Капитан Фридефикс

КАПИТАН ФРИДЕФИКС и его удивительные истории, рассказанные им самим в доме отдыха Штиль на планете Хлябь в галактике Рваный бредень

ПОЯВЛЕНИЕ КАПИТАНА ФРИДЕФИКСА То был обычный вечер в доме отдыха «Штиль», скромном одиноком приюте для бывших акванавтов и прочих покорителей глубокого зелёного моря в отставке. В тот вечер мы сидели в музыкальном салоне, сгрудившись возле тлеющего камина и втихую похрустывали сухариками, а также сушками и галетами – кому что досталось в этот сумеречный час, когда играть на музыкальных инструментах или слушать громкую музыку было уже поздно, а ложится спать ещё рано. – Погодка-то нынче выстояла, – шёпотом сказал Полный Адмирал, бросив взгляд на окно, за которым не было дождя. – Да, – согласился Первый Помощник, – денёк порадовал. Остальные вразнобой покивали, но сделали это осторожно, чтобы не закашляться от сухой крошки, подняв тем самым предательский шум. Руководство дома отдыха строго-настрого запрещало что-либо есть всухомятку. За это отдыхающим грозило самое серьёзное наказание, вплоть до исключения из числа отдыхающих и перевода в категорию отдохнувших. Мера, конечно, строгая, но в какой какой-то степени справедливая. Сухость в теле для нашего брата конкретная пагубная привычка. Однажды ей уступив, потом уже трудно излечиться. А всё потому что климат здесь очень влажный. Куда ни кинь, везде ужасная сырость, куда ни ступи – повсюду топкая зыбь или зыбкая топь. Не зря её первые обитатели так и назвали нашу планету – Хлябь. На ней всего три материка: Южное Тёплое Мелководье, Северная Трясина и Западное Моховое Болото. Болото – самый умеренный по климату континент, и вот именно здесь, посреди небольшой поляны, стоит наш Дом отдыха. В общем, он только и делает, что стоит. И ждёт, когда закончится дождь. – Если завтра опять тоже повезёт, что дождя не будет целый день, то дрова можно будет купить уже по дешёвке, – сдавленно проговорил Боцман, довольно крупный и упитанный слизень, серый в полоску. Он обычно отвечал за камин и сейчас пошевеливал кочергой последние угли. – Может, скинемся, господа? Мы охотно согласились, встали и дружно передали Боцману нужное количество денег для завтрашнего камина, после чего начали прощаться и желать друг другу спокойного сна. Вот тут-то и обнаружилось, что среди нас находится новичок. Мы-то его как-то сразу не заметили. Впрочем, неудивительно, потому что глаза у нас разбросаны по всему телу, отчего видят слишком много лишнего и ненужного. Новичок был разительно на нас не похож. Биологически, он вообще был не нашего рода-племени. Явно рыба. Ибо в отличие от нас, морских брюхоногих без раковин, рыбы имеют в себе внутренний скелет, а поэтому к вечеру гораздо твёрже держатся на ногах, то бишь на хвосте. Хвост у него был, плотный и слегка подогнутый – чистый веник. А вот что в нашем госте было самое примечательное, так это его чётко выраженный окрас. Мы-то существа местные, серые, малопримечательные, а на нём был прекрасный морской мундир ярко малинового цвета со всеми обшлагами и отворотами. Мундир был пошит сильно не по-нашему, не мешком, а типа как фрак, да ещё с оголением пухлого мягкого белого брюшка, сразу выдававшего возраст гостя. Брюшко заканчивалось там, где фалды постепенно темнели, переходя в высокие сапоги-ботфорты, а те уже в хвост. Что же касается головы нашего нового приятеля, тут перво-наперво замечался широкий выступающий лоб, располагающийся как бы несколько поперёк узкой головы. Этот лоб был окрашен гораздо темнее всех других частей тела, отчего выглядел чем-то вроде треуголки, тем более, что её тёмные края как бы несколько свисали, уходя вниз за жабры и далее – к коротким поджаберным плавникам, напоминающим золотые эполеты. Глаза… Трудно было что-то сказать про глаза нашего нового товарища. Их имелось лишь два, оба выпученные и сдвинутые вперёд, что естественно для любой хищной рыбы и, особенно, как мы потом узнали, для рыбы-императора. Рот… Рот приковывал гораздо больше внимания. Даже и не сам этот рот, довольно губастый, а усы, что находились при нём. Не слишком даже и длинные, но такие вот толстенькие усы. Светлые. Хотя, возможно, что в силу возраста они уже были совершенно седые, но товарищ курил, отчего усы отдавали сильной желтизной. Поначалу мы были в шоке, оттого что товарищ курит. На нашей планете это невозможно. Это вызов. Это прямое преступление против морской брюхоногости. Мы уж не говорим о том, что курение для нас процесс крайне сложный, а для рыб под водой он, наверное, ещё более усложнён. К счастью, в то время мы находились на суше, а наш гость был инопланетянин. В тот вечер, раскланявшись, мы расстались, но на следующий день с нетерпение поджидали гостя возле камина. – Капитан Фридефикс, – сразу же представился он. – Не удивляйтесь, господа, что я представляюсь по имени-фамилии. На нашей планете Фр все имена-фамилии начинаются с приставки «Фр». Приставка Фр означает… ну я думаю, вы уже догадались слово «люди». Откуда это пошло, я не знаю. Наверное, кому-то просто понравилось. Но мы удивились. Не потому что на нашей планете никто не носит имён. Нам достаточно звания по профессии или должности по работе, а потому что для нас вообще не существовало такого глагола или даже явления, когда что-то могло «нравиться» или «не нравиться». Мы всегда различали только «съедобное» и «несъедобное». Или-или. Или да или нет. Или сразу или чуть погодя. Само или не само. То есть само приползёт или надо самим. Лишь в последнее время, когда наша планета Хлябь по счастливой случайности оказалась на перекрестке галактических трасс, мы начали, так сказать, приобщаться. Потихоньку становились разборчивее, изощрённее, и к тому времени, когда появился капитан Фридефикс, мы уже хорошо разбирались в особенностях всевозможных космических рас, их цивилизаций, в строении их представителей и в оттенках их вкуса. Капитан Фридефикс был тоже готов приобщить нас к чему-то неиспробованному. Но для начала предложил нам свою историю. – Как я уже сказал, господа, я происхожу родом с планеты Фр. Может, не слышали, что эта планета знаменита своей особо высокоразвитой цивилизацией Фр-плюс. Её представители уже облетели и изучили половину Вселенной, обследовав множество галактик со следами разумной и неразумной жизни. Мы занимались тем, что составляли каталог следов такой жизни, и многие, увы, в борьбе за этот каталог пали. Что же касается меня, то второй своей родиной я считаю планету Земля, – начал капитан свой рассказ в тот самый первый вечер, открывший длинную череду таких же,– и, чувствуя ваш интерес к сухости, я хочу рассказать вам об этой удивительной планете, само название которой говорит нам о том, что на ней очень много земли. Невероятно, но планета Земля практически целиком состоит из земли! А уж сухой земли на ней просто целое море, и такая земля называется сушей. На суше можно обнаружить самые удивительнейшие геологические образования, включая горы и пустыни. Капитан и во второй вечер рассказывал нам про эту планету. И в третий, и в пятый, и в десятый, и в сто одиннадцатый, и в тысячу пятьдесят четвёртый. И постепенно мы так много узнали об этой планете Земля, как будто сами побывали на ней и даже, более того, как будто сами на ней родились и прожили целиком жизнь, и умерли, и так по многу, по многу раз. Капитан Фридефикс был талантливый рассказчик. Чем-то он походил на того школьного учителя географии (из его же рассказов), который с такой любовью преподавал свой предмет, что после окончания школы все его ученики пошли в педагогический институт и все как один стали учителями географии и, мало того, все пришли преподавать в ту же школу! Это длилось довольно долго. Капитан всё рассказывал и рассказывал, каждый вечер, без перерыва ни на один день. И вот на пять тысяч пятьсот восьмой день он вдруг погрустнел, закашлялся, засмущался, покраснел и, наконец, набравшись мужества, признался, что, возможно, он некоторые вещи о Земле помнит не совсем точно или вообще перепутал, потому что когда он был на этой планете, он был птичкой. – Птичкой?! – воскликнули мы, не веря своим ушам, вернее, множеству ушей, разбросанных у нас по всему телу, из-за чего за все эти пять тысяч пятьсот восемь вечеров мы услышали много лишнего и ненужного. – Птичкой, – подтвердил капитан Фридефикс и пообещал со следующего вечера начать рассказывать всё сначала.

НОВЫЙ РАССКАЗ КАПИТАНА ФРИДЕФИКСА – Кажется, я как-то уже рассказывал, господа, – начал капитан Фридефикс на следующий вечер, – а если нет, то напомню, что я считаю планету Земля своей второй родиной. На ней мне посчастливилось находиться в составе научно-исследовательской экспедиции. К сожалению, та сильно затянулось. На первый взгляд, совсем ненадолго, всего лишь на триста лет, однако должен сказать, что триста лишних лет на планете Земля это всё же срок. Причиной нашей задержки были поломки нашего корабля, который никогда не был достаточно исправен, чтобы мы могли безопасно отправиться в обратный путь. Полёт много раз откладывался, но вот, наконец, настал момент, когда всё было готово. Мы заняли свои места, расположились поудобнее в ложементах и погрузились в глубокий принудительный сон, ибо все к тому времени были уже были немного нервными. Дело в том, что всю эту нашу трехсотлетнюю жизнь на Земле нельзя было назвать очень правильной. Слишком правильной. Чересчур правильной. Вокруг находились люди, которые, как мы скоро поняли, были довольно слабые существа, подверженные всяким соблазнам и порокам. Кстати, курить я начал именно там. Н-да. Старт вышел неудачным. Авария случилась примерно через десять минут. Правда, по факту это была совсем не авария, а банальный несчастный случай. Несчастный, непредсказуемый, совсем неожиданный, но от этого не менее трагический. Мы уже выходили на орбиту, когда в нашу летающую тарелку вдруг врезался подлетавший к Земле астероид. Реально их там было даже два, потому что тот астероид успел расколоться надвое. Так что сначала в нас врезался один обломок, и он ударил так сильно, что тарелку перевернуло вверх дном, а потом врезался другой. Сказать ли, что это была катастрофа? Да, но только для нас. Для людей на Земле, напротив, это стало счастливым избавлением от ещё более страшной катастрофы, более страшной, чем даже та, от которой вымерли динозавры. Но тут уж ничего не поделаешь. Кто-то должен был принять удар на себя. Короче, планету Земля мы счастливым образом спасли, но сами падали вниз. Корабль оказался сильно повреждён, он долго оставался неуправляемым. Его крутило, болтало, кидало из стороны в сторону, и лишь в последний момент нашему командиру каким-то чудом удалось стабилизировать положение. Мы падали в океан. Тот был пуст. Голая безбрежная морская равнина расстилалась под нами на сотни и тысячи миль вокруг, как вдруг – о, удача! – внизу обнаружился одинокий коралловый атолл. Вы знаете, что такое атолл. Как, вы не знаете? Неужели я вам ни разу не рассказывал? Рассказывал, значит, да? Прекрасно, значит, вы помните. При взгляде сверху любой атолл представляет собой такой крохотный светлый бублик посреди бескрайнего синего моря. Обычно он весьма невелик, и с большой высоты его даже не всегда разглядишь, но именно один из таких атоллов предоставил нам шанс на спасение. Наша летающая тарелка спланировала прямо на него. Спланировала, благополучно села, но и застряла в нём. Н-да. Вот представьте, летающая тарелка – это такой летающий пельмень, а коралловый атолл снизу – это бублик. Так вот, наш пельмень попал прямо на этот бублик и крепко в нём засел. Прямо в дырке от бублика. Представляете, мы застряли в дырке от бублика! Смешно? Не смешно. Мы даже не улыбнулись. Мы этого не умеем. А капитан продолжил рассказывать дальше: – Время шло, климат был благодатный, тропический, так что постепенно атолл вместе с нашей тарелкой превратился в нормальный остров. Он был похож на причудливую дамскую шляпку с полукруглой тульёй и полями, которые представляли собой сплошной песчаный пляж, а также с зелёной лентой пальм, которые опоясывали тулью. Короче, пальмы, пляж, чистый жёлтый песок, изумрудная вода. Рай. Мы представили себе этот рай. Потому что мы помнили из предыдущих рассказов капитана, что атолл в океане очень часто представляет собой вершину подводного вулкана, самый верхний обрез его жерла, на котором кольцеобразно нарастают кораллы, а внутри голубая лагуна. Поэтому мы легко представили, как в эту тихую голубую лагуну вдруг шлёпается с неба летающая тарелка. Всплеск, должно быть, был знатный. Но это не главное. Главное, подумали мы, чтобы тарелка подошла по размеру. – Вроде бы всё счастливо закончилось, – продолжал рассказывать капитан Фридефикс, – но, как оказалось, ничего ещё не закончилось. В результате столкновения на орбите наш корабль получил серьёзную пробоину. Это обнаружилось, когда в корпус стала проникать вода. Командир и бортинженеры пытались устранить течь, но у них ничего не получалось. А между тем, остальные члены экспедиции в соответствии с планом полёта уже вышли из принудительного сна и постепенно стали заниматься своими делами. Они так ничего и не узнали о происшествии на орбите. Проспали. Благополучно его проспали. А теперь думали, что давно летят в глубоком космосе, спокойно летят домой. Вот такой был нехороший обман. Разумеется, нас обманули не со зла. Руководство боялось, что если мы всё узнаем, то испугаемся или даже взбунтуемся. Поэтому ремонт корабля вёлся тайно. Возможно, инженерам через какое-то время даже удалось бы заделать пробоину и привести все системы в надлежащее состояние, но тут случилось непредвиденное. В результате неосторожных действий одного легкомысленного члена экспедиции из корпуса нашей летающей тарелки начал выходить воздух. Это было крайне опасно. Дело в том, что внутри корабля постоянно поддерживалось избыточное давление. Это было необходимо для того, чтобы не дать воде поступать через пробоину снизу. Именно воздух служил той спасительной подушкой, за счёт которой корабль мог оставаться на плаву. Более того, во время нашей аварийной посадки на остров одна из стенок кораллового атолла оказалась повреждена, и в сезон тропических штормов, когда наш корабль некоторым образом шевелился, она продолжала разрушаться. И вот, когда из корабля начал выходить воздух, а взамен поступать вода, он так сильно отяжелел и так сильно всей своей тяжестью навалился на хрупкое коралловое кольцо, что оно не выдержало напряжения и лопнуло. Атолл распался на несколько частей, а дальше произошло то, что и должно было произойти. Наш корабль провалился прямо в жерло подводного вулкана, потом там снова застрял, но теперь уже под водой. Таким образом наша плохо летающая космическая тарелка превратилась в совершенно не плавающую подводную лодку. К счастью, мы вовремя распознали угрозу и успели выйти на берег. Мы собрались на том жалком кусочке суши, который оставался от острова. Он торчал из воды, как обломок зуба. И мы поняли, что пропали. – И что же вы сделали? – спросил Штурман, плоский слизень с характером средней части логарифмической линейки. Он всё время высовывался. – А что могут сделать такие маленькие птички, как мы, посреди бескрайнего океана? – ответил капитан Фридефикс. – Ведь наши крылья были слишком слабы, чтобы мы могли долететь до ближайшей земли. – А вы, действительно, были птичками? – усомнился Старший Помощник, слизень, похожий на жирную чёрную пиявку. – Да, – ответил капитан Фридефикс, – птичками. Но в ходе обратной эволюции мы уже скоро превратились в рыб. – В рыб? – удивился Полный Адмирал, самый полный из нас. – Как это в рыб? – спросил Боцман, слизень, как уже говорилось, в полоску. – Объяснитесь, – потребовал Первый Помощник, очень крепкий по виду и белый по цвету субъект, похожий на личинку майского жука на третьем году её жизни. – Да-да, объяснитесь, – поддержал Первого Помощника Второй Помощник и посмотрел на Третьего Помощника, тоже слизня, но слегка тощеватого. – А вот на нашей планете обратная эволюция невозможна! – громко выкрикнул Третий Помощник и всеми глазами своего тела уставился на капитана Фридефиксе. – У них тоже, – не смутился капитан. – В смысле, на планете Земля. У них никакие морские животные, ни киты, ни дельфины, ни морские львы и коровы, никогда не превращаются снова не только в обычных львов и коров, но даже в рыб, хотя и живут в воде. А вот на нашей планете Фр, откуда мы родом, обратная эволюция дело совершенно житейское. Если ты, например, живёшь в воде, а в воде удобнее иметь жабры, пожалуйста, имей жабры. Имей себе на здоровье и плавай, как тебе хочется. – Действительно, – хмыкнул Полный Адмирал, поёрзав на стуле, – какой смысл в эволюции, если она не делает жизнь удобнее? В тот вечер мы внутренне меж собой согласились, что, кажется, капитан Фридефикс самое инопланетнейшее блюдо из всех, какие мы пробовали ранее. Нельзя сказать, что мы такое не перевариваем. Мы перевариваем всё. Просто накопились вопросы.

ПРОДОЛЖЕНИЕ НОВОГО РАССКАЗА КАПИТАНА ФРИДЕФИКСА На следующий день капитан принёс нам мешок сухарей. Грубых твёрдых солдатских сухарей, сделанных из кислого чёрного хлеба. Они были словно каменные, но именно такие мы больше всего любили. Их, правда, требовалось разбивать молотком, из-за чего все куски получались неравными, и кому-то доставалось больше, кому-то меньше, но мы подстелили газетку, и все крошки получил тот, кто по общему мнению мог считаться самым обделённым. Сушняк получился классный. Капитан Фридефикс сам тоже угощался. Он не сказал, где и как добыл столько сухарей да ещё такой высокой степени сухости, а мы и не спрашивали. При нашем климате главное было побыстрей схрумкать. Когда с угощением было покончено, Капитан Фридефикс достал из кармана капитанскую трубку, табак, молча, неспешно закурил. Дым утягивался в камин, и мы тоже смотрели, как он утягивается туда, внутрь. – Вы, наверное, спросите, господа, – начал капитан, – как мы жили в качестве рыб? А вы знаете, мы прекрасно жили. И, разумеется, не просто для того, чтобы жить. Нашей целью оставался затонувший корабль. Мы не отказывались от мысли достать его из жерла вулкана, починить и всё-таки отправиться домой. Возможность для этого имелась. Совсем рядом с нами, всего лишь в тысяче миль, находилось то место в океане, тот самый район, в котором земляне топили свои космические аппараты, сводя их с орбиты. Там, на дне океана, находилось целое кладбище спутников, станций, модулей станций и куча всякого другого металла. Так что кое-какие запчасти мы всегда могли раздобыть. – Раздобыли? – угрюмо спросил Старший Механик, протирая ветошью свои брюхопальцы. – Починили? – нахмурился Первый Помощник. – Ничего они не могли там починить! – начал спорить Третий Помощник. – У рыб нету рук. У них только плавники, верно? – и он посмотрел на Старшего Механика. Тот мрачно кивнул и кинул ветошь в камин. Та начала коптить, а механик сказал: – Это как пить дать. Рыбьи плавники не удержат даже гаечного ключа. Капитан Фридефикс не стал на это ничего отвечать. Он лишь снисходительно улыбнулся, потом повернулся к Полному Адмиралу и посмотрел на него грустно. В ответ адмирал всей тысячей своих прищуренных глаз показал, что он понял сарказм капитана. Мол, действительно, как это может быть, чтобы представители столь высокоразвитой цивилизации, доэволюционировавшейся уже до способности облететь половину Вселенной и посетить множество галактик со следами разумной и неразумной жизни, оказались способны что-то починить, не имея при себе рук? – Дело, господа, не в отсутствии или наличии рук, – продолжил капитан Фридефикс. – Дело, к сожалению, в том, что для многих из нас ремонт корабля отнюдь не являлся первоочередной задачей. Более важной задачей нам виделось размножение. Помните, я вам как-то рассказывал о рецепте приготовления икры? Так вот, я о ней. За прошлые вечера мы уже несколько раз слышали упоминания об икре. Люди ею питаются. А сейчас капитан Фридефикс рассказал нам и о другом её назначении. Икра служит также и для вылупливания рыб. Ибо рыбам тоже нужно продолжать род. И тем рыбам, которые пожирают икру, тоже нужно продолжать род и так далее. Икра фантастически необходима для жизни. И вообще большинство всех живущих съедается в виде икры. Но мы не стали спрашивать капитана, как ему удалось выжить. Почему, например, их таких очень маленьких рыбок, произошедших от таких маленьких птичек, другие рыбы не сожрали ещё крошечными икринками? Потому что мы фактически уже знали ответ. Разве могут представители цивилизации, доэволюционировавшейся уже чёрт знает до чего, вдруг позволить кому-то употребить себя в качестве еды да ещё в таком невинном младенческом возрасте! И мы не ошиблись. Именно это капитан и сказал. Именно этими самыми словами. А потом он продолжил. – И поскольку мы никому не давали себя съесть, мы очень сильно размножились, – продолжил капитан Фридефикс. – Чрезвычайно сильно размножились. Вскоре все воды вокруг подводного вулкана буквально нами кишели. А когда мы направились в район затопления спутников, чтобы порыться там в местном металлоломе и подыскать подходящие запчасти для нашего корабля, то земные учёные, океанологи, даже начали бить тревогу. Они заподозрили, что в океане образовалось новое морское течение, невероятно огромное, мощное течение, способное в будущем катастрофически повлиять на земной климат, и тогда океанологи со всего мира бросились это явление изучать. А вслед за океанологами прибыли ихтиологи. А вслед за ихтиологами уже рыбаки. Они пригнали в этот район свои промысловые суда и стали лихорадочно забрасывать сети. Рыбаки хотели нас выловить. Реально, они хотели нас выловить, а потом живьём заморозить в огромные ледяные брикеты, или попросту сварить в кипятке, залить томатным соусом, рассовать по металлическим банкам, а потом наглухо закрыть. Ну и как вы думаете, что мы сделали? Мы ничего не думали. Мы могли переварить любую еду, хоть в железе, хоть не в железе, и мы уже даже начали это предвкушать, выделяя наш уникальный желудочный сок, как вдруг капитан Фридефикс нагнулся, поднял с пола невидимую пылинку, бросил её в камин, потом встал и отошёл к окну. Оттуда он посмотрел на нас. – Неужели выдумаете, господа, что мы как представители столь высокоразвитой цивилизации… – начал было говорить он, и мы заранее начали кивать и благополучно докивались до конца фразы. – Итак, – заканчивал свою мысль капитан Фридефикс. – мы категорически отказались становиться консервами. И заодно поняли, что самый верный залог существования на Земле уникальных форм жизни это отнюдь не их массовость. Совсем наоборот. Иными словами, когда и если мы начнём катастрофически исчезать, люди занесут нас в Красную книгу и постараются обеспечить нам максимально комфортную жизнь. Поэтому мы исчезли. Не совсем, разумеется. Малая часть наших представителей оставалась по-прежнему жить возле корабля, и этих эндемиков можно до сих пор обнаружить в окрестностях подводного вулкана, однако основная масса нашей популяции буквально растворилась в океане. На сушу выбрались всего только несколько сотен. Они стали жить в качестве аквариумных рыбок. Да, наше спасение состояло в том, что люди аквариумных рыбок не едят. Им отвратительна сама эта мысль. Ну это они зря, подумали про себя мы. А вот мы бы за милую душу. И даже вместе с аквариумом. На секунду мы даже внутренне облизнулись, и вдруг заметили, что капитан Фридефикс давно уже стоит сбоку от окна в странной позе. Его яркий малиновый мундир буквально сверкал в лучах выглянувшего в этот момент солнца. Будь мы возвышенными натурами, мы бы даже сказали, что в этот момент луч божественного предопределения коснулся его выпяченной груди. – Рыба-император! – торжественно произнёс он и тут же повторил. – Рыба-император. Именно под таким именем мы приобрели огромную популярность среди аквариумистов всего мира и именно в таком облике вновь столкнулись с земным человечеством. Лицом к лицу, так сказать. Хотя и через стекло. Рыба-император. Виват, господа! С последними словами капитан Фридефикс словно сильно прибавил в росте и раздался в плечах. Вскинув подбородок, он окинул всех нас взглядом, не допускающим второго толкования. Мы молчали. – О нет, господа, я не призываю вас вот прямо сейчас начинать величать меня Вашим Величеством, – через минуту смягчил пафос капитан. Затем кашлянул и начал быстро сдуваться. – О, нет. Это было бы лишнее. Предлагаю и далее оставаться добрыми друзьями. Ну вот так. Как-то так. Короче, ситуация сложилась таким образом, что, оказавшись за стеклом, мы невольно продолжили свою экспедицию на планете Земля. Кстати, местные учёные описали наш вид именно как Carassius carassius imperatorus, если это кому-то интересно. Нам это было неинтересно.

СТИХИРА СТИХИЙ ПРОТИВ ИГЛ МГЛЫ Всю следующую неделю мы следили за тем, как нам ремонтировали крышу, поскольку начинался сезон дождей, но потом мы снова стали собираться в музыкальном салоне. Правда, мы уже не играли, не пели и не слушали музыку. Мы просто слонялись из угла в угол, то и дело останавливаясь у окон и рассматривая мокрую природу. Желание погрызть чего-нибудь твёрдого и сухого сдавливало нам горло. Капитан Фридефикс пришёл очень поздно. – Представляете, господа! – воскликнул он. – Сегодня был у врача. Слегка пообщались, поговорили о том и о сём, и я рассказал ему одном смешном случае, который произошёл со мной вот прямо в вашей галактике. Рваный бредень, да? Кстати, когда-то я знал галактику Дырявый носок, и тоже названную так потому, что в её материи обнаружилась чёрная дыра. Только я никогда не имел отношения к дырам, я всегда предлагал их заштопать. Правда, никто пока не оценил мою шутку. Мы тоже. Он откашлялся и продолжил. – Ну, значит, я рассказываю врачу свою историю. Рассказываю, да. А этот ваш врач… он, конечно, большой шутник в области здорового питания, только он вдруг встаёт, подходит к столу, берёт графин, наливает себе воды и залпом её выпивает. А затем обращается ко мне и торжественно заявляет, мол, конец. Мол, у него от моих рассказов дьявольски першит в горле. Каково, господа! Говорю, значит, я, а першит в горле у него. Казус-казус. А вот на это мы отреагировали и переглянулись. А ведь, действительно, когда мы слушаем капитана, у нас в горле как будто пересыхает. И мы дружно попросили капитана Фридефикса поскорее занять место у камина и начать какой-нибудь свой рассказ. – Вы знаете, господа, – начал капитан Фридефикс, поудобнее расположившись в кресле. – Нет-нет, разумеется, вы ещё не знаете, но сейчас я подробно вам всё расскажу. Эту историю поведал мне кузен Фрамфибрахий. Это очень трудное имя. Я даже не предлагаю вам его запоминать. Но он мой кузен, и мы с ним очень близки. Когда мы снова стали жить на Земле, то есть снова на суше, хотя и в искусственной аквариумной среде, мы всеми силами старались оставаться членами единой семьи. Капитан набил трубку табаком и с видимым удовольствием затянулся. Мы молчали. – Как вы уже поняли, все современные рыбы-императоры, – продолжил капитан, – очень близкие люди. Мы даже не всегда понимаем, в какой степени мы близки, а потому обычно называем друг друга кузенами. Например: «Привет, кузен Фруксус!» Или: «Добрый вечер, кузина Фрайва!» Или даже «Буона сера, кузено Фрамиго!», если наш родственник в силу моды или личной трагедии среднепол. Мы также могли сказать: «Здравия желаю, кузен подполковник» или «Честь имею откланяться, кузен президент». Хотя лично мне не совсем нравится это слово «кузен». Оно какое-то некузявое, как выразился однажды один наш товарищ, имевший отвратительную привычку произносить «кузен» через «е», а не через «э». Короче, наш кузен Фрамфибрахий как раз и имел такого друга. Они сошлись на почве изучения тех землян, которые пишут стихи. Друга, кстати, звали Фрупс, кузен Фрупс. Сидя в аквариумах по разные стороны океана, они общались почти каждый день, обсуждая землянские стихи. Что вы сказали? Что такое «стихи»? А разве я вам не говорил? Ах, как они общались? Странный вопрос. Странный вопрос для вашего уровня интеллекта. Неужели выдумаете, что представители… Мы яростно закивали. Да-да, представители столь высокоразвитой цивилизации, доэволюционировавшейся уже до способности облететь половину Вселенной и посетить множество галактик со следами наличия разумной и неразумной жизни, уж конечно, уж как-нибудь способны наладить телепатическую связь через океан. – Жизнь землян для нас всегда была шоу за стеклом. Кузену Фрупсу как любителю стихов в этом плане несказанно повезло. Он попал в весьма приличный аквариум, который стоял в районной библиотеке. Людей там в течение дня бывало очень немного, зато ближе к вечеру иногда проводились небольшие мероприятия, которые назывались «Встречи с…» И чаще всего с поэтами. Поэзия, как знаете, – сказал капитан Фридефикс и вдруг замолчал. Молчал он довольно долго, вздыхая и устремляя взгляд на потолок. В какой-то момент мы даже заметили, как из его глаза выкатилась тихая слезинка и робко скользнула по чешуе его щеки вниз. Мы неуютно пошевелились. Нам и так было сыро на нашей мокрой планете. – Встречи, да, – вздохнул капитан. – Когда я жил на планете Земля, ещё в виде птички, я ведь тоже знал одного поэта, и он был тоже был… Но это к слову. Ну так вот, что рассказал мне мой кузен Фрамфибрахий, услышавший эту историю от кузена Фрупса. Однажды в его библиотеке, то есть в той, где стоял аквариум кузена, проходила встреча с поэтом, который только что выпустил свой новый сборник стихов. Сборник назывался «Стихира стихий». А до этого он уже выпускал «Иглы мглы», а ещё до этого «Дюновей». Поэт был немолод, суховат, жилист и имел такую необычную, ботиночного вида голову, с таким выдающимся подбородком, что любому человеку хотелось поскорее забрать её у него, помыть, упаковать, положить в коробку для обуви и засунуть в какой-нибудь самый дальний и тёмный угол шкафа. Наш кузен Фрупс тогда ещё не знал, что не все поэты должны быть красивыми, а кто-то должен оставаться и некрасивым. Этого некрасивого звали Жан, а фамилия… Я сейчас уже не точно помню фамилию. Что-то типа Шершеню. Да, как-то так. Капитан посмотрел на нас сквозь табачный дым. – Немного отвлекусь. Как вы знаете, а вы, конечно, не знаете, но сейчас определённо узнаете, что на планете Земля живёт одна очень странная нация людей, которая постоянно набивается нам в родственники. Нас это несколько смущает. Поскольку мы-то уж точно знаем, что на нашей планете никогда не было никаких анцузов. Но сами анцузы никогда не устают нам напоминать, что наша планета Фр является и их родиной тоже. Из-за этого раньше с анцузами у нас даже были драки. Но мы их всегда били. Ну да ладно. Так вот, этот Жан Шершеню был одним из них. Не думаю, что его стихи сегодня заинтересуют кого-либо в вашей галактике Рваный бредень, а вот в их галактике Млечный путь его свежеизданная «Стихира стихий» имела некоторый успех. Книгу даже обсуждали на литобъединении при журнале «Отрочество в Отечестве», и в самом же самом журнале позднее была опубликована развёрнутая рецензия, в которой критик Лев Ладненький назвал «Стихиру стихий» ещё одним новым и ни с чем не сравнимым явлением поэзии, столь же уникальным по своей радикальной оригинальности, как и предыдущая книга Жана Шершеню «Иглы мглы». Примерно вот так. Вам ещё интересно, что произошло далее? Мы кивнули. У каждого в горле на тот момент уже приятно пересохло. Капитан выпустил к потолку клуб дыма и полуприкрыл глаза. – Ой, вы знаете, – неожиданно тонко пропищал он, – ваши прежние «Иглы мглы» пронзили меня насквозь. Я чувствовала себя, словно на сеансе акупунктуры. У меня в груди было чувство, что раньше я никогда не чувствовала настолько ранимой. Капитан прокашлялся и продолжил нормальным голосом. – Именно так в тот вечер заговорила с Жаном Шершеню одна из его читательниц, тонкая худосочная блондинка, туго затянутая в чёрное кожаное платье, придававшего её нехитрой фигуре очертания просмолённого телеграфного столба. Глядя на эту грудь, Жан даже усомнился, а точно ли его иглы настолько заточены и остры, но потом вспомнил об одном читательском отзыве, где его образы и метафоры сравнивалась со стрелами дикобраза, бьющими наповал, так что через пару секунд он только сдавленно сглотнул, сдвинул глаза к переносице и ещё раз внимательно изучил грудь читательницы. К встречам с собой Шершеню всегда готовился очень тщательно. Он заранее продумывал все вопросы, которые должны были ему задавать, и придумывал на них самые умные и остроумные ответы. В своём воображении он бесконечно блистал, хотя, увы, сами встречи обычно проходили без всякого огонька. Всё начиналось с того, что он вытаскивал из дорожной сумки пару стопок книг из остатков своих предыдущих тиражей, разбодяживал их десятью-пятнадцатью экземплярами своего нового тиража и располагал стопки так, чтобы они не слишком загораживали на него вид, когда он будет сидеть за столом. Затем он вытаскивал из кармана пару-тройку авторучек и пробовал каждую на бумаге, чтобы удостовериться, что во время автограф-сессии они не начнут скрести, как гвоздь по бумаге. Когда все ручки были проверены, он немного стыдливо вытаскивал из той же дорожной сумки небольшую, складную, уже сильно помятую, но всё ещё достойного вида коробку. Коробка нужна была не сама по себе, а в целях благотворительности. Так делается и в церкви. Потому что формально Шершеню книг не продавал. Он лишь, подписывая очередной сборник, краем глаза следил, чтобы благодарный читатель не забыл опустить в коробку надлежащую денежку. Правда, в отличие от церкви, ценников на его книгах не было. Вообще о денежных суммах Жан умел говорить таким равнодушным и незаинтересованным голосом, что всем сразу становилось понятно: деньги ему крайне нужны. Фраза «Ваши «Иглы мглы» пронзили меня насквозь» никогда бы не сыграла в судьбе Жана никакой значительной роли, если бы упомянутая выше читательница в чёрном кожаном платье тоже не опустила в коробочку купюру, однако купюру ужасно большого достоинства, а поэтому не принялась в этой самой коробочке рыться, то одним пальчиком, то двумя, выуживая по бумажечке сдачу. Денег на сдачу не хватало. Покраснев, Жан полез в свой бумажник, не хватало и там. – Знаете, – вышел из положения Жан. – Знаете, а возьмите бесплатно ещё одну «Стихиру стихий» или вот, «Дюновей». Это стихи о ветре и дюнах на холодном северном взморье, очень смелая лирика, вам понравится, отвечаю. Но пронзённая мглой хотела назад лишь немного денежек. Жан выдвинул вперёд подбородок. Сошлись на том, что она даёт ему номер, а он переводит ей нужную сумму по телефону. Только вот, набирая код банка, Жан вдруг вспомнил, как несколько месяцев назад он уже делал нечто подобное. Он честно перевёл деньги, а назавтра ему возвратили рубль, а в окошке для сообщения получателю появилось сообщение: «Как вы думаете, что такое любовь?» Есть вопросы, которые убивают насмерть. Спросить поэта, что такое любовь, это значит убить его сразу и навсегда и никому не позволить довезти до реанимации. Когда «Вечер встречи с…» благополучно закончился, некоторая часть книг благотворительно продана, а деньги аккумулированы в картонной коробке и в маленьком зальчике районной библиотеки остались только три человека, сам Жан, его кожаная читательница и растерянная заведующая, тоже крайне заинтересованная в том, чтобы разменять злополучную купюру, решение было найдено. Жан пригласит свою даму в один ресторан и угостит её ровно на сумму причитающейся ей сдачи. Кстати, в том ресторане, как ему было хорошо известно, всегда могут обслужить в долг, потому что все знали, что если должник не захочет быть найденным в кустах без всего и без телефона, деньги он обязательно вернёт. Жан был готов идти на такой риск. Вскинув подбородок, он покинул библиотеку вместе со своей читательницей и нераспроданными книгами. Рестораном служил пивной бар «Дзынь». Обычный для такого уровня заведения бар, с пронзительным колокольчиком над дверьми и рваными китайскими фонариками на потолке. Внутри царил полный дзен. Жан помог снять читательнице пальто и, предложив руку, галантно сопроводил её до ближайшего свободного столика. Там он тоже продолжил роль искушенного в этикете кавалера, отодвинув, а потом пододвинув под даму тяжёлый железный стул, когда та садилась. Стул не издал ни звука, а вот кожаное платье в передней части читательницы вдруг стало поскрипывать при каждом её дыхательном упражнении. – Меня зовут Зинаида. Зина, – читательница вдруг резко протянула над столом руку. Жан немного растерялся, не зная, представляться ли ему ещё раз, ведь на всех его книжках было ясно написано, что он Жан и есть. – А я Иван, – неожиданно для себя произнёс Жан и ещё неожиданнее добавил: – Ваня. Шершенёв. – А я просто Зина, – читательница тонко рассмеялась. Ожидая, когда им подадут куриные крылышки, они сделали по глотку пива, потом по второму, потом посмотрели друг на друга и сделали по третьему, отводя друг от друга глаза. Наверное, каждый думал о своём. – А я тут неподалеку работаю. Бухгалтером. Я бухгалтер. Ша. Рша,– внезапно сказала Зина и не то кашлянула, не то фыркнула в кружку. – Вы только, пожалуйста, не смотрите, что я так одета. Это не моё. Но я очень люблю стихи. Всякие стихи, разные. Шершенёв удивился. Он впервые видел бухгалтершу, которая сразу признавалась, кем работает, пусть и в образе телеграфного столба. – Это ничего, – задумчиво сказал он и вытянул шею, поглядывая в сторону кухни, откуда всё не несли и не несли куриные крылышки. Иван залпом допил своё пиво. – Ничего, – машинально повторил он. – Ничего страшного. – Конечно, ничего страшного, – как-то глухо произнесла Зина, уткнувшись в свою кружку и вдруг туда же, как в бочку, произнесла: – А ведь я люблю даже ваши иглы мглы. И вот тут произошло нечто странное. После плохо сдерживаемого фырка, причём прямо в пиво, Зина вдруг резко откинулась на спинку стула и… Да, она засмеялась. Можно сказать, что захохотала. И нельзя сказать, чтобы сдавленно. Стул под Зиной железно молчал, а вот кожаное платье на ней беспардонно скрипело, поддерживая свою хозяйку во всём. Шершенёв растерялся. Он оглядывался по сторонам и, видя, что на него смотрят, смотрят все, лишь затравленно улыбался. Ему уже казалось, что вот-вот грянет хор всех платьев и всех костюмов на свете. – Иглы мглы, – продолжала смеяться Зинаида, размазывая по лицу слёзы. – Иглы мглы. Ы. Ы-ы-ы! Шершенёв возмутился. Теперь он был полон ненависти к ней, ненависти и презрения. Ещё никто его так сильно не оскорблял. От возмущения и обиды он просто не находил слов. Но когда слова внезапно нашлись, их было всего два. – Стихира стихий! – в гневе выкрикнул Шершенёв и вскочил на ноги. – Стихира стихий, я сказал! – Ещё минута, и он, казалось, готов был распустить руки, но, к счастью, этого не потребовалось. – Что? – Зинаида замерла, забыв закрыть рот. – Стихира стихий, – повторил Шершенёв чуть спокойнее, но всё ещё громким, твёрдым и решительным голосом, чем словно пригвоздил свою спутницу к месту. Затем, ястребино бросив взгляд по сторонам, сел и сам. Зинаида закрыла рот, помолчала и вдруг тихо произнесла: – Иглы мглы. Потом помолчала и вновь, мягко: – Иглы мглы. – Стихира стихий, – угрюмо повторил Шершенёв, но уже снизив тон до простого человеческого общения. – Иглы мглы, – произнесла Зина даже как-то застенчиво. – Стихира стихий, – набычившись, упорствовал Иван. – Иглы мглы, – прошептала Зинаида теперь с некоторой нежностью. Обменявшись ещё пару раз названиями книг, они замолчали. Потом Зина положила на стол свою руку и покорной змеёй запустила её в направлении поэта, ловко маневрируя между пивом и куриными крылышками. Ваня накрыл её руку своей сильной мужской ладонью. Покинув бар, они направились в парк и пошли по самой длинной его аллее. Они выглядели вполне, как муж и жена. Следующую свою книгу Иван Шершенёв назвал "Очаг в очах". Мы пошевелись. До этого мы слушали, замерев. – Кстати, наш кузен Фрупс, – заканчивал свой рассказ капитан Фридефикс, – потом наблюдал эту пару вместе с их двумя отпрысками в течение долгих десяти лет, пока его не съела кошка. – Кошка? – удивились мы. – Да. Отпрыски Шершенёвых погружали кошку в аквариум, обучая её подводному плаванию. Чтобы с маской и трубкой. Во время очередного погружения кошки кузен Фрупс взмыл свечой и шлёпнулся на пол. Кошка, удирая, не растерялась. Нашли только хвост. – Как? – удивились мы. – А как вы тогда об этом узнали? Кто вам рассказал? – Нам рассказал хвост, – ответил капитан Фридефикс и, не дождавшись от нас достойной реакции, начал сам: – Неужели вы думаете, что представители столь… Мы не стали дослушивать, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим палатам. Капитан Фридефикс продолжал сидеть у камина и курить. Дым утягивался в трубу.

ВВЕДЕНИЕ В БУКВОЛОГИЮ Каждый уважающий себя космический флот имеет в запасе легенду о Пьяном Мичмане, и лишь наша планета Хлябь некоторое время оставалась досадным исключением. Наверное, потому, что нормальным кораблям принято желать семь футов под килем, но ещё нигде и никогда не желали им «семь миль над марсом». Семь миль воды, чистой дождевой воды, находящейся буквально над марсом, который, как известно, имеет вид бочки и находится на самом верху грот-мачты, откуда у землян принято кричать: «Земля!» Во всяком случае, капитан Фридефикс довольно часто рассказывал нам о таких криках. Кричать «Земля!» на Земле не является тавтологией. Именно этими «семью милями над марсом» и приветствовал нас Пьяный Мичман, когда впервые появился в музыкальном салоне. Он и в дальнейшем так отзывался о любом дожде, но уже больше не удивлялся, почему мы целыми днями сидим у камина и стараемся хоть немного подсохнуть. Правда, сохнуть снаружи всё равно это глупое и пустое дело, когда у тебя внутри сыро и нечем просушить. К тому времени, когда к нам доставили и распаковали Пьяного Мичмана, капитан Фридефикс уже считался среди нас старожилом и весьма уважаемым членом коллектива. В день знакомства с мичманом он решительно бросил весь свой авторитет на то, чтобы заставить нас усомниться в вероятной съедобности нового товарища. Капитан убедил нас в том, что «пьяный» фактически значит «пропитанный алкоголем». Мы насторожились. Алкоголь для нас чистый яд. Смерть часто наступает от одного запаха. Некоторые этим даже пользуются. Но это уже прямые враги хлябянской цивилизации. Звёзды эстрады и парфюмерии. Кстати, чрезмерная эрудиция капитана чуть было снова не погубила бедного мичмана. Рассказывая по его поводу про алкоголь, Капитан Фридефикс случайно обмолвился, что данное слово исторически означало «порошок», и мы тут же решили принять мичмана внутрь, к счастью, капитан вовремя вскочил и напомнил о том, что история порой любит жестоко шутить. В ней чёрное становится белым, бесспорное спорным, а сухое и рассыпчатое – жидким. Как в случае с алкоголем. Тогда мы решили повременить. Мичман оказался вполне морским существом. С виду нечто среднее между морским коньком и креветкой. Но ближе всё-таки к коньку, поскольку он имел как бы крылышки по бокам. Правда, первое время его руки были крепко привязаны к его туловищу, и он мог лишь махать ладонями на уровне чресл. Но жестикулировал он отчаянно. Рот ему затыкали кляпом. С появлением Пьяного Мичмана капитан Фридефикс ещё более утвердил свой авторитет в глазах обитателей нашего приюта. Мы даже решили, что он бывший учёный. – Отнюдь, – сказал капитан Фридефикс, устраиваясь возле камина и привычно доставая табак и трубку. – Учёным я никогда не был. Но я знал много наших кузенов, отличавшихся поразительным интеллектом. Взять, к примеру, кузена Фригрека. Ему посчастливилось обитать в аквариуме настоящего профессора. Профессора звали Юрий Иосифович Введенский-Ллевеллин, но обычно его сокращали до простого Введенского. Это потому что профессор служил преподавателем мёртвых языков, но он их только вводил. То есть читал лекции только по введениям в них. После введений языки, конечно, не оживали, но и лекции на этом заканчивалось. И студенты заканчивались. Быть живым носителем мёртвых языков почему-то у них считалось формой сумасшествия. В жизни профессор мёртвых языков был тоже мало востребован. Но иногда к нему обращались за консультацией то психиатры, то криминалисты. Некоторым, например, было важно выяснить, можно ли сажать человека в тюрьму за призывы к убийству, если тот находит такие призывы в латинских или древнегреческих текстах, а потом повторяет их на листочках, которые вывешивает на дверях жертвы. Или если он составляет еретические прокламации против власти, как это было в случае с хеттским и шумеро-аккадским языками. Кстати, в последнем случае, полиция чуть было не арестовала и на самого профессора, тот же интеллигентно объяснил, что мёртвые языки из людей обычно выводятся сами, естественным путём, испаряются через дыхание, и лишь только, если сильно перебрать, тогда через почки и печень. Профессор слегка злоупотреблял. Жена от него ушла. В квартире из мебели к тому времени оставались только стол, стул, компьютер да ещё аквариум с нашим кузеном Фригреком. С кузеном он и делился своими мыслями. Кузен слушал и давал советы. Его интеллект от природы был настолько высок, что он прямо советовал профессору больше не валять дурака, а начать тупо зарабатывать. Например, в интернете. Например, семейным психологом, астрологом, коучем, знахарем, травником, диетологом, нутрициологом, но семейным психологом – для начала выгоднее всего. Профессору, как бывшему затяжному семьянину с большим негативным опытом, такая работа будет раз плюнуть. Так что в один прекрасный день профессор буквально преобразился. Он сходил в душ, надел чистую футболку, потом заварил кофе и сел за компьютер. Вскоре он уже набирал тезисы своих будущих лекций. Цикл назывался «Необязательные лекции», поскольку его к ним никто не обязывал. Он сам. Естественно, наш кузен Фригрек не мог не улучить момент, чтобы заглянуть в тезисы первой лекции. Что он там увидел. Пересказываю. Необязательная лекция #1 Введение в буквологию Современная семья и её основные типы Вводные тезисы: 1. Буквология – это наука о буквах. 2. Буквы изобрели люди, а значит, это наука и о людях. 3. Все люди делятся на мужчин и на женщин. Женщина, с точки зрения буквологии, представляет собой букву «о», олицетворяющую очаг, дом, гнездо. Мужчина, соответственно, это буква «I», символизирующая жезл, посох, путь или просто прямую линию, то есть линию прямого последовательного движения. Если у мужчины и женщины нормальная классическая семья, то вместе они: о + I = d-семья. Их символ – дом. К сожалению, женщины типа «о» слишком идеальны, чтобы встречаться часто. Обычная женщина ближе к букве «с». Графически это ближе к образу рыбки или даже змеи, недопроглотившей свой хвост. А вот обычный мужчина по-прежнему «I», ибо он всегда прям и прост, и несгибаем, как палка, а идеальных мужчин во вселенной просто не существует. Так что и во втором случае мы имеем ту же d-семью. На другом полюсе от d-семьи находится @-семья. Её символ – собака. Такая форма и такой символ объясняются тем, что буква «с» будет обязательно пробовать и нагнуть, и обернуть букву «I» вокруг себя. Чтобы хоть веточкой да скрутился вокруг семейного очага. Но это как минимум. А как максимум, чтобы глухо зациклился на семье, квартире, даче, детях, внуках, родственникам, днях рождения, свадьбах, похоронах и т.д. Всё это может попахивать мещанством, но философ увидит в этом и соль земли тоже. В любом случае при таком зацикливании внутри себя @-семьи тоже вполне устойчивы, как и нормальные классические d-семьи. И счастье там ночует. Днюет тоже. Все остальные семьи находятся в промежутке между этими двумя. Они определяются как а-семьи. Их символ – бремя (беремя, живот). Трудно даже сразу сказать, что напоминает средняя а-семья. То ли какого-то от рождения круглопузого динозаврика, то ли крокодила Гену, проглотившего Чебурашку. Вся проблема, как здесь видно из начертания, снова коренится в изображении буквы «I», просто здесь путь мужчины под влиянием женщины сильно укоротился. Итак, мы рассмотрели три типа семей с точки зрения буквологии. Возможные вопросы: Вопрос: Может ли промежуточная, в меру средняя, а-семья превратиться в @-семью или в d-семью? Ответ: В @-семью может, в d-семью – нет. Вопрос: Может ли буква «с» из средней а-семьи как-нибудь отпасть и отправиться на поиски более прямого и не гнутого «I»? Ответ: Может. Но гнутое «I» тоже может стряхнуть с себя надоевшее «с» и слинять куда подальше. Вопрос: Что будет, если «с» отпало, «I» слиняло, кто остался на трубе? Ответ: «ё». Вопрос: Можно ли каким-либо хирургическим или гормональным способом превратить «с» в «I» и наоборот? Ответ: Моисей мог. Простым нажатием пальцев он мог превратить змею в посох, а потом бросить посох к ногам фараона опять обычной змеей. Вопрос: Могут ли существовать сс-семьи или II-семьи? Ответ: С точки зрения буквологии сс-семьи могут существовать в виде древнегреческой буквы омега, однако сперва нужно приглядеться, что эта буква напоминает. В свою очередь, II-семьям мистически не хватает второй Х, в отличие от cc-семей, которые этим не страдают. Дисклеймер: При написании данных тезисов слова «дети» и «любовь» не пострадали. – Как видите, ничего сложного. Главное, прочитать залпом, а потом глубоко втянуть воздух носом. Желательно через корочку, – с этими словами капитан Фридефикс тяжело вздохнул и начал набивать трубку. Возможно, мы были впечатлены. Возможно, даже задумались. Но больше всего игра буквами повлияла на Пьяного Мичмана, находившегося при нас. Он вдруг перестал трепетать ладонями на уровне чресл и большими креветочными глазами начал умолять вытащить изо рта кляп. Мы вытащили. Мичман громко выругался, что он больше никогда. Мы не поняли, что это значит, потому что он снова затрепетал ладонями. Тогда мы на всякий случай вернули кляп на место. Той ночью, когда мы разошлись по палатам, многие из нас долго не могли уснуть. Всё-таки слова «дети», «любовь», «семья» не были для нас пустым звуком. Каждый имел в организме следы пережитого опыта.

ВВЕДЕНИЕ В ЦИФРОЛОГИЮ Мы редко собирались в музыкальном салоне сразу после завтрака, но в этот раз наши брюхоноги сами понесли нас туда. И они не ошиблись. Пьяный Мичман сидел у камина и курил капитанскую трубку. Его длинные усы были откинуты за плечи, как антенны первого спутника. Под воздействием никотина мичман улетал в космос. Сам капитан Фридефикс сидел напротив и тоже курил трубку. Новую и ещё плохо обожжённую, отчего морщился, но терпел. Старую, хорошо раскуренную трубку он только что подарил Мичману и одним этим превратил его в нормальную удобоваримую сущность. Мы полукругом расселись вокруг этой парочки и предвкушающе замерли, ожидая, что будет дальше. – Приятно почувствовать себя снова морским коньком, – сказал Пьяный Мичман, выпуская клуб дыма. – Да, – понимающе кивнул капитан Фридефикс. – Сейчас я чувствую огромное облегчение оттого, что моя прежняя мужская сущность наконец-то ко мне вернулась. Да-да, господа, – повернулся он к нам, поражённым произошедшей к нём переменой. – Меня с первых лет во флоте всегда напрягало то, что многие относились ко мне как к женщине. Признайтесь, что для любого военного моряка это не самая приятная новость. Правда, что тут поделаешь, когда у морских коньков беременными ходят мужчины. Разумеется, я старался скрывать своё положение. Я тоннами ел мучное и сладкое, пил пиво, отрастил хороший пивной животик и даже говорил, что готовлюсь сойти на берег, чтобы переквалифицироваться в спортивного комментатора. Разумеется, живот не приговор. Приговор – когда ты идёшь в гальюн по нужде, а обратно за тобой оттуда выскакивает целый запасной экипаж твоего авианосца. Тысяча маленьких морских конят, и девать их некуда. Мы это понимали. Мы сами умели производить детей, но, к счастью, не таскали их в животе. Некоторые, правда, тащили на себе дом, двухэтажный и пятикомнатный, но сами жили в святом одиночестве, в подвале, в мастерской. – Однажды я решился, – продолжал свои откровения мичман. – Я пошёл к врачам и попросил переделать меня в простую креветку. Креветок у нас на флоте служило всё больше и больше, и одна уже стала полным адмиралом... Мы подозрительно скосились на нашего Полного Адмирала, но тот вовсе не походил на креветку. Для этого он был слишком мягок. Настолько мягок, что когда входил/выходил из своей палаты, даже не открывал дверь. Он втекал и вытекал через щель над порогом. Современным военно-морским дамам в их хитиновых пиджачках и телескопических мини-юбочках он был явно не конкурент. – В креветку я всё же преобразился, – продолжил рассказывать свою историю Пьяный Мичман. – Однако ни хирургическое вмешательство, ни гормональная терапия не дали мне счастья. Я стал одинок. Я очень скучал по детям. По этой тысяче чертенят, выскакивающим из тебя, как черти из табакерки, наполненной драгоценным ладаном. Но хуже всего, что став креветкой, я растроился. Во мне по-прежнему оставался первичный конёк, потом появилась вторичная креветка, а потом и третье существо, которое подбивало двух первых поговорить на троих. Креветка и конёк утверждали, что третичный – я сам, но я это категорически отрицал. В итоге, когда начались учения и на борт нашего авианосца поднялся полный адмирал, – мы опять посмотрели на нашего Полного Адмирала, – я отдал ему честь три раза подряд. Полный адмирал спросил, в чём дело, я честно объяснил. «Лишних за борт!» – рявкнул адмирал, и меня чуть не выбросили за борт, не поняв, что это был военно-морской юмор. Потом начались учения, по тревоге я занял боевой пост, самолёты взлетали идеально, садились на раз-два-три… и вдруг на меня навалились сразу пять старших офицеров. Они скрутили меня, связали, а ночью отвезли на берег. Вот так я здесь и оказался. Пьяный Мичман затянулся в последний раз, потом выбил трубку о решётку камина и убрал её в свой карман. Капитан Фридефикс благосклонно всем за этим наблюдал. А мы с удовлетворением смотрели на капитана: он только что спас человека. В течение дня мы только об этом и говорили, а вечером снова собрались в музыкальном салоне. Нам не терпелось услышать, как прокомментирует эту историю капитан. И он не замедлил. – История показательная, – начал капитан Фридефикс. – Но это лишь подтверждает известную истину, что невозможно создать семью, если внутри себя её заранее не имеешь. В связи с этим мне опять вспоминается наш кузен Фригрек. Как вы помните, его друг профессор Юрий Иосифович Введенский-Ллевеллин, знаток мёртвых языков, тоже оказался один. От него ушла жена, и наш кузен Фригрек посоветовал ему в качестве компенсации стать семейным психологом. Логика в этом есть. В отличие от специалистов по сохранению или восстановлению семейных отношений, такие отношения у профессора, как минимум, были. И успех профессора ждал. Нет, выражусь точнее. На этом поприще профессора ждал успех. Ибо всё оказалось не настолько безнадёжно, как вначале ему представлялось. Первая же его онлайн-лекция, тезисы которой я вам вчера пересказывал, заинтересовала сразу двух дам. А потом ещё двух. Потом сразу несколько десятков. И в каждой из таких групп обязательно находилась дама, которая просила профессора определить, к какому типу семьи относится её конкретная семья. К нормальному классическому типу d, к счастливому обывательскому типу @ или к среднему промежуточному типу a. Дама также приводила своего мужа и сажала рядом перед камерой. Профессор внимательно изучал случай, потом определял их семейный тип и часто бывал за это вознаграждён чужим семейным благополучием. Он стал богат, и однажды на экране появилась его бывшая жена. Надо сказать, что наш кузен Фригрек всячески радовался успехам своего друга профессора. Он нисколько не ревновал. А просто, увлёкшись мистической игрой света на стёклах аквариума, сам набрасывал тезисы научного труда, который так и назывался «Аквариомистика». Жаль, творческий процесс оказался жестоко прерван, когда профессор менял в аквариуме воду, а самого кузена посадил в плохо вымытую банку из-под маринованных огурцов, где кузен сразу начал задыхаться от остаточных следов уксуса. Сидя в банке, кузен уже плавал животом вверх и едва пошевеливал вялыми плавниками, когда вдруг увидел, что его банка стоит на столе недалеко от клавиатуры компьютера. Последний отчаянный удар хвостом – и кузен заплясал на клавиатуре. Профессор спохватился не сразу. А когда же увидел разлитую воду, разбитую банку и дохлую рыбу… нет, он принял это стоически. Он убрал воду, выкинул стёкла в мусорное ведро и туда же отправил нашего кузена. И ещё хотел поменять клавиатуру, но тут заметил, что на экране что-то набрано, что-то крупными жирными буквами, а именно:

47oБы соzd@7ь пR@v1Lь#yю s3mью, #@d0 с#@4@L@ поZ#@k0M17ьcR с пр@v1Lь#ym 4еL0veK0m

Эту фразу капитан Фридефикс произнёс дважды, а потом, видя наше непонимание, взял в руки кочергу, достал из камина уголь и написал эти знаки на стене, после чего ещё долго выдерживал паузу, чтобы мы всё внимательно прочитали и всё правильно поняли. – В принципе, наш кузен был прав, – заговорил он, когда снова сел в своё кресло, – чтобы создать правильную семью, надо сначала познакомиться с правильным человеком. Будучи сам, как считал он, правильным, профессор вскоре виртуально познакомился с одной милой женщиной, которая ему очень понравилась. Он ей тоже понравился. Она даже выразила желание стать его ученицей и вместе немного поработать. Профессор воодушевился, а потом и послал своей ученице тезисы очередной лекции, которой он собирался особенно блеснуть в интернете. Но ученица не ответила. Она вообще исчезла и больше не появлялась. Экран без неё оставался пуст и на несколько дней потерял для профессора былое очарование. – А что за тезисы? – спросили мы. Капитан Фридефикс сказал, что он помнит их наизусть. Вот они в пересказе: Необязательные лекции #2 Введение в цифрологию Принцип невозможности 555 Вводные тезисы: 1. Цифрология – это наука о цифрах. 2, Цифры изобрели люди, а значит, это наука и о людях. 3. Все люди делятся на мужчин и на женщин. Принцип невозможности555 – это невозможность одновременно быть всегда и всём «на пятёрку». То есть самым умным, самым красивым и самым богатым – в любом раскладе, по пятибалльной шкале. Принц-отличник на белом коне скачет мимо. Неизвестно, насколько умы английские принцы, Уильям и Гарри, но они лошадиноголовы. «О, красавчики!» – это не о них. Принцип невозможности555 как бы намекает, что лучшая формула для мужчины 444, но это большая ошибка: хорошистов никто не любит. Даже Лев Толстой не вполне любил своего Андрея Болконского, который всю жизнь хотел быть «вполне хорошим». Возможно, из-за этого для начала он долго его мучил, а потом приговорил к смерти. Толстой чувствовал, что Болконский нежизнеспособен. Слишком хорошист. Хорошист да не ершист – гласит народная мудрость. Плохая карма 444 состоит том, что этот носитель этого числа просто скучен. В нём нет экспрессии, нет буйства духа, нет того весёлого созидательного начала, который лучше всего отражён в лозунге Французской революции – Свобода, Равенство, Братство, где Свобода и Равенство откровенно враждуют, а их пытается примирить Братство. Идеальная формула для нормального человека это цифры 3, 4 и 5. Во всех сочетаниях. А их только шесть: Самый красивый, но не самый богатый и не очень умный Самый красивый, но не самый умный и не очень богатый Самый богатый, но не самый красивый и не очень умный Самый богатый, но не самый умный и не очень красивый Самый умный, но не самый красивый и не очень богатый Самый умный, но не самый богатый и не очень красивый – все прекрасные рабочие варианты. Дисклеймер: При написании данного материала сказка про Иванушку-дурачка не пострадала.

Едва капитан Фридефикс закончил говорить, как Пьяный Мичман вдруг встал и возбуждённо прошёлся по комнате. Дойдя до большого барабана, он ударил по нему колотушкой – бум-м! Потом он попробовал ещё несколько инструментов, а их у нас было много, хватило бы на целый оркестр, так что нам пришлось подождать, пока мичман закончит музицировать. – Вот всегда так, – объяснил мичман, возвращаясь к камину. – Все женщины мечтают об идеальном мужчине, но потом обязательно в нём разочаровываются. Пусть даже ты начнёшь делать для них всё и за них делать всё, вплоть до того, что рожать детей, они всё равно останутся чем-то недовольны. Мы не спорили. Мы лишь спросили капитана, а что с той женщиной, которая так нравилась профессору. Она так и не объявилась? – Нет, – сказал капитан Фридефикс, – зато на экране упорно появлялась его бывшая жена. Некоторое время они даже общались, но потом она задала ему вопрос. Даже не вопрос, а подала капризную реплику. Мол, вы всё о мужчинах, а что бы вы сказали о женщинах? Профессор озадачился. Ему-то казалось, что он и так говорил о женщинах. Потому что для женщин. Однако вопрос был задан, и профессор понял, что должен отвечать. И он ответил. Привычка быть умным пересилила все другие желания. И тогда он произнёс фразу, которую никто никогда не должен говорить женщине. В этой фразе было три слова, секс, любовь и комфорт, и ещё утверждение, что принцип невозможности555 распространяется и на них. Больше он бывшей жены никогда не видел. Ни онлайн, ни офлайн. Мы вздохнули. Всё это было грустно. А Пьяный Мичман даже заплакал. Капитан Фридефикс подал ему носовой платок. Мы тоже подали платки. Лишняя сырость действовала нам на нервы. Вскоре в тот вечер мы пожелали друг другу спокойной ночи и начали потихоньку расходиться. Напоследок кто-то из нас спросил капитана: – Но чем же закончилась история с вашим кузеном Фригреком? – Увы, – вздохнул капитан, – мы ведь тоже живые существа, и уксус для нас смертельный яд. Это подтвердит вам любая рыба под маринадом. Однако, как вам уже известно, представители столь…

ГЛОТОЧНЫЙ НЕРВ Через несколько дней Пьяный Мичман уже настолько хорошо накурился, что был готов проявлять физическую активность. Довольно быстро установив, что не имеет особых способностей к спокойному вечернему музицированию, он начал использовал музыкальные инструменты лишь в качестве спортивных снарядов. Его активные тренировки быстро привели руководство нашего Дома отдыха к отчаянной мысли пристроить к зданию спортзал, однако поблизости, к сожалению, не нашлось даже крошечного кусочка лишней суши, а вышедшие на помощь геологи утонули в болоте вместе с теодолитом. Решено было подождать до повторного внедрения в практику строительства антигравитационных фундаментов. Это когда тяжёлое здание просто плавает над землёй за счёт антигравитации. Последний раз данная технология применялась при строительстве антигравитационной плотины на реке Потонах, однако плотина улетела, и её до сих пор никак не удавалось сдёрнуть с орбиты даже самыми мощными космическими буксирами. Из-за отсутствия спортзала Пьяный Мичман установил футбольные ворота прямо в музыкальном салоне и однажды встретил нас песней:

Ну-ка, слизни, больше жизни! Часовыми вы встали у ворот.

– Быстро! Быстро! – командовал он, выстраивая из нас стенку перед воротами. – Буду пробивать штрафной. В воротах стоял капитан Фридефикс и курил трубку. Справа от него находился микрофонная стойка, слева – штатив для фотоаппарата. Мяч был настоящий, футбольный. Он попал в нашу стенку, прямо в ту её часть, которую представлял Червячный Привод и нечаянно разорвал его на две части. Это было прискорбно. Мы ведь даже толком не знали, что это было за существо, живое оно или нет и вообще из какой норы вылезло. Мы знали только то, что его доставили сюда раньше нас и что ранее он оставался внешне целым. Зато теперь в музыкальном салоне появилось целых два червячных привода, и это в конечном итоге потребовало от нас совершения обряда имянаречения. Общим голосованием мы решили, что отныне у нас есть Червячный Привод Раз и Червячный Привод Два и оба, при случае, могут претендовать на звание червяков, имеющих привод в полицию. – Технически, – сказал капитан Фридефикс, вынимая изо рта трубку, но это уже когда мы сидели возле камина, – у нашего бывшего любезного друга, – он склонил голову в сторону червячной парочки, – должны быть железные нервны. Ибо даже разорванный пополам, он сохранил полнейшую невозмутимость. Это заставляет меня вспомнить одну семейную пару, тоже рыб-императоров, наших родственников, кузена Фрокуня и кузину Фруклейку, живших в маленьком круглом аквариуме в комнате одного землянского мальчика по имени Боря. Боря. Боречка. Боренька. Или, более развёрнуто, Борюсик-Бобрюсик. Мальчик Бобрюсик имел по жизни имманентное свойство плакать, а также реветь и иногда просто выть, размазывая по щекам ядовитые, прожигающие нежную детскую кожу слёзы. Вынести это не могли не только все, но и все вообще. Известно, что звуковые волны распространяются в воде в шесть раз хуже, чем в воздухе, однако порою даже стеклянная чаша аквариума опасно дребезжала и даже издавала противный ноющий звук, как это бывает всегда, когда стекло готовиться лопнуть. Фрокунь и Фруклейка серьёзно опасались за свою жизнь. Мама Бобрюсика с утра и до вечера находилась на работе, бабушка считала себя глухой и только приходящий друг мамы, приходивший порою ночевать вместе с мамой, находил рёв Бобрюсика совершенно лишним испытанием для своих нервов. Мускулы его лица дёргались и все вместе и порознь. Однажды случилось так, что бобрюсикова бабушка начала скоропостижно умирать и бобрюсикова мама срочно повезла её в больницу, ,и потому в тот вечер приходящий друг мамы вынужденно оказался один на один с Бобрюсиком. Скоро весь пол в детской был по щиколотку засыпан игрушками, но Бобрюсик не реагировал, он ревел. Он выл во весь голос, как корабельная сирена, которую не зря во всём мире называют ревун. Ребёнок от плача вспух. Увеличились даже его красные кулачки, которыми он вытирал распухшие глаза. И даже его толстые уши, которые не могли не слышать, как гадко и подло он берёт низкие басовые ноты. – А ты знаешь, – вдруг подсел к мальчику приходящий друг мамы, который был, кстати, профессиональным актёром и умел отличать натужную фальшь от подлинного искусства. – А ты знаешь, Бобрюсик, если ты сейчас не заткнёшься, я засуну твою голову в аквариум и буду её держать там, пока ты не выпьешь всю воду. А потом ты будешь у меня играть в космонавта. Но учти, в космосе нельзя писать. Потому что если пописаешь, тут же улетишь в соседнюю галактику, и я обещаю тебе, что через окно. Бобрюсик скосился на аквариум, который должен был выпить. – А рыбки? Актёр посмотрел на Фрокуня и Фруклейку. – А рыбок ты проглотишь, и они сгрызут твоё сердце. Видишь, какие они красные? Сто процентов пираньи. – Сгрызут моё сердце? – испугался Бобрюсик. Сквозь багровый закат его век на секунду проглянул краешек его чистых невинных глаз цвета талой гренландской воды. – Сердце. – А зачем? – Ни зачем. Потому что у рыб нет сердца, – сообщил и нам тоже капитан Фридефикс. Это было для нас в некоторой степени новостью. Мы смотрели на капитана и не смогли поверить, что у него тоже нет сердца. А ведь совсем недавно он чисто по-человечески пожалел Пьяного Мичмана и встал для него в ворота. Непоколебимо и не выпуская изо рта трубки, он принимал на грудь убойной силы мячи, а, если пропускал, то опять лишь из жалости к мичману. И вот теперь у него нету сердца! – Увы, приходящий мамин друг, – между тем продолжал капитан, – он и сам не знал толком, есть у рыб сердце или нет. Он знал, что плавательный пузырь есть, видел рыбьи кишки, а вот сердце никогда. Лёгких, кстати, он тоже не видел. Ну да, ну да, подумали мы. То-то наш капитан живёт на воздухе без никаких лёгких да ещё и курит как паровоз! Словно услышав нас, капитан скромно улыбнулся, типа, мол, это всё эволюция, её фокусы, и продолжил. – Сказав, что у рыб нет сердца и тут же пригрозив, что теперь аквариумные рыбы за неимением своего сгрызут сердце мальчик, актёр очень обрадовался тому, что Бобрюсик проглотил информацию и больше не ревел. Но готовился. И тогда приходящий мамин друг полез в Википедию, чтобы поискать чего-нибудь пострашнее пираний, грызущих детское сердце. Он бухнулся на диван и начал читать. Разумеется, он не мог разобраться даже в малой части тех знаний, что касались устройства рыб, однако ему хватило. И больше всего его поразил некий глоточный нерв. У рыб этот нерв посылал сигнал и рыбьему рту и жабрам прямо через рыбье сердце. А всё потому что сердце у рыб находилось практически в жабрах. И, кстати, этот глоточный нерв сохранился и у людей тоже. Актёр больше не лежал на диване. Он сидел на диване, открывал и закрывал рот, двигал из стороны в сторону челюстью и одновременно прощупывал свои гланды, шею и сердце. Так продолжалось некоторое время. Он опять и опять смотрел в телефон, затем снова и снова прощупывал своё сердце. Никак не мог поверить, что он тоже рыба. Пусть у него нет жабр и сердце съехало вниз, но нервный сигнал от его собственного мозга к его собственному рту же всё равно шёл каким-то окольный путём, делая петлю вокруг сердца. Бобрюсик больше не плакал. Он смотрел на актёра, и особенно его интересовали те манипуляции, которые гость проделывал с белым электрическим проводом, оторванным от торшера. Этот провод актёр вешал себе на ухо, потом опускал к сердцу, а затем тянул его вверх и прикладывал к своего кадыку. – Понимаешь, какая штука, Борис, – при этом разговаривал он с Бобрюсиком. – Вот ведь как получается. Выходит, что это не бог создал человека. Ведь если бы человека создавал бог, он бы просто протянул этот глоточный нерв по кратчайшему пути и на этом закрыл тему. Заодно, кстати, и большая экономия нервов. Их можно было бы применить и в другом месте. Или оставить про запас. Или поделиться с другими животными. Вот, например, жираф. Вот кому нужно много нервов, а тут как раз человек с лишними… Говоря про жирафа, мамин друг посмотрел на потолок. – Смотри, какая штука, Борис. Если ты жираф, то твой глоточный нерв должен будет спускаться примерно вот досюда, – он приложил провод к спинке стула, – но начинаться-то он должен вот отсюда, – и забравшись на стул, мамин друг приложил провод к потолку. Размаха рук у него не хватало, и он закинул провод на люстру. – Нет, ты понял, Борис? У жирафа этот глоточный нерв тоже должен спускаться от головы к сердцу, а потом снова подниматься к голове. Это же метров пять. Чтобы просто отрыть свой рот. Что-то сказать. Или пожевать. Бобрюсик внимательно наблюдал за манипуляциями с проводом и ещё внимательнее слушал. С ним ещё никто так серьёзно, по-взрослому, не разговаривал. И никто не называл его Борисом. Борис это оценил. Актёр между тем продолжал. Во-первых, ему самому было интересно. Во-вторых, он когда-то работал в ТЮЗе и с тех пор развлекать детей считал своим недовыполненным долгом. Играть жирафов ему раньше не приходилось, но сейчас чужой глоточный нерв получался у него превосходно. Когда в комнату вошла бобрюсикова мама, только отвёзшая бобрюсикову бабушку в больницу и уже вернувшаяся, но ещё не раздевшаяся, и она вдруг увидела своего приходящего друга стоящим на стуле с петлей на шее, она громко вскрикнула и бросилась человека спасать. Запнувшись за разбросанные по полу игрушки, она упала. Грохнулся и актёр. И тоже почти удачно. Он лишь разбил себе голову и вывихнул плечо. Не раздеваясь, мама повезла в больницу и актёра. Сына она перепоручила соседке, но сын не стал её дожидаться, а потом вообще не пустил в квартиру. Сам же пошёл на кухню и сначала загрузил в посудомоечную машину грязную посуду. Затем он пошёл в ванную и загрузил в стиральную машину грязное бельё. Потом вернулся на кухню, открыл холодильник, поставил на плиту сковородку и приготовил себе яичницу с колбасой. После этого снова открыл холодильник, достал бутылку вина и налил себе полный стакан. После этого, разумеется, ему стало плохо, в том числе и потому, что посудомоечная машина сломалась, стиральная протекла, а его самого мама кинула в простую машину, автомобильного типа, и в третий раз помчалась в больницу. Зато никто и никогда больше не смел называть его Бобрюсиком. Когда же так называли, он ревел. А так не ревел. И никогда больше не ревел. – Н-да, – сказали мы, – история. – История, – согласился капитан Фридефикс. – Хотя и биология тоже. И немного литература. Потому что, как в басне, здесь тоже есть мораль: не позволяй нервам брать над собой верх. – А что случилось с Фрокунем и Фруклейкой? – спросили мы, не забыв про рыб-императоров. – Ничего. Они так и остались рыбами на всю жизнь, просто это другая история. – А Бобрюсик? – Борис. Насколько я знаю, Борис Александрович потом вырос, повзрослел, закончил военное училище, стал лётчиком, прошёл конкурсный отбор и в числе первых отправился на Марс, без всякой гарантии возвращения. Да и потом, с какими бы трудностями ни сталкивался на своём жизненном пути, одно он знал твёрдо: делайте со мной что хотите, но я никогда не стану вешаться из-за капризов ребёнка.

ПИПЕТКА И ПОПУГАЙ Однажды весь день с самого утра Полный Адмирал ходил какой-то понурый и только к вечеру сообщил, что у него сегодня день рождения. Об этом быстренько кто-то сообщил нашему Главному Врачу, врачихе, старой седой рачихе, бывшей оперной певице по кличке Головогрудь, и Головогрудь немедленно запретила нам собираться по этому поводу в музыкальном салоне. Но мы всё же собрались. Лишь передали врачихе, что не будем праздновать день ничей рождения, и той стало нечем крыть. Ей всегда было нечем крыть, когда она что-то запрещала, а мы соглашались. Вот и в тот раз мы просто извинились перед Полным Адмиралом, мол, день рождения накрылся, зато сейчас мы объявим для вас Новый год. Мы всегда объявляли Новый год, когда хотели что-либо отпраздновать. Это было не только удобно, но и в некоторой степени благородно, ибо для коллектива общественные мероприятия всегда более значимы, чем чьё-то единоличное торжество. В нашем доме отдыха Штиль любой шторм всегда праздник. Штормило нас долго и качественно. А когда всё утихло и суша нашего Зелёного Мохового Болота перестала ходить у нас под ногами, первое, что мы снова увидели, это был капитан Фридефикс. Кажется, он давно уже сидел в своём кресле перед камином и курил трубку. В отличие от нас, табак он курил. Хотя нам позволил попробовать его в сухом виде. На это его подбил Пьяный Мичман, который тоже попробовал.

Небо землистого цвета, солнца зелёный пятак, кружится наша планета так и вот так, и вот так,

– продекламировал капитан Фридефикс, когда наконец убедился, что к нам вернулась способность сидеть вертикально и слушать. Затем он заговорил: - Если вы не знали моего кузена Фрэмпория, значит, вы до сих пор не в курсе, как ему катастрофически не везло в жизни. А самое печальное, что однажды он попал в аквариум к такому же несчастному человеку. Этот человек постоянно забывал менять в аквариуме воду, отчего наш кузен уже много лет назад должен был превратиться в лягушку, но пока только потемнел, как болотный карась. Согласитесь, для рыбы-императора это очень незавидная участь. Несчастного владельца аквариума звали Харламп Беспятников, и он, фактически, был дважды несчастлив. Во-первых, его отец был из староверов, но не из тех старых староверов, которые превращали в религию любую старину, а из тех, что любую старую веру могли превратить в новую. Отец Харлампа был главой небольшой таёжной общины отшельников, которую сам и основал. Он даже объявил себя старцем, хотя конкурирующие общины считали его недостарцем, в лучшем случае, младостарцем. Харламп считался его первенцем и был уже взрослым человеком, когда община распалась, а его отец-младостарец сменил квалификацию и стал модным блогером-путешественником, сметавшим бородой пыль с порогов самых известных монастырей мира. Сын не унаследовал от отца никаких амбиций. Он был просто большой и сильный, слегка увалень. В городе он унаследовал скромную квартирку и ни на что не притязал. Только имя своё по привычке произносил с некоторым запальчивым придыханием, словно выстрелив из духового ружья. «Харламп-п» в его устах было то единственное, что имело отношение к некоторой славе. И тут он не ошибался. Беспятниковы, как когда-то за немалые деньги раскопал его беспокойный отец, были крепостными крестьянами поэта Некрасова, из числа тех, которых он выиграл в карты. Раскопано было также, что их незадачливому предку отрезало косой пятку на лугу. Хотя, вероятно, существовал и другой предок, который отморозил пятку на каторге. Потому что в одном селе под Иркутском бывший каторжанин Безпятник нашёл к реке золото и женился на вдове купца второй гильдии Домне Дормидонтовне Агафончиковой. Хотя также возможен вариант, что ещё одному предку отрубили злополучную пятку в бою. Турки. Ятаганом. Потому что был и казак Безпятко. Жаль, что графов Беспятниковых в истории страны точно не существовало. – Харламп, конечно, был в курсе, что у него в аквариуме живёт рыба-император, – продолжил рассказывать капитан Фридефикс, – но вот чего он знал, что эта рыба любила хозяина так же нежно, как его собака и кот, хотя они даже близко не умели проводить целые сутки за стеклом, следя за каждым движением любимого человека, раскрывая и закрывая рот: будь славен, о, человече, и да будет благословенен комфорт в твоём наполненном кислородом жилище! Собаку звали Пипетка, кота – Попугай. Последний не был какой-то учёный или говорящий, для этого он был ещё слишком молод, он просто всех пугал. Внезапно выскакивал из-за угла и пугал народ вставанием на задние лапы, копируя то ли хомяка карбыша, то ли вратаря «Спартака», за полсекунды до пробития одиннадцатиметрового, который он очень боится пропустить, но сто процентов пропустит. Старенькая собачка Пипетка исправно пугалась кота Попугая и лаяла на него, припав на передние лапы. Жили они, тем не менее, очень дружно и счастливо, все вчетвером: Харламп, Попугай, Пипетка и аквариумная рыба-император Фрэмпорий. И всё у них было хорошо, пока в доме не появилось пятое существо, занявшее промежуточное место между котом и человеком. Как минимум, по размеру. – Ну вы поняли, – вздохнул Фридефикс, не вынимая изо рта трубку. – Кстати, у землян была очень странная привычка вмешивать в свои отношения животных. Если женщина, скажем, не полюбила кота, то это нелюбовь с первого взгляда. И никогда уже не полюбит животину, которая виновна лишь в том, что живёт под одной с ней крышей и больше ничего не делает. Животина отвечала взаимностью. Она научилась вытаскивать из кипящего борща мясо. Она нападала сзади и прокусывала женщине ахиллесово сухожилие. Она драла дорогие колготки с таким равнодушием, как будто это были простые виниловые обои. Она научилась использовать по прямому назначению пусть даже не самую удобную в мире вещь, какую только сумели придумать люди, когда изобретали кошачий унитаз, то есть туфли на высоком каблуке да ещё и с красной подошвой, которая напоминала высушенный собачий язык. Собачка Пипетка про язык тоже знала и добела обгрызала собачьи косточки каблуков. – Нельзя сказать, что в таких случаях Анна… – капитан сделал паузу. – А я уже вам сказал, что жену Харлампа звали Анна? Нет? Её звали Анна. Нельзя сказать, что в таких случаях Анна не синела от злости. Она такой родилась. Это была молодая, астеничного вида женщина, имевшая в придачу к своей скромной внешности ещё один существенный недостаток: её лицо не скрывало форму её черепа. Лицу будто не хватало мягких тканей. Зато череп у неё был как хрустальный, совершенно мистический. Его голубое свечение зримо пробивалось сквозь кожу, но сильнее всего мерцали большие малоподвижные глаза, почти без век, без ресниц, и бровей тоже не было. Ночью домашние животные старались без дела не выбираться из своих углов. Харламп на фоне жены казался грандиозным жизнелюбом. Большой, румяный, слегка простоватый и читающий книги. Открыв для себя мир книг в том юношеском возрасте, когда другие навсегда его покидают, он не мог дня прожить без чтения. Одна какая-то книга, фантастика или детектив, всегда даже находилась в его инструментальном ящике, поскольку Харламп работал сантехником и был очень хорошим сантехником, передаваемым из рук в руки. Так он познакомился с Анной, когда менял подводку горячей воды в квартире её подруги. Анна с первых же дней замужества отстояла за собой право быть вредной, сварливой и вечно всем недовольной. Она пилила мужа по делу и без, но то ли её скрипучая пила оказалась слишком тупая, то ли распиливаемый был слишком твёрд, толст и глух, как бревно, но жили они, можно сказать, счастливо. Харламп и ухом не повёл, когда его жена заявила, что они завтра же должны избавиться от кота Попугая и собачки Пипетки. И она прямо с вечера начала изобретать планы. Жаль, собачку можно было отдать в хорошие руки какой-нибудь бабушке, чтобы они умерли в один день и потом о них сложили слезливую песенку, а вот с котом надеяться было не на что. Она раз двадцать уносила Попугая на соседнюю улицу в самый час пик, надеясь, что кот попадёт под машину и больше не вернётся, но уже через полчаса тот уже мяукал под дверью. Пропал он только однажды и всего на несколько дней, зато потом утащил из холодильника курицу, забежал с ней в ванную, затолкался под ванну и не давал ничего вытащить до тех пор, пока худшая часть курицы не произвела из себя неантропоморфную форму квартирного жильца в виде роя мух. К тому ж Попугай беспрестанно и неустранимо линял, и для Анны закончить рабочий день разговором о кошачьей шерсти стало как помолиться на ночь. – Господи, господи, господи! – по-старушечьи причитала она, ложась рядом с мужем в кровать. Харламп читал книгу и лишь неуютно передёргивал плечами. Почитать перед сном было для него святое. Анна всё понимала, но продолжала: – Я понимаю, когда тополиный пух. Но эта кошачья шерсть летает и собирается круглый год. По-твоему, я должна пылесосить весь день с утра и до ночи, будто проклятая, да? Ты меня слушаешь? Я кому это говорю? Или тебе очень нравится эта шерсть? Тогда почему ты её не вычёсываешь? Почему не вычёсываешь, а? Хорошо, давай, я куплю тебе щётку, и ты будешь вычёсывать это чучело каждый день. Или всё должна я? Всё я, всё я, на работе всё я и дома всё я? Харламп перевернул страницу. Анна не унималась: – Я понимаю, когда из шерсти собак делают набрюшники, которыми лечат ревматизм, а что толку от кошачьей шерсти? – Ну, можно чего-нибудь, – буркнул Харламп, снова переворачивая страницу. – Можно только связать петлю и повесить обжору! Харламп опустил книгу на грудь. Он уже не мог сосредоточиться. – Анечка, ну как же так можно говорить? Разве ты не знаешь, что котов нельзя вешать? Это делал только Филипп II в «Уленшпигеле», а потом учредил испанскую инквизицию. Котов, знаешь, вообще, запрещается убивать. На Руси их просто относили в лес и там оставляли. Об этом есть сказка про Кота Котофея и Лису Патрикеевну. – Отлично! Тогда я выкину его в окно, – всё больше распалялась жена, поскольку, не поругавшись, она не могла уснуть или плохо спала. – Здесь пятый этаж, без лифта, а он, гляди, какой разжиревший. Лопнет, как арбуз. – Аня! – Я тебе не Аня! Разанькался тоже тут. Возьму и выкину! Харлампу ужасно не понравилось это предложение о выбрасывании кота в окно. Всё-таки ведь пятый этаж и без лифта. Он обиделся. Он уже не мог простить жене самой этой мысли. Ночью он проснулся и лежал с открытыми глазами. В его голове свербело, а с той ли женщиной вообще он связал свою жизнь? На следующий день Харламп пришёл домой поздно. Сначала задержался на работе, потом ещё два часа поработал и мужем-на-час. Была уже заполночь, когда он ввалился домой, слегка рассинхронизированный, потому что его последняя клиентка отказалась признавать лимит времени. Он вообще не хотела признавать никаких лимитов, и Харлампу пришлось немного пообщаться. Сначала невинно, но потом с вином и более винно. Дверь в квартиру была открыта. Пипетка не вышла его встречать. Кот не бежал на кухню быстрее него. Кот вообще никуда не бежал. Его нигде не было. Из всех живых существ в доме оставалась только аквариумная рыба-император. Фрэмпорий таращился сквозь стекло и широко раскрывал рот, будто силился что-то сообщить. – Да-да, наш кузен Фрэмпорий по-прежнему наблюдал за жизнью любимого хозяина сквозь мутное аквариумное стекло, – сказал капитан Фридефикс. – Однако из-за всех этих катавасий о нём окончательно забыли. Он мог протянуть ещё сутки, а потом всплыл бы животом вверх. – Не всплыл? – спросили мы. – Всплыл бы, но хотел досмотреть. Харламп выскочил на улицу и начал бегать под окнами, боясь поверить в самое страшное. На улице уже было темно, и в доме все спали, на первом этаже не светилось ни одного окна, а про фонарик Харламп, конечно, забыл. Ползая по кустам и грозя убить Анну, трупа он не нашёл, а поэтому начал кискать, сначала тихо, вполголоса, но потом всё громче и громче, подзывая кота по имени. – Кис-кис-кис! Попугай! Попугай! Кис-кис-кис! – вскоре он кричал уже во весь голос. Жильцы дома начали резко просыпаться, они высовывали из окон и тоже кричали. Они ругались на Харлампа грубыми словами, и хотя сам Харламп никогда не ругался грубо, тем более, не ругался в ответ, он вскоре был узнан, узнан многими, и потом эти многие, понимавшие его как сантехника, даже выступили посредниками между ним и полицией, которую кто-то всё же вызвал. Харламп не сопротивлялся, он просто не хотел никуда ехать, но на него всё равно навалились, скрутили и увезли. В камере Харламп мгновенно уснул, но даже отоспаться ему не позволили. Пришла Анна. Она явилась с Пипеткой на поводке и большой картонной коробкой в руках. Полиция попыталась отбиться от этой женщины, но, когда Анна пригрозила котятами, отступила. Харламп протирал глаза и ничего не понимал. Оказалось, у Попугая этим вечером страшно разболелся живот, он начал мяукать, бегать по квартире и прятаться. Анна сначала обрадовалась, что кот умирает, потом испугалась, что умрёт, и потащила его в ветлечебницу. Пипетка выскочила следом. В лечебнице Попугай благополучно родил шестерых полосатых и двух пёстрых котят. Роды невозмутимо принял дежурный ветеринар, он же переложил мать с котятами в коробку из-под лекарств. Харлампа отпустили в ту же ночь. Дома он долго смотрел на своего бывшего кота, всё ещё не в силах понять, что с его другом произошло. В тех книгах, которые он успел прочитать, ничего об этом не говорилось. Анна благополучно раздала семь котят. Кроме одного, самого тощего и писклявого. Назвала его Барсиком. Однако бывшего Попугая она по-прежнему не любила и за глаза называла Попадьёй. Правда, порой они всё-таки мирились и по вечерам вместе пили чай, потому что у Попадьи после родов изменился вкус и она стала любить шоколадные конфеты. – И вы знаете, – капитан Фридефикс заканчивал свой рассказ, – а ведь больше всего от успокоения в доме выиграл наш кузен Фрэмпорий. Ему помыли аквариум, купили аэратор, бросили на дно парочку искусственных кораллов и посадили отличную зелёную водоросль. Но главное, в один прекрасный день в аквариум плюхнулась здоровенная рыба-императорица по имени Фрида. Теперь Фрэмпорий смотрел только на неё, и его больше не интересовала жизнь людей за стеклом. Вот такая история. Капитан произнёс заключительные слова и убрал в карман трубку. Мы молчали. А что было говорить? Постепенно все разошлись, и вдруг в коридоре Первый Помощник остановил Второго Помощника: – Слушай, а ты не думаешь, что капитан женщина? Второй Помощник постоял, подумал, а потом решительно сказал: – Нет. – А есть доказательства, что нет? В палате мы тоже это пообсуждали и пришли к выводу, что если капитан Фридефикс и действительно женщина, то совсем уж махровая феминистка.

ЕЩЁ ОДНА ИСТОРИЯ ПРО КОТА – Знаю ещё одну историю про кота, – сказал капитан Фридефикс, когда мы как-то сидели у камина и грызли кусочки озаранекса, растения, которое растёт у нас на болоте. Это растение бывает толщиной в руку, но когда высохнет, превращается в сброшенную змеиную кожу. Это кожу требуется быстро порезать и тут же хорошенько прожарить. Потом сполоснуть водой и ещё раз подсушить. Если живое существо погрызёт озаранекс в течение нескольких часов, то внутри его, наконец, появляется благодатная сухость, иногда жжение. Бывали дни, когда мы грызли его так долго и до такой степени, что внутри у нас образовывались горящие угли, и тогда нас дымящимися трупами растаскивали по палатам, где мы ещё долго остывали и приходили в себя. К сожалению, сезон заготовки озаранекса очень короток, да ещё нам всегда мешали его жарить и сушить, вот поэтому когда в другие сезоны с воли приходила посылка – она жгла нам руки. Капитан Фридефикс не являлся большим поклонником как жжения рук, так и жжения кишок, потому что его биология не позволяла ему испытывать такое же удовольствие, какое было доступно нам, и поэтому в эти «озарённые» дни он просто сидел у камина и что-нибудь рассказывал. Мы слушали его в пол-уха. Мы уже знали, что капитан пристрастен к котам. Однажды мы даже спросили его почему. – Вы думаете, я не знаю, что такое аквариум? Вы думаете, моя чешуя не помнит скрежета кошачьих когтей? – внезапно именно так ответил на этот вопрос капитан Фридефикс и надолго замолчал. Мы тоже молчали. Под воздействием озаранекса нам не очень-то и хотелось говорить. – Своей историей однажды со мной поделилась кузина Фрария, – ещё более внезапно продолжил капитан. – Дело в том, что она реально жила, как императрица. В её полном распоряжении был совершенно замечательный аквариум, невероятно объёмный, с настоящими коралловыми рифами, подлинными морскими водорослями, массой планктона и научно просчитанным количеством жабродышащих. Аквариум этот находился в загородном доме одной обеспеченной вдовы, чей покойный супруг наживал деньги всеми возможными способами, а потом взял и умер. Если у человека имелась цель стать богатым, а потом умереть, он сделал это очень достойно. Печально было лишь то, что его активы сохранялись только в виде имущества, как движимого-недвижимого, так и малоподвижного. К последнему относилась сама вдова. Наша кузина Фрария понимала свою хозяйку как никто другой. Она и сама была немного раздувшаяся, как бочка, но это, конечно, не шло ни с какое сравнение с госпожой Дианой, которая в начальный период своего вдовства уже имела семь лишних килограммов. Никогда, начиная от простой официантки в Кинешме до элитной модели в Мурманске и до офис-менеджера в Москве, госпожа Диана не позволяла себе так безответственно поправляться. Теперь же случилась катастрофа. Вернее, это была бы катастрофа при любых других обстоятельствах, кроме нынешних. Муж-то умер. Прошёл уже целый месяц после похорон мужа, а потом два и три, а вдова всё никак не могла выйти из депрессии. Из слишком глубокой депрессии, слишком-слишком, чтобы ограничивать себя в сладком и издеваться на тренажёрах. В доме, кстати, имелся отличный спортзал, а её фитнес-тренер Марек так и рвался приезжать каждый день, а потом по несколько дней вообще не уезжать. Депрессию усугубил также местный бродячий кот, которого вдова сбила на дороге. Дело было в заповедном лесу, в том, в котором стоял их посёлок, так что бродячий кот оказался на одну половину диким, а на вторую – породистым или даже чрезвычайно элитным. Потому что и сам посёлок считался чрезвычайно элитным, населённым самыми дорогими котами со всего мира. Так что, если бы кто-то вдруг задумал восстановить родословную этого лесного бродяги, он бы просто утомился развешивать по ветвям кошачьего генеалогического древа медальоны с изображениями всех всемирно известных морд. Впрочем, это всё ужимки тщеславия. Заложенная в кота генетическая программа предполагала, что он на всю жизнь останется эталоном белоснежности и пушистости. Но программа – это вам не судьба. Вместо того, чтобы тупо ездить по выставкам кот выбрал свободу и право на любовь не по воле хозяев, а с кем заблагорассудится. В итоге, вольная жизнь превратила «пушистика» в ту овцу, которая три года прожила нестриженная в горах и даже волки не могли её съесть, потому что не могли докопаться до мяса. Не овца, но однако попав под колесо, кот тоже не пострадал, он покатился по дороге, как грязный футбольный мяч, и этим спас себе жизнь. Диана страшно перепугалась. Травмированная смертью мужа, она теперь ценила всякую жизнь, а поэтому закатила кота в пакет и повезла его к ветеринару. В том же пакете кота положили под рентген, но не никаких значительных повреждений не нашли. У кота было что-то вроде сотрясения мозга, может быть, даже кома, ибо он дышал, но категорически отказывался шевелиться. Диана не стала оставлять кота в ветлечебнице, где его могли усыпить, и привезла домой. Её поместьем с недавних пор управляли только два человека, муж и жена. Домашним хозяйством занималась высокая и высококультурная домработница, которая просила называть себя добровольной помощницей по хозяйству и требовала, чтобы ей платили за образование. Садом занимался садовник, дипломированный ландшафтный дизайнер. Садовнику Диана кота и отдала, а тот положил его под навесом рядом с собачьим вольером и забыл. Собак было две. Два огромных тибетских мастиффа с мелкими красными подслеповатыми глазками и слюнями до земли. Собаки время от времени подходили и обнюхивали кота. В конце концов, они обслюнявили его так, что тот покрылся прозрачной плёнкой, будто животворящей плацентой, и – о, чудо! – родился заново. Садовник не стал с ним ничего делать. Он только выстриг из кошачьей шерсти самые страшные колтуны и отпустил животное на волю. Диана ещё безмятежно спала на своих любимых шёлковых простынях цвета вчерашнего недопитого шампанского, когда к ней явился Аполлон. Он был невероятно изыскан, предельно обходителен, неотразимо ласков, невыносимо нежен, однако и настойчив. Он крепко обнял её, сдавив объятием грудь, а потом сразу поцеловал в губы, трепетные, как лепесток розы, на котором дрожат капельки утреннего тумана. Диана зажмурилась от счастья. Волна блаженства подхватила её и куда-то понесла, брызгая в лицо морской пеной. Летучие рыбы выпрыгивали прямо перед ней из воды и задевали её нос и щёки своими длинными шелковистыми плавниками. Внезапно перед ней возник коралловый риф. В его мелкую голубую лагуну, урча, врывался океанский прибой и тут же смиренно затихал. Диана перестала дышать. Теперь она была под водой, в руке подводное ружьё. Она уже знала, что Аполлон скрывается где-то тут, но теперь он от неё не уйдёт. Наконец, она увидела его. Но это была рыба-сердце. Диана прицелилась и выстрелила. Пробитая насквозь рыба-сердце сначала затрепыхалась, а потом трагически умерла. Она медленно опускалась на дно, где ещё поджидал большой серебряный краб с ножом и вилкой вместо клешней. И вдруг рыба-сердце стремительно ожила и куда-то метнулась, потянув Диану за собой, вглубь, в темноту, в какой-то узкий подводный грот. Диана опять почему-то знала, что Аполлон скрывается там. И вот она уже видела его, плывущего из тьмы ей навстречу. Он был всё ближе, ближе, такой милый, такой прекрасный, как вдруг превратился в ужасную мурену, и та уже раскрывала свою зубастую пасть… Диана резко проснулась. Сердце её сильно колотилось. На груди сидел кот, дышал ей в лицо и внимательно наблюдал за её эмоциями. Сон был в руку, но достовернее всего сбылся эпизод со стрелой. В кота потом много раз стреляли. Это когда он крался к разложенной у вольеры колбасе. Тогда в него все стреляли дротиками со снотворным и всё время промахивались. Отловом занималась элитная служба отлова животных, но даже её специалисты сказали, что данный кот является аватаром неземной формы жизни. Он появлялся и исчезал, как видение. Возникал и вновь растворялся в окружающем дом пространстве. И зря перед сном госпожа Диана запирала все двери и окна, потому что каждое утро, просыпаясь, она видела, что кот опять сидит где-то рядом, если не прямо на груди, то на тумбочке или на подушке и смотрит на неё долгим немигающим взглядом. Диана вскрикивала, вскакивала и убегала в ванную. Кот шёл за ней. Но когда на крики о помощи приходила помощница или садовник, кота нигде уже не было. Причём единственный путь, которым он мог исчезнуть, это был путь на крышу через каминную трубу, что было тоже неочевидным, поскольку на следующее утро кот снова был белым. Разве что успевал себя вылизать. Кота всё-таки поймали. Поймали самым простым и самым дедовским способом – каким ловят птиц. Для этого было куплено несколько сотен метров рыбацких сетей, которые были соединены в одну гигантскую паутину, подвешенную над двором на механических стойках, и всё это сооружение было технически грамотно обрушено, когда ночью сработали инфракрасные датчики. Кота наконец-то обездвижили и снова повезли в лечебницу. Там он снова оказался здоров, да и психика его тоже не требовала хирургического вмешательства, потому что в последний момент, когда его уже уносили на кастрацию, кот вдруг лизнул Дианину руку. Это был момент истины. Тогда его снова проверили на все кошачьи болезни и даже привили всеми возможными прививками, так что он мог путешествовать по Африке. Правда, ветеринар посоветовал для начала отвезти его к парикмахеру. Кота отвезли и там насильно подстригли. Процедура, считавшаяся санитарной, очень быстро переросла в косметическую, а в итоге всё закончилось созданием нового образа. Новоподстриженый зверь теперь сильно смахивал, если смотреть спереди, на нестриженного льва, а, если судить по кончикам лап и хвоста, на стриженного пуделя. К тому же на голом кошачьем торсе обнаружилось многочисленные болячки, и все они были обработаны какой-то жёлтой жидкостью, отчего пудель получился ещё и сильно леопардистым. – Забавно, что хозяйка уже не смогла расстаться со своим котолеопардом, – подчеркнул последнее слово капитан Фридефикс, окинув нас взглядом. Мы спали. Он хмыкнул и продолжил. – Диана привезла его домой, велела кормить и холить, и называть Леонидом Максимовичем. В честь своего покойного мужа. Успешно прожив под таким именем неделю, Леонид Максимович окончательно согласился на все предложенные ему условия. На все, кроме двух. Во-первых, он категорически отказывался ходить в лоток, но только на улицу, под собачий вольер, где уже расцарапал себе целую песочницу чистого сухого песка. Во-вторых, он отвоевал себе право в любое время спать на собаках. При виде стриженого кота мастиффы сначала приседали, потом ложились на землю и закрывали глаза. Леонид Максимович проваливался в их шерсть, оставляя наверху только нос. Обосновавшись в доме на правах собственника и согласившись тем самым на свою новую судьбу, кот постепенно омещанился. Он много ел, много спал и совсем мало обижался. Обижался он главным образом на то, что его по-прежнему не пускали в спальню хозяйки, хотя это не имело значения, потому что каждое утро он всё равно находился поблизости от спящей Дианы и смотрел ей в лицо. Истерики Дианы давно уже сменились фазой принятия. А когда Леонид Максимович начал обрастать шерстью, а потом вообще пухляво окуклился, Диана уже полностью смирилась. Уступила. Сдалась. Сильная мужская воля кота оказалась сильнее её слабой женской. Потому что как ни закрывай все двери и окна, кот всё равно как-либо просочится. Но теперь уже не один. Сначала на подушке появлялись обычные домашние мыши, активно отвергаемые хозяйкой, потом задушенный бурундук и, наконец, белка с таких тощим хвостиком, что тот походил на тонкую еловую веточку без иголок. Белка, похоже, уже умирала своей смертью, но кот не позволил ей сделать это в безвестности, а принудил испустить дух на чистой белой подушке рядом с головой Дианы. Вторая подушка всё равно оставалась незанята. Нет, бывала, конечно, занята. Обычно головой фитнес-тренера Марека, хотя в последнее время тренер приезжал всё реже и реже. Ему ещё позволялось делать своей клиентке массаж, то есть погонять жир под кожей, но тащить эту бедную женщину к тренажёрам превышало порог допускаемых сердечных нагрузок. Диана стремительно раздавалась в талии. Вдовство расслабляло, но, как минимум, обещало спокойную жизнь. Ненадолго. Как-то утром у ворот остановилась машина. Из неё вынырнула бывшая любовница её покойного мужа. Она предложила разойтись мирно и полюбовно, то есть оставить дом ей, а самой катиться на все четыре стороны, но разговора не получилось, и тогда любовница на весь день взяла дом в осаду. Диана не смогла отнестись к такой ситуации философски и, ведя переговоры с осаждающей стороной, практически не выходила из кухни. Несколько раз она приказывала садовнику выпустить за ворота мастиффов, чтобы зарифмовать любовницу и покойницу, однако садовник каждый раз отказывался, мотивируя это тем, что за пределами охраняемой территории мастиффы бесполезны. На следующий день любовница приехала снова – на этот раз, чтобы показать сына от мёртвого Дианиного мужа. Ребёнок оказался чрезвычайно живым. Он был не только предъявлен как вещественное доказательство того, что мать объявляет войну за сыновью долю наследства, но и сам начал пробовать вступить в права. Притащил откуда-то доску, забрался на забор и смело спрыгнул на территорию. – Это папины собаки! – кричал он садовнику, указывая на мастиффов. – Теперь они мои! Фу! Фу! Вы папины! Вы мои! – кричал он собакам. – Лежать! Сидеть! Лежать! Но собаки сначала мягко уложили ребёнка на землю и лишь потом выполнили последнюю команду. Проходивший мимо кот Леонид Максимович, немного посидел на ребёнке, позевал, но лежать на нём передумал. Садовник напрасно уговаривали мастиффов отпустить юного правонарушителя, только те, в силу воспитания, отказывались ставить знак равенства между рукой кормящего слуги и рукой хозяйки/хозяина. Спасать сына любовницы покойного мужа пришлось самой Диане. Для этого ей потребовалось выдавить из себя одно волшебное слово, стоявшее у неё поперёк горла. – Свой! Свой! Это свой, – уговаривала она собак. – Отпустите его. Это свой. Мастиффы отпустили ребёнка, но волшебное слово уже было озвучено. К тому времени, когда примчалась вызванная мамашей полиция, ребёнок уже освоился в доме и переключил телевизор на любимые мультики. Диана поняла, что проиграла. Последний удар она получила от своей помощницы. Однажды утром Диана застукала её в тот момент, когда та специально запускала в её спальню кота. Объяснить, зачем она сделала, помощница не смогла, а только заламывала руки, патетически рыдала и упала в обморок после обвинения в том, что всё последнее время она шпионила в пользу любовницы покойного мужа. Мы молчали. Мы спали, поэтому и молчали. – Ну вот, как-то так, – сказал капитан Фридефикс. Затем он докурил свою трубку и почти бесшумно постучал её тыльной частью по каминной решётке, выбивая прогоревший табак. – Да, как-то так,– повторил он, но никто по-прежнему не спешил просыпаться, чтобы спросить, а что было дальше. Конечно, мы чувствовали себя немного виноватыми перед капитаном, но не могли ничего поделать. Когда мы спим, мы полностью отключены от всего мира. Это грустно, но даже все тысячи наших глаз и все тысячи ушей не способны вернуть нас с режим полноценного общения. К счастью, во время сна мы безостановочно видим сны, и, находясь в них, способны отлично всё видеть, всё слышать и отлично понимать. – Вскоре Диане пришлось уступить дом и переехать на городскую квартиру, – чисто для себя завершал свой рассказ Фридефикс. – Эту квартиру она, как минимум, способна была содержать. Кота тоже. Тот, правда, не особо нуждался в домашнем питании. Его окормлял находившийся поблизости зоопарк, с его многочисленными кафе, вернее, с кухнями в них и обилием мяса в каждом блюде. А в качестве развлечения кот ловил крыс, относил их живыми в обезьянник и дарил там самым умным молодым обезьянкам. Обезьянки учились связывать крыс хвостами, тем самым разрабатывая мелкую моторику пальцев. Старые обезьяны уверяли, что такой навык скоро им пригодится. – А что же Диана, наверное, спросите вы, – сказал напоследок капитан и выждал паузу. – Хорошо, я отвечу. Чтобы быть поближе к коту, Диана устроилась в зоопарк кассиром. Там она сидела в окошечке, продавала билеты, и никто никогда не видел, какая же она толстая. Видел это лишь зоотехник по жвачным, но он видел её не только в окошечке, и от этого у них родилось сразу двое толстых крупных детёнышей. Кот детёнышей полюбил и, когда их кормили, требовал себе третью грудь. Но ему давали лишь третью бутылочку. Дальнейшую историю молодой семьи хорошо знал наш кузен Фраспарагус, который жил в одном из аквариумов зоопарка, но с этим кузеном я давно уже не общался. Если хотите, пообщаюсь. Мы не хотели. Мы крепко спали. Во сне мы видели, как капитан по-товарищески приглядывает за нами, пока нас разносят по палатам. Взгляд у него был умеренно-сочувствующий.

КАК БРОСИТЬ КУРИТЬ Вплоть до появления среди нас Большой Резиновой Галоши, состоящей, фактически, лишь из красной слизистой рта, окруженной чёрным эпидермисом, самым главным enfant terrible нашего коллектива безусловно был Пьяный Мичман. Многие его выходки доводили руководство нашего дома отдыха если не до белой горячки, то до крайнего исступления, что было крайне неразумно, поскольку в состоянии исступления начальство страшно глупило и совершало всё более и более глупые ошибки. К примеру, оно запрещало нам чихать всем вместе, хором, в такт, а капелла. Глупо? Глупо. В конце сезона дождей, когда в стенах здания развивалась нюхательная плесень, мы только и делали что чихали. И хором, и соло, с раннего утра и до позднего вечера, с перерывом только на сон и на приём пищи. Да, это было громко. Да, это было трубно. При наших-то тысячах и тысячах носов в каждом теле, с их тысячами и тысячами труб и трубочек там же, громче чихать мог лишь какой-нибудь армейский орган на фестивале органной музыки под открытым небом на Красной площади в ноябре, о чём нам рассказывал капитан Фридефикс. Но самой жестокой ошибкой нашего главврача было запрещение нам собираться в музыкальном салоне, на что мы, естественно, чихать хотели, ибо только там могли слушать рассказы капитана Фридефикса. И так вот однажды на почве длительного чихания мы даже устроили небольшую революцию, почти назначив капитана нашим главврачом, но Пьяный Мичман вдруг всё испортил. Он украл у капитана Фридефикса его новую курительную трубку (старую мичман давно уже потерял) и стал чихать сквозь неё. А всё потому что на его узком теле морского конька не было ни одной чихательной трубочки, которая могла бы издавать приличные трубные звуки. А капитанскую трубку он ещё хотел иссверлить, чтобы использовать её в виде саксофона, чтобы все наконец могли слышать, сколь плачуще он желает стать главным врачом сам. Пока мы ловили мичмана, нас вернули в палаты. Снова в музыкальном салоне мы собрались уже только через неделю. Пьяный Мичман был тоже с нами. Его не связывали. Полный Адмирал просто на него сел. – Курение, – начал капитан Фридефикс, набивая табаком спасённую нами трубку, – зло. Но не такое зло, от которого нет спасения. Бросить курить легко. Сложно ответить на вопрос: а легко ли бросить курить? Этим на Земле задавались ещё со времён людей-динозавров. Кстати, о таких людях, динозаврах бизнеса, много знал наш кузен Фрикос, который собственными глазами видел курительную трубку с таким длинным чубуком, в виде шеи диплодока, что держать её на весу было решительно невозможно. Поэтому тяжёлым концом трубку просто ставили на пол, на расстоянии вытянутых ног, табаку в неё набивался сразу килограмм, поджигался он жидкостью для розжига углей, а потом после всего одной затяжки из такой трубки разом слетал с копыт табун кавалерийских лошадей, хотя всё это лирика. Суровая проза жизни состояла в том, что трубка принадлежала президенту международного банка VSIKH Рональду Альпхорнову, миллиардеру, и от курения такой трубки ему ничего плохого не делалось. Была только одна небольшая проблема. Из-за курения большого количества табака в голове миллиардера постоянно возникал некоторый переизбыток дыма, который оттуда очень долго выходил. Не только через ноздри и рот. Через уши тоже. Такой вот был Рональд, человек-динозавр. По возрасту он ещё не дотягивал до настоящих рептилий, но вид уже имел устрашающий. Особенно устрашали его неподвижные глаза, словно в его глазницы вместо органов зрения была вставлены гладкие отполированные камни, крепко зажатые между ороговевших бровей и чешуйчатых век. И всё лицо его было словно камень. Лишь на голове красовалось нечто мягкое, нежное, жёлтое и пушистое. Словно гнездо орла, выстеленное пухом многих сотен и тысяч съеденных домашних цыплят. Ибо Рональд был сед, а выходящий из его ушей дым окрашивал его седину в такой нежный жёлтый цвет, что его подчинённые за глаза даже подхихикивали над ним, утверждая, что он красит голову ромашкой. Да не красил он голову ромашкой! Просто курил у себя дома трубку и через это отдыхал от своих праведных трудов. При этом на работе он практически не курил, только пачку сигарет в час, потому что как раз в те дни на планете Земля развернулась кампания по борьбе с пассивным курением и он сам был вынужден строго-настрого запретить пассивно курить во всёх своих офисах. К счастью, по должности он был уже не обязан каждый день ходить на работу. – Итак, мой вопрос. Мог ли такой человек добровольно бросить курить, спрашиваю я вас? – спросил нас капитан Фридефикс и сам же ответил: – Не мог. А мог ли такой человек влюбиться, спрашиваю я вас? – снова спросил нас капитан Фридефикс и снова сам же ответил:– Мог. На этом я мог бы уже закончить рассказ. Ибо вы, наверное, догадались, что старик мог влюбиться в какую-нибудь новенькую секретаршу какого-нибудь мелкого начальника какого-нибудь богом забытого отдела, с которой столкнулся в своём персональном лифте, поскольку все лифты были заняты, а эта пичужка панически боялась опоздать на работу в свой первый рабочий день, вот поэтому туда к нему и впорхнула, чисто по незнанию, чисто по глупости – вы ошиблись. Нет, Рональд влюбился в картину современного художника, за которую он отчаянно боролся на аукционе и, в конце концов, приобрёл её за немалое количество земных благ, то бишь денег. А вот уже на этой картине была изображена девушка, в которую он влюбился. С лица эта девушка походила на проросшую луковицу репчатого лука, поскольку у неё были прекрасные зелёные волосы из тех же луковых перьев, забранных в хвост на затылке и спускающихся пониже спины. При этом луковица имела взгляд. И от одного её взгляда у людей на глазах наворачивались слёзы. У Рональда стопроцентно наворачивались. Картина была совсем свежая. Она была выполнена в технике органики, на самых натуральных продуктах с использованием самых натуральных красителей, а самый верхний защитный лаковый слой состоял из такого растительного масла и столь высочайшей степени очистки, что темнел так же быстро и так же узнаваемо, как картины старых фламандцев. Добыв луковую девушку, он сначала повесил её в своей картинной галерее, растянувшейся по всем по коридорам и лестницам своего небольшого дворца, но всякий раз, проходя мимо, испытывал чувство, что картине там нехорошо. Вибрации плохо действовали на органическую плоть девушки. Он перевесил картину в свой кабинет и уже более не снимал. Надо сказать, что кабинет Рональда из-за постоянного там курения был несколько прокопчён, вернее, он был настолько же прокопчён, насколько могла быть прокопчена деревенская кузница семнадцатого века, но картине здесь нравилось. Она здесь темнела гораздо более качественно и быстрее походила на знаменитый шедевр мировой живописи, каким была задумана изначально. – Вглядитесь в её глаза, – говорил Рональд своим редким посетителям, имевшим необходимость либо просто осмеливавшимся посетить сей чертог Гефеста. – Видите, как она на вас смотрит? Посетители кивали. У них тоже наворачивались слёзы, хотя дело было даже не в эфирных маслах, которые источала картина, а, скорее, в чрезмерной концентрации внимания из-за вглядывания в темнеющие глаза девушки. Глаза её были слегка выпуклые и тем более выдающиеся из-за ракурса головы в четверть оборота. Взгляд этих глаз был устремлён прямо на смотрящего, но так зыбко и призрачно, что его сравнивали с улыбкой Моны Лизы. Хотя Джоконда, по всяком случае, улыбалась. А смотрит ли на тебя девушка, каждый посетитель должен был решить для себя сам. Признанный международный эксперт и автор многочисленных книг о современном искусстве Ингвар Петрухинсон, который и предложил Рональду купить этот шедевр, вскоре даже написал отдельную книгу, в которой утверждал, что подлинное искусство – это не взгляд человека на себя, а именно невзгляд. Непостижимая верховная отстранённость, которая, собственно, только и волнует человека. Которая только и притягивает человека к себе. Можно даже сказать, что любое искусство – это невзгляд Бога, которому нет до людей никакого дела. Ибо есть незвгляд гор. Невзгляд моря. Невзгляд сельского простора. Когда такой же невзгляд проявляется в портрете человека, картина становится людям интересна. А без этого нет. Рональд тоже много думал об этом. И чем больше он думал, тем больше курил. И тем сильнее картина темнела. Но теперь-то он знал, что когда картина окончательно потемнеет и вся девушка будет неразличима, он умрёт. Через несколько лет картина действительно стала совсем тёмной. Конечно, специалисты предлагали её осветлить или даже поместить в стеклянный саркофаг с инертными газами, но Рональд отказывался. Он утверждало, что взгляд девушки ещё тут. Или её невзгляд. Что было уже неважно. Рональд и сам старел, никак не хуже картины. В конце концов, он уже настолько ослабел, что целыми днями лежал в кресле у себя в кабинете и даже с трудом поворачивал голову в направлении картины. Впрочем, он знал, что она там. – Ну, парень, ты совсем охренел. Как же у тебя тут накурено! – в первый же день сказал ему новый личный врач, потому что старый опять уже умер. – Бросаем курить, бросаем. Завтра к тебе придёт моя медсестра и наведёт здесь порядок. Рональд терпеть не мог сиделок. В семнадцать лет он заболел корью, чуть было не умер, потом долго выздоравливал, его выхаживала сиделка, молодая, красивая и страшно злющая. Эта злюка всячески издевалась над ним, говорила, что если во взрослом возрасте он переболел корью, то теперь у него не будет детей и он станет, а фактически уже стал импотентом. Впрочем, Рональд не стал. Дети у него были, и даже в избытке, разбросанные по всем странам и континентам, но сиделок с тех пор он люто возненавидел. А ту злющую всю жизнь мечтал изнасиловать. Мечтал затащить её в свою бывшую детскую и уж там жесточайше. Когда ему стукнуло первые пятьдесят лет, он даже нанял частного детектива, чтобы её найти. И нашёл. Но послал лишь большую корзину ядовито-жёлтых цветов и огромный эротический торт. Насиловать передумал. Медсестра пришла на следующий день и тут же обратила внимание на картину луковой девушки. Она несколько раз переводила взгляд с картины на старика и обратно. Потом подошла к Рональду. – Горе ты луковое,– сказала она ему и поправила одеяло. Думала, он не слышит. А он слышал. Потом она начала возиться у него в кабинете: проветривать помещение, освежать воздух, дезинфицировать всё подряд, передвигать мебель, что-то убирать, что-то приносить, расставлять свои коробочки и флакончики, раскладывать салфеточки, а у Рональда из-под век текли слёзы. «Горе я луковое», повторял он про себя и ещё сильнее зажмуривал глаза, когда их промакивали салфеткой. Он понял, что умирает, но хотел умереть прямо тут. Его волю исполнили. Вкатили специальную больничную кровать со всеми нужными механизмами и автоматикой, на которую его и переложили, со всеми предосторожностями. Подкатили столик с лекарствами. Курительную трубку вначале они приняли за ружьё и хотели было унести, но после его категорического протеста поставили в угол возле камина. После этого Рональда начали лечить. В смысле, стали готовить. Как вообще готовят умирающих, искренне стараясь поддерживать их тающие силы, чтобы дольше они пожили и сильнее помучались. К счастью, Рональд не мучался. Трудно сказать, что ему реально помогло. То ли его чересчур хорошо лечили, то ли виной была его медсестра, слишком хорошенькая для того, чтобы при ней тупо умирать, но однажды она застукала его сидящим на кровати и курящим свою огромную трубку. Рональд ждал самого сурового порицания. Ждал где-то даже скандала, ругани, истерики и упрёков, как это всегда случалось с его бывшими жёнами, только ничего такого. Его лишь погладили по головке и тихо сказали: – Ну не надо курить. Ты ведь бросишь, красавчик, ладно? И Рональд начал бросать. Бросал он долго. С помощью своей прекрасной сиделки он добросался до того, что прожил ещё полноценных четырнадцать лет. Но и тогда бы не умер, если бы его не зашибло отлетевшей лопастью квадрокоптера. Тот доставлял ему через форточку табак. – Наверное, вы сейчас меня спросите, так бросил он курить или нет? – спросил нас капитан Фридефикс. – Дескать, что же в итоге? Именно про итог мы и хотели спросить, но капитан нас упредил. – Бросил, – ответил он сам. – Как? – возмутились мы. – Всю жизнь курил-курил, и вдруг в самом конце жизни бац? В самом деле? – В самом, – ответил капитан Фридефикс. – Медсестра однажды обмолвилась, что некогда она курила сама, но курила только затем, чтобы спрятаться за дым сигареты. Потому что была тогда, так бы это сказать… слегка косенькая. Потом этот глаз она полностью исправила, сделала операцию, а до этого было заметно. Возможно, вам не понять… Нет и нет! Мы тотчас захотели ему возразить, что мы-то всё понимаем. Когда ты имеешь тысячи глаз, разбросанных по всему телу, тебе порой трудно уследить, чтобы какой-то глазик не косил. Жаль, капитан Фридефикс даже не заметил, как сильно мы хотели ему возразить. – И ещё медсестра как-то сообщила Рональду, – невозмутимо продолжал он, – что у неё был жених, который тоже много курил, но потом из-за любви к ней пообещал бросить. И он бросил. Только по собственной методике. Потому что перепробовал всё, но ничего не помогало. Суть… Тут капитан Фридефикс переключил внимание исключительно на Пьяного Мичмана, который уже вылез из-под Полного Адмирала и сидел отдельно, на стуле, снова не сводя глаз с капитанской трубки. Хотя, может, он просто снова захотел сделать из неё музыкальный инструмент. – Суть… – строго повторил капитан Фридефикс, – суть его методики заключалась в том, что реально для нас важны только две вещи. Это любовь и смерть. Мы молчали. В принципе, мы любим молчать, это свойственно всем морским брюхоногим, но тут нас пробило. Мы пошевелились. – Короче, этот человек, её бывший жених, он уже был в полном отчаянии. И вот однажды, перепробовав все на свете средства избавления от табакокурения, он выбрал самое простое. Он знал, что умрёт, если перестанет курить, поэтому взял и перестал. Чтобы умереть. И для этого не курил целый день. Целый день он жестоким образом умирал, но пообещал себе, что он завтра закурит и тогда снова оживёт. Закурил. И курил ещё несколько дней, кажется, целую неделю, однако ему уже понравилось умирать и он загадал, что вскоре будет умирать сразу целых три дня. И вскоре не курил уже эти три дня. В первой день он снова жестоким образом умирал, но ведь он уже знал, что это такое, и знал, что переживёт. Второй день держался на любопытстве: а что это с ним ещё может приключиться, а третий день тупо ждал, когда наступит четвёртый. На четвёртый он снова закурил. И снова курил, спокойно курил много дней, а потом через некоторое время не курил уже целую неделю. Первые три дня он испытывал те же ощущения, которые испытывал раньше, потом опять пришло любопытство, а оно сменилось ожиданием дня, когда можно будет снова закурить. Должен ли я сказать, что вскоре он не курил уже десять дней, потом две недели, а затем месяц и потом бросил окончательно? Мы кивнули, мол, ты должен сказать. – Вот и нет,– разочаровал нас капитан. – Бывшему жениху хватило всего недели. Дальше бросать уже стало скучно. Потому что он теперь знал, что, продержавшись неделю, он продержится и месяц. И год. Но тратить лишний месяц и год ему стало жалко. Кстати, впоследствии этот человек писал книги и стал известным специалистом по отучению людей от вредных привычек. И, кстати, это именно он ввёл в научный оборот термин «смертожизнь», ставший позднее очень популярным в среде любителей зомби и биоконструкторов биороботов. Вы уже слышали этот термин «смертожизнь»? Мы не кивнули, потому что не слышали. Зато мы слышали словно «шизнь», который частенько употреблял и сам капитан Фридефикс, когда порой возмущался ходом отдыха в нашем доме отдыха, – Жаль, что у Рональда не было такой силы воли, как у бывшего жениха медсестры, – продолжил рассказывать капитан. – Рональду не удалось отказаться от курения всего лишь после недели бросания. Рональду пришлось пройти через целый месяц абсолютного некурения. А потом он закурил снова. Но затем не курил сразу три месяца подряд. В дальнейшем он сумел выдержать полгода, а потом курил всего один день и бросил сразу на целый год. Через год он попробовал сделать затяжку из своей трубки, но у него закружилась голова. Тогда он дал себе слово, что не будет курить следующие три года. Правда, в силу старческой памяти он совсем забыл про данное обещание и не курил четыре года и три месяца. Лишь затем мучительно что-то вспомнил, вытащил трубку из чулана, понюхал её и убрал обратно на следующие десять лет. Через десять лет снова вспомнил и решил тряхнуть стариной. Он заказал себе пачку табака с доставкой дроном по воздуху. Влетая в форточку, квадрокоптер не рассчитал траекторию, зацепился за тюль, и отлетевшая лопасть прервала жизненный путь Рональда на сто девятнадцатом году его жизни. Очень жаль, потому что в следующий раз этот человек собирался закурить только через полвека. А трубка простояла в чулане ещё много лет. Она давно поседела от пыли веков и от отсутствия шомпола, ранее прочищавшего ей канал. Не раз её принимали за ружьё, а однажды даже перепутали с молдавской трембитой и уже хотели отдать в музей музыкальных инструментов, но затем передали в Музей истории табака и табакокурения – как самую большую трубку в мире, которую когда-либо курил человек. Кстати, я там бывал. Потому что сидел в аквариуме, который стоял в специальной курительной комнате этого музея. Все рыбы вокруг меня сдохли, а я нет. Капитан Фридефикс хотел сделать последнюю затяжку, однако в его курительной трубке послышался только свист. Пустой, сиплый и какой-то невыразимо грустный. Нам тоже стало грустно. А Пьяный Мичман даже отвернулся: не о такой музыке он мечтал. – На этом, пожалуй, всё, – сказал капитан, вертя в руках трубку, как будто впервые её увидел.– Кстати, вы должны знать, что жизнь на Земле так разумно устроена, что рано или поздно курить там бросают все.

КРАСНАЯ БАРХАТНАЯ ПОДУШЕЧКА Обычно в нашем музыкальном салоне собиралась одна и та же компания. Другие обитатели дома заходили, попробовали на вкус, цвет и запах различные музыкальные инструменты и снова уходили. Некоторые из них были званы, но оставались лишь избранные. Наша компания довольно редко менялась. После Пьяного Мичмана мы какое-то время отказывались пополнять свой дружный коллектив, тем более что количество стульев было ограничено, и даже если бы их приносили из палат, то камин, вокруг которого мы сидели, размером больше не становился. Однако Большая Резиновая Галоша опрокинула все наши прежние представления о радушии и гостеприимстве. Поначалу мы возмущались, но затем капитан Фридефикс посвятил целый вечер рассказу о том, как ведут себя на Земле те люди, которые полагают себя аристократами. Так, нам было интересно узнать, что у земных джентльменов совершенно не принято ругаться. Самым грубым словом, которое могут исторгнуть их уста, является множественное bloody. То же и в единственном числе. Верный признак того, что кровь в самом деле голубая. Конечно, Большую Резиновую Галошу можно было и пожалеть. Её родиной была очень редкая галактика Настурция, которую когда-то поглотил Львиный Зев, и с тех пор несчастные настурчане неприкаянно скитались по Вселенной, и никто не хотел их у себя принимать. Правда, галоши ни у кого и не спрашивали. Однажды ты находил какую-то из них лежащей у себя дома на коврике, и она вдруг хватала тебя за ногу. Вернее, ты случайно в неё наступал, а она пыталась на тебя надеться. Наша Большая Резиновая Галоша, по сути, занималась именно этим. Днём она просто валялась на кровати в палате, откровенно бездельничала и подло зевала, затем, уже где-то после полдника, начинала выползать в коридор, а после ужина поджидала нас в музыкальном салоне. Её галошный размер не имел никакого значения. Она была впору на любую ногу, от подагрической ступни Полного Адмирала до деревянной култышки нашего Старого Одноногого Пирата с легендарного шлюпа «Апчхи!», о котором мы расскажем чуть позже. Да, култышка пирата имела самый маленький размер, а вот самый большой имели все мы, когда все вместе забирались в эту галошу, как в чёрный просмолённый вельбот, и во все свои лужёные глотки горланили любимые моряцкие песни. Галоша обеспечивала нам желанную сухость, и это нас с нею примиряло. Капитан Фридефикс поначалу ревновал. Его угнетала мысль, что мы стали собираться в музыкальном салоне вовсе не ради его историй, а по прямому назначению всех салонов, то есть чтобы на чём-нибудь поиграть и попеть, как хором, так и в одиночку, но хором всё-таки лучше, потому что галоша принимала в себя не только всех, но и всё – вплоть до комнатного рояля. Капитан несколько заводил речь, мол, к примеру, на Земле так ведут лишь одни неоперившиеся юнцы, выпускники частных учебных заведений. После выпуска из своих закрытых школ, после своих престижных колледжей и университетов они приходят в свои закрытые клубы, сугубо для джентльменов, и там уже отпускают все вожжи. Там они вдоволь накачиваются алкоголем, рассказывают похабные анекдоты, несдержанно хохочут, ползают по полу на карачках, скачут верхом друг на друге, играют в шахматы с выбиванием фигур бильярдным кием, равно как и в покер на щелбаны, но всё же их любимое развлечение – это когда они украдут напудренный парик какого-нибудь чопорного привратника, бывшего королевского йомена, а потом прыгают по паркету в его галошах, как в ластах, а привратник с плачем пытается их отобрать, потому что ему не в чем идти домой. Так должны вести себя в клубах все, кто недоиграл в детстве в свои детские игры или кто не имел возможности вдоволь попридуряться в юности. Впрочем, истинные джентльмены, всем этим переболевшие строго в своё время, конечно, так себя не ведут. Они солидно рассаживаются вокруг камина и вежливо выслушивают мудрые повествования других джентльменов. Так говорил капитан Фридефикс. Для нас, бывших акванавтов и прочих покорителей морей в глубокой отставке, его слова постепенно начали звучать отрезвляюще. После бурного плавания в резиновой галоше мы были снова не прочь посидеть у камина и послушать рассказы бывалых. Мало того, мы немного даже надеялись, что недавние наши подвиги вдруг однажды тоже всплывут и в истории. Ибо каждый уважающий себя моряк в душе верит, что вот он-то и был той легендой, тем знаменитым мореходом, о котором в полутёмных тавернах худые девицы в чешуйчатых платьях поют такие проникновенные песни. И мы с любопытством поглядывали на капитана Фридефикса, когда тот порой доставал из кармана небольшую красную книжечку и что-то неё записывал. Нам очень хотелось верить, что в этом блокноте когда-то появится пара слов и о наших приключениях, хотя, видимо, Капитана Фридефикса пока занимали другие мысли. Ранее, помнится, он рассказывал об одной органической картине, где была изображена луковая девушка с волосами из луковых же перьев. А сейчас он прочитал то, что у джентльменов называется лимерик:

У одной старой леди из Англии В голове росли нервные ганглии. И зелёной ботвой Над своей головой Потрясала эта леди из Англии.

Как будто та луковая девушка прожила не свою жизнь, если уж её луковые перья заменились картофельной ботвой. С девушками в нашем доме отдыха всегда было плохо. Имелась, правда, одна. Из персонала. Её называли Большая Белая Повариха. О ней мечтали многие брюхоногие, потому что повариха была живородящая, отчего мы считали, что она знает любовь, как люди, земные люди, про отношения меж которыми нам рассказывал капитан Фридефикс. Некоторые из нас даже шли на риск, чтобы взглянуть на Большую Белую хоть одним глазком, но потом взглянувшие приползали назад, словно пропущенные через мясорубку, и всем говорили, что у поварихи четыре ряда зубов и все загнутые внутрь. Кстати, когда в нашем доме отдыха ломалась мясорубка, повариха делала фарш зубами, заодно перемалывая и кухонный стол, и всю кухонную мебель. Мы, впрочем, не возражали. – А вот известно ли вам, – как-то начал капитан Фридефикс, в один карман убирая красную книжечку, а из другого доставая табак и трубку, – что на планете Земля любовь к противоположному полу никогда не заканчивается без последствий? Никогда. Это установленный факт. Наш кузен Фрасмодей однажды испытал эти последствия на себе, и ему даже пришлось скрываться от полиции, потому что он был свидетелем убийства. Настоящего убийства. Из ревности. Правда, если быть точным, сначала он был свидетелем супружеской измены, а уж потом убийства, но зато убийцей был сам министр внутренних дел. И этот министр потом часто подходил к аквариуму с Фрасмодеем, шевелил в воде волосатыми пальцами и зловеще произносил: – А ведь ты злодей, Фрасмодей. Ишь как косо глядишь. Что ж ты натворил-то, подлец? Чего уставился, а? Ну смотри у меня! Если проболтаешься, съем живьём. Ладно, ладно, не бойся. Живи, не трону. Ходи прямо, дыши ровно. Фрасмодей был бы рад ходить прямо и дышать ровно, но в один его глаз была вживлена миниатюрная видеокамера, и вот этот глаз проворачивался в голове так, что кузен во время сеанса скрытого видеонаблюдения был просто сам не свой. Когда министра всё же арестовали, Фрасмодея забрали тоже. Его отправили на склад вещественных доказательств, откуда спасения уже не было. Тем более, Фрасмодей прекрасно понимал, что до суда он не доживёт, а если и доживёт, то лишь в виде воблы, да и тогда прокуроры выковыряют из него глаз и отдельно положат на стол перед высоким судом. И тогда Фрасмодей сбежал. Он сбежал во время влажной уборки. Просто прыгнул в ведро уборщицы и был благополучно выплеснут куда надо. По канализации он добрался до реки. Жизнь в реке оказалась не сахар (сахар бы растворился), но Фрасмодей выжил. Он отчаянно боролся за свою жизнь. У берега на него нападали щуки, в корягах поджидали окуни, на стремнине за ним гонялись судаки, а на глубине свои жадные рты раскрывали сомы. В конце концов, ему повезло. Он добрался до небольшого насыпного пляжика, который принадлежал выездному загородному детскому саду. На этом небольшом пляжике мелкие детсадовцы из мокрого речного песка строили свои песчаные замки и плескались в своих выкопанных лужицах, наполненных тёплой, нагревшейся на солнце водой. Именно в одной из таких лужиц Фрасмодея и обнаружил тихий застенчивый мальчик по имени Варфоломей. Тот самый мальчик, который в детстве стеснялся своего имени и ещё знать не знал, что скоро станет самым могучим виртуальным воином на планете, чемпионом и грозой геймеров всего мира, и всё будут знать, что его имя читается как War, Follow Me! Впрочем, речь не о нём. У мальчика тётя, и её звали Яна. К ней, в итоге, Фрасмодей и попал, обретя, наконец, своё тихое аквариумное счастье. Вероятно, и можно было найти ещё более маленькую и миленькую девушку, чем Яна, но нельзя. Она вся была, как ранее утро в саду – вся такая чистенькая, розовенькая, умытенькая, влажные вишни глаз, спелая клубника губ, белые жемчужинки зубов, не нуждавшиеся в зубной пасте, да и сам её голос был настолько жемчужен, что любой, кто мог зачем-то ей позвонить, услышав её перламутровое «да-а», такое мягкое и одновременно звонкое, столь знакомое, но будто не слышанное никогда ранее, в первых момент очень доверительное, но затем слегка отстранённое, следом авторитарное, но и тут же поскуливающее, беззащитное, безжалостно кем-то брошенное, но при этом и призывно воркующее, что-то обещающее и уже заранее опечаленное из-за осознания того факта, чего-то не сбудется, в то же время и радостное из-за факта узнавания или неузнавания звонившего, но при узнавании с очевидным упрёком, что звонивший так долго не звонил, а при не-узнавании тоже радостное, но с большой затаённой надеждой на полноценное общение, короче, у неё было самое перламутровое «да-а» в мире, услышав которое, человек сразу забывал, зачем он звонил и сразу рвался назначить её своей императрицей (рыбы-императоры знают, что это такое). Даже если Яна ни в чём не нуждалась, на её голос бежало полгорода. К ней бежали даже соседи снизу, которых она только что залила водой, потому что забыла закрыть кран на кухне, и тащили наверх вёдрами валерьянку. На Земле говорят, что маленькая собачка всю жизнь щенок. Яну была щенок комнатной собачки, которую от рождения носят на руках все. Многие. Но никто не мог сказать о ней лучше, чем старый автомеханик, который следил за её машиной. – Тебя бы, доча, посадить на красную бархатную подушечку и всю жизнь тобой любоваться. Чтоб я сдох, по хребту коленвалом! Надо ли говорить, что за всю свою жизнь Яна так никого и не нашла, кто бы посадил её на красную бархатную подушечку? Мужчины у неё были. И те, что ей нравились, могли у неё жить. Часто это были уже разведённые, а иногда ещё только ожидающие развода. Яна не переживала. Она имела квартиру, спокойно позволяющую оставлять людей на ночь. Эта же квартира была и её светским салоном. Гостей Яна принимала по четвергам. По четвергам приходили её друзья и те люди, которые только претендовали стать её друзьями. Претенденты с порога занимались обожествлением Яны, хотя порой и не знали, что она такая. А она была немного актриса, немного художница, немного поэтесса. Она энергично играла на сцене в крошечном подвальном театрике, писала физиологичные стихи о любви и рисовала плотные урбанистические картины. На последних всегда было тесно от тихих городских двориков на фоне далёких огромных небоскрёбов, но были и милые дачные пейзажики, на которых всегда почему-то было больше досок и кирпича, чем травки и листиков. Мужа у неё никогда не было, детей тоже. Жившие у неё мужчины то и дело проваливали тест на подданство, а самой ей быть подданной в чужой квартире было не по-императорски. В итоге, ей исполнилось сорок, и в этот роковой год ей сказали, что если она желает себе здоровья и мечтает прожить ещё шестьдесят лет, она должна родить. Нам это было хорошо знакомо. Многие брюхоногие размножаются половым путём, хотя среди нас и немало гермафродиты. Однако последних природных не обидела. Они тоже рожают, как миленькие. И когда хотят и сколько хотят. Не то, что на Земле, как рассказывал нам капитан Фридефикс. Там, по законам биологической систематики, вид людей подразделяется ещё на три графства: Эссекс, Сассекс и Мидлсекс. То есть на мужчин, на женщин и на среднее между ними. Последнее графство распадается ещё на два полуграфства: природно средние, или искусственно средние. Ни те, ни другие, отличие от нас, не рожают. – Надеюсь, вы помните, как на Земле появляются дети, – сказал нам капитан Фридефикс, стряхивая с лацканов своего красного мундира серый табачный пепел. – Но для землян это тема приглушённая. Как минимум, до поры, пока человеческие детёныши не начнут орать благим матом. Люди, вообще, немного стесняются вслух произносить такие слова как «сперматозоиды» или «яйцеклетка», но при этом не стесняются засовывать их в одну пробирку и беспардонно там встряхивать. От такой тряски сперматозоиды кричат полундра и бросаются в укрытие. Кое-кому в самом деле удаётся спрятаться. В случае Яны спряталось сразу семеро. Когда всё семеро запищали, и счастливая мать, увидев себя обложенной ими, как сука щенятами, провалилась в глубокий обморок, в роддом позвонил Президент. Персонал всполошился, роженицу привели в чувство, та прохныкала в телефон своё волшебное «да-а», и Президент тут же распорядился мать и её детей на полное государственное обеспечение. С тех пор Яна только и делала, что говорила «да-а». Вначале делала это со слезами и кидалась бутылочками для питания в патронажных сестёр, но потом дети быстро выросли, пошли в сад, а их мать стала говорить «да-а» на телевидении. Там её стали называть Наша Леди. Возможно, ещё и потому что она появлялась на экране всегда в английском костюме и сидела в кресле слегка в полуоборота, как английская королева. Телефонные сети разрывались от мужчин, желающих стать королём-консортом. Но Яна правила в одиночестве. Когда она, счастливая, умерла, за гробом шли семеро её сыновей-богатырей, а впереди процессии шлёпал старший внук и нёс начищенную до блеска медаль матери-героини. На красной бархатной подушечке.

АРИАННА С окончанием сезона дождей жизнь в нашем доме отдыха встрепенулась. Те, которые чувствовали себя птицами, тотчас принялись петь, отчего в музыкальном салоне скоро стало не протолкнуться. Заходила даже главврач по кличке Головогрудь, бывшая оперная певица. Для начала она брала всего пару нот. Чисто чтобы прокашляться. Но потом она пела, да. Своим низким глухим контральто. А в конце каждой арии опускалась до такого профундо, от которого нежные певчие сразу падали замертво, но их сразу уносили. После пения главврачихи в нашем музыкальном салоне становилось так пусто, что мы могли бы применить к нему даже наше собственное название «кают-компания», ибо наша компания состояла, в основном, из людей моря, бывших акванавтов и прочих покорителей океанов, где всякие птички по определению должны были чувствовать себя не в своей тарелке, вернее, на сковородке, потому как на наш общий вкус порою несли дичь. Шутка. Про сковородку – шутка. Кстати, когда-то капитан Фридефикс завоевал среди нас уважение ещё и тем, что он сразу честно признался, что ранее бывал птичкой. Отсюда мы понимали, что ему тоже иногда хотелось попеть. Конечно, он с виду выглядел совершенно как рыба, и пусть известная присказка говорит, что «мы не рыбы, рыбы немы», однако два обстоятельства намекали на то, что в рыбах он недавно. Во-первых, он жил на воздухе и умел говорить. А, во-вторых, ближе к вечеру он порою выглядел таким опечаленным, что невольно приходило на ум, будто снова никто не откликнулась на его зов и опять ему не с кем вить гнездо. А вот это не шутка. Гнездо. Вить. Не с кем. Да, это никакая не шутка, но метафора. Правда, когда мы додумались до этого, то и сами удивились, а зачем капитану гнездо? Совершенно же непрактичная вещь. Просто чашка с отбитой ручкой или, скажем, пиала. Или просто глубокая миска. Или кастрюлька, или горшочек для запекания. Или ваза для фруктов, или даже тазик для оливье. Но, конечно, для крупной дичи более всего подойдут чан, котёл, казан или большая сковорода типа вок. Именно это мы и пытались намекнуть капитану. Но и прямо пробовали сказать. Что его гнездо – это мы. Чего он, кажется, не постиг. И чуть нас не заклевал. Окончание сезона дождей в том году повлияло не только на нашу врачиху Головогрудь и не капитана Фридефикса, но ещё и на Старого Одноногого Пирата. Тот начал забираться на чердак. Сначала мы думали, что он тоже вообразил себя птичкой. Какой-нибудь птичкой в клетке. Потому что сами стропила и обрешётка крыши некоторую иллюзию клетки создавали, а значит, он мог там часами сидеть и не петь. В укор всем остальным птицам. Сначала мы именно так и думали, потому что знали, не всякая птица соглашается петь в неволе. Однако мы ошибались. Старый пират вовсе и не помышлял ни о каких птицах. Он воображал, что находится на своём старом пиратском корабле, на своём легендарном шлюпе «Апчхи!», который, как всем известно, однажды в сильную бурю перевернулся и затонул. – Перевернулся-то он перевернулся, – однажды по секрету прошептал нам пират, спустившись перед ужином с чердака. – Но вот затонул ли? Этого мы не знали и потребовали уточнений. Старый Одноногий Пират высказался в том духе, что когда он сидит под крышей, он чувствует, будто он по-прежнему находится внутри своего перевернувшегося судна. И он может находиться там долго. Потому что там есть чем дышать, там воздушный мешок. Это мы поняли и с какого-то момента даже стали подыгрывать старику. Так, безвинно. Совершенно беззлобно. Каждый вечер мы расспрашивали его: а легко ли в нынешний шторм он сумел поднять паруса. А куда потом плавал. Как стрелялось из пушки. Попадал куда-нибудь или нет. Получилось ли пробить борт испанского галеона или он только повредил грот-брам-стеньгу. И на все эти наши вопросы мы получали самые подробные ответы. Но в одном мы были категоричны. Мы противились идее пирата поднять нашу крышу, а затем перевернуть её коньком вниз. Потому что в какой-то момент он действительно стал просить у нас помощи в том, чтобы вытащить из воды его шлюп «Апчхи!» и поставить на ровный киль. Он просил у нас помощи, мы отказывались, он грозил нас убить, мы не подавались. Уговаривали его одуматься, хватит, мол, дурить, старый ты калека, он не отступал. Мы приводили массу доводов, направленных против переворачивания крыши, но самым убедительным аргументом речь капитана Фридефикса, в которой он буквально на пальцах, как дважды два, доказал одноногому пирату, что если мы перевернём крышу, то она будет действовать как воронка, и с началом сезона дождей никому нельзя будет пройти по коридору в столовую. Потому что коридор у нас проходит ровно посередине, и вся вода с крыши будет литься внутрь водопадом. – Вы согласны прожить весь сезон дождей под таким водопадом? – спросил капитан Фридефикс не столько пирата, сколько всех нас. Конечно, мы были против. Но Старый Одноногий Пират страшно рассердился. Он отстегнул свою култышку и полез на нас драться, размахивая ногой, как дубиной. Мы едва его одолели, а потом положили в Большую Резиновую Галошу, где он, обессиленный, уснул, тут же захрапел и засвистел носом, а капитан Фридефикс наконец-то смог сесть у камина и достать свою трубку. – Как вы знаете, на Земле… – начал он привычным зачином, но остановился. – Правда, боюсь, вы по-прежнему очень мало знаете о Земле… Признаться, мы напряглись. Нет, мы уже многое знали о Земле. Порой нам уже казалось, перенесись мы случайно перенеслись на Землю и останься там жить, мы бы существовать там существовать, скажем, в виде виноградной улитки и никто бы не посмел поднять на нас нож и вилку. Морские брюхоногие непоедимы. – Как вы знаете, – продолжил свой зачин капитан, – на Земле исключительно сильно развито такое явление как эволюция. И она, должен вам сказать, удивительно последовательная штука. Из-за неё на Земле существует абсолютный на превращение местных птиц в рыб. Нет, там есть зимородки, есть пингвины, я их не буду упоминать. А вот наши кузены Фрампер и Фром ещё с давних времён пристрастились к гороскопам и отсюда узнали, что они Рыбы. И тот рыба, и этот рыба. Возможно, поэтому они стали не разлей вода. Даже вместе выступали. Простите, я не сказал вам, что они были комиками, артистами речевого жанра, выступали дуэтом. Их дуэт назывался «Братья Данунаевы», хотя братьями они оставались ровно в той степени, в какой родственниками являлись абсолютно все рыбы-императоры, будучи вылупившимися из одного помёта икры. Но даже будучи кузенами, они не были избавлены от необходимости доказывать всем остальным кузенам, что они никакие не геи, а просто живут в одном аквариуме и ведут там совместное хозяйство. Ну, пытались. Потому как, будучи гороскопными рыбами, они плыли в разные стороны, в том и находили идеи для своего творчества. На сцене они всё время ругались и спорили. Что и было смешно. Всегда смешно, когда ругаются и спорят другие. Их аквариум находился в квартире, хозяйка которой называла себя Арианной. Всю жизнь эта женщина категорически отказывалась от первой буквы «М» в своём имени и всегда возмущалась, когда кто-нибудь по ошибке или по незнанию мычал. А сейчас вам будет смешно. Потому что Арианна по гороскопу была тоже Рыбы. Правда, сама Арианна не видела в том проблемы. Ещё в детстве подружки быстро ей объяснили, что с одной стороны она вся такая утончённая, романтичная, поэтичная, зато с другой – деловая, практичная, палец в рот не клади. Вырастет и станет главным бухгалтером на заводе железобетонных изделий. Будет воровать бетон. Впрочем, до бухгалтера ещё было далеко. В школе она с первого класса и до последнего оставалась куколкой: большие синие глаза, ровная кругленькая головка, да и всеми пропорциями тела совсем-совсем-совсем-ещё-девочка. Даже к выпуску из школы она всё ещё отказывалась оформляться в женщину. Может, ещё и потому, что в неё был влюблён сосед по их коммуналке, долговязый парень, музыкант со сложной судьбой и вечно не законченным образованием. Сосед был старше её на одиннадцать лет и очень рано начал считаться взрослым человеком. Родители Арианны часто просили его посидеть с их дочерью, когда куда-либо уходили, он же никогда не отказывал, даже делал это с нескрываемой радостью. Он играл со своей маленькой соседкой, кормил её, укладывал спать, потом будил, расчёсывал, прихорашивал, одевал и даже выгуливал. А потом повёл в ЗАГС буквально на следующий день после её школьного выпускного бала. Арианна родила ему двух миленьких девочек, которых он тоже кормил, укладывал спать, потом будил, расчёсывал, прихорашивал, одевал и выгуливал. Но тут уже Арианна не стерпела. Она выгнала его из дома, едва дочери стали округляться. Впрочем, музыкант не расстроился. Вскоре он влюбился в одну из подруг своей старшей дочери и стал подъезжать к её школе на машине, а потом привычным путём повёз в ЗАГС сразу после выпускного бала. Тут, правда, не повезло. Подруга дочери родила двойню мальчиков. Сыновья получились какие-то лохматые, брутальные, краснокожие, как Исав, приучившиеся драться ещё в материнской утробе. А вот уже повзрослевшие родные дочери музыканта вскоре сами родили дочек и опять ужасно прехорошеньких куколок, так что постаревший музыкант срочно бросил свою новую семью с сыновьями и начал настойчиво проситься назад в свою прежнюю, теперь с внучками. В тому времени, когда Фрампер и Фром появились в аквариуме у Арианны, музыкант был прощён и снова жил с Арианной, весь в мыслях о внучках, которые часто приходили к ним в гости со своими мамами. Арианна бдительно следила за мужём, всегда готовая его выгнать, если он хоть словом, хоть жестом выразит желание попричёсывать их и поодевать. Тот держался. Между тем Арианна уже дожила до пенсии и считала себя некоторым образом состарившейся. Однажды она разбирала бумаги своей матери и вдруг наткнулась на мятую бумажку, о которой раньше не подозревала. Это было её свидетельство о рождении. Но второе свидетельство о рождении, хотя если судить по дате собственно рождения, то уже первое. Потому что в этом свидетельстве о рождении сама дата рождения стояла совершенно другая. Вовсе не восемнадцатое марта, а восемнадцатое августа. Но не это больше всего потрясло Арианну. Она поняла, что она никакие не Рыбы. Она была Лев. Мотивы, по которым ей выправили второе свидетельство оставались неясными. То ли первое надолго потерялось, то ли мать таким образом продлевала пособие на ребёнка или так выясняла с кем-то отношения, только факт остаётся фактом: Арианна была жестокого обманута. Ибо прожила совсем не ту жизнь, для которой родилась. На всякий случай она направила запрос в ЗАГС, хотя и не рассчитывала на скорый ответ. К тому же, осознав себя Львом, она ощутила, что быть Львом ей нравится куда больше, чем оставаться Рыбами. Это будучи ими, она была тихой девочкой с огромными застенчивыми глазами, той куколкой, которую мог тискать любой, но теперь... Теперь она была Лев. И этим всё сказано. И сделано тоже. Салон красоты, массаж, фитнес, новая подруга. Но это было только начало. Две недели она, не вставая, просидела на сайте знакомств, выбирая себе партнёра по жизни, а затем пошла на первое свидание. В ресторане она разрешила себя немного споить. Партнёр держал её за руку и обещал ей общую кровать до гроба. У неё или у него. Но у друга ей не понравилось. Ещё через неделю она прогнала мужа, поселив его на съёмной квартире в самом дальнем спальном районе, и впервые посетила ночной клуб, где попробовала наркотики. Впрочем, больше всего ей понравилось виски со льдом, остужавшее её грудь. Снаружи. После чего она побывала в полиции. Затем неделю скучала дома. А, поскучав, украла в магазине недозрелое манго и кинула им, надкусанным, в охранника. Снова побывала в полиции, а потом с пьяным плачем «то тюрьма, то лагеря, доля горькая моя» выбила зуб вполне интеллигентному соседу, которого сама же пыталась соблазнить. Вот так, постепенно, напрашиваясь на львиную долю общих с её новой подругой приключений, она бы обязательно докатилась до реальной тюрьмы, но вдруг остановилась. Задумалась. И внезапно поняла, что её начал раздражать секс. До своего чудесного преображения во льва Арианна фактически его не имела, сжигая своё либидо в заботе о дочерях, а тут стала подозревать, что никогда не хотела секса вообще. – Дура, что ли? – сказала ей новая подруга и велела собирать чемодан. В Сочи их встретили братья-близнецы. Арианна никогда не видела взрослых близнецов, даже не верила, что такие бывают. Но она честно отыграла свою роль царицы египетской, видя, как близнецы исполняют роль рабов. А также солдат, гладиаторов, мамлюков, янычар и официантов. Из Сочи она вернулась ещё более убеждённая, что секс исчерпаем. - Если вы думаете, что жизнь на планете Земля находит своё единственное удовольствие в сексе, то вы ошибаетесь, – мудро проговорил капитан Фридефикс, стискивая зубами погасшую трубку. Мы были согласны. Жизнь – это еда. Вот если бы у капитана Фридефикса был кузен-близнец, и оба оказались рыбы, и оба курили трубку, а здесь нам служили официантами… – Но не это расстроило Арианну, – вдруг снова заговорил капитан. – Из ЗАГСа пришёл официальный ответ. В нём говорилось, что оба её свидетельства о рождении не верны. И ещё она неисправимо Марианна. В Большой Резиной Галоше проснулся Старый Пират, почмокал, покряхтел, потом снова засвистел своим певчим носом. И долгое время это был единственный звук, который раздавался в нашем музыкальном салоне. Мы молчали. Молчал и капитан Фридефикс. Молчала и его трубка, которую он продолжал держать в руке. Табак давно выгорел, но капитан всё ещё не решался выбивать его о каминную решётку. Мы никогда не спрашивали, кем по земному гороскопу является сам капитан Фридефикс. Однако ночью некоторые из нас просыпались и думали. А кто-то не спал до самого утра.

РОЖДЕНИЕ КОМБЫГХАТОРА На нашей планете Хлябь, на нашем континенте Зелёное Моховое Болото землетрясения случались нечасто. Хотя и не так уж редко, как, например, на Северной Трясине, где из-под земли с шумом вырываются газы, будто у планеты пучит живот. К счастью, это лечится методами криогенной сомнологии, длительностью от полугода до года. Много чаще землетрясения у нас происходят на Тёплом Мелководье, где круглый год стоит лето, но плавают гигантские всеядные медузы, от которых трясёт всё живое, съедобное и несъедобное. Землетрясения на нашем зелёном континенте пошли одно за другим, как только к нам прибыл Кук. Разумеется, всем нам было известно, что «кук» значит кок, и по всем законам нашего хлябянского языка этот кук должен быть именоваться полноценно, а именно как Кок Кук, только данный кок был настолько велик, что ему дозволялось быть просто Куком. Его величие заключалось ещё и в том, что он не мог жить с нами в одной палате. И даже один в отдельной палате. Ради него руководство нашего дома отдыха поставило под стеной здания палатку. Очень большую палатку, настоящий шатёр, где он и поселился. Общаться с другими он мог, только находясь снаружи, через то или иное окно. Во время обеда он прямо из палатки просовывал голову в столовую, а вечером – в окно нашего музыкального салона, где мы собирались, чтобы выслушать очередной рассказ капитана Фридефикса. Кук умел вести себя в обществе. Он был потрясающе вежлив, ни с кем никогда не спорил, никого не перебивал, а, главное, он был великим философом, исповедовавший принцип: «Не стоит говорить то, что другие скажут лучше тебя, а только то, что, кроме тебя, никто не способен сказать». Для нас данная философия была некоторой гарантией безопасности. Потому что когда он раскрывал рот, мы опасались туда ненароком залететь. Затянуться с потоком воздуха. Кук относился к роду черепах. Он и был черепах, очень большой и очень старый морской черепах. К сожалению, не такой старый, чтобы умереть, чем очень пугал. Дело в том, что морские черепахи растут невзирая на старость, и мы действительно боялись, что если он проживёт с нами чересчур долго, то перерастёт дом и его голова перестанет пролезать в окно. И тогда бы нам пришлось либо расширять окна, что грозило обвалом здания и без того уже очень хлипкого по причине гниения от окружающей сырости, либо Кук должен будет заранее перебраться на другую планету. Кук пообещал нам последнее, но в голосе его чувствовалась неуверенность. – Милейший, – как-то раз произнёс капитан Фридефикс, удобно расположившись в кресле и закуривая трубку. А, закурив, он дипломатично прокашлялся, после чего повторил то же самое слово. – Милейший, – прозвучало во второй раз. Зная, что ранее он не использовал это слово, а значит, тоже исповедовал принцип говорить только то, о чём никто не в курсе, мы приготовились его слушать, но этому помешал сам Кук. Он начал открывать рот. Впрочем, мы уже были учёные. Мы изо всех сил вцепились в свои стулья, боясь быть унесённым в этот рот. К счастью, Кук открывал его очень медленно, деликатно, и ветер был несильный. Не то, что в прошлый раз, когда туда затянуло Старого Пирата и за ним пришлось лезть Большой Резиной Галоше, которая вывезла его обратно в своём кузове. Кстати, важно упомянуть, что Кук состоял как бы из двух отдельных черепов: в первом находились его мозг и язык, во втором – лёгкие и пищеварительный тракт. Чрево, так сказать. А чрево, как всем известно, иногда тоже может говорить, особенно после супа из древовидного гороха, который довольно часто готовят на кухне нашего дома отдыха. И чрево Кука в тот вечер заговорило. К счастью, не так, как другие чрева. А очень внятно, разборчиво, и, главное, познавательно. Занимательно. Увлекательно. Доходчиво. Интересно. Вот так и открылось, что Кук – прекрасный чревовещатель. Вещал Кук настолько профессионально, что мы даже спрашивали Старого Пирата, а не видел ли он внутри Кука кого-нибудь постороннего диктора с микрофоном, покуда там находился, но пират сказал, нет. Не видел. Чревовещание Кука началось именно с того дня, когда капитан произнёс это слово «милейший». То ли случайно так совпало, то ли внутренняя радиостанция Кука по какой-то причине оказалась настроенной на частоту вибрации именно этого набора звуков, мы не в курсе. Наука пока молчит. Однако сеансы чревовещания Кука проходили исключительно в виде радиопередач. Они были разные, эти радиопередачи, и обычно их было сразу несколько. Они шли одна за другой без всякого перерыва, и поначалу мы были этим сильно увлечены. Мы слушали наше радио целый вечер, не вставая, и даже не хотели ложиться спать, пока не узнаем про погоду. И, разумеется, мы полностью игнорировали рассказы капитана Фридефикса. Так прошёл целый хлябянский месяц, и лишь потом наше внимание несколько притупилось, и мы начали понемногу отвлекаться. – Мне кажется, – воспользовался ситуацией капитан Фридефикс, хмуро прослушав очередную радиопередачу, – что мы ещё с вами ни разу не говорили о Боге. Мы удивились. Нет, мы говорили о Боге. Капитан уже как-то нам объяснял, что Бог – это тот, кто пишется с большой буквы. Кстати, мы тоже Боги, потому что пишемся с большой буквы. Мы это отлично запомнили ещё с самого первого раза. Но знание подобных вещей обычно несколько утомляет. Вот почему в тот вечер мы слушали капитана Фридефикса тоже несколько рассеянно. Устали уже от радиопередач Кука, а тут ещё капитан. И ладно бы он говорил на интересующую нас тему, потому что последняя кукова радиопередача была посвящена пользе и влиянию пассивного долгожительства на воспитание детей, что было для нас в некоторой степени ценно. Детей мы любили, но избегали. Сразу после рождения наши дети переселялись на наш естественный спутник Твердь, который вращался вокруг Хляби с периодичностью летних каникул. В каникулы, когда спутник находился в перигее, дети обычно смотрели на нас в телескопы и плакали. Но это шло им на пользу. Известно, что чем дольше дети остаются детьми, тем шире шаги прогресса цивилизации. – Слушайте, был у нас кузен Фрихтиос, – спешно заговорил капитан Фридефикс и далее говорил столь же быстро, он даже не курил. – Многие его знали, но не все считали нормальным. Многим он казался чересчур нервным для рыбы-императора. Дело в том, что аквариум Фрихтиос считал своей клеткой. Он то бросался на стекло, то норовил выпрыгнуть куда-нибудь вверх. Утверждал, что рождён был птицей. Той птицей, которая сейчас бьётся в клетке, подобной его аквариуму, и должна из него вылететь. Короче, он был для нас непонятен. То ли птицерыб, то ли рыбоптиц. А по факту, бунтовщик и смутьян. Поэт и революционер. Стихи он писал соответствующие:

Вот вы смеётесь, что биться в стекло – это ужасно старо. Но биться же, биться – пусть крылья и клюв в труху! Невидимые преграды как стенки аквариума со всех сторон. А самая невидимая и самая преграда – вверху.

– Такой вот был наш кузен Фрихтиос. И никто бы про него никогда и не вспомнил, если его аквариум не стоял в комнате одного маленького мальчика. Может, не совсем маленького, но точно мальчика, потому что вся комната завалена игрушечными машинками, самолётиками, вертолётиками, паровозиками, корабликами, короче, всем тем, что превосходно ломалось. Из ломаных машинок мальчик собирал новые. Те снова ездили, летали, плавали и ломались. А потом снова ползали, кувыркались, взлетали, падали, взрывались и снова ломались В конечном итоге, вся эта мелкая техника ломалась настолько, что окончательно бросалась. Бросалась она в ящики комода. У мальчика в комнате стоял специальный комод для игрушек, и все его ящики были забиты останками его машинок. Проволочки, колёсики, гайки, болтики, провода, моторчики, батарейки, всякие железячки, пластмассовые детальки и целая россыпь частей от различных детских конструкторов лежали там целыми слоями, энтропия росла. Время от времени мальчик вытаскивал эти ящики на середину своей комнаты, высыпал содержимое на пол и начинал в этой куче копаться. Он никогда не знал, что конкретно ищет, но говорил, что, когда увидит, поймёт. Иногда к нему в комнату заходил отец, и они начинали копаться вместе. Составляли, сцепляли, скручивали, соединяли что-нибудь с чем-нибудь, смотрели, что получилось, а потом снова ломали. Однажды папа сконструировал человека. – Что это? – спросил сын. Но папа и сам не знал. Он только знал, что это не робот, не андроид, не голем, не талос, однако и не простая бездуховная конструкция, а определённо какой-то человек. Потому что человеку совсем необязательно выглядеть человеком, чтобы все понимали, что это человек. Иначе бы люди никогда не очеловечивали природу и не разговаривали с неживыми предметами, как с живыми. Вот и эта конструкция человека стала человеком ровно в тот момент, когда с ней начали разговаривать. – Как тебя зовут?– спросил её сын, а потом повернулся к отцу: – Как его зовут? – Гм, ну… – задумался отец и начал подбирать подходящие звуки: – Ком… бом… бум… бур… крах…трах… – Трах? – переспросил сын. – Храм... хрум… крым... хмур… брат… борт… Нужное слово родилось из сочетания «коммутатор» и «богатырь». – Комбыгхатор, – сказал, наконец, отец. – Это Комбыгхатор. – Это Комбыгхатор?– переспросил сын. – Да. А что, не похож? – Кажется, похож. Вот так во вселенной и появился Комбыгхатор. Отец и сын понесли его знакомить с семьёй. Мама пожала плечами на его появление и даже по-человечески не поздоровалась. Сестра фыркнула «урод», а дедушка сказал, что два средних слога «комбыгх» поминают ему звук, когда заводят двигатель ЗиЛ-130. Позднее мальчик это проверил. Звук, да, напоминал. – Вот так во вселенной и появился Комбыгхатор, бог научно-технического прогресса,– закончил свой рассказ капитан Фридефикс. – Вот так живая природа в виде человека и создала бога для всей остальной неживой природы, из которой появилась сама. Мы молчали. А потом позевали и пошли спать.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КАПИТАНА ФРИДЕФИКСА На следующий день мы снова слушали радиопередачу из чрева Кука, а затем приготовились послушать и капитана Фридефикса, только капитан пришёл, но молчал. Он словно понял, что его время закончилось. И мы это тоже поняли. Время живых рассказов закончилась с началом эпохи чревовещания. Мы уже больше не хотели сидеть на стулья возле камина, слушая усталого капитана, а ставили стулья вокруг окна, из которого каждый вечер торчала голова Кука и вещала для нас в режиме радио. Лишь капитан Фридефикс продолжал в одиночестве сидеть у камина и курить свою трубку. Дым утягивался в трубу. Так продолжалось некоторое время, а потом капитан исчез. Он скурился, решили мы и больше о нём не вспоминали. В принципе, был да сплыл. Может, кто и съел. Хотя в последнее время у нас давно никого не съедали. Да и на кухне в последнее время готовили всё лучше и всё изысканнее, бескалорийнее и безглютеневее. Наступала эпоха любви и химии пяти чувств. Лишь однажды случилось так, что Пьяный Мичман вскочил среди ночи, забегал по палате и стал кричать на весь дом, что он только что видел капитана Фридефикса. Дескать, тот стоит в углу комнаты и курит трубку. Весь синий и мерцает. Но это всё ерунда. Мичман немного перевозбудился. Потому что в тот день во рту Кука впервые заработало телевидение, и мы, как заворожённые, смотрели своё первое кино, ещё чёрно-белое. И на этом всё. Это всё, что мы знали о капитане Фридефиксе. С тех пор история нашей жизни разворачивалась уже без него. Но мы ничуть не переживали, мы были слишком заняты. Потому что уже совсем скоро у нас появилось и цветное телевидение, а затем и трёхмерное, объёмное. Сенсорное пришло чуть позднее, но оно явилось в таком чарующем облаке запахов и вибраций, что мы были поражены насмерть. Кто-то даже потом не ожил. А вчера нам сказали, что со следующего понедельника по настойчивой просьбе зрителей у нас будет возможность смотреть кино с самым полным погружением в глотку Кука. Говорят, что оттуда мы выйдем преображёнными и обязательно на свободу.

\\