Капитан, Вольно!

Глава 1

Немой калибровщик, он же Нагая, он же Красный Петух, он же Ковин, был единственным обитателем планеты, который знал, что это вот все лишь большущий корабль, движущийся навстречу вселенскому хаосу. То есть, на самом деле, корабль. С рычагами и рулем, с мощным блоком питания и старыми, потрескивающими электричеством кишками моторов. Нагая служил на Синей Радужке капитаном, уводил планету от столкновения с космическим мусором в течение последнего миллиарда лет и делал это, надо сказать, довольно успешно. Только поэтому и знал такой важный секрет, играл, так сказать, в вековечную болтанку, претворяясь перед людьми то космическим бродягой, то заблудшей душой, то единственным выжившим моряком на идущей ко дну посудине.

И все это он делал от страшной скуки. Что ни говори, а работенка-то у него была специфическая. Неудивительно, что желающих служить на краю галактики всегда было не очень — то много, их чуть не на силу сюда тащили. Ну, кто согласится сначала пройти адовый курс подготовки в гетто на Раскаленных Желтых Песках? А потом отправиться служить на задворки Империи? В немые калибровщики добровольно записывались не многие, о, нет, далеко не многие. Тут прежде надо было испытать особенную степень отчаяния, тут надо было все потерять. Вот он, Ковин, например, был беспризорником с самого начала и, в общем-то, интровертом — ему не нравилось общаться. Зато во всей вселенной только он умел корректировать маршрут своего огромного крейсера. И никто больше. Нет, были, конечно, и другие корабли, с другими калибровщиками, но за свою собственную планету он отвечал лично, своего рода, хранил миропорядок на хрупкой Синей Радужке. А когда отвечаешь за других, то ведь проходит и собственная депрессия, так?

Надо сказать, Нагая долго и тщательно готовился к поселению и высадке на Радужку. Он изучал карты горящих кратеров, терпеливо ждал доразвития многих цивилизаций и даже выходил в люди несколько раз, фигурально выражаясь. «Фигурально» — потому что не всякий раз, когда он выходил, на планете находились люди. Например, из своего опаленного водой, огнем и лавой укрытия он наблюдал, как однажды на Радужку, утопающую в красном пепельном шлейфе, обрушились снежные дожди, и все динозавры разом повымирали. По его вине, между прочим, по вине нерадивого калибровщика. Эх, если бы только он не заснул и заметил этот огромный не пойми откуда взявшийся кусок космического мусора заранее…

Тогда ему пришлось начинать все сначала. И он начал. А потом стал свидетелем пришествия Христа и, спрятав искаженное шрамами лицо под маской, стоял в толпе с невыразимо заинтересованным видом, когда того распинали варвары-собратья. Ему было не понятно, за что это уникальное существо, за что этот божественный клубок из энергии, информации и любви, подвергали таким пыткам.

То, что люди сделали с планетарной энергией в тот день, было пострашнее столкновения с любым астероидом, и ему, Нагае, снова пришлось начинать многое с самого начала. И он, конечно, начал. И потом все, конечно, встало на свои места — но как же все-таки жаль. Как жаль, что то существо не выжило! Вот с кем можно было бы поговорить, вот ради кого можно было нарушить обет молчания. Все-таки горько, что люди не обладали его зрением и не увидели Христа так, как его увидел он, немой калибровщик.

Так или иначе, все это забавляло его лишь до определенного момента. За последние несколько тысяч лет Нагая порядком поизносился и устал. Ему надоело смазывать маслом ржавеющие винтики и шарниры чужой планеты, ему захотелось съездить в отпуск домой, где его ждала кошка, старая квартирка и немного долгов за электричество. Да и, в конце концов, разве не заслужил он человеческий отпуск после стольких-то лет служения?

Стоя на мостике корабля зимой в начале 22-го века, Нагая вздохнул сухого, отравленного воздуха обреченной на смерть планеты и уныло опустил плечи. Ему не нравилось то, что он видел. То, что он был вынужден созерцать миллионы лет в этой безвылазной, бесконечно нудной командировке. Как там она, его родная земля, пропитанная запахом солей, водорослей и сероводорода? Этот пиратский фрегат с ветрами, дождями и беспокойным сердцем? Небось, все еще носится по галактике в поисках портовых маяков, а маяков, поди, и след простыл.

Немой калибровщик еще немного постоял на мостике, постаравшись напитать свою впалую грудную клетку местным кислым воздухом, и вернулся в дом. Ему нужны были силы, потому что он собирался сесть за стол и написать длиннющее письмо в соответствующую инстанцию. «На меня напала черная меланхолия, — объяснял он, свивая строчку за строчкой в один большой кусок разбегающихся слов, — я уже стар, надо и честь знать; скоро, когда на Синюю Радужку опустится голод и мор, делать мне здесь будет совершенно нечего».

Когда письмо было закончено, Нагая вышел к морю, которому скоро предстояло закипеть во вселенском хаосе, и шмыгнул носом. Он бросил свиток в воду и еще долго потом мерил берег большими шагами, скрутив руки на груди в нервный замок, — худые, жилистые руки с синими прожилками каменных вен.

В ответ ему очень скоро пришла телеграмма. «Быстро же они!» — с кислым смешком подумал Нагая и протянул руку к подоконнику, на котором своей черной шкурой блестел свеженький конверт. Как выяснилось, там забеспокоились, прислали тест на психологическую устойчивость. Нет, конечно, они очень ловко ввернули его как бы невзначай в кипу соответствующих случаю документов, но Нагая знал, что тест-то и был самым главным документом. Высунув наружу кончик острого красного языка, немой калибровщик послушно и старательно заполнил все белые клеточки крестами, лизнул конверт, чтобы запечатать в него бумажку, и вышел к морю.

На горизонте под сильным ветром развевал паруса черный корабль. Кровавое солнце, блестя размытыми краями, погружало свои лучи-пальцы в вязкую воду. Нагая швырнул конверт в волну и вдруг сделал ногами па.

Итак, тест на психологическую устойчивость он не пройдет. Это точно. Скорее, на землю прольется дождь из золотых рыбок. Как-то даже смешно и слишком бесхитростно они там скроили этот самый тест на столь важный показатель. Нагая ожидал большего. Нет, дело в том, что он просто ожидал большего: подковырок, уловок и каверзных вопросов, — и был немного разочарован. Он-то надеялся на ловушки, над которыми можно было бы подольше поломать голову, которые можно было бы по долгом размышлении подковырнуть легкой изящной рукой, — так вскрывают бутылки шипящей колы открывашкой люди. И что? Нагая раздраженно повел плечами. Они же там, видимо, совсем размякли за последние две тысячи лет, раз даже такой старый бродяга, как он, смог за пять минут не только разгадать этот их тест, но и ответить так, чтобы его состояние признали болезненным. Впрочем, не так уж сильно он и соврал.

На море опускалась ночь. Немой калибровщик зачерпнул носком ботинка холодного золотистого песка, и на его рваных губах зазмеилась улыбка. Ему уже виделись огни родной планеты — фрегата, и красные петухи на палубах кораблей, и сине-зеленые хвосты фазанов в тропических влажных чащах, и хищные глаза голодных, аппетитных женщин, работающих в порту.

Пожалуй, если бы кто-то из людей смог сейчас увидеть эту улыбку, то, наверное, ужаснулся — изуродованное неведомыми бурями лицо Нагаи представляло собой страшное зрелище. Но никто его не видел, и поэтому немой калибровщик спокойно предавался размышлениям: «Нет, миллиард лет на Синей Радужке — это все-таки многовато даже для души и тела самого высококлассного калибровщика, тем более что скоро, согласно, всем его сводкам, к Радужке приблизится черная тень непонятного происхождения, и аллес. Асталависта!»

Что это за странная тень, как ни пытался, немой калибровщик так и не узнал, хотя считал себя хорошим ищейкой. Он терпеливо прошерстил карты, энциклопедии и от безнадеги даже залез в человеческий интернет — но все было не то, везде был ноль. Один сплошной ноль.

Он понял, что ничего не найдет, и тогда в сердце немого калибровщика поселилось тихое-претихое ощущение теплой грусти. Сначала оно просто отдавало чем-то солоноватым, как кровь, а потом превратилось в желчный, мрачный привкус иголок на языке. Немой калибровщик не боялся тени, он долго ждал ее; пожалуй, даже слишком долго. Но здравый смысл и многолетний опыт работы в космосе подсказывали ему, что неизвестность никогда еще не преподносила кораблям-планетам приятных сюрпризов. Смерть может быть разной: например, долгой и мучительной, или быстрой и безболезненной, — разница в некоторых ситуациях очень даже существенная. А то, что всех обитателей Синей Радужки ждет сюрприз, Нагая уже не сомневался.

Приборы в его капитанской рубке все последние сто лет беспокойно гудели, датчики транслировали приближающийся волновой шум, а молоточки регистрировали драматические изменения в атмосферном давлении планеты. Словом, чем дольше черная тень нависала над Синей Радужкой, тем четче волшебные шары рубки высвечивали картины приближающегося апокалипсиса. А потом Нагае пришло еще одно сообщение.

Как-то раз зимой в начале века, около 3 часов ночи, впервые за миллиард лет, к немому калибровщику пожаловал гость. В камине гостиной, уставленной мебелью из красного дерева, постанывали догорающие угли. За прокопченными и толстыми стеклами башни падал снег — лохматый и липкий. А к нему пришел гость! Гость!.. Нагая рассеянно поднял голову. Ему показалось, что он ослышался, что стук в дверь — ненастоящий. Но красногрудый скворец, живущий на подоконнике уже целых два месяца, тоже моргнул черными бусинами глаз. Птица замерла — значит, и правда, что-то было!

Еще секунд тридцать назад Ковин усердно точил карандашный грифель, чтобы занести в бортовой журнал новые показатели и данные с приборов, и челка песочного цвета спокойно спадала ему на светлые, светоотражающие глаза, но теперь нет. Теперь семикамерное сердце немого калибровщика стучало, как сумасшедшее; разбухло, подобно черным парусам под напором ветра, и мешало дышать. Синяя кровь шумела в ушах, а челка взмокла от капелек пота, которые выступили на лбу.

Орсон постучалась к нему в дом 24 февраля 17-го года, по земному летоисчислению. В этой точке Синей Радужки стояли погоды. Валил живописный снег, белый пар скатывался с гор, над морем висела кислая и маленькая луна — депрессивная планета, очень депрессивная. Недаром глаза у этих, как их, людей, тусклые, а кожа — жухлая.

А больше ничего здесь не было. Ничего здесь не было и нет. Орсон зевнула и огляделась по сторонам в поисках хоть чего-нибудь интересненького. Но «интересненькое» на Синей Радужке отсутствовало напрочь — как она могла забыть? «Господи, ну, где он, твой обещанный рай?»

Еще этот гостеприимный придурок, видимо, решил продержать ее на пороге с полчаса, чтобы она окончательно продрогла и простыла. Размышлял он, что ли, над тем, а надо ли, вообще, открывать дверь? Нет, ну, правильно, никому еще не помешала осторожность накануне апокалипсиса. Смотри внимательно переходи дорогу, мальчик, а то не доживешь до счастливого момента, когда две планеты расшибутся в лепешку друг о друга.

Немой калибровщик словно услыхал эти мысли и решил развлечь гостью. Когда дверь старой башни, наконец, отворилась, вместо хозяина на пороге дома показался странный круглый глаз блестящего зеркала, в котором тут же отразились звезды и луна ночного неба. Что это? Типа, камера? Или еще один уровень прохождения такой странной и знакомой, знакомой игры?

Коричневатые бровки Орсон скептически поползли вверх. Она глубоко выдохнула и с неудовольствием посмотрелась в зеркальце — ага, видимо, прошла тест. Зеркальце, изящно потупив головку, с тихим шипением старой автоматики тут же уехало за дверь. Неудивительно, что там решили избавиться от него и его планетки, господи ты боже мой, да что за придурок! Только почему опять она, можно сказать, почти генерал в своем классе, работает простым мусорщиком?

Орсон деловито оправила платьице, сложила на груди маленькие ручки и в нетерпении постучала туфелькой — право, допотопные методы этого калибровщика поражали. Она хотела войти. Орсон мутило с тех самых пор, как ее тело напитали вкусным ядом, ее мутило. Да ничего было сделать нельзя.

Хозяин дома, в конце концов, все-таки нарисовался на пороге; явился, так сказать, во всей красе, прикрывая свое лицо смущенно, словно причинное место. Орсон открыла рот от удивления. Право, полудохлое и иссушенное временем существо выглядело так жалко, что ей стоило больших трудов не то, что не фыркнуть ему в лицо, но просто поверить, что у него есть лицензия капитана. Ну и ну, капитан! Дышит на ладан. Может, проще поставить ему синяк, да он быстрее склеит ласты, а вместе с ним и весь этот его кошмарный адский мир?

-Ты что, и правда, такой тупой? — сказала Орсон, усаживаясь в кресло возле слабо тлеющего камина.

Она начала разговор с калибровщиком в таком тоне с самого порога. Но так было надо. Это всегда работало. К тому же нельзя было сказать, что она не получала от этого удовольствия. Ну, ведь приятно же сделать кому-нибудь больно после того, как сделали больно тебе, да? Многократно больно. Это была отличная схема, она всегда работала. Сегодня — ты, а завтра — тебе.

-Ты уже можешь нарушить обет молчания, калибровщик, потому что твоя планета через пару недель превратится в черный обугленный сморчок. Понятно тебе это? Замкнулся круг, всё. Капут. Да уберешь ты эту маску с лица?

Нагая поднялся с кресла, засунул руки в карманы клетчатых брюк и, послушно положив маску на стол, подошел к окну. На горы опустилась толстая снежная шапка. Красная луна утопала в жиже моря, и он думал о том, что, возможно, видит все это в последний раз. То есть, на самом деле, в самый последний.

Хоть и сложно было поверить в такое, ведь он так долго ждал, он так терпеливо ждал, что почти перестал надеяться — немой калибровщик уже мысленно прощался с Синей Радужкой навсегда. На лице у него играла улыбка. Надо же, теперь, вот, все происходит на самом деле. Он, наконец, вернется к себе домой, на свой пиратский фрегат, а там гори оно все огнем на планете людей! Никакой тебе больше подлости, никакого обмана, никаких денег — он вернется домой! Хватит, отработал.

-Когда мне можно начать собирать вещи? — спросил он у Орсон, которая со скучным видом рылась в разнородных предметах на его столике. Надо же! он-то думал, что после стольких лет молчания его голос забудет дорогу домой … однако голос пусть и звучал странно, но все-таки вернулся.

-Когда мне можно начать собирать вещи? — проговорил он немного сипло, но уже гораздо громче.

-Елы-палы, это телефон, что ли? Калибровщик, нафига те столько рухляди?

-Скажите, пожалуйста, в какие сроки я могу улететь домой? — терпеливо повторил свой вопрос Нагая. О, он был терпелив.

Гостья повела розовыми плечиками со стремительной подростковой раздражительностью и облизнула губки. В ее руках оказалась старая, как мир, астролябия, — Орсон так и крутила ее в пальцах, вот-вот упадет.

-А чо, до твоей черной дыры, вааще не долетали никакие новости в последние лет сто? Нету больше никакого «домой».

-Как «нету больше никакого домой»? — Ковин удивленно улыбнулся и подошел поближе к девочке, — вы поймите меня правильно, Орсон, я ведь заслужил законный отпуск. Вы сейчас отвлекитесь от астролябии, — он аккуратно взял вещицу у своей гостьи из рук и вернул обратно на место, — сосредоточься, девочка, просто скажи мне, когда я могу покинуть планету.

-А ты добрый или злой? Или еще не решил? — задумчиво спросила Орсон, глядя на калибровщика своими детскими шаловливыми глазами. Что-то в них притягивало, что-то змеиное скользило и плавилось во взгляде этого ребенка, и Ковин засмотрелся, а потом в страхе отшатнулся, — мы с тобой сдохнем, калибровщик, вместе; расслабься и получай удовольствие. Понял?

Но Ковин не понял:

-А зачем?

-А затем, что все планеты сошли с ума, — Орсон потянулась к пачке сигарет на столике и совсем недетским, твердым жестом выбила одну штуку наружу, — потому что притягиваются друг к другу, как ненормальные. Вот Синяя Радужка, например, притягивает твою родную планету, и твой дом на всех парах прямо сейчас летит к тебе навстречу, мой друг. Понимаешь теперь, в чем ирония?

Калибровщик помедлил.

-А можно нам с тобой взять и улетететь на том, на чем ты сюда прилетела?

-А некуда лететь, я же тебе говорю. Ты слушай меня ушами. Вселенная решила сплющиться до формы блина, все ко всему притягивается, куда лететь-то? К черту на рога?

-А-а, поэтому и не работали радары, — сказал Нагая, — магнетизм.

-Да мне до звезды, что, — хрипло отвечала Орсон, — ты пойми, что нам надо умереть, как умеем, до того, как все начнет гореть. Усек?

-А ты здесь хочешь?..

-А какая мне разница, где?

-Ну, давай умрем, — примирительно поджал губы Нагая, но по лицу его скользнуло странное облачко, — ну, давай. Вот только я не понимаю…

-Чего? — вяло спросила Орсон и закурила еще одну, теперь изо рта у нее торчало две сигареты сразу,- чего?

-Зачем надежду мне надо было давать? — с тихой, душераздирающей улыбкой калибровщик наклонился над Орсон, и та дернулась, да поздно; сигареты посыпались из ее алых губок на пол, — а ну сидеть, тварь. Вот ты скажи мне, ты зачем сейчас сюда, ко мне, прилетела? А я тебе скажу, зачем. Ты же горишь. Горишь в огне, одна, и подумала про себя: а кого бы мне еще с собой захватить в огонь-то? Кого бы мне еще помучить, поизгваздать, поизволять в грязи? Тебе плохо, вот ты и решила: так пусть кому-то еще будет плохо, так же, как мне. Правильно? Да? А я, может быть, хотел бы прожить остаток времени, не зная. Слышишь меня, змея? НЕ ЗНАЯ.

-Ну, извини! — истерично и как-то совсем по-девичьи выкрикнула Орсон.

Ее прозрачные русалочьи глаза наполнились слезами. Прядка рыжих волос, мокрых от снега, совсем почернела и жгутом свернулась на горячем лбу — она кашляла, кашляла, от нее исходило тепло подбитого охотничьей пулей зайца. И тут немой калибровщик почувствовал, как в его горле пересохло, как его горло опалила сухая жажда. Ему захотелось впиться в Орсон всем своим телом-иглой и высосать из нее эту подтравленную, молодую жизнь, взять ее энергию и умереть с ее энергией в крови. Ее кровь пахла перечной мятой и остывала, растекаясь по жилам; остывала, туманчиком поднимаясь над венами, — запах, сводящий с ума. Раз мне хочется, то можно, раз мне хочется, то Р-РАЗ…

… -Сколько тебе лет? — спросил он, когда все было кончено. — Нет, лучше не говори, молчи.

-Мне 14 лет, галактических, разумеется, — сказала Орсон, — но, поскольку скоро апокалипсис, можешь не беспокоиться. Возраст перестал играть роль, не находишь?

Он ничего не находил, кроме пылающего красного следа у нее под ушком — в голове у калибровщика все было криво и плыло. Больными пьяными глазами, перед которыми все расплывалось, он смотрел искоса на Орсон и видел, как нежный розовый скат ее челюсти смешно ходит в такт каким-то словам, которые она произносила.

В небе загремел гром и стали зажигаться фейрверки. Сквозь атмосферу на землю прорывались метеориты — осколки его дома, как же вовремя, ты, Господи, как же вовремя ты можешь…

Им оставалось всего ничего — разве что сделать последний вдох, и аллес, капитан, асталависта. Не твой калибровщик потянулся к астролябии и вытряхнул из нее прозрачный мешочек с мелкими кристаллами порошка. Я сам себе и небо и луна, голая довольная луна. Колкое страстное предвкушение окатило Нагаю щекоткой озноба, и он уставился в окно восторженными прозрачными глазами. Сейчас, сейчас, киска, сейчас, сейчас, сейчас…

Киска перевела взгляд на сухое сморщенное существо, которое съежилось рядом, и одним судорожным махом вдохнула его острый порошочек — расплавленный огонь, острый порошечек — жидкое олово. Кристаллы выстелились на крыльях их носов в пылающую долгую дорогу.

А на Луне взрывались кратеры, хлопушки-хохотушки свивались в искры, падая с неба, как электрические демоны. Орсон поднесла к своим запекшимся губам третью сигарету, ее прозрачные неподвижные глаза поблескивали. Пальцы дрогнули.

Она больше не могла и не хотела видеть эти их рожи, просветленные тупым оптимизмом — все, все, решено.

-Я остаюсь, — сказала она в маленький датчик, — эй, капитан? Капитан? Вольно!

Глава 1

Немой калибровщик, он же Нагая, он же Красный Петух, он же Ковин, был единственным обитателем планеты, который знал, что это вот все лишь большущий корабль, движущийся навстречу вселенскому хаосу. То есть, на самом деле, корабль. С рычагами и рулем, с мощным блоком питания и старыми, потрескивающими электричеством кишками моторов. Нагая служил на Синей Радужке капитаном, уводил планету от столкновения с космическим мусором в течение последнего миллиарда лет и делал это, надо сказать, довольно успешно. Только поэтому и знал такой важный секрет, играл, так сказать, в вековечную болтанку, претворяясь перед людьми то космическим бродягой, то заблудшей душой, то единственным выжившим моряком на идущей ко дну посудине.

И все это он делал от страшной скуки. Что ни говори, а работенка-то у него была специфическая. Неудивительно, что желающих служить на краю галактики всегда было не очень — то много, их чуть не на силу сюда тащили. Ну, кто согласится сначала пройти адовый курс подготовки в гетто на Раскаленных Желтых Песках? А потом отправиться служить на задворки Империи? В немые калибровщики добровольно записывались не многие, о, нет, далеко не многие. Тут прежде надо было испытать особенную степень отчаяния, тут надо было все потерять. Вот он, Ковин, например, был беспризорником с самого начала и, в общем-то, интровертом — ему не нравилось общаться. Зато во всей вселенной только он умел корректировать маршрут своего огромного крейсера. И никто больше. Нет, были, конечно, и другие корабли, с другими калибровщиками, но за свою собственную планету он отвечал лично, своего рода, хранил миропорядок на хрупкой Синей Радужке. А когда отвечаешь за других, то ведь проходит и собственная депрессия, так?

Надо сказать, Нагая долго и тщательно готовился к поселению и высадке на Радужку. Он изучал карты горящих кратеров, терпеливо ждал доразвития многих цивилизаций и даже выходил в люди несколько раз, фигурально выражаясь. «Фигурально» — потому что не всякий раз, когда он выходил, на планете находились люди. Например, из своего опаленного водой, огнем и лавой укрытия он наблюдал, как однажды на Радужку, утопающую в красном пепельном шлейфе, обрушились снежные дожди, и все динозавры разом повымирали. По его вине, между прочим, по вине нерадивого калибровщика. Эх, если бы только он не заснул и заметил этот огромный не пойми откуда взявшийся кусок космического мусора заранее…

Тогда ему пришлось начинать все сначала. И он начал. А потом стал свидетелем пришествия Христа и, спрятав искаженное шрамами лицо под маской, стоял в толпе с невыразимо заинтересованным видом, когда того распинали варвары-собратья. Ему было не понятно, за что это уникальное существо, за что этот божественный клубок из энергии, информации и любви, подвергали таким пыткам.

То, что люди сделали с планетарной энергией в тот день, было пострашнее столкновения с любым астероидом, и ему, Нагае, снова пришлось начинать многое с самого начала. И он, конечно, начал. И потом все, конечно, встало на свои места — но как же все-таки жаль. Как жаль, что то существо не выжило! Вот с кем можно было бы поговорить, вот ради кого можно было нарушить обет молчания. Все-таки горько, что люди не обладали его зрением и не увидели Христа так, как его увидел он, немой калибровщик.

Так или иначе, все это забавляло его лишь до определенного момента. За последние несколько тысяч лет Нагая порядком поизносился и устал. Ему надоело смазывать маслом ржавеющие винтики и шарниры чужой планеты, ему захотелось съездить в отпуск домой, где его ждала кошка, старая квартирка и немного долгов за электричество. Да и, в конце концов, разве не заслужил он человеческий отпуск после стольких-то лет служения?

Стоя на мостике корабля зимой в начале 22-го века, Нагая вздохнул сухого, отравленного воздуха обреченной на смерть планеты и уныло опустил плечи. Ему не нравилось то, что он видел. То, что он был вынужден созерцать миллионы лет в этой безвылазной, бесконечно нудной командировке. Как там она, его родная земля, пропитанная запахом солей, водорослей и сероводорода? Этот пиратский фрегат с ветрами, дождями и беспокойным сердцем? Небось, все еще носится по галактике в поисках портовых маяков, а маяков, поди, и след простыл.

Немой калибровщик еще немного постоял на мостике, постаравшись напитать свою впалую грудную клетку местным кислым воздухом, и вернулся в дом. Ему нужны были силы, потому что он собирался сесть за стол и написать длиннющее письмо в соответствующую инстанцию. «На меня напала черная меланхолия, — объяснял он, свивая строчку за строчкой в один большой кусок разбегающихся слов, — я уже стар, надо и честь знать; скоро, когда на Синюю Радужку опустится голод и мор, делать мне здесь будет совершенно нечего».

Когда письмо было закончено, Нагая вышел к морю, которому скоро предстояло закипеть во вселенском хаосе, и шмыгнул носом. Он бросил свиток в воду и еще долго потом мерил берег большими шагами, скрутив руки на груди в нервный замок, — худые, жилистые руки с синими прожилками каменных вен.

В ответ ему очень скоро пришла телеграмма. «Быстро же они!» — с кислым смешком подумал Нагая и протянул руку к подоконнику, на котором своей черной шкурой блестел свеженький конверт. Как выяснилось, там забеспокоились, прислали тест на психологическую устойчивость. Нет, конечно, они очень ловко ввернули его как бы невзначай в кипу соответствующих случаю документов, но Нагая знал, что тест-то и был самым главным документом. Высунув наружу кончик острого красного языка, немой калибровщик послушно и старательно заполнил все белые клеточки крестами, лизнул конверт, чтобы запечатать в него бумажку, и вышел к морю.

На горизонте под сильным ветром развевал паруса черный корабль. Кровавое солнце, блестя размытыми краями, погружало свои лучи-пальцы в вязкую воду. Нагая швырнул конверт в волну и вдруг сделал ногами па.

Итак, тест на психологическую устойчивость он не пройдет. Это точно. Скорее, на землю прольется дождь из золотых рыбок. Как-то даже смешно и слишком бесхитростно они там скроили этот самый тест на столь важный показатель. Нагая ожидал большего. Нет, дело в том, что он просто ожидал большего: подковырок, уловок и каверзных вопросов, — и был немного разочарован. Он-то надеялся на ловушки, над которыми можно было бы подольше поломать голову, которые можно было бы по долгом размышлении подковырнуть легкой изящной рукой, — так вскрывают бутылки шипящей колы открывашкой люди. И что? Нагая раздраженно повел плечами. Они же там, видимо, совсем размякли за последние две тысячи лет, раз даже такой старый бродяга, как он, смог за пять минут не только разгадать этот их тест, но и ответить так, чтобы его состояние признали болезненным. Впрочем, не так уж сильно он и соврал.

На море опускалась ночь. Немой калибровщик зачерпнул носком ботинка холодного золотистого песка, и на его рваных губах зазмеилась улыбка. Ему уже виделись огни родной планеты — фрегата, и красные петухи на палубах кораблей, и сине-зеленые хвосты фазанов в тропических влажных чащах, и хищные глаза голодных, аппетитных женщин, работающих в порту.

Пожалуй, если бы кто-то из людей смог сейчас увидеть эту улыбку, то, наверное, ужаснулся — изуродованное неведомыми бурями лицо Нагаи представляло собой страшное зрелище. Но никто его не видел, и поэтому немой калибровщик спокойно предавался размышлениям: «Нет, миллиард лет на Синей Радужке — это все-таки многовато даже для души и тела самого высококлассного калибровщика, тем более что скоро, согласно, всем его сводкам, к Радужке приблизится черная тень непонятного происхождения, и аллес. Асталависта!»

Что это за странная тень, как ни пытался, немой калибровщик так и не узнал, хотя считал себя хорошим ищейкой. Он терпеливо прошерстил карты, энциклопедии и от безнадеги даже залез в человеческий интернет — но все было не то, везде был ноль. Один сплошной ноль.

Он понял, что ничего не найдет, и тогда в сердце немого калибровщика поселилось тихое-претихое ощущение теплой грусти. Сначала оно просто отдавало чем-то солоноватым, как кровь, а потом превратилось в желчный, мрачный привкус иголок на языке. Немой калибровщик не боялся тени, он долго ждал ее; пожалуй, даже слишком долго. Но здравый смысл и многолетний опыт работы в космосе подсказывали ему, что неизвестность никогда еще не преподносила кораблям-планетам приятных сюрпризов. Смерть может быть разной: например, долгой и мучительной, или быстрой и безболезненной, — разница в некоторых ситуациях очень даже существенная. А то, что всех обитателей Синей Радужки ждет сюрприз, Нагая уже не сомневался.

Приборы в его капитанской рубке все последние сто лет беспокойно гудели, датчики транслировали приближающийся волновой шум, а молоточки регистрировали драматические изменения в атмосферном давлении планеты. Словом, чем дольше черная тень нависала над Синей Радужкой, тем четче волшебные шары рубки высвечивали картины приближающегося апокалипсиса. А потом Нагае пришло еще одно сообщение.

Как-то раз зимой в начале века, около 3 часов ночи, впервые за миллиард лет, к немому калибровщику пожаловал гость. В камине гостиной, уставленной мебелью из красного дерева, постанывали догорающие угли. За прокопченными и толстыми стеклами башни падал снег — лохматый и липкий. А к нему пришел гость! Гость!.. Нагая рассеянно поднял голову. Ему показалось, что он ослышался, что стук в дверь — ненастоящий. Но красногрудый скворец, живущий на подоконнике уже целых два месяца, тоже моргнул черными бусинами глаз. Птица замерла — значит, и правда, что-то было!

Еще секунд тридцать назад Ковин усердно точил карандашный грифель, чтобы занести в бортовой журнал новые показатели и данные с приборов, и челка песочного цвета спокойно спадала ему на светлые, светоотражающие глаза, но теперь нет. Теперь семикамерное сердце немого калибровщика стучало, как сумасшедшее; разбухло, подобно черным парусам под напором ветра, и мешало дышать. Синяя кровь шумела в ушах, а челка взмокла от капелек пота, которые выступили на лбу.

Орсон постучалась к нему в дом 24 февраля 17-го года, по земному летоисчислению. В этой точке Синей Радужки стояли погоды. Валил живописный снег, белый пар скатывался с гор, над морем висела кислая и маленькая луна — депрессивная планета, очень депрессивная. Недаром глаза у этих, как их, людей, тусклые, а кожа — жухлая.

А больше ничего здесь не было. Ничего здесь не было и нет. Орсон зевнула и огляделась по сторонам в поисках хоть чего-нибудь интересненького. Но «интересненькое» на Синей Радужке отсутствовало напрочь — как она могла забыть? «Господи, ну, где он, твой обещанный рай?»

Еще этот гостеприимный придурок, видимо, решил продержать ее на пороге с полчаса, чтобы она окончательно продрогла и простыла. Размышлял он, что ли, над тем, а надо ли, вообще, открывать дверь? Нет, ну, правильно, никому еще не помешала осторожность накануне апокалипсиса. Смотри внимательно переходи дорогу, мальчик, а то не доживешь до счастливого момента, когда две планеты расшибутся в лепешку друг о друга.

Немой калибровщик словно услыхал эти мысли и решил развлечь гостью. Когда дверь старой башни, наконец, отворилась, вместо хозяина на пороге дома показался странный круглый глаз блестящего зеркала, в котором тут же отразились звезды и луна ночного неба. Что это? Типа, камера? Или еще один уровень прохождения такой странной и знакомой, знакомой игры?

Коричневатые бровки Орсон скептически поползли вверх. Она глубоко выдохнула и с неудовольствием посмотрелась в зеркальце — ага, видимо, прошла тест. Зеркальце, изящно потупив головку, с тихим шипением старой автоматики тут же уехало за дверь. Неудивительно, что там решили избавиться от него и его планетки, господи ты боже мой, да что за придурок! Только почему опять она, можно сказать, почти генерал в своем классе, работает простым мусорщиком?

Орсон деловито оправила платьице, сложила на груди маленькие ручки и в нетерпении постучала туфелькой — право, допотопные методы этого калибровщика поражали. Она хотела войти. Орсон мутило с тех самых пор, как ее тело напитали вкусным ядом, ее мутило. Да ничего было сделать нельзя.

Хозяин дома, в конце концов, все-таки нарисовался на пороге; явился, так сказать, во всей красе, прикрывая свое лицо смущенно, словно причинное место. Орсон открыла рот от удивления. Право, полудохлое и иссушенное временем существо выглядело так жалко, что ей стоило больших трудов не то, что не фыркнуть ему в лицо, но просто поверить, что у него есть лицензия капитана. Ну и ну, капитан! Дышит на ладан. Может, проще поставить ему синяк, да он быстрее склеит ласты, а вместе с ним и весь этот его кошмарный адский мир?

-Ты что, и правда, такой тупой? — сказала Орсон, усаживаясь в кресло возле слабо тлеющего камина.

Она начала разговор с калибровщиком в таком тоне с самого порога. Но так было надо. Это всегда работало. К тому же нельзя было сказать, что она не получала от этого удовольствия. Ну, ведь приятно же сделать кому-нибудь больно после того, как сделали больно тебе, да? Многократно больно. Это была отличная схема, она всегда работала. Сегодня — ты, а завтра — тебе.

-Ты уже можешь нарушить обет молчания, калибровщик, потому что твоя планета через пару недель превратится в черный обугленный сморчок. Понятно тебе это? Замкнулся круг, всё. Капут. Да уберешь ты эту маску с лица?

Нагая поднялся с кресла, засунул руки в карманы клетчатых брюк и, послушно положив маску на стол, подошел к окну. На горы опустилась толстая снежная шапка. Красная луна утопала в жиже моря, и он думал о том, что, возможно, видит все это в последний раз. То есть, на самом деле, в самый последний.

Хоть и сложно было поверить в такое, ведь он так долго ждал, он так терпеливо ждал, что почти перестал надеяться — немой калибровщик уже мысленно прощался с Синей Радужкой навсегда. На лице у него играла улыбка. Надо же, теперь, вот, все происходит на самом деле. Он, наконец, вернется к себе домой, на свой пиратский фрегат, а там гори оно все огнем на планете людей! Никакой тебе больше подлости, никакого обмана, никаких денег — он вернется домой! Хватит, отработал.

-Когда мне можно начать собирать вещи? — спросил он у Орсон, которая со скучным видом рылась в разнородных предметах на его столике. Надо же! он-то думал, что после стольких лет молчания его голос забудет дорогу домой … однако голос пусть и звучал странно, но все-таки вернулся.

-Когда мне можно начать собирать вещи? — проговорил он немного сипло, но уже гораздо громче.

-Елы-палы, это телефон, что ли? Калибровщик, нафига те столько рухляди?

-Скажите, пожалуйста, в какие сроки я могу улететь домой? — терпеливо повторил свой вопрос Нагая. О, он был терпелив.

Гостья повела розовыми плечиками со стремительной подростковой раздражительностью и облизнула губки. В ее руках оказалась старая, как мир, астролябия, — Орсон так и крутила ее в пальцах, вот-вот упадет.

-А чо, до твоей черной дыры, вааще не долетали никакие новости в последние лет сто? Нету больше никакого «домой».

-Как «нету больше никакого домой»? — Ковин удивленно улыбнулся и подошел поближе к девочке, — вы поймите меня правильно, Орсон, я ведь заслужил законный отпуск. Вы сейчас отвлекитесь от астролябии, — он аккуратно взял вещицу у своей гостьи из рук и вернул обратно на место, — сосредоточься, девочка, просто скажи мне, когда я могу покинуть планету.

-А ты добрый или злой? Или еще не решил? — задумчиво спросила Орсон, глядя на калибровщика своими детскими шаловливыми глазами. Что-то в них притягивало, что-то змеиное скользило и плавилось во взгляде этого ребенка, и Ковин засмотрелся, а потом в страхе отшатнулся, — мы с тобой сдохнем, калибровщик, вместе; расслабься и получай удовольствие. Понял?

Но Ковин не понял:

-А зачем?

-А затем, что все планеты сошли с ума, — Орсон потянулась к пачке сигарет на столике и совсем недетским, твердым жестом выбила одну штуку наружу, — потому что притягиваются друг к другу, как ненормальные. Вот Синяя Радужка, например, притягивает твою родную планету, и твой дом на всех парах прямо сейчас летит к тебе навстречу, мой друг. Понимаешь теперь, в чем ирония?

Калибровщик помедлил.

-А можно нам с тобой взять и улетететь на том, на чем ты сюда прилетела?

-А некуда лететь, я же тебе говорю. Ты слушай меня ушами. Вселенная решила сплющиться до формы блина, все ко всему притягивается, куда лететь-то? К черту на рога?

-А-а, поэтому и не работали радары, — сказал Нагая, — магнетизм.

-Да мне до звезды, что, — хрипло отвечала Орсон, — ты пойми, что нам надо умереть, как умеем, до того, как все начнет гореть. Усек?

-А ты здесь хочешь?..

-А какая мне разница, где?

-Ну, давай умрем, — примирительно поджал губы Нагая, но по лицу его скользнуло странное облачко, — ну, давай. Вот только я не понимаю…

-Чего? — вяло спросила Орсон и закурила еще одну, теперь изо рта у нее торчало две сигареты сразу,- чего?

-Зачем надежду мне надо было давать? — с тихой, душераздирающей улыбкой калибровщик наклонился над Орсон, и та дернулась, да поздно; сигареты посыпались из ее алых губок на пол, — а ну сидеть, тварь. Вот ты скажи мне, ты зачем сейчас сюда, ко мне, прилетела? А я тебе скажу, зачем. Ты же горишь. Горишь в огне, одна, и подумала про себя: а кого бы мне еще с собой захватить в огонь-то? Кого бы мне еще помучить, поизгваздать, поизволять в грязи? Тебе плохо, вот ты и решила: так пусть кому-то еще будет плохо, так же, как мне. Правильно? Да? А я, может быть, хотел бы прожить остаток времени, не зная. Слышишь меня, змея? НЕ ЗНАЯ.

-Ну, извини! — истерично и как-то совсем по-девичьи выкрикнула Орсон.

Ее прозрачные русалочьи глаза наполнились слезами. Прядка рыжих волос, мокрых от снега, совсем почернела и жгутом свернулась на горячем лбу — она кашляла, кашляла, от нее исходило тепло подбитого охотничьей пулей зайца. И тут немой калибровщик почувствовал, как в его горле пересохло, как его горло опалила сухая жажда. Ему захотелось впиться в Орсон всем своим телом-иглой и высосать из нее эту подтравленную, молодую жизнь, взять ее энергию и умереть с ее энергией в крови. Ее кровь пахла перечной мятой и остывала, растекаясь по жилам; остывала, туманчиком поднимаясь над венами, — запах, сводящий с ума. Раз мне хочется, то можно, раз мне хочется, то Р-РАЗ…

… -Сколько тебе лет? — спросил он, когда все было кончено. — Нет, лучше не говори, молчи.

-Мне 14 лет, галактических, разумеется, — сказала Орсон, — но, поскольку скоро апокалипсис, можешь не беспокоиться. Возраст перестал играть роль, не находишь?

Он ничего не находил, кроме пылающего красного следа у нее под ушком — в голове у калибровщика все было криво и плыло. Больными пьяными глазами, перед которыми все расплывалось, он смотрел искоса на Орсон и видел, как нежный розовый скат ее челюсти смешно ходит в такт каким-то словам, которые она произносила.

В небе загремел гром и стали зажигаться фейрверки. Сквозь атмосферу на землю прорывались метеориты — осколки его дома, как же вовремя, ты, Господи, как же вовремя ты можешь…

Им оставалось всего ничего — разве что сделать последний вдох, и аллес, капитан, асталависта. Не твой калибровщик потянулся к астролябии и вытряхнул из нее прозрачный мешочек с мелкими кристаллами порошка. Я сам себе и небо и луна, голая довольная луна. Колкое страстное предвкушение окатило Нагаю щекоткой озноба, и он уставился в окно восторженными прозрачными глазами. Сейчас, сейчас, киска, сейчас, сейчас, сейчас…

Киска перевела взгляд на сухое сморщенное существо, которое съежилось рядом, и одним судорожным махом вдохнула его острый порошочек — расплавленный огонь, острый порошечек — жидкое олово. Кристаллы выстелились на крыльях их носов в пылающую долгую дорогу.

А на Луне взрывались кратеры, хлопушки-хохотушки свивались в искры, падая с неба, как электрические демоны. Орсон поднесла к своим запекшимся губам третью сигарету, ее прозрачные неподвижные глаза поблескивали. Пальцы дрогнули.

Она больше не могла и не хотела видеть эти их рожи, просветленные тупым оптимизмом — все, все, решено.

-Я остаюсь, — сказала она в маленький датчик, — эй, капитан? Капитан? Вольно!