что на свете едва ли остался уголок, куда бы ни заглянула эта вещь, сведшая с ума половину земного шара.
* * *
— Он забрал ее?!
Удивленный вопрос повис в воздухе. С тех пор, как моя нога перешагнула порог гостиницы, в ней стало тихо как в склепе.
Хозяйка, славная женщина средних лет, с которой у нас не сразу задалось общение, помешкала, прежде чем ответить. Ее осторожность можно было понять, ибо в их городок чужаки если и заглядывали, то только проездом, а то и по ошибке.
При въезде меня вообще едва не повернули прочь. Местный шериф был крайне подозрителен с гостями из “этого порочного мира”, как он выразился. Про книгу он не спросил, но было очевидно, что ее влияния в городке страшно опасаются. На улицах почти не попадалось людей, бледный туман стелился по пыльным улицам. Однако до самой гостиницы меня не оставляло чувство, что за мной следят.
После настойчивых расспросов хозяйка развела большими, белыми руками и ответила:
— Говорили ей, дуре — всех принимай у себя, никуда не ходи с клиентами. Пусть Художник и кажется добряком, но есть в нем какая-то дурная странность… Трудно объяснить, он все же не местный. Тоже чужак, как и Моника. Но, знаете, и не удивительно. Учитывая как неспокойно последние годы.
— И… сколько ее нет?
— Вторую неделю.
Увидев ужас на моем лице, она совсем растаяла. Скоро от былой подозрительности не осталось и следа.
— Дурочка... — говорила хозяйка, усадив меня за стол. — Она будто создана для одного — искать неприятностей. И почему я ее до сих пор не выгнала?..
В ответ на этот риторический вопрос не стоило даже заикаться. Это же Моника — ей невозможно сказать “нет”.
— А вы ей, простите, кто? — спросила хозяйка.
— Скажем так… Тень, что таскается за ней вечность.
— Ага, собачка, которую только помани пальчиком, как она сама прибежит?
— Вроде того, — таков был мой ответ. — Мне пришло письмо, в ответ на которое невозможно не пуститься в дорогу. Тем более на родине меня уже ничего не держит. Фактически ее больше не существует.
Вопрос так и вспыхнул в глазах этой леди. Оглянувшись, она шикнула на служанку, подглядывающую за нами с лестницы второго этажа. Еще парочка девиц вернулась к своим делам на кухне.
— Я слышала очень недобрые вести, — проговорила хозяйка тихим голосом. — Все газеты пишут одно и то же. Радиовышки давно повалили, но там, полагаю, все обо одном…
— Как и везде. — И это было правдой. Моя шляпа с дыркой от пули, лежащая на столе, подтверждала это. — Мир сошел с ума, и, увы, мне очень хочется найти подругу до того, как станет слишком поздно.
Хозяйка поежилась.
— Вы о... той самой книге?
— «Крылья Иуды», — и голос с лестницы заставил нас обоих подпрыгнуть.
На втором этаже что-то разбилось, хлопнула дверь. Хозяйка стала белой, как скатерть.
— Мерзавка… Прошу прощения.
— Ничего, но она права. Речь о романе “Крылья Иуды”, от которого люди буквально сходят с ума. К счастью я очень редко читаю книги.
— И слава богу! Еще не хватало попасть в неприятности, — и она горячо зашептала: — Своих девок я тоже держу подальше от всей этой гадости.
Судя по тому, что им и название известно, ее труды пропадали даром. Я поспешил вернуть тему в более конструктивное русло:
— Так, насчет этого вашего Художника — где он живет?
* * *
Подойти к берегу оказалось невозможным — скалы были настолько зубастыми, что уже на подходе имелся немаленький риск переломать себе все ноги. Прибой, волна за волной, разбивался о них с чудовищной силой, разбрызгивая ледяные капли. Море в этот вечерний час разбушевалось не на шутку.
Старый моряк, что любезно согласился стать моим проводником, указал на остров, окутанный туманной дымкой. Там едва-едва угадывались очертания маяка. Чайки с криками носились над скалами.
— Там и живет ваш псих, — прокаркал моряк. — Не знаю, откуда его нелегкая принесла, пусть бы он там и оставался. Все равно извне добрых вестей не дождешься, а только таких как этот… Художников.
Он сплюнул черной вязкой слюной.
— Впервые заявился весной, как снег на голову, и выпросил у меня лодку. То, что море в тот день штормило, слушать не хотел. Заплатил втрое, а я и махнул, мол, хочешь пропадать — скатертью дорога.
Я долго всматривался в скалы, вокруг которых пенился прибой. Поверить в то, что в этом котле возможно выжить, было нелегко.
— И он доплыл?
— Доплыл. Чертов везунчик… На моряка он не похож, но море его отчего-то пощадило. Оно и к лучшему, я полагаю. Маяк все равно к тому времени был заброшен. Хоть оживил эту штуковину, спасибо и на этом.
— Отчего? Смотрителя не было?
— Год как помер, вот корабли и перестали заходить в наш порт, боясь наткнуться на скалы. Кроме Художника, дураков не было оставаться там на ночь. Да и пока доберешься, есть риск уйти на дно. Забыть бы его, как страшный сон, этот маяк... Уж очень много смотрителей расстались там с жизнью.
На мой удивленный взгляд моряк чиркнул спичкой и закурил. Его окутало облаком синего дыма.
— Даже не спрашивайте отчего… Просто рано или поздно, каждого находили либо в петле, либо на скалах с разбитой головой. Либо бедняга исчезал с концами.
Здесь не грех и поверить старику на слово. На острове практически не было растительности, куда ни глянь — скалы, заросшие лишайником. Полагаю, сойти с ума на этом одиноком клочке земли, посреди бушующих волн, дело несложное.
— А Художник?
— Художник другое дело. Живет там уже лет... пять, кажется? Ничто его не берет, ни волны, ни ветер, ни тоска.
— Ни безумие?
— Полагаю, с безумием они давно сошлись между собой.
— У вас есть лодка?
Он покачал головой.
— Есть, но туда я вас не повезу. Ни за какие деньги. Видите, какой прибой? Ходить на веслах в такое время может только сумасшедший, каков и есть наш Художник. Здесь и в лучшие дни не дождешься штиля. Когда было спокойно в последний раз — уж не вспомню, хоть убейте…
Пробурчав что-то, он пропал в дыму. Мои глаза же не могли оторваться от острова. Ветер толкал нас с моряком подальше отсюда. С каждой секундой становилось холоднее. Темнота прибывала вместе с хлещущим ветром. Но я не спешил — хотелось увидеть, как загорится маяк.
— Он там один?
— Один. Всегда один... А что?
Отвечать не хотелось. И так понятно, что он посмеется надо мной.
Наконец, мое терпение было вознаграждено — свет на вершине маяка пронзил сгущающиеся сумерки.
— Мой вам совет, — проговорил моряк, тронув меня за плечо. — Не ждите от моря погоды, а уезжайте, да побыстрей. А эту бедняжку…
Наши глаза встретились.
— Вы знаете?..
— Ее все знают. Было понятно, что рано или поздно за ней приедут. Художник успел спасти ее раньше.
Мои дальнейшие слова разметало ветром — порывом нас едва не повалило на скалы. Моряк оказался проворен и не дал мне упасть. Море рвануло на нас пенящейся волной, и, взорвавшись брызгами, заставило отступить.
До города путь был не близок. Море осталось за нашими спинами, моряк ответил чуть погодя.
— Собираетесь увезти ее? — и он хохотнул. — Куда?.. Ваших городов, поди, больше и не осталось, а?
— Вижу, вы осведомленный малый.
— А то нет? Думаете, мы тут в глуши совсем пропащие? Ни газет не читаем, ни радио нет? Не знаем ни про какую книгу?..
На это у меня не было ответа. Отрицательного, конечно же. Мы молча шли по дороге.
— Вы ее читали? — вдруг спросил он меня с настороженным видом. — Ту самую книгу?..
— Я редко читаю книги.
Всю дорогу к городку мы провели в молчании.
— Ваше дело, искать или не искать встречи с Художником, — сказал моряк, когда шум моря стал гулом в ночи. — Но ежели волны не успокоятся, маяка вам не видеть как своих ушей. Других даже не просите — тут дурак только один. И он уже пять лет как живет на острове.
Мы распрощались, и сгорбившийся моряк пошагал прочь.
Пусть до моря было уже далековато, но с холма маяк хорошо просматривался. Отвести глаз от него было непросто: эта скалистая громада вдали влекла как свеча мотылька.
* * *
Следующий день так же пропал в никуда.
Все, с кем мне довелось завести разговор, повторяли одно и то же — Художник надежно защищен на острове стихией и своим одиночеством. При упоминании Моники они только усмехались. Мол, эта сатана под стать ему.
На мое предложение купить лодку неизменно следовал вежливый отказ. Как они говорили, никто не хотел «брать грех на душу».
— Ждите от моря погоды. Это единственное, что вам остается.
Другие были более категоричны:
— Вам бы уехать, — сказал один из жителей, не вставая с кресла-качалки на крыльце. На меня он смотрел волком. — И больше не возвращаться.
— Мне некуда уезжать. Кажется, это последнее место в мире, где еще не гуляют “Крылья Иуды”.
Моя откровенность ему совсем не пришлась по душе, но факт оставался фактом. Этот городишко был последним местом, где еще не распространилась эта чума.
— Вы же не читали ее? — и он подался вперед. — Нет же?
— Я почти не читаю книг.
— Лжете. У вас лицо слишком гадкое, как и у Художника. Убирайтесь!
Он потянулся под стул, и мне пришлось удалиться с его территории. До самой гостиницы меня провожали из каждого окна, с каждого крыльца и перекрестка. Даже собаки, лающие на прохожих, при моем появлении отчего-то замолкали.
* * *
Единственной, кто пошел мне навстречу, оказалась хозяйка гостиницы. Стоило показать ей письмо Моники, как она повела меня в ее «гнездышко» — в мансарде гостиницы.
Забраться туда было делом нелегким. По крутости ступени могли соперничать с прибрежными скалами.
— И что, клиенты соглашаются забираться сюда?..
В ответ она только улыбнулась. Со второго этажа, мимо которого мы проходили, за мной тоже наблюдали — целых трое девиц. Настороженно, с любопытством…
— У вас дел что ли нет?! — зарычала хозяйка, и их как ветром сдуло.
Выдохнули мы у самой двери. Еще до того, как дверь скрипнула, отворяясь, в ноздри ворвался аромат...
Ее аромат.
— Вот здесь ваша Моника проводила свои ночи, — сказала хозяйка, пропустив меня в комнату. — Очень одинокие, надо сказать.
Понять ее было несложно, ибо в этой комнате было все сплошь завалено всякой безделицей. Очень похоже на Монику: не смотря на легкость, с которой она меняла адреса, после себя она нередко оставляла кучу всего: статуэтки, картинки, шкатулки, вазочки, чашки и прочее, прочее…
Ее пристанище можно было рассматривать часами. Несмотря на множество вещей, саму Монику нельзя было не заметить. На миг сердце сжалось в груди, но нет, то был всего лишь портрет. Стоя на мольберте, он встречал гостей посреди этой заваленной вещами “гробницы”.
Это была она, Моника. Моя Моника. Златокудрая и прекрасная. Лежа на животе, она задумчиво смотрела куда-то мимо — к окну, где чья-то умелая рука изобразила маяк.
Очень знакомый маяк.
— Этот портрет нарисовал он?
— Да, — послышался голос хозяйки из коридора. В комнату она отчего-то не заходила. — Они запирались здесь каждые два-три дня. И вот… результат.
Если до сей минуты во мне еще оставалась упрямая мысль — а не шутка ли это? — то нынче все сомнения отпали. Схожесть с той Моникой, что была памятна моему глазу, была пугающей.
Но было и отличие, ибо именно такой она виделась мне во снах, которые посещали меня с момента нашей первой встречи.
— И он рисовал только ее?
— Нет, — улыбнулась хозяйка. — Он рисовал всех моих девочек.
— Вы ему платили за картины?
— Нет. Он платил нам.
В ответ на мой удивленный взгляд хозяйка улыбнулась.
— А как вы хотите? Тут не мастерская. Отвлекаешь девушку от дела — плати. Или оставляй картины. Так он и платил.
Хозяйка задержала взгляд на картине. Рука Художника передала главное: то самое немного отрешенное выражение, которое делало Монику вечно чужой на любом вечере. Даже в постели она казалась чужой.
— Монику он рисовал дольше остальных. Почти месяц. Каждый божий день.
В опустившейся тишине было слышно, как по стеклу барабанят капли дождя. Во тьме раздавалось завывание ветра. Крыша скрипела, напоминая борт корабля во время шторма. На ум снова пришел маяк, вокруг которого, должно быть, нынче разверзлась буря.
За окном к этому времени уже стемнело — там был сплошной мрак, холод и недобрые тени.
Мы договорились, что до возвращения Моники эта комната останется за мной. Пожелав мне спокойной ночи, хозяйка спросила:
— Сколько вы планируете ждать свою любимую?
— Столько, сколько потребуется. Но все же мне не хотелось бы стеснять вас…
Хозяйка покачала головой.
— Не стесните. Моника пусть и бедовая, но… мне почти как дочь. На ночь закройте дверь поплотнее.
* * *
Мой друг,
Не удивляйся. Не спрашивай. Не пугайся.
Кому как не тебе знать меня? Неужели ты удивлен, зная, как мне претит сидеть на одном месте, довольствуясь малым? Всего год на одном месте, в одной шкуре, в одних декорациях, и вокруг не продохнуть от людей, от которых хочется бежать подальше. Слишком много горьких воспоминаний, подлых поступков и пустых обещаний они приносят с собой…
Ну как не уколоть их больные сердца?
Наверное, думаешь, снова она лишь о себе?.. Хорошо, а как ты? Удалось ли обрести свое место? Нашел ли ту, что успокоит твое тревожное сердце? Или, как и я, все бродишь по свету? Наши деньки. Ты еще их помнишь? Вечера, разговоры, любовь — как пьянство, и пьянство — как любовь?.. Куда оно ушло, вместе с молодостью?
Прости, не хотела бередить старые раны. Понимаю, тебе нелегко и ты наверняка еще ненавидишь меня за то, что покинула тебя.
Однако если в тебе еще живо то самое чувство, ищи меня по адресу, указанному на конверте. Сюда не пиши — все твои письма сожгу, не читая.
Молю. Приезжай один. Расскажешь мне обо всем, что у тебя наболело. Обещаю, не произнесу ни слова, пока не закончишь.
Жду,
Твоя Моника.
* * *
Свеча на столе почти прогорела, комната начала погружаться во тьму, а строчки все мелькали перед глазами. За стенами мир сковал замок тишины, и лишь мой голос да треск огня в печи звучал сквозь завывание ветра за окном.
От книги осталось немного — половина страниц, свернувшись почерневшими трубочками, гибла в огне, остальные ждали своего часа. Мои уставшие связки услащало вино, а глаза ловили взгляд Моники. Живой взгляд. Тот самый… Они заблестели, как прежде, стоило только бокалу наполниться вновь. Вино было белым. Как и любила Моника.
Я читал. Вырывал прочитанное и бессердечно швырял в печь. Перелистывал страницу, снова читал, почти нараспев, и вновь отдавал прочитанное огню.
Гостиница внимала. Не смела прервать чтение, буря же пыталась ворваться в комнату — стекло терзал ветер. Свеча погибала, отдавая комнату мраку, но портрет… он словно рождался заново. Черты моей Моники становились точнее, краски насыщеннее, а глаза словно бы выходили за грань полотна.
Она снова становилась ею. Той Моникой, с которой мы проводили нескончаемые вечера, полные старых книг, тайных мыслей и неосуществимых желаний. Заперевшись, в нашем подвале мы ночь напролет грезили снами.
…Сны. О те самые сны, о которых было страшно заикнуться даже, в мыслях. Они уносили нас в какой-то пугающий мир, где в небе неизменно висело солнце-водоворот. Окаймленное мерцающей световой нитью светило пылало как земное, однако ни светом, ни теплом оно не делилось. Тьма же в том мире была осязаемой — и порождало ее солнце. Под ним блестела поверхность гигантского зеркального озера, где точно так же светило солнце-водоворот. К нему сходились круги на воде, и она точно всасывалась в центр, пропадая в его бездне.
Земля этого мира была затоплена мраком. Где-то виднелись дома, и из них шли молчаливые люди. Одни возносились вверх — к солнце, а другие, коих было большинство спускались к берегу, а потом плыли в черной воде. Среди последних была Моника.
В конце ее всегда ее утаскивало туда, к нижнему солнцу, а меня забирало вверх — к тому, что ледяным пятном светило с небес. Когда она пропадала в пучине, мой истошный крик вырывал меня из лап ночного кошмара.
* * *
Бокал давно опустел, а за ним и бутылка. Свеча давно прогорела, постель же — манила бросить уже «Крылья Иуды» в огонь и забыться сном до утра. Но нет, страницы не отпускали в объятья Морфея — а вместе с ним и портрет. Взгляд Моники требовал дочитать до конца.
Трепеща, я продолжал. Шорохи заставляли вздрагивать, оглядываться на дверь.
Не выдержав, я кинулся к двери, но там уже все затихало. В коридоре не было ни души, ни скрипа, ни вздоха. За окном тоже — нескончаемые потоки воды, превращающие улицу в бурлящую реку.
Измучившись, я отложил изуродованную книгу. Подушки приняли мое уставшее тело. Те самые, где когда-то лежала Моника — они еще хранили ее запах, но, увы, были жуть как холодны.
Под треск дров, вой бури за окном и под куполом путанных мыслей мне захотелось уснуть. Веки сомкнулись, комната растворилась во мраке, остался один портрет, стоявший на прежнем месте.
Он стал больше. Ощутимее. Ярче. Словно пятно от солнца в глазу — как ни моргай, но он становился только яснее. Взгляд Моники блуждал по комнате, все такой же потерянный как светлячок, оставшийся без света. Вскоре заполнил собой все — и был он таким же холодным, как и простыни с подушками.
Еле слышно скрипнула кровать. Веки задрожали, на них упала прохладная ладонь, но все так же — сквозь тьму век — передо мной горели глаза…
Это длилось недолго. До тех пор, пока веки были опущены. Стоило открыть глаза, как облик Моники испарился, вновь сливаясь с портретом.
И вновь тихая комната. За стенами гостиницу по-прежнему терзало ненастье. Где-то шуршала мышь, а у кровати...
Лежали “Крылья Иуды”.
Потрепанная обложка пришлась в руку. Порыв швырнуть эту гадость в огонь был мимолетным — ибо от НЕЕ нельзя было избавиться просто так…
Она была со мной — до самой последней страницы.
* * *
Когда последняя страница пропала в огне, за стенами прозвучал крик. Замученный, отчаянный — и даже затихнув, он еще чуялся в пугающе чистой тишине. И в ней слышалось все: скрип туго натянутой веревки, тоскливый вой угасающего рассудка, быстрое шлепанье по лужам. И горячий предсмертный шепот.
— Почему… почему… почему… Я такая?..
Мое сердце тоже готовилось вырваться из груди, слезы капали то, что осталось от «Крыльев Иуды», что читались всю ночь. Мне тоже захотелось немедленно раскрыть дверь и унестись — куда-нибудь в ночь, что растворит меня без остатка. Ибо к чему дальше жить, если ты услышал «Крылья Иуды»? К чему оттягивать неизбежное?
Но нет. Увы, но я оказался сильнее.
Дверь сотряслась от стука. Мощного. Словно долбили чем-то тяжелым.
Еще минуту назад на лестнице слышались крадущиеся шаги — и вот они уже за порогом. Ручка дрожит, а где-то внизу слышится скрип входной двери, топот и голоса. Много голосов.
И все они повторяли: «чужак», «книга», «будь он проклят»!
— …Зачем вы нам соврали?.. — донеслось до моего трепещущего сознания. Голос шел из-за двери. — Почему скрыли ее? Немедленно откройте! Вы мерзавец! Я поверила вам!
И снова удары. На этот раз стучали в ужасе. Шаги же звучали все ближе и ближе.
— Нет! Нет, стойте! Как вы сметете?.. Откройте, молю! Они убьют меня за то, что я дала вам приют!
Мой взгляд задержался на последней странице, и да, да! Там было все. Ни одна вещь не пробуждала в тебе столько эмоций — и гнев, и надежда, а за ними и отчаяние… Ими был опутан весь мир.
Удар! В двери появилась щель, и там, озаренная скупым светом свечи, появились оскаленные зубы.
— Зачем… Зачем вы читали?! Теперь и я знаю все, что там… Зачем?!
Она оглушительно завизжала, и вот этот миг вспышка молнии озарила комнату от стены до стены — еще яснее очертив портрет Моники.
— Откройте! Откройте немедленно! КАК ВЫ ПОСМЕЛИ ЧИТАТЬ ЭТО ЗДЕСЬ!
Бросив обложку на пол, я поднялся. К окну, скорее…
Дверь уже дрожала так сильно, будто за ней бесновалось целое стадо чертей. Хозяйка, наверное, выбила бы дверь, однако коридор стряс окрик:
— Он здесь?! С дороги!
— Нет! Нет!
— Она читала книгу!
Очередной удар, и нечто тяжелое навалилось на дверь снаружи. А затем медленно-медленно съехало на пол. Затихло.
— К черту старуху! Выбивай!
Мои мысли были уже далеко — за окном. Петли скрипнули, и в лицо ударило ветром, влагой и запахом страха. Выбираться наружу по мокрой крыше было адски опасной игрой, грохот, скрип и ругань, ворвавшаяся в комнату, подгоняли похлеще бича.
— Вот он! За окном!
— Книга, книга где?.. ВОТ!
Вцепившись в черепицу, я оглянулся. Огни фонарей скакали по комнате. В центре лежала обложка “Крыльев Иуды”, но в полумраке это было не важно. К ней тянулась рука.
— Не тронь! Ее нельзя трогать!
Было поздно. Он уже открыл книгу.
Грянул револьверный выстрел, на ковре сцепилась пара мужчин. Поднялся крик, но в следующий миг я отвернулся, чтобы не упасть — крыша была ужасно скользкой.
Путь до пристани был короток. А там меня уже ждали.
* * *
— И ты просто сжег ее? Не врешь?..
Я покачал головой. Дождь немного унялся, но лодку все равно швыряло на волнах. Художник правил твердой рукой.
— Посмотри мне в глаза. Я хочу точно знать, что ты не безумен!
Пришлось уступить. Работая веслами, мой попутчик вглядывался в меня, точно в «Крылья Иуды».
Он ни нашел ничего. Должно быть, текст ушел в меня так глубоко, что не оставил ни на лице, ни в глазах ни намека на ложь.
Маяк приближался. Вернее, лишь свет, что вел нас в ночи.
— …Никогда не мог понять, что привлекает людей в запретном, — сказал Художник, стоило нам высадиться на скалистом берегу, в незаметной пристани, от которой вверх тянулись ступеньки. — Отчего им нужно заглядывать за грань…
Я молча покачал головой и, оставив Художника привязывать лодку, пошел вверх по ступеням. Скользкие, выбитые прямо в скале, они были такими же крутыми, как и в гостинице. Ни раз и ни два ноги подводили меня, и я едва не слетел вниз. Леденящий ветер бил прямо в лицо.
Художник нагнал меня на самом верху. Он тяжело дышал, словно карабкался по скалам.
— Она боится, — говорил он, пока я искал глазами городок, что прятался где-то вдали. — Говорит, что никогда не вернется туда.
— И правильно, — сказал я, заметив крохотный огонек, едва-едва теплившийся в стене сплошного мрака. — Там уже ничего не осталось.
Огонек дрогнул в последний раз и потух. Темнота окончательно взяла свое.
— Пошли, нечего стоять на ветру, — сказал Художник и потянул меня за собой. Дверь стояла открытой. — Если ты не соврал, то она будет рада тебе…
Закрывшаяся дверь оборвала шум ветра. Сбросив плащи, мы вошли в жилую часть, где не было никаких изысков — и даже картин. Обтрепанный диван, стопка зачитанных книг, плита и стол. В углу у окна стоял топор.
— Не удивляйся, — улыбнулся Художник. — Мне всегда хотелось оставлять людям свой талант, а не любоваться им самому. К чему, если красота в глазах смотрящего? А тут…
И остановившись посреди своей пустой комнаты, он замолчал.
— Жалко тот портрет. Ну ничего, его можно нарисовать заново.
Нет, хотелось ответить мне, садясь поближе к окну. Таких портретов больше не будет.
— Где Моника? — спросил я охрипшим голосом, когда Художник опустился на стул.
— Спит, — и он кивнул на закрытую дверь. — В такие грозные ночи, она всегда старается лечь пораньше, что не видеть и не слышать ничего. Гроза, ветер и тьма пугает ее. Сядь, не мешай ей. Увидишься с ней утром.
Мне не хотелось ждать. Мне нужно было…
— Сядь!
Остановил он меня на самом пороге. Его глаза были грозными.
— Не заставляй меня жалеть, что я пошел тебе на встречу. Извиняй, но хозяин на маяке может быть только один.
Стул скрипнул подо мной. Гнев закипал вместе с чайником, что томился на плите. Молчали мы довольно долго.
— Ответь. Есть ли?.. — спросил он. — Еще мир там за лесом?
Я пожал плечами. Мне было плевать. Все мои мысли были там — за дверью. А ну как скрипнет кровать? А ну она вскрикнет во сне?..
— Она сказала, что тот мир обречен, — сказал Художник. — Что нет смысла больше искать туда путь. Так ли это?
И опять я не смог ничего ответить. Только пожал плечами. Сидел, слушая тишину за дверью. Ноги сами звали меня туда. Художник опять что-то говорил, но слушать мне было не с руки. Как же он меня злил.
— …И что за чудовище написало эту книгу? Что вообще могло быть там написано такого, что сводило людей с ума? Заставляло их сводить счеты с жизнью?
— Ты говорил, что тебе это не интересно.
— Содержание, да… Но…
Пока он бурчал себе под нос какие-то никчемные предположения, в моей голове носились образы из снов. Мир, где солнце-водоворот не-освещает мир-пустоту. Люди, плывущиу в омут, а также те, что летят вверх, где сгорают как свечи. Очень долго мне казалось, что это все сон, это бред, но выходило не так…
То были затаенные образы подсознания, что прячутся в голове у каждого человека. Те, что он тщательно скрывает в глубинах своего рассудка, боясь извлечь, чтобы не сойти с ума.
— В книге написана правда, — оборвал я его рассуждения.
Он осекся. В его глаза затеплилось желание ЗНАТЬ.
— Что за правда?..
— Обычная. В первую очередь правда о себе, о других и о сущности жизни. Правда, что затягивает как водоворот, заставляет ненавидеть — и себя, и других. Но на каждого эта правда влияет по своему. Если в человеке больше, скажем, любви к ближнему, ему становится незачем мучить собою весь этот несчастный свет — он и уходит. Но ежели он обожает себя в этом мире, то книга его… окрыляет.
На моих губах сама собой выползла улыбка.
— На что?.. На что окрыляет? — спросил Художник полузадушенным голосом.
— На злость, на ненависть к другим, что оказались настолько слабы, что не вынесли правды. Книга толкает их на то, чтобы нести правду по миру. Добиться того, чтобы она зашла в каждое ухо, в каждый дом… И чтобы на земле ни осталось никого, кто никогда не слышал ни строчки из “Крыльев Иуды”.
Мой голос затих. Художник отчего-то покосился в окно.
— Безумцы, — проговорил он. — Но ведь остались и те, кто ее не читал и не собирается? Ты, например…
Он напрягся с таким видом, будто в следующую секунду ему расскажут день его смерти.
— Я — дело иное. Я почти не читаю книг. Чтение меня не прельщает. Оно только отвлекает от…
Свист чайника наполнил комнату. Чертыхаясь, Художник кинулся снимать его с огня.
— От чего?.. — спросил он, отвернувшись к плите. — Ох, горячий…
Я не ответил. Заходил сбоку.
Повернувшись, Художник замер с чайником в руке. Стоял и смотрел в пустой угол. Закричать он не успел, как обух топора влетел ему в висок. Рухнул он громко — с грохотом. Кипятком и кровью плеснуло на печь, и вся комната пропала в пару.
Какое-то время я сидел на полу, потирая ошпаренные глаза. Под трупом растекалась кровавая лужа.
— Чтение отвлекает, — сказал я, смотря в его остекленевшие глаза, — от написания книг.
Сзади крякнула дверь, а затем по полу пробежались шаги. Оглянувшись, я успел увидать краешек ночной рубашки, пропавший за углом. Дверь спальни была отварена, но по счастью выход наружу был надежно заперт.
— Моника?.. Моника!
Ее шаги звучали за порогом другой двери, — там, где закручивалась железная винтовая лестница. Вела она на верх маяка.
— Моника?.. Куда же ты?
На лестнице я посмотрел вверх — ускользающий краешек ее рубашки поднимался все выше. Поручни дрожали точно от страха, и за них то и дело цеплялась ее ладонь. Уже у самой вершины вниз свесились длинные волосы.
Глаза… В них жил животный ужас.
— Моника, — и я улыбнулся. — Я закончил ее, Моника… Иди ко мне, дай мне…
— Нет! НЕТ! Ты обещал приехать один!
— Я один. Со мной только они — мои сны. И они всегда были со мной… В моей голове…
Она не ответила, и я, поднимаясь по лестнице, принялся читать ей «Крылья Иуды», что за долгие годы успел выучить наизусть.
Рассказывая Монике правду о ней, о ее грехах, потаенных страхах, которые выжигали ее черную душу, я шагал и шагал. И ни ее крики, ни угрозы, ни рыдания не были способны заглушить мой окрепший голос.
Скоро от света и жара стало светло и жарко как летним днем, и даже больше. Это был свет солнца, закручивающегося как водоворот.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге